<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink"><description><title-info><book-title>Ягодка для двух мажоров</book-title><author><first-name>Tommy</first-name><last-name>Glub</last-name><home-page>https://gigabooks.ru/tag/tommy-glub</home-page></author><annotation><p>— Ма-а-ша! Ты где?! И где эти двое тоже куда-то делись!</p><p>Кубарем выкатываюсь из стога, на ходу выдергивая соломинки из косы, одергивая задравшуюся майку, прикрываю ладонью пылающие щеки.</p><p>— Да, мам! Я тут! Я… Кхм-кхм… сережку обронила!</p><p>— Сережку, значит, — цокает языком. — Обе вон на месте…</p><p>— Это… это другая. Бабушкина. Я ее в кармане ношу, на счастье… — лепечу я полную ерунду.</p><p>И именно в этот момент теплые, уверенные пальцы Глеба медленно скользят по моей голой щиколотке…</p><p>Мои колени слабеют. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не застонать, и изо всех сил впиваюсь ногтями в свою ладонь, но это почти не помогает. Тело предательски реагирует на его ласку.</p><p>Я стою, улыбаясь маме, а внутри меня все уже горит.</p><p>— Маша? Ты в порядке?</p><p>— Что? Д-да… конечно…</p><p>***</p><p>Зачем двух столичных мальчиков, привыкших к роскоши и глянцу, сослали в нашу глушь?</p><p>Я чувствую кожей, каждой клеточкой своего тела: они что-то скрывают. Между ними есть тайна, в которую меня втянули вслепую. Но как оставаться рассудительной, как искать ответы, когда оба смотрят на меня так, словно я — их самое сладкое, запретное лакомство, и они готовы сожрать меня вместе с этой спелой клубникой?</p></annotation><coverpage><image l:href="#cover.jpg"/></coverpage><lang>ru</lang><sequence name="Перевоспитание мажора"/><genre>sovremennye</genre><genre>molodezhnaya</genre><genre>erotika</genre><date value="2026-11-22">22.11.2026</date></title-info><document-info><author><first-name>FB2 Generator</first-name></author><program-used>FB2 Generator</program-used><date value="2026-11-22 10:43:28">22.11.2026 10:43:28</date><id>iagodka-dlia-dvux-mazorov</id><version>1.0</version></document-info></description><body><title><p>Ягодка для двух мажоров</p></title><section><title><p>Пролог</p></title><p>Пролог</p><p>— Тише, малышка… Тише…</p><p>Сено колет мои голые плечи, но я почти не чувствую этого. Все, что я ощущаю — это горячие, влажные губы Ромы на шее. Он не торопится. Целует медленно, смакуя кожу, слегка посасывает пульсирующую точку под ухом, и каждый раз, когда его губы прижимаются сильнее, по моему позвоночнику прокатывается сладкая, тягучая волна. Его фиолетовая челка щекочет висок, мягкая и непослушная, и от этого почти невесомого прикосновения мне хочется выгнуться и замереть одновременно…</p><p>Где-то высоко жужжит шмель. Пахнет нагретой травой, сухим сеном и чем-то сладким — ягодами или цветами за сараем. Я плыву. Мое тело тяжелеет и одновременно становится невесомым…</p><p>— Ром… — выдыхаю я. Голос выходит совсем не строгим. Он дрожит, выдавая меня с головой.</p><p>— М-м? — он улыбается мне прямо в шею. Где-то между ребрами и животом тянет, заставляя внутренние мышцы сладко, жадно сжаться…</p><p>Его губы скользят ниже — по шее, по ключице, к ямочке у горла. Он целует ее медленно, а потом проводит кончиком языка по коже, и я закусываю губу, чтобы не застонать… Но именно в этот момент я понимаю, что вторая рука — не его…</p><p>Глеб.</p><p>Он наклоняется надо мной сверху, его золотая цепочка, холодит мою кожу. Холод металла на разгоряченной коже вызывает резкую, сладкую дрожь.</p><p>Глеб перехватывает мой подбородок двумя пальцами, властно, но без грубости, и медленно, очень медленно поворачивает мое лицо к себе.</p><p>В его серых глазах нет насмешки. Только темное желание и что-то еще — теплое, почти нежное. Он целует меня глубоко. Не торопясь. Его губы мягкие и одновременно требовательные, язык медленно проникает в мой рот, ласкает, изучает, как будто хочет запомнить каждый мой вздох. Я отвечаю. Не могу не ответить. Поддаюсь ему всем телом, прижимаюсь грудью к его груди, и пальцы сами собой хватаются за его рубашку.</p><p>Позади Рома крепче прижимает меня к себе. Его ладонь лежит на моем животе. Большой палец медленно, ласково проводит по кромке майки, по голой полоске кожи над поясом. Потом он чуть поднимает ткань и проводит пальцами уже по коже — вверх, к ребрам, не доходя до лифа и груди, но достаточно близко, чтобы я вздрогнула и выгнулась между ними.</p><p>— Ребят… — шепчу я, упираясь ладонью в твердую грудь Глеба. Конечно, это все равно что толкать стену, но я хотя бы пытаюсь. — Ну ребят, правда… нам нельзя…</p><p>— Что — правда? — Рома шепчет мне прямо в ухо. Его голос низкий, чуть хрипловатый, и от него мурашки бегут по коже так сильно, что я чувствую их даже между ног… — Скажи, что тебе не нравится. Скажи — и мы сразу отпустим. Честно-честно…</p><p>Я молчу. Мне безумно стыдно, но я молчу. Потому что не могу выдавить из себя ни слова, когда его большой палец снова проводит по моей коже — уже ниже, почти у самого края джинсовых шорт.</p><p>— Мне воды натаскать надо… — лепечу я наконец, голос совсем слабый. — Грядки полить. Курей…</p><p>— Подождут, — Глеб ловит мочку моего уха зубами. Прикусывает нежно, но достаточно остро, чтобы я ощутила немного боли. Потом сразу же проводит по ней горячим языком, успокаивая, и вот это сочетание легкой остроты и нежной ласки почти лишает меня последних мыслей. — Они никуда не денутся…</p><p>Он чуть отстраняется и смотрит на меня сверху вниз. В его глазах пляшут черти.</p><p>— Маша боится своей мамы, — тихо говорит он, — а целуется так, будто не боится ничего на свете…</p><p>Я открываю рот — сказать что-нибудь дерзкое, колкое, что вернуло бы мне хоть каплю достоинства. Но в этот момент Рома, не выдержав, медленно проводит ладонью выше под мою майку. Его пальцы находят нижний край лифа. Большим пальцем едва заметно он поглаживает чувствительную кожу. А Глеб в то же время наклоняется и целует меня снова — уже не глубоко, а медленно, сладко, смакуя мои губы, как будто они самые вкусные, самые желанные в мире…</p><p>И вместо слов из моего горла вырывается тихий, дрожащий, совершенно беспомощный стон…</p><p>— Ма-а-ша! Ты где⁈ И где эти двое тоже куда-то делись!</p></section><section><title><p>1 глава</p></title><p>1 глава</p><p>— Ма-а-ша! Ты где⁈ И где эти двое тоже куда-то делись!</p><p>Сердце ухает в пятки.</p><p>Мама.</p><p>И она ищет не только меня…</p><p>Я отпрыгиваю так резко, что сено неприятно колет, застряв в одежде. Кубарем выкатываюсь из стога, на ходу выдергивая соломинки из косы, одергивая задравшуюся майку, прикрываю ладонью пылающие щеки.</p><p>— Да, мам! Я тут! — голос получается выше обычного. — Я… Кхм-кхм… сережку обронила!</p><p>Она возникает в проеме сарая, чуть заслоняя яркое и жаркое солнце. Смотрит. Долго. Прищурившись и нахмурившись. По позвоночнику тут же бежит холодный пот.</p><p>Черт, я что-то точно забыла сделать по хозяйству!</p><p>— Сережку, значит, — цокает языком. — Обе вон на месте…</p><p>Хватаюсь за уши. Обе и правда на месте.</p><p>О, боже.</p><p>— Это… это другая. Бабушкина. Я ее в кармане ношу, на счастье… — лепечу я полную ерунду, натянуто улыбаюсь и киваю.</p><p>И именно в этот момент теплые, уверенные пальцы Глеба медленно скользят по моей голой щиколотке…</p><p>Он лежит в сене, полностью скрытый высоким стогом, и мама не видит ни его, ни Рому, ни того, что происходит ниже моей талии. А он… он не спешит. Кончики его пальцев ласково, почти благоговейно поднимаются вверх по моей ноге — легко, словно перышком, но с такой горячей нежностью, что у меня перехватывает дыхание. Он проводит по косточке, потом выше — по икре, медленно обводя круги под коленом, где кожа особенно чувствительная. Каждый круг отзывается сладкой, тянущей дрожью, которая поднимается все выше, прямо к середине бедер.</p><p>Я стою, улыбаясь маме, а внутри меня все уже горит.</p><p>Пальцы Глеба становятся смелее. Они забираются под край джинсовых шортиков, гладят нежную кожу внутренней стороны бедра — там, где почти никто никогда не касался. Медленно, дразняще, он поднимается все выше. Я чувствую, как его большой палец легко, почти невесомо проводит по краю моих шортиков, а потом скользит чуть глубже, лаская горячую кожу.</p><p>Мои колени слабеют. Между ног становится жарко и мокро, пульсация нарастает с каждым его прикосновением. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не застонать, и изо всех сил впиваюсь ногтями в свою ладонь, но это не помогает. Тело предательски выгибается навстречу его руке, жаждая большего.</p><p>— Маша? Ты в порядке? — спрашивает мама, слегка нахмурившись.</p><p>— Д-да… конечно, — выдыхаю я дрожащим голосом, продолжая глупо улыбаться. — Просто… жарко сегодня.</p><p>А Глеб в это время уже полностью подсунул пальцы к тонкой ткани трусиков и медленно, очень нежно гладит кожу рядом. Я едва не закрываю глаза от удовольствия.</p><p>Я улыбаюсь маме.</p><p>Я улыбаюсь, а внутри меня все дрожит и тает от его ласковых и таких наглых пальцев…</p><p>— А парни-то городские где? — мама окидывает двор взглядом. — Отцы их нам на голову свалили, велели в строгости держать, при деле. А они с утра как сквозь землю…</p><p>— Спят, наверное! — выпаливаю я слишком быстро. Пальцы Глеба замирают — и тут же опускаются, сжимают мне колено, будто в наказание за «спят». — С дороги ж устали. Городские. Изнеженные…</p><p>За стогом сдавленно фыркают в два голоса. Едва слышно, конечно.</p><p>— Изнеженные, — хмыкает мама. — Ну-ну. Раз нашлась, иди воды натаскай, грядки полей и всех покорми. До обеда чтоб все сделала. И этих сыщи, скажи, чтоб шли обедать.</p><p>— Ага, — выдавливаю. Палец Глеба гладит подколенную ямку, и у меня подгибается нога. — Ага, мам. Мигом…</p><p>Она еще миг сверлит меня взглядом, будто чует, нутром чует, что что-то здесь не то, потом разворачивается и медленно уходит к дому.</p><p>Я выдыхаю так, словно вынырнула из реки.</p><p>Оборачиваюсь — и встречаю два до отвращения довольных лица. Две пары глаз, серых и синих, от которых у меня до сих пор плавятся коленки и горит все, к чему они прикасались…</p><p>— «Изнеженные», — повторяет Рома, приподнимаясь на локте, и у меня внутри все сжимается. — Ну держись, Машенька. Ты еще ответишь за эти словечки свои.</p><p>Ну вот за что? За что мне все это? За что мне вот настолько судьбенка мстит?</p><p>За что отцы сослали их именно сюда, в эту богом забытую деревню?</p><p>И, главное, почему оба, не сговариваясь, выбрали меня?</p></section><section><title><p>2 глава</p></title><p>2 глава</p><p>За два дня до этого…</p><p>Глеб</p><p>Свет в «Сатурне» бьет по глазам. Фиолетовые лучи режут темноту, по потолку ползут красные пятна, а бас вбивается прямо в грудь, и сердце начинает стучать в ритм треку. Я люблю это место. Тут меня знают и не задают вопросов. Тут стакан наполняют раньше, чем я успеваю чего-то захотеть.</p><p>Но сегодня все это не важно. Так, фон.</p><p>Потому что сегодня вернулся Рома…</p><p>Я вижу его сразу от входа. Эту челку ни с чем не спутать — она у него теперь фиолетовая, и лезет в глаза. Стоит у нашего стола, вокруг какие-то девчонки, машет руками и ржет так, что смеются все рядом. Полгода…</p><p>Полгода этот придурок мотался по своим сборам за границей. И вот он! Прилетел!</p><p>— Ну, наконе-е-ец-то! — кричу я сквозь музыку.</p><p>Он оборачивается. Лицо вспыхивает. Расталкивает девчонок, летит ко мне, и мы сталкиваемся так, что в глазах темнеет. Лупим друг друга по спине, как два борца.</p><p>— Глеб! Братан! Ты вообще не изменился, чертяка!</p><p>— А ты оброс, — дергаю его за челку. — Это что у тебя на голове?</p><p>— Это, вообще-то, стиль. Тебе не понять, у тебя вкуса с рождения нет.</p><p>Я смеюсь. Широко, запрокинув голову и ощущая себя безгранично счастливым. Сейчас не нужно натягивать вежливую улыбку, которую я тяну на отцовских ужинах. Не надо держать лицо… С Ромой не надо быть тем, кем я не являюсь. С Ромой можно просто быть собой…</p><p>Мы выпиваем. Музыка качает, бас бьет в кровь, и я чувствую, как с плеч сползает вся та тяжесть, которую я чувствую последние месяцы. Рома орет мне в ухо про Барселону, про какую-то яхту, про то, как чуть не утопил телефон в бассейне, — и я ору* в ответ, и мне хорошо.</p><p>Очень хорошо.</p><p>— А помнишь, — он наклоняется ближе, перекрикивая музыку, — как мы в десятом угнали тачку с поля для гольфа?</p><p>— Это ты угнал. Я просто сел за руль, потому что ты не умел.</p><p>— Это все лирика! Главное — врезались вместе!</p><p>— В клумбу директора…</p><p>— В люби-и-мую клумбу директора! — он поднимает стакан. — За нас. За то, что мы встретились!</p><p>Чокаемся.</p><p>Вот он, лучший вечер! Первый за полгода.</p><p>Дальше все расплывается. Не потому что не помню — помню все. Просто вечер в какой-то момент перестает быть набором событий и превращается в одну сплошную яркую полосу…</p><p>Танцпол. Чьи-то тоненькие руки, но чет сегодня не хочется, хочется приключений на задницу, а не на голову и член. Потому, я быстро отвадил девчонку.</p><p>Шот, который Рома вливает в меня с криком «за дружбу не отказываются!». Снова танцпол. Другая девчонка в чем-то серебристом, хохочет над каждой моей шуткой. Рома на диване отжигает так, что у охраны лица как на похоронах. Потому что ни ему, ни мне невозможно что-то предъявить.</p><p>А потом мы выбрались на улицу.</p><p>Ночь теплая, немного даже душная. Неон красит асфальт в кислотный цвет. Моя машина — низкая, черная, та самая, что отец подарил на восемнадцать со словами «только не угробь» — стоит у входа, и в стекле дрожат фонари. Я ее как бы уже больше трех лет берегу…</p><p>— Прокатимся, — говорит Рома. Глаза горят. — Чуть-чуть. По пустой набережной, с ветерком!</p><p>И я, гений, соглашаюсь.</p><p>Сажусь за руль. Я почти трезвый, по крайней мере, так мне кажется. Так ведь всегда кажется, да? Выруливаем на набережную, и мотор отзывается глубоким сытым рыком. Рома орет от восторга. Я добавляю газу. Стрелка ползет. Фонари сливаются в одну линию…</p><p>— Еще! — орет он.</p><p>И я добавляю еще.</p><p>А из-за поворота выползает чужая машина. Как-то сильно медленно… Или это я так быстро гнал? Но нет, и ста двадцати не было! И эта машина на секундочку, ехала не в своей полосе. Так что она выскочила прямо нам наперерез.</p><p>Дальше — доли секунды, растянутые в вечность.</p><p>Выворачиваю руль и торможу. Визг резины бьет прямо в голову. Машину ведет. Рома хватается за панель. И мы по касательной целуем тот светлый красавец в бок — глухой, тошнотворный удар, скрежет железа, звон, — и моя машина, проехав боком еще пару метров, утыкается в бордюр. Встала.</p><p>Блять, благо не разбил!</p><p>Тишина.</p><p>В ушах звенит. Я цел. Рома, белый как мел, поворачивается:</p><p>— Живой?</p><p>— Вроде.</p><p>И тут из светлой машины вылезают трое. Большие. Очень большие. И настроены, мягко говоря, не чай с печеньем пить…</p><p>Что было дальше — я бы лучше не помнил. Скажу одно: весельчак и баскетболист Рома с фиолетовой челкой, которого эти приняли за неформала, в драке оказался куда полезнее, чем я думал. Один из тех троих очень неудачно облокотился на чью-то витрину, аккурат на набережке, где мы чуть не поцеловались, и витрина этого не пережила. Другой сам въебался в свою же белую аудюху, я ему только направление дал…</p><p>Полиция, которые приехала совсем скоренько, смотрели на нас, на две битые машины и на гору стекла без капли любви и сочувствия…</p><p>Я сажусь на бордюре. Рома рядом, прижимает к рассеченной брови салфетку. Над нами мигают сине-красные огни, и от них вечер окончательно перестает быть томным.</p><p>Приплыли…</p><p>— Глеб, — тихо. — Это плохо, да?</p><p>— Это очень плохо.</p><p>Достаю телефон. Экран в трещинах, но живой. Листаю до единственного контакта, который может нас вытащить. И у которого мне сейчас меньше всего хочется чего-то просить. Палец завис над зеленой трубкой.</p><p>Глубокий вдох.</p><p>Звоню отцу.</p><p>Гудок. Второй. Третий.</p><p>— Глеб? — голос сонный и сразу настороженный. — Ты знаешь, который час?</p><p>— Пап… — смотрю на мигалки, на весь этот пиздец, на Рому. — Пап, нужна помощь. Сразу скажу, мы живы. Но… тебе лучше приехать…</p><p>Тишина в трубке. Долгая. Тяжелая. Хуже любого крика. Ясно, что мне пизда.</p><p>— Где ты? — наконец. Не вопрос. Приговор.</p><p>Называю адрес ближайшей кафешки. Он кладет трубку. Молча. И это молчание пугает меня в сто раз сильнее, чем если бы он орал.</p><p>— Ну что? — спрашивает Рома.</p><p>— Едет. Мы покойники, Ром…</p><p>*«ору» — это смеется он, на сленге… Ну так, вдруг, решила уточнить</p></section><section><title><p>3 глава</p></title><p>3 глава</p><p>Глеб</p><p>Кабинет отца я ненавижу с детства.</p><p>Темное дерево, тяжелые шторы, запах кожи и старых книг. Сюда меня всегда тащили ровно за одним — объяснить, что именно я опять сделал не так. И вот, одиннадцать утра, после ночи в участке, после адвокатов, после всех бумаг, — я снова стою тут, как нашкодивший второклассник.</p><p>Только теперь нас двое.</p><p>Рома рядом, и впервые на моей памяти ему нечего сказать. Челка прилипла ко лбу, под бровью пластырь, весь его обычный веселый темперамент куда-то сдулся. Напротив — два кресла. В них два человека, от которых сейчас зависит вся наша жизнь. Мой отец. И отец Ромы.</p><p>Они даже похожи. Оба тяжелые, властные, привыкшие, что их слушают с полуслова. Отец Ромы прилетел утренним рейсом прямо с переговоров — и по его лицу прекрасно видно, во сколько ему обошелся наш сюрприз.</p><p>— Я не стану комментировать ваши очередные приключения, — наконец произносит мой отец. Тихо. Спокойно. И от этого спокойствия по спине ползет холод. — Молчу, потому что если начну — наговорю лишнего. Битая твоя машина — ладно, куплю новую. Страховка возместит ущерб им… Драка просто мерзость с вашей стороны. Но витрина, протокол и наша фамилия в этом протоколе… — пауза. — Это все… это вау.</p><p>— Пап, я…</p><p>— Я не закончил.</p><p>Закрываю рот.</p><p>— А ты, — он переводит взгляд на Рому, и тот отводит глаза, — только прилетел. Сутки в городе. Сутки! И уже в обезьяннике. Отец твой все бросил и примчался.</p><p>Отец Ромы тяжело выдыхает.</p><p>— Я думал, ты повзрослел, — говорит он сыну. — Я надеялся на это.</p><p>— Пап, это случайность…</p><p>— Случайность — это когда один раз, — обрубает мой отец. — А у вас это образ жизни. И мы, кажется, слишком долго закрывали на это глаза…</p><p>Дверь тихо открывается. Входит Лена. Моя мачеха. Она младше отца, светлая, легкая, единственная в этом доме, кто смотрит на меня без приговора в глазах. Хоть она и мачеха мне, но мне кажется, я не просто так называю ее мамой. Она мне ее заменила, по сути. Ставит поднос с кофе, садится в сторонке. Ловлю ее теплый и сочувственный взгляд, и от этого почему-то только горше.</p><p>— Мы с твоим отцом все обсудили, — мой отец кивает на отца Ромы. — Деньгами вопрос закроем. Витрину, тачку, потерпевших — все уладим. В последний раз. Но просто заплатить и сделать вид, что ничего не было, — больше не выйдет. С вас обоих надо это снять. Эту вашу столичную дурь.</p><p>— В смысле «снять»? — осторожно.</p><p>И тут впервые подает голос Лена.</p><p>— У меня в деревне родня есть, — мягко. — Тетка. Большой дом, хозяйство. Тихо, далеко, людей мало, — смотрит на меня почти виновато. — Глеб, я не хотела предлагать. Но отец спросил, и… там правда хорошо…</p><p>— Деревня, — повторяю я.</p><p>— Деревня, — кивает отец. И впервые за все утро в его голосе что-то вроде удовлетворения. — Лето. Оба поедите туда. Без тачек, телок, клубов, без безлимитных карт. Поживете, руками поработаете, узнаете, откуда вообще еда берется. Авось мозги на место встанут.</p><p>— Это шутка? — нервно усмехается Рома. — Серьезно? Мне через две недели…</p><p>— Отменишь, — спокойно его отец.</p><p>— Пап!</p><p>— Па, — поворачиваюсь к своему, — ты ж не серьезно. Мне там что делать⁈ Коров доить⁈</p><p>— Может, и коров, — пожимает плечами. — Там будет виднее.</p><p>— Я не поеду в какую-то…</p><p>— Поедешь.</p><p>И в этом одном слове столько металла, что все. Спорить бесполезно.</p><p>Мы спорим еще минут двадцать. Рома взывает к логике. Я — к совести. Перебиваем друг друга, возмущаемся, несем аргументы один тупее другого. Я ляпаю, что у меня аллергия на сено. Рома врет, что у него еще есть важные дела. Мы оба орем, что это средневековье, дикость и попрание прав человека.</p><p>Но нас не слушают.</p><p>Точнее, слушают — с тем терпеливым, чуть скучающим лицом, с каким взрослые слушают детский рев, зная, что само пройдет. Отец пьет кофе. Отец Ромы залипает в телефон. Лена смотрит на меня с сочувствием — но я вижу, что она на их стороне. Она правда верит, что нам туда надо.</p><p>— Вещи собирайте сами, — роняет отец, когда мы выдыхаемся. — Машина заказана. Выезжаете утром.</p><p>— Утром⁈ — хором.</p><p>— Утром.</p><p>И все. Никаких переговоров. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.</p><p>Вываливаюсь из кабинета злой, как сто чертей. Рома тащится следом, и мы молчим — даже ругаться нет сил.</p><p>— Слушай, — наконец, в коридоре. — А может, сбежим?</p><p>— Куда? — мрачно. — Карты заблокировали. У меня налички на одну заправку.</p><p>— Гады, — с чувством шипит друг.</p><p>— Гады, — соглашаюсь.</p><p>Стоим в коридоре огромного, дорогого, насквозь чужого сейчас дома. Два взрослых лба, которых, как щенков, отправляют в ссылку. И я еще не знаю, да и откуда мне знать, что эта ссылка перевернет все. Что в этой дыре меня ждет такое, за что я потом еще буду отцу спасибо говорить…</p><p>Но это потом. А пока я иду собирать чемодан и тихо ненавижу вселенную.</p></section><section><title><p>4 глава</p></title><p>4 глава</p><p>Рома</p><p>Дорога заканчивается внезапно.</p><p>Только что под колесами шуршал нормальный асфальт — и хоп, грунтовка, ухабы, и наша тачка переваливается с боку на бок, как лодка на волнах. Я прижимаюсь лбом к стеклу и смотрю, как мимо пролетают поля. Много полей. Очень много полей. Я и не представлял даже, что в мире столько места, которое вообще ничем не занято…</p><p>— Мы точно не на другую планету едем? — спрашиваю.</p><p>Глеб молчит. Третий час молчит, с тех пор как мы выехали из города. Я его понимаю. Меня тоже потряхивает от всей этой несправедливости. Но, в отличие от него, я физически не умею злиться долго. Мне становится скучно где-то на втором часу обиды.</p><p>И я просто дальше смотрю в окно.</p><p>А там, если честно, красиво. Но Глебу, ни за что на свете, не признаюсь. Но все же красиво.</p><p>Небо тут огромное. Не зажатое между крышами, а распахнутое от края до края, и облака плывут по нему медленно, важно, будто им вообще некуда спешить. И пахнет — даже через щель в окне — чем-то зеленым, теплым, живым. Не выхлопами. Не душными парфюмами…</p><p>Травой. Землей. Летом.</p><p>— Подъезжаем, — бросает водитель.</p><p>Деревня выныривает из-за пригорка. Я ждал… не знаю чего. Покосившихся избушек, грязи по колено, гусей-убийц. А вижу нормальные дома, заборы, антенны, спутниковые тарелки, где-то даже солнечные панели. Живут люди и тут. Просто иначе.</p><p>Тачка тормозит у крайнего двора — и тут я невольно присвистываю.</p><p>Дом большой. Реально большой. Двухэтажный, бревенчатый, с резными наличниками и широкой террасой, обвитой зеленым. Двор просторный, чистый, дорожки из плоских камней. Где-то за домом кудахчут куры, что-то поскрипывает, журчит где-то вода.</p><p>— Ну хоть не сарай, — бурчит Глеб, вылезая и потягиваясь до хруста.</p><p>— Да половина наших знакомых о таком «домике в деревне» мечтает, — фыркаю я. — Только вслух не скажет…</p><p>На крыльцо выходит женщина. Крепкая, румяная, в фартуке, с добрыми и одновременно такими цепкими глазами, что сразу ясно: она все видит и все знает.</p><p>— Приехали, городские! — голос громкий, певучий. — Ну заходите, заходите, чего встали-то. Лена звонила, все рассказала. Не бойтесь, не съедим. Хотя могли бы…</p><p>Глеб косится на меня. Я кошусь на Глеба. И мы оба, два покоренных столичных принца, послушно бредем к крыльцу с сумками.</p><p>В доме прохладно, пахнет деревом, сушеными травами и чем-то печеным. Высокие потолки, половицы поскрипывают, на стенах фотки в простых рамках. Хозяйка — тетя Валя, как она велит себя звать, — водит нас по комнатам: где спать, где умываться, где «руки помыть перед едой, и попробуйте мне не помыть». Я слушаю вполуха, но улыбаюсь. Мне тут, как ни странно, нравится. Есть в этой простоте что-то, чего у нас в городе днем с огнем не сыщешь. Настоящесть какая-то.</p><p>Глеб плетется следом с лицом мученика и явно уже считает часы до отъезда. Заебется считать, мы тут надолго, как мне кажется…</p><p>— А вода у вас откуда? — спрашиваю, заметив за окном колодец и ведра.</p><p>— А вот ноги в руки — и натаскаешь, — смеется тетя Валя. — У нас тут все руками, миленький. Отвыкайте от своих кнопочек.</p><p>Я уже открываю рот ответить — и вдруг замираю.</p><p>За окном, через двор, идет девушка. С коромыслом на плече. Легкая, быстрая, коса перекинута через плечо. Идет к колодцу, на дом даже не глядит, что-то напевает себе под нос, и солнце путается в выбившихся прядях. Обычная, в общем, картина. Деревенская девчонка с ведрами.</p><p>А я почему-то не могу отвести взгляд.</p><p>— А это кто? — киваю на окно.</p><p>— А-а, это Маша, — тетя Валя расплывается в улыбке. — Соседская. Дочка моей подружки, у меня тут полдня пропадает, по хозяйству помогает. Хорошая девка, работящая. Только вы это, — она вдруг строжает и тычет в нас пальцем, — глазами-то не зыркайте! Я вас, городских, насквозь вижу. Мать у нее — кремень. Чуть что — со мной потом разбираться будете.</p><p>— Да мы… — начинаю я.</p><p>— Знаю я ваше молодое дело, — отрезает она и уходит на кухню, гремя кастрюлями.</p><p>Глеб подходит, встает рядом, смотрит в то же окно. Маша как раз набирает воду — наклоняется над колодцем, выпрямляется, и коромысло ложится ей на плечи так привычно, будто она с ним родилась.</p><p>— Лето, говоришь, тут проведем, — медленно роняет Глеб.</p><p>И впервые за весь день в его голосе нет тоски. Что-то другое. Он моментально поменялся в лице… Бля, это что получается, девчонка не одному мне зашла?</p><p>— Ага, — отзываюсь я, не отрываясь от окна.</p><p>Глядя, как чужая деревенская девчонка тащит через двор два полных ведра, я впервые думаю: а может, эта ссылка будет не такой уж и скучной.</p></section><section><title><p>5 глава</p></title><p>5 глава</p><p>Рома</p><p>— Ой, теть Валь, я, пожалуй, пойду помогу, — киваю на окно, за которым Маша тащит через двор два полных ведра. — А то девчонка сейчас сломается.</p><p>Тетя Валя медленно поворачивается. Окидывает меня взглядом с головы до ног — таким, что хочется на всякий случай проверить, на месте ли еще кошелек и совесть.</p><p>— Сломается она, как же, — хмыкает. — Эта девка ведер перетаскала больше, чем ты в жизни шагов сделал, помощничек, — и все-таки машет полотенцем в сторону двери: — Да иди уж. Только смотри мне!</p><p>Дважды повторять не надо.</p><p>Меня ветром сдуло.</p><p>Не то чтобы я внезапно проникся колодцами и крестьянским бытом. Просто под этими ведрами и правда сгибается девчонка с косой — и ноги несут меня к ней куда быстрее, чем мозг успевает сообразить, что я только что наврал взрослой женщине прямо в ее добрые, цепкие глаза. Мачеха у Глеба хорошая, и родственнички у нее нормальные… А я врать не очень и привык, обычно мне это и не нужно.</p><p>— Дай помогу, — говорю и хватаюсь за ведро.</p><p>Маша поднимает на меня глаза. Серьезные, насмешливые, темно-шоколадного цвета. Скользит взглядом по моей челке, по кроссовкам за полцены ее, наверное, годового… не знаю что тут в ходу. Трудодней, что ли? Стипендии… что ли… Она выглядит младше нас.</p><p>— Ты хоть знаешь, с какой стороны за коромысло берутся? — спрашивает.</p><p>— Обижаешь. Я в спортзале штангу тягаю.</p><p>— А-а. Ну тягай.</p><p>И отдает мне ведро. Полное. До краев.</p><p>Я героически делаю шаг. Вода качается, выплескивается мне в кроссовок — ледяная, аж дыхание перехватывает, — и я понимаю, что коромысло, оказывается, это не аксессуар для красоты, а вполне себе пыточный инструмент.</p><p>Маша смотрит. Молча. И уголок ее губ предательски ползет вверх.</p><p>— Тяжело, городской?</p><p>— Совсем нет, — вру я, чувствуя, как плечо отваливается. — Это… медитативно.</p><p>— Ага. Друг твой вон тоже медитирует…</p><p>Оборачиваюсь. Глеб стоит на террасе, прислонившись плечом к резному столбу, и наблюдает за нами с тем самым лицом, которое я слишком хорошо знаю. Лицом человека, который уже что-то для себя решил.</p><p>И смотрит он не на меня. И не на ведро…</p><p>К ужину я выясняю про эту деревню три фундаментальные истины.</p><p>Первая: курицы — твари злопамятные и быстрые. Вторая: «натаскать воды на грядки» — это не один заход, а примерно двенадцать, и к последнему ты начинаешь уважать каждого, кто хоть раз в жизни поливал грядку. Третья — и главная: Маша Глебу зашла. Сильно. Так сильно, что он за весь день не сказал ни одной колкости, а это для него все равно что объявить голодовку.</p><p>— Ты заметил? — Глеб ловит меня у рукомойника. Голос тихий. — Она даже не строит из себя кого-то. Вообще.</p><p>— В смысле?</p><p>— В прямом, — он плещет водой в лицо. — Девки в городе, в клубах под нас прогибаются. А эта… ей, по ходу, вообще плевать, кто мы и сколько у наших отцов нолей на счете.</p><p>— И тебя это бесит? — усмехаюсь я. — Или…</p><p>Он молчит. Потом фыркает.</p><p>— Бесит, — признает. — Жуть как.</p><p>Я смеюсь и хлопаю его по мокрому плечу. Потому что вот теперь я узнаю своего кента Глеба. Не того прилизанного мальчика с отцовских ужинов — а живого, азартного, с чертями в серых глазах.</p><p>И где-то очень глубоко, под ребрами, тоненько так тренькает: а ведь мне она тоже зашла.</p><p>Но об этом я подумаю потом.</p><p>Тетя Валя кормит так, будто откармливает нас на убой. Борщ — в тарелках размером с тазик. Божественная картоха со шкварками. Какие-то соленья, от которых щиплет язык и хочется еще. Маша остается ужинать — мать у нее, оказывается, уехала в райцентр до завтра, и тетя Валя «не отпустит ребенка голодной в пустой дом».</p><p>«Ребенка». Я кошусь на «ребенка» через стол. Маша уплетает за обе щеки, локоть на столе, коса упала на плечо, и щеки румяные до безобразия. И смеется над тети Валиной байкой так заразительно, что я ловлю себя на том, что улыбаюсь в тарелку, как дурак.</p><p>— Машунь, — мурлычет тетя Валя, убирая посуду. — Достань-ка из погреба ту настойку, что на смородиновом листе. Гостей надо угостить.</p><p>— Теть Валь, — Маша делает большие глаза. — Им же нельзя. Они на перевоспитании. Ты сама мне говорила, что племянница сказала их не баловать!</p><p>— А я и не им. Я себе и тебе, — невозмутимо отвечает хозяйка. — А они уж как-нибудь рядом постоят, понюхают.</p><p>Глеб встречается со мной взглядом. И я вижу, как в нем загорается то самое — то, из-за чего мы каждый раз и влипаем.</p><p>— Постоять, понюхать, — медленно тянет он. — Это мы можем…</p><p>— Это вы умеете, — поправляет тетя Валя, не оборачиваясь.</p><p>А Маша уже идет к погребу, и на пороге кухни оглядывается через плечо, и в этом взгляде мелькает не насмешка над нами.</p><p>Что-то опасное.</p><p>Что-то, отчего у меня по спине прокатывается холодок, хотя в кухне жарко, как в бане.</p><p>Зря она это.</p><p>Потому что у нас с Глебом есть одна общая суперспособность: мы не умеем останавливаться вовремя.</p><p>И, судя по всему, эта длинная деревенская ночь только начинается… Сейчас только бы отвоевать первый глоток настойки… И все пойдет как по маслу.</p></section><section><title><p>6 глава</p></title><p>6 глава</p><p>Маша</p><p>Настойку достаю ту самую, на смородиновом листе, темно-рубиновую, в графине с отколотым краешком. Тот, кто хоть раз ее пробовал, знает, что она пьется как компот, а в голову бьет сразу же.</p><p>Городские, конечно, этого не знают.</p><p>— По чуть-чуть, так и быть, — строго объявляет тетя Валя, разливая по граненым стопочкам. — И это я вам так… Не думайте, что тут для вас курорт, сегодня только первый день, так что можно.</p><p>— Мы крайне счастливы, что вы нас не запрягли сразу, — серьезно кивает Глеб.</p><p>— Я вижу, — фыркает она.</p><p>Чокаемся. Я пью свою привычно, маленькими глоточками. А вот парни пьют залпом, словно шот в клубе. Мы когда отдыхали с одногруппниками в городском клубе, они пили так же.</p><p>И вот тут начинается мой любимый момент.</p><p>У Ромы округляются глаза. Глеб давится воздухом, кашляет в кулак, хватается за грудь так, будто его подстрелили.</p><p>— Это… — хрипит он. — Что это вообще?</p><p>— Смородина, — невинно отвечаю я.</p><p>— Это не смородина. Это жидкий огонь.</p><p>— Не нравится — не пей, — пожимаю плечами. — Тебе ж нельзя. Ты ж на перевоспитании.</p><p>И тут, видимо, от вида двух перекошенных столичных лиц, у тети Вали что-то в душе оттаивает. Она смотрит на них, кашляющих и красных, и впервые за вечер громко смеется.</p><p>— Ох, артисты, — машет рукой. — Ладно. Раз уж распробовали — давайте еще по одной. Но это последняя. И чтоб тете Вале спасибо.</p><p>— Спасибо, тетя Валя, — хором, как первоклашки.</p><p>И я понимаю, что вечер только что свернул куда-то не туда.</p><p>После второй стопки Рому отпускает окончательно.</p><p>— Теть Валь, — мурлычет он, разваливаясь на стуле, — а у вас тут чем вечером молодежь занимается? Не может же быть, чтоб вообще ничего…</p><p>— Так клуб же тут есть, — встреваю я раньше, чем успеваю прикусить язык.</p><p>Вот зачем? Зачем я это сказала?</p><p>— Клуб? — Глеб резко поворачивает ко мне голову. — В смысле клуб? Тут?</p><p>— Ну не городской, конечно, — закатываю глаза. — Сельский клуб. Дискотека по выходным. Музыка, лимонад, бабка Зина может всех правда шухер навести. Танцы до часа, потом всех метлой по домам, ибо рано вставать.</p><p>Парни переглядываются. В этой их переглядке столько одинакового азарта, что мне становится не по себе.</p><p>— А сегодня выходные, — медленно говорит Рома.</p><p>— Сегодня выходные, — эхом отзывается Глеб.</p><p>— Так, — тетя Валя хлопает ладонью по столу. — Даже не думайте. Вас сюда не на дискотеки прислали. Ленка мне что наказала? В строгости держать! А я вас на танцы отпущу — это что ж получится?</p><p>— А что получится? — Рома складывает руки на груди, на лице у него та самая улыбка, от которой, я уверена, в столице девки штабелями. — Мы ж не пить идем. Мы культурно. Воздухом подышать. С местным колоритом ознакомиться…</p><p>— Знаю я наш колорит…</p><p>— Тетя Валя, — Глеб подается вперед, и голос у него вдруг мягкий, обволакивающий. — Ну один разок. Мы и так весь день воду таскали, да кур гоняли. Заслужили же?</p><p>Тетя Валя смотрит на них. Долго. Потом на меня. А я-то тут при чем, я вообще молчу!</p><p>И тяжело вздыхает.</p><p>— А, делайте что хотите, — машет она. — Родителям вашим я ничего не скажу, так и быть. Дело молодое. Сама когда-то на эти танцы бегала… — и вдруг хитро щурится. — Только Машка с вами. Чтоб присматривала. И чтоб к полуночи все были дома, иначе я вам такое перевоспитание устрою — Ленке и не снилось!</p><p>— А почему сразу я⁈ — взвиваюсь я.</p><p>— А потому что ты местная, — отрезает она. — И единственная тут с головой на плечах. Иди вон, переоденься, чего в огородном-то пойдешь-то в клуб?</p><p>Я бегу через двор к нашей калитке, и щеки горят так, что хоть прикуривай.</p><p>Не от настойки. Точнее, не только.</p><p>А от того, как они на меня посмотрели, когда тетя Валя сказала «Машка с вами». Оба. Одновременно. Как будто им только что подарили что-то, о чем они даже не мечтали.</p><p>Дура. Дура деревенская. Сама же про этот клуб и ляпнула.</p><p>Влетаю в дом, мама до завтра в райцентре, никто не остановит меня.</p><p>Что только надеть? Сарафан? Нет. Юбка? Нет. И тут рука сама тянется в дальний угол шкафа — туда, где висит ОНО. Платье. То самое, синее, в облипочку, которое я купила прошлым летом, надела один раз и больше не решилась.</p><p>Слишком короткое просто.</p><p>Но думаю, мне нужно выглядеть рядом с ними хорошо, да и они привыкли к красивым девочкам… Вот упрямо и натягиваю его через голову.</p><p>Зеркало показывает мне незнакомку. Коса распущена, волосы волной, платье облегает так, что… ну, в общем, облегает все тело. Сердце колотится где-то в горле.</p><p>Когда я выбегаю обратно за калитку, парни уже ждут во дворе.</p><p>Тоже переоделись. Рома — в черной футболке, которая обтягивает плечи так, что сразу понятно, что он реально спортом занимается. Глеб в белой футболке, и эта золотая цепочка снова поблескивает у него на шее. Два столичных принца посреди деревенского двора, под гирляндой лампочек, которую моя мама протянула над забором.</p><p>Они оборачиваются на скрип калитки.</p><p>И — замирают.</p><p>Оба.</p><p>Рома застывает с приоткрытым ртом, и я прямо вижу, как у него словно в голове что-то коротит. Взгляд скользит по мне сверху вниз, потом обратно, и он, кажется, забывает, что вообще-то надо дышать. А у Глеба темнеют глаза — серое становится почти черным, — и он смотрит так, что у меня подгибаются коленки прямо тут, посреди двора.</p><p>Это длится секунду. Может, две.</p><p>Но этих двух секунд хватает, чтобы я поняла: я очень, очень зря надела это платье.</p><p>— Ну, чего встали, — выпаливаю я, краснея до корней волос. — Идем, что ли.</p><p>Глеб приходит в себя первым. Откашливается, отлепляет взгляд от меня, с явным усилием, и достает из-за спины бутылку. Уже початую.</p><p>— Я тут это… нашел еще одну, — говорит он. — В погребе, за теми, которые… — и осекается на полуслове, потому что я снова делаю шаг к свету, и он, кажется, теряет нить мыслей окончательно. — … за теми, которые…</p><p>Он так и не договаривает.</p><p>Эта ночь будет очень, очень долгой…</p></section><section><title><p>7 глава</p></title><p>7 глава</p><p>Глеб</p><p>Я повидал красивых девчонок.</p><p>Реально красивых — отполированных, в платьях за чужие годовые зарплаты, с улыбками, отрепетированными перед зеркалом. На отцовских приемах, в клубах, на тех глянцевых вечеринках, куда нас с Ромой пускали еще до того, как мы научились ходить.</p><p>И вот стоит эта. Деревенская девчонка по имени Маша. В дешевом синем платье, без капли косметики, с распущенными волосами, в которых еще путается дневное солнце.</p><p>И я не могу. Просто не могу отвести взгляд…</p><p>Платье облегает ее так, будто его шили по ней — по этим плавным линиям бедер, по тонкой талии, по плечам, на которых днем лежало коромысло. Распущенные волосы падают волной до лопаток, и одна непослушная прядь все время лезет ей в лицо, а она сдувает ее — и от этого движения у меня внутри что-то сжимается. Скулы горят румянцем, который не нарисуешь никакой косметикой. Карие глаза блестят то ли от настойки, то ли от злости на саму себя за то, что так вырядилась.</p><p>Босоножки на тонком ремешке. Голые щиколотки. Те самые, которые бы сейчас закинуть на плечи и… ладно. Не сейчас.</p><p>Она ловит мой взгляд и вспыхивает еще сильнее.</p><p>— Чего пялишься? — бурчит, обхватывая себя руками.</p><p>— Не пялюсь, — вру я. — Оцениваю местный колорит.</p><p>Рома рядом давится смешком. Он-то и не скрывает, что пялится. Он вообще ничего не умеет скрывать, балбес.</p><p>До клуба идти минут двадцать — через всю деревню, по дороге, под небом, на коротом видно столько звезд…</p><p>И вот мы приходим, и я понимаю: это не клуб.</p><p>Это бывший дом культуры. Облупленная штукатурка, над входом гирлянда из разноцветных лампочек. На крыльце курят пацаны, из распахнутых дверей валит музыка — что-то простое и ритмичное. Внутри деревянный пол, исшарканный, но чистый, диско-шар, который явно помнит еще прабабушек, и запах дешевого лимонада, пота и чьих-то духов.</p><p>— Это… — Рома озирается. — Это и есть клуб?</p><p>— А ты что хотел? — фыркает Маша. — Партер и VIP-ложу?</p><p>Я готовлюсь скривиться. Готовлюсь весь вечер цедить сквозь зубы, как тут убого после привычных мне клубов.</p><p>А потом музыка меняется, диско-шар роняет на пол сотню кривеньких бликов, кто-то у стены хохочет в голос, и… что-то во мне отпускает. Впервые за… сколько? Недели. Месяцы. Тут никто не знает, чей я сын. Никому нет дела до моей фамилии. Тут просто играет музыка, и пахнет летом, и рядом стоит невероятно красивая девчонка в синем платье.</p><p>— А знаешь, — медленно говорю я Роме, — мне нравится.</p><p>— Чего? — он не верит ушам.</p><p>— Атмосферно, — пожимаю плечами. И сам себе удивляюсь.</p><p>Маша тут своя.</p><p>Не успеваем мы войти, как ее окликают — и от стены отделяются несколько парней. Местные, загорелые, в простых футболках.</p><p>— Машка! Какими судьбами, ты ж сто лет не приходила в клуб!</p><p>— Дела были, — она улыбается, и эта улыбка совсем другая, чем та, что достается нам. Простая. Домашняя. — Это вот, городские. На лето к тете Вале сослали.</p><p>— Сослали? — ржет один, здоровенный, с выгоревшими бровями. — За что ж так-то?</p><p>— Долго рассказывать, — отвечаю я. — Глеб.</p><p>— Серый, — он жмет мне руку. — А это Толян, Витек, Леха.</p><p>И как-то само собой выходит легко. Они расспрашивают про город без зависти, скорее с любопытством — как про другую планету. Рома моментально находит общий язык, рассказывает про баскетбол, Серый оказывается фанатом, и через пять минут они уже спорят про какой-то матч так, будто знакомы лет десять.</p><p>Потом подтягиваются девчонки — Машины подружки, Оля с Настей, звонкие, смешливые, тут же берут пацанов в оборот. Образовывается компания — настоящая, теплая, шумная. Та, какой у меня, кажется, никогда и не было. У меня были «связи». «Полезные знакомства». А вот так, чтоб просто погудеть и пообщаться на простые темы… никогда.</p><p>Мы танцуем.</p><p>Точнее, танцуют все, а я сначала стою у стены и наблюдаю. За Ромой, который уже отжигает в центре круга так, что местные одобрительно гогочут. За девчонками. За Машей — как она смеется, запрокинув голову, как кружится и танцует, привлекая внимание к себе… мое и Ромы так точно.</p><p>Кто-то, кажется, Толян, притаскивает откуда-то пузатую бутыль домашнего вина. Темного такого, насыщенного.</p><p>— За знакомство! — провозглашает он.</p><p>И вино идет по кругу, из горла, по-простому. Сладкое, терпкое, чуть теплое. Я делаю глоток, передаю Маше, наши пальцы соприкасаются на бутылке — и она вздрагивает.</p><p>И вот тут я уже не выдерживаю. Отлепляюсь от стены, ловлю ее за руку и затягиваю танцевать уже со мной.</p><p>— Я не танцую с городскими, — смеется она, но руку не отнимает.</p><p>— А ты попробуй.</p><p>И мы танцуем. Близко. Слишком близко для первого вечера. Рома пристраивается с другой стороны, и на секунду между нами тремя проскакивает что-то — горячее, опасное, без слов. Маша между нами, румяная, хмельная, счастливая, и я думаю: вот оно. Вот ради этого, кажется, и стоило вляпаться в ту аварию…</p><p>Хорошо…</p><p>Так хорошо, что я даже забываюсь.</p><p>— Машка!</p><p>Голос резкий, чужой, перекрывает музыку.</p><p>Я чувствую, как она напрягается раньше, чем оборачивается. От дверей идет другая компания — парни и девки, лица недобрые, и впереди девица с поджатыми губами, а рядом с ней — высокий, жилистый парень, со злыми глазами.</p><p>— О, гляньте, — цедит он, надвигаясь. — Машка-то наша как разоделась. Перед кем это, а? Перед фраерами городскими?</p><p>— Иди мимо, Костян, — голос у Маши ровный, но я слышу — дрожит.</p><p>— А то что? — он подходит вплотную, девка за ним ухмыляется. — Вырядилась тут, шлендра, как…</p><p>Договорить он не успевает.</p><p>Потому что я уже между ними. И Рома — с другой стороны, плечом к плечу к мне, мгновенно, без слов, как всегда.</p><p>— Еще слово, — тихо говорю я, и сам не узнаю свой голос, — и ты его проглотишь вместе с зубами.</p><p>Костян переводит на меня взгляд. Кривится.</p><p>— О, заступнички. Городские, — он толкает меня в грудь ладонью. — А ну отвали, пока…</p><p>Я не дослушиваю.</p><p>И, кажется, в этой богом забытой деревне меня все-таки ждет еще одна драка.</p></section><section><title><p>8 глава</p></title><p>8 глава</p><p>Маша</p><p>Все происходит быстро.</p><p>Костян толкает Глеба в грудь — и в ту же секунду понимает, что зря. Глеб не отлетает, как Костян, видимо, рассчитывал. Глеб делает короткий шаг в сторону, перехватывает его руку и одним движением разворачивает так, что Костян влетает плечом в стену. Глухой удар, сыпется штукатурка.</p><p>— Я предупреждал, — спокойно говорит Глеб.</p><p>И тут начинается…</p><p>Костяновы дружки кидаются разом, трое. Рома встречает первого — ныряет под замах и бьет коротко, снизу, под ребра, так что парень складывается пополам и хрипит. Второго перехватывает Серый — местный Серый, который, оказывается, без раздумий встал на сторону городских. Третий летит на Глеба, но Глеб уже снова собранный, холодный, страшно спокойный, и уходит от удара так легко, будто всю жизнь только этим и занимался.</p><p>Музыка не останавливается. Диско-шар крутится. Кто-то визжит, кто-то лезет разнимать, кто-то, наоборот, подзуживает. Оля хватает меня за руку и тянет к стене, но я вырываюсь — потому что Костян, гадина, уже снова на ногах, и в руке у него блестит горлышко разбитой бутылки.</p><p>— Глеб! — ору я.</p><p>Он оборачивается. И я делаю то, чего сама от себя не ожидала, — хватаю с ближайшего стола пластиковый стакан с лимонадом и швыряю Костяну под ноги. Он поскальзывается на луже, нелепо взмахивает руками — и Рома добивает картину, аккуратно подсекая ему ногу.</p><p>Костян падает. На задницу. На глазах у всего клуба.</p><p>И это, пожалуй, страшнее любого синяка.</p><p>— Машка! — восхищенно орет Толян. — Ну ты даешь!</p><p>В общем, обошлось малой кровью.</p><p>У Ромы рассечена губа — он трогает ее языком и довольно скалится, как кот, который только что своровал сметану. У Глеба сбиты костяшки и царапина на скуле. У Костяна — порванная футболка, мокрая задница и уязвленная гордость, что, кажется, болит сильнее всего. Кто-то из его компании держится за бок, но в целом — все целы. Просто очень злые и очень растрепанные.</p><p>— Атас! — влетает кто-то с крыльца. — Бабка Зина за участковым побежала! И Михалыч с ней, с фонарем! Разгонять идут!</p><p>Музыка прекращается.</p><p>— Так, — Серый хватает командование на себя. — Все врассыпную! Свои — за мной, на речку! Быстро, пока не повязали!</p><p>И вот тут вечер из «ну влипли» превращается в чистый, безумный восторг.</p><p>Рома хватает меня за руку и тянет за собой из клуба.</p><p>Мы вываливаемся из клуба гурьбой, хохочущие, растрепанные, и несемся в темноту — через дворы, через огороды, по тропинке вниз, к реке. Сзади орет бабка Зина, мечется свет фонаря, но куда там — мы знаем тут каждую кочку, а они нет. Рома хохочет так, что спотыкается. Глеб ловит меня за руку на крутом спуске, чтоб не упала, и не отпускает. И я не вырываюсь.</p><p>Звезды над головой. Теплый ветер в лицо. Вино и адреналин в крови…</p><p>Я давно так не бегала!</p><p>Река встречает нас черной, теплой, гладкой водой и стрекотом кузнечиков.</p><p>— Купаться! — вопит Толян и с разбегу, как был — в футболке, в джинсах, — прыгает с мостков. Фонтан брызг и эхо разносится по округе.</p><p>И все. Понеслось. Девчонки визжат, парни сигают следом, кто-то стягивает кроссовки, кто-то плюхается прямо в них. Теплая ночная вода, серебро лунной дорожки, смех, плеск…</p><p>Я тоже захожу — по колено, потом по бедра, синее платье липнет к ногам и темнеет от воды, но мне все равно. Я запрокидываю голову к звездам и смеюсь просто потому, что хорошо. Так хорошо, что щемит в груди.</p><p>Пацаны с девчонками устраивают войну на брызги где-то у мостков. А я отхожу чуть в сторону, туда, где тише, где вода доходит до груди и качает меня, теплая, как парное молоко. Я наслаждаюсь моментом и совсем не думаю ни о чем…</p><p>И не сразу замечаю, что Глеб рядом.</p><p>Он подходит бесшумно. Вода стекает по его лицу, по шее, футболка прилипла к плечам, и в темноте его серые глаза кажутся почти черными, а может это у меня фантазия дорисовала… Он смотрит на меня так, что у меня сбивается дыхание.</p><p>— Ты что, — выдыхаю я и делаю шаг назад. Вода мягко толкает в спину. — Глеб, не надо…</p><p>— Чего не надо? — тихо.</p><p>— Того, о чем ты думаешь…</p><p>Он делает шаг ближе. Я еще один — назад. И еще. Пока спиной не упираюсь в нависшую над водой иву, а дальше отступать некуда…</p><p>— Ребята… вон, услышат, — лепечу я. — И вообще… мы только сегодня… я тебя не знаю… ты городской…</p><p>— Знаю, — соглашается он. И его ладонь ложится на мою щеку — мокрая, теплая, осторожная. — Знаю, что некрасиво. Что неправильно. Что я тут без году неделя и лезу к тебе, как последний…</p><p>Он осекается.</p><p>— Но ты меня манишь, — говорит он, и голос у него вдруг хриплый, незнакомый. — Весь этот чертов день. С самого колодца. И я сопротивлялся, честно, целый день сопротивлялся. А больше не могу…</p><p>Я открываю рот — то ли возразить, то ли… я сама не знаю что.</p><p>И не успеваю.</p><p>Потому что он наклоняется и целует меня.</p><p>В губы. Прямо в теплой черной воде, под ивой, под россыпью звезд. Сначала я упираюсь ладонями ему в грудь, толкаю, мычу что-то протестующее. А он не давит. Он целует медленно, мягко, давая мне время оттолкнуть его по-настоящему, если я захочу.</p><p>А я не хочу.</p><p>Вот в чем весь ужас. Я не хочу.</p><p>Мои руки сами разжимаются. Перестают толкать — и начинают цепляться за мокрую ткань его футболки. Я закрываю глаза, и мир сужается до его губ, до вкуса вина на них, до того, как его пальцы зарываются в мои мокрые волосы. Вода качает нас, и где-то совсем близко смеется компания, а мне кажется, что мы тут одни. Во всей вселенной.</p><p>Когда он наконец отстраняется — на миллиметр, не больше, — я слышу собственное рваное дыхание. Цепляюсь за его футболку на талии и рвано дышу.</p><p>— Вот теперь, — шепчет он мне в губы, — точно некрасиво поступил…</p><p>А я понимаю, что пропала.</p><p>Совсем.</p><p>Окончательно.</p></section><section><title><p>9 глава</p></title><p>9 глава</p><p>Маша</p><p>Я отстраняюсь первой.</p><p>Сердце колотится где-то в горле, губы горят, и я не знаю, что теперь со всем этим делать. Поэтому делаю единственное, что умею в таких ситуациях, — притворяюсь, что ничего не было.</p><p>— Так, — выдыхаю и отпихиваю Глеба ладонью в грудь, уже по-настоящему. — Это мы потом обсудим.</p><p>Если вообще будем обсуждать…</p><p>Он усмехается — понимающе, не споря. И мы возвращаемся к компании как ни в чем не бывало. Будто и не было никакого поцелуя. Будто я сейчас не пропала окончательно.</p><p>Хотя пропала, конечно…</p><p>Вода теплая, ночь бесконечная, и расходиться никому не хочется.</p><p>В какой-то момент мы выбираемся на отмель — мокрые, довольные, в облепившей тело одежде, — и рассаживаемся прямо на песке полукругом. Кто-то достает последнюю бутыль вина. Толян — спички, и мы разводим махонький костерок, больше для уюта, чем для тепла.</p><p>— А давайте в «правду или действие»! — предлагает Оля, глаза у нее горят от азарта.</p><p>— О-о нет, — стонет Серый. — Прошлый раз ты Витьку заставила бабке Зине в окно мычать.</p><p>— И он мычал! — хохочет Настя. — Как корова!</p><p>— Я просто артист, — с достоинством отвечает Витек.</p><p>Садимся в круг. И вот тут, скажу я вам, начинается лучшая часть ночи.</p><p>Первой нарывается Оля — выбирает «действие», и Толян, мстительно щурясь, велит ей съесть жука. Любого. Оля визжит, торгуется, в итоге ест какую-то травинку, клянясь, что это «почти жук», и все орут, что засчитано.</p><p>Потом Настя спрашивает у Серого «правду»: правда ли, что он сох по физручке в восьмом классе. Серый багровеет до ушей и пытается утопить Настю в реке. Не выходит.</p><p>Все снова ржут.</p><p>Доходит до Ромы.</p><p>— Действие, — говорит он, развалившись на песке, уверенный, что его, городского, ничем не проймешь.</p><p>Толян переглядывается с Серым. Нехорошо так.</p><p>— Лезь на иву, — кивает на ту самую (я внутренне холодею), — и ори оттуда на всю реку, что ты король деревни.</p><p>И Рома лезет. В мокрых штанах. И орет — да так, что эхо катится по всей реке:</p><p>— Я КОРОЛЬ ДЕРЕВНИ-И-И! — в окнах ближайших домов, кажется, начинает зажигаться свет. Мы складываемся пополам. Я смеюсь так, что не могу дышать.</p><p>— Теперь ты, — Рома, отдуваясь, плюхается рядом и тычет в меня пальцем. — Машунь. Правда или действие?</p><p>И смотрит так хитро, что я понимаю — какое бы я ни выбрала, добром не кончится.</p><p>— Правда, — говорю осторожно.</p><p>— Кого из нас двоих, — он кивает, и в свете костра его глаза смеются, но за смехом виднеется что-то серьезное, — ты бы поцеловала первым? Меня или Серого?</p><p>— Эй! — возмущается Серый.</p><p>Я выдыхаю с облегчением — пронесло, про Глеба хоть не спросил, — и невозмутимо отвечаю:</p><p>— Серого, конечно. Он хоть на иву не лезет с воплями.</p><p>Все хохочут, Рома театрально хватается за сердце, падает на спину, дрыгает ногами — «убит, убит наповал!», — а я кошусь на Глеба. Он молчит. Только смотрит на меня поверх костра, и в его взгляде такое, что я тут же отворачиваюсь к огню, чувствуя, как снова заливаюсь краской.</p><p>Игра катится дальше. Витек признается, что боится гусей. Оля целует Толяна в щеку на «слабо». Настя на «действие» изображает, как тетя Валя гоняет городских по двору, — и это так похоже, что я чуть не плачу от смеха.</p><p>И в какой-то момент я ловлю себя на том, что давно мне не было так хорошо.</p><p>Просто. Тепло. По-настоящему…</p><p>Небо над рекой светлеет незаметно…</p><p>Сначала чернота над лесом разбавляется серым. Потом — нежно-розовым, персиковым, золотым. Туман стелется над водой, кузнечики стихают, где-то спросонья крякает утка. И мы замолкаем все разом просто сидим и смотрим, как из-за дальнего поля медленно поднимается солнце.</p><p>Первый луч скользит по реке, по нашим сонным, но счастливым лицам, по остывшему костру.</p><p>— Красиво, — тихо говорит Глеб. И, кажется, не про рассвет.</p><p>— Угу, — мычу я. И глаза у меня сами собой слипаются.</p><p>Ночь догнала. Адреналин схлынул, вино убаюкало, и меня неудержимо клонит в сон. Я зеваю так, что чуть челюсть не вывихиваю.</p><p>— Все, расходимся, — командует Серый, поднимаясь. — Пока нас родители тут спящими не нашли. Машку домой проводите, городские, она ваша теперь, считай, под охраной.</p><p>Я хочу возмутиться насчет «вашей», но сил нет даже на это.</p><p>Обратно я бреду как пьяная — хотя вина выпила всего ничего. Просто глаза не открываются, ноги заплетаются, и тропинка под ними расплывается.</p><p>— Так, — Рома ловит меня под локоть, когда я в очередной раз спотыкаюсь о корень. — Иди сюда, соня.</p><p>И обнимает. Просто притягивает к себе, закидывает мою руку себе на шею, обхватывает за талию — крепко, надежно, — и ведет. Я почти повисаю на нем, прижавшись щекой к его влажному плечу, и от него пахнет рекой, костром и чем-то еще теплым.</p><p>— Я сама могу, — бормочу без всякой убедительности.</p><p>— Ага, вижу, как ты можешь, — фыркает он. — Еще шаг — и ты в канаве будешь спать.</p><p>Я слишком сонная, чтоб спорить. Просто иду, опираясь на него, и мне хорошо и спокойно. Глеб шагает рядом, с другой стороны, молчит, но я кожей чувствую его взгляд — то на мне, то на руке Ромы у меня на талии.</p><p>Что-то между ними проскакивает. Я слишком сонная, чтобы понять что.</p><p>Над полем встает солнце. Роса блестит на траве. Рома ведет меня домой, бережно, как что-то очень хрупкое, и тихо мурлычет себе под нос какую-то ерунду.</p><p>А я думаю, проваливаясь в полудрему прямо на ходу: один поцеловал меня в реке. Второй несет меня домой на руках, считай…</p><p>И как мне теперь со всем этим жить — я понятия не имею…</p></section><section><title><p>10 глава</p></title><p>10 глава</p><p>Маша</p><p>Утро наступает быстро.</p><p>Только что, кажется, я закрыла глаза — и вот уже солнце высоко и лупит в окно, петух за стенкой орет так, будто его режут, а в голове кто-то методично бьет молоточком по вискам…</p><p>Я сползаю с кровати, держась за стену.</p><p>Ой, мамочки. Вино. Зачем было пить то вино из горла? Зачем вообще я пошла с ними?</p><p>И тут память услужливо подбрасывает: теплая черная вода, ива, губы Глеба. Я роняю лицо в ладони и тихо вою. Нет. Нет-нет-нет. Этого не было. Я решила, что этого не было.</p><p>За окном уже вовсю кудахчут куры, а грядки сами себя не польют. Мама вот-вот вернется из райцентра, и если двор будет стоять ненапоеный, мне устроят такое, что вчерашний участковый покажется ласковым…</p><p>Надо вставать. Надо работать.</p><p>Голова раскалывается, но хозяйство не ждет.</p><p>Спасает меня летний душ.</p><p>Он у нас во дворе — дощатая будочка, бак на крыше, вода в нем за ночь остыла до ледяной. Я становлюсь под него, дергаю веревку — и ахаю, когда холоднющая струя бьет по плечам, по спине, по затылку.</p><p>И — оживаю.</p><p>Молоточек в висках стихает. Кожа покрывается мурашками, дыхание перехватывает, а в голове наконец проясняется. Я стою под ледяной водой, запрокинув лицо, и смеюсь — просто потому, что хорошо, потому что лето, потому что мне восемнадцать и вся эта странная, шальная ночь была, кажется, лучшей в моей жизни.</p><p>Хотя признаваться в этом я никому не собираюсь. Особенно двум городским.</p><p>Натягиваю старенький топик — тонкий, выгоревший, на тонких бретельках, в нем только по жаре в огороде и париться, — джинсовые шортики, кеды. Волосы заплетаю во влажную косу. Хватаю лейку.</p><p>И иду воевать с грядками.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Свои я поливаю быстро. Дело привычное, руки сами все делают, пока голова отдыхает.</p><p>А потом, управившись, перелезаю через низкий плетень к тете Вале — проверить, не нужно ли чего, да и… ладно, чего себе врать. Глянуть, как там перевоспитываются столичные.</p><p>И вот тут я останавливаюсь как вкопанная.</p><p>Потому что посреди тети-Валиного огорода, между грядок, в семь утра, копаются Глеб и Рома.</p><p>В одних шортах.</p><p>Я зажимаю рот ладонью, чтоб не прыснуть. Видок у них… ну, скажем так, городской лоск изрядно потрепало. Рома стоит, опершись на лопату, с видом мученика. Глеб сосредоточенно дергает что-то из земли — кажется, морковь, хотя по тому, как он на нее смотрит, можно подумать, что это его личный враг. Тетя Валя командует с крыльца, как генерал.</p><p>Я уже открываю рот сказать что-нибудь едкое.</p><p>И — забываю.</p><p>Просто забываю все слова разом.</p><p>Потому что утреннее солнце ложится на них обоих так, что у меня пересыхает во рту.</p><p>Рома невероятен, на самом деле… Тело баскетболиста — поджарое, вытянутое, с широкими плечами и узкими бедрами. Спина блестит от пота, и когда он поворачивается, я вижу, как под смуглой кожей перекатываются мышцы живота — ровными, четкими гранями. Фиолетовая челка прилипла ко лбу, и он смахивает ее тыльной стороной ладони, оставляя на виске полоску земли, и от этого почему-то становится только… только хуже. Для меня хуже…</p><p>А Глеб — другой. Плотнее, тяжелее, литой какой-то. Плечи шире, грудь рельефнее, и на ней — та самая золотая цепочка, которая сейчас прилипла к коже и поблескивает на солнце. Капля пота скатывается у него по шее, по ключице, ниже, по выемке между мышцами груди, к животу — и я провожаю ее взглядом, как завороженная, пока не спохватываюсь и не отвожу глаза.</p><p>Два разных. Один — гибкий и легкий. Другой — тяжелый и основательный. И оба — будто их с журнальной обложки в эту морковную грядку уронили.</p><p>Несправедливо. Вот честно. Так не бывает.</p><p>— Доброе утро, — выдавливаю я наконец и сама слышу, как сипло звучит мой голос.</p><p>Они оборачиваются разом.</p></section><section><title><p>11 глава</p></title><p>11 глава</p><p>Маша</p><p>К полудню они все же справляются.</p><p>Грядки худо-бедно прополоты, морковь спасена, вода натаскана, и тетя Валя, сжалившись, выдает нам передышку и отправляет «отдыхать, пока совсем не сварились».</p><p>И мы уходим в яблоневый сад.</p><p>Он у тети Вали старый, заросший, с кривыми узловатыми яблонями, под которыми всегда тень и прохлада. Тут, в дальнем углу, грядки клубники — спелой, тяжелой, пахнущей так, что слюнки текут. Мы плюхаемся прямо в траву и едим ее горстями, и сок течет по пальцам, по подбородку, и это, наверное, самый вкусный завтрак в моей жизни.</p><p>Рома лежит на спине, закинув руки за голову, и кидает ягоды в рот, целясь и промахиваясь. Глеб сидит, прислонившись к стволу, и смотрит на меня. Просто смотрит. И от этого взгляда мне неуютно и сладко одновременно.</p><p>Надо что-то сказать. Надо расставить все по местам. Прямо сейчас, пока я еще могу.</p><p>Я набираю в грудь побольше воздуха.</p><p>— Слушайте, — выпаливаю. — Насчет вчерашнего. На речке…</p><p>Глеб приподнимает бровь. Рома перестает жонглировать клубникой.</p><p>— Это было недоразумение, — твердо говорю я, глядя в свою горсть ягод, потому что в глаза смотреть боюсь. — Вино, ночь, адреналин после драки. Бывает же? Со всеми бывает. Поэтому больше мы так делать не будем. Договорились? Забыли и живем дальше.</p><p>Повисает тишина.</p><p>А потом Рома фыркает. Потом начинает смеяться. И Глеб — тихо, низко чертовски опасно.</p><p>— Чего ржете? — вскидываюсь я.</p><p>— Маш… — Рома перекатывается на бок и подпирает голову ладонью. — Ты сейчас серьезно? «Недоразумение»?</p><p>— Абсолютно.</p><p>— Хорошо, — вдруг говорит Глеб. Спокойно. И от этого спокойствия у меня по спине бегут мурашки. — Допустим, недоразумение. Допустим, забыли. Тогда давай по-честному.</p><p>— Что — по-честному?</p><p>Он подается вперед. Близко. Так близко, что я чувствую запах нагретой солнцем кожи и клубники.</p><p>— Ты нам обоим нравишься, — говорит он просто. — Это, думаю, ты и так уже поняла. И мы не будем делать вид, что это не так, и тянуть кота за хвост. Мы тут на лето. Уедем — и все. Никаких обещаний, никаких соплей, никаких «а что люди скажут»…</p><p>— Только то, что между нами, верно, — подхватывает Рома, и в его голосе уже нет ни капли смеха. — Без обязательств. Тебе хорошо, нам хорошо. А осенью разъедемся…</p><p>Я смотрю на одного. На другого.</p><p>И понимаю, что они не шутят.</p><p>Что два столичных мажора с голыми торсами, среди тети Валиной клубники, под старой яблоней, на полном серьезе предлагают мне…</p><p>Меня бросает в жар. Потом в холод. Клубника в моей ладони раздавлена в кашу — я и не заметила, как сжала кулак.</p><p>— Вы… — я открываю рот. Закрываю. — Вы оба совсем с ума посходили в своей столице⁈</p><p>— Возможно, — невозмутимо соглашается Глеб, и в его серых глазах пляшут те самые черти. — Но ты ведь даже не сказала «нет».</p><p>Он прав.</p><p>Я не сказала…</p></section><section><title><p>12 глава</p></title><p>12 глава</p><p>Маша</p><p>Я не сказала «нет».</p><p>И это «нет», застрявшее где-то в горле, висит между нами троими, как наэлектризованный воздух перед грозой. Глеб смотрит на меня — спокойно, уверенно, зная, что попал в точку. Рома — затаив дыхание, и впервые на его вечно смешливом лице нет ни тени улыбки.</p><p>А я сижу с раздавленной клубникой в кулаке и чувствую, как внутри все переворачивается.</p><p>Потому что они правы. В этом-то и весь ужас.</p><p>Меня к ним тянет. К обоим. Я весь день вру себе, что нет, — а это не так, и это чувство никуда не девается, гудит во мне, как провод под напряжением.</p><p>Но…</p><p>Я медленно разжимаю кулак. Стряхиваю с ладони клубничное месиво и вытираю руку о траву. И поднимаю на них глаза — уже без паники, уже собравшись.</p><p>— Знаете, что? — говорю ровно. — Нет.</p><p>Глеб чуть прищуривается.</p><p>— Вот теперь сказала, — добавляю я. — Четко и ясно. Нет.</p><p>— Маш… — начинает Рома.</p><p>— Дайте договорить. — Я подтягиваю колени к груди, обхватываю их руками. — Вы думаете, вы тут такие — приехали, голыми торсами посверкали, красиво поговорили, и местная дурочка растает. «Без обязательств, тебе хорошо, нам хорошо, осенью разъедемся». Удобно как, а?</p><p>Они молчат.</p><p>— А мне тут жить, — продолжаю я тише. — Это вы осенью сядете в свои тачки и укатите в столицу, где у вас своя жизнь. А я буду сюда приезжать на выходные, здесь мои родственники и родители. Тут. Где все про всех все знают. Где Костян уже сегодня растрезвонит, как я с городскими на речке полночи проторчала. Мне с этим потом жить, понимаете?</p><p>Глеб медленно кивает.</p><p>— Логично, — говорит он.</p><p>— Логично, — соглашаюсь я. — Поэтому спасибо за честность. Но я не игрушка на лето. Не «приключение для перевоспитавшихся мажоров». Найдите себе кого попроще.</p><p>Я поднимаюсь, отряхиваю шортики. Сердце колотится, но держусь твердо. Горжусь собой, прямо вот горжусь.</p><p>— Я пошла. Меня ждут грядки… Куры. И… Все такое.</p><p>И иду к плетню.</p><p>Прохожу ровно пять шагов.</p><p>— А он тебе понравился, — летит мне в спину голос Глеба. Лениво так. — Поцелуй.</p><p>Я останавливаюсь. Не оборачиваюсь.</p><p>— Это было недоразумение, — чеканю.</p><p>— Угу, — поддакивает Рома. — Поэтому ты за мою рубашку держалась обеими руками. От недоразумения…</p><p>Я медленно поворачиваюсь.</p><p>Они оба так и сидят под яблоней — расслабленные, наглые, довольные собой, два загорелых черта в одних шортах. И смотрят на меня так, будто уже все про меня знают. Будто видят насквозь все мои «нет», под которыми прячется совсем другое.</p><p>— Мы не торопим, — говорит Глеб, поднимаясь. Лениво потягивается, и я заставляю себя не смотреть, как при этом двигаются его мышцы. — Лето длинное. Просто подумай.</p><p>— Но ты запомни, — Рома тоже встает, подходит ближе, и в его синих глазах пляшет что-то теплое и опасное одновременно. — Мы никуда не денемся. Будем рядом. Каждый день. Воду таскать, грядки полоть, на речку бегать…</p><p>— … и ждать, — заканчивает Глеб.</p><p>Он подходит вплотную. Заправляет медленно и осторожно мне за ухо выбившуюся из косы прядь и от этого простого движения у меня предательски слабеют коленки.</p><p>— Пока ты сама не передумаешь, — тихо говорит он.</p><p>Я задираю подбородок.</p><p>— Не дождетесь.</p><p>— Посмотрим, — улыбается он.</p><p>И я разворачиваюсь и ухожу — уже не так гордо, как собиралась, потому что щеки горят, сердце колотится, а внутри все дрожит от того, как близко он только что стоял.</p><p>Перелезаю через плетень. Иду к своим грядкам. Хватаю лейку.</p><p>И понимаю, что лето и правда будет длинное.</p><p>Очень длинное.</p><p>И что мое гордое «не дождетесь» продержалось ровно до того момента, пока Глеб не коснулся моей щеки.</p><p>А они это поняли раньше меня.</p><p>Вот что самое обидное.</p></section><section><title><p>13 глава</p></title><p>13 глава</p><p>Маша</p><p>Весь день я держусь.</p><p>Честное слово, держусь. Поливаю, полю, кормлю кур, таскаю воду — и старательно делаю вид, что двух полуголых городских в тети Валином дворе для меня просто не существует. Не смотрю. Не отвечаю на подколки. Каждый раз, когда Рома пытается завести разговор, отвечаю односложно и ухожу.</p><p>Гордая. Неприступная. Кремень!</p><p>И к вечеру я почти верю, что победила. Что мое «не дождетесь» — не пустые слова.</p><p>Почти.</p><p>Темнеет, когда я иду закрывать тети Валиных кур. Эти городские их растеряют скорее, чем закроют.</p><p>Мама уже вернулась, поужинали, и она отправила меня «помочь соседке по хозяйству, раз весь день где-то носилась». Я бреду через двор в густых синих сумерках, пахнет скошенной травой и остывающей землей, где-то стрекочут первые цикады, и я думаю о своем. И ни о чем, в общем-то.</p><p>Курятник в дальнем углу двора, за сараем. Я загоняю последних квочек, задвигаю щеколду — и в темноте, выпрямившись, едва не врезаюсь в кого-то.</p><p>— Ой!</p><p>— Тихо, это я, — слышу тихий голос Ромы.</p><p>Он стоит совсем близко. В сумерках я едва различаю его лицо — только блеск глаз да светлое пятно футболки (хоть оделся, и на том спасибо, а то весь день меня этими торсами доканывали).</p><p>— Ты чего тут? — я делаю шаг назад и упираюсь спиной в теплую стену сарая.</p><p>— Теть Валя попросила фонарь повесить, — он кивает куда-то в темноту. — А ты чего пугаешься? Я ж не кусаюсь.</p><p>— Я не пугаюсь.</p><p>— Ага, — он усмехается. — Поэтому к стенке прилипла.</p><p>Я хочу отойти. Правда хочу. Но он делает шаг ближе — и вот он уже совсем рядом, и я чувствую тепло его тела в прохладе вечера, и запах — реки, травы, чего-то такого, от чего внутри все сжимается.</p><p>— Рома, — говорю я, и голос выходит не такой твердый, как утром. — Мы же договорились.</p><p>— Это вы с Глебом договорились, — мягко поправляет он. — А меня там в тот момент, кажется, не очень слушали…</p><p>Он поднимает руку. Медленно, давая мне время отстраниться. И кончиками пальцев убирает прядь волос с моей щеки — совсем как Глеб днем, и я мысленно проклинаю их обоих за этот прием, который работает безотказно.</p><p>— Я весь день смотрел, как ты делаешь вид, что меня нет, — тихо говорит он. — И знаешь, что? Ты ужасная актриса…</p><p>— Неправда…</p><p>— Правда… — его пальцы скользят по моей скуле, к подбородку. — Потому что ты краснеешь каждый раз, когда я рядом. Вот как сейчас.</p><p>— Это от жары.</p><p>— Солнце село час назад…</p><p>И мне нечего ответить. Совсем нечего. Потому что он прав, черт бы его побрал, и сердце у меня колотится так, что, кажется, он слышит.</p><p>Рома наклоняется. Медленно. Так медленно, что я сто раз успеваю его оттолкнуть, отвернуться, сказать «нет»…</p><p>Я не делаю ничего.</p><p>Просто стою, прижавшись спиной к теплой стене, задрав к нему лицо, и жду… и сама себя за это ненавижу, и ничего не могу с собой поделать.</p><p>И он целует меня.</p><p>Совсем не так, как Глеб.</p><p>Глеб целовал властно, изучающе, словно ставил клеймо. А Рома — нежно. Легко. Будто пробует на вкус что-то очень хрупкое, боясь спугнуть. Его губы мягкие, теплые, и он целует меня неторопливо, ласково, чуть улыбаясь мне в губы, и от этой улыбки у меня плавится все внутри.</p><p>И мое гордое «не дождетесь» рушится.</p><p>Просто складывается, как карточный домик.</p><p>Мои руки сами тянутся к нему — цепляются за футболку, комкают ткань. Я отвечаю на поцелуй, и слышу, как он тихо выдыхает мне в губы — удивленно, довольно, — и притягивает меня ближе, обнимая за талию. Теплый, надежный, и целует уже смелее, глубже, и я тону в этом, как тонула вчера в реке…</p><p>Где-то совсем близко скрипит калитка.</p><p>Мы отскакиваем друг от друга. Сердце колотится у горла.</p><p>— Машка? — голос тети Вали. — Закрыла кур-то?</p><p>— З-закрыла! — выдавливаю я, отступая в темноту, чтоб не было видно моего пунцового лица.</p><p>— Ну иди домой тогда, мать заругает, что я тебя допоздна эксплуатирую.</p><p>— Иду!</p><p>Я разворачиваюсь и почти бегу к плетню — спотыкаясь, путаясь в собственных ногах. А в спину мне летит тихий, довольный голос Ромы:</p><p>— Спокойной ночи, ягодка.</p><p>Я пропала уже окончательно.</p><p>С обоими…</p><p>Какая же я дура.</p><p>Какая же я… счастливая дура.</p></section><section><title><p>14 глава</p></title><p>14 глава</p><p>Маша</p><p>Спать я, конечно, не могу.</p><p>Лежу поверх одеяла, уставившись в темный потолок, и слушаю, как за стеной ровно дышит уставшая вернувшаяся мама, как тикают ходики на кухне, как где-то во дворе лает соседская собака. Обычные, привычные с детства звуки. А внутри у меня… настоящая буря, вихрь, который никак не утихает…</p><p>Я до сих пор чувствую его губы…</p><p>Я прижимаю пальцы к своим губам, как будто так можно поймать, удержать это сладкое, живое ощущение. Мягкое, теплое, неторопливое. «Ягодка», — сказал он мне в спину. И я, дура, всю дорогу до дома улыбалась в темноту, как ненормальная, с этим глупым, теплым светом внутри, который никак не хотел гаснуть.</p><p>Переворачиваюсь на бок. На другой. Комкаю подушку, будто она в чем-то виновата.</p><p>Не дождетесь … Я это так гордо сказала утром… Вспоминаю и… И тихо стону в подушку от стыда и досады. Хватило меня ровно до вечера. До теплой стенки сарая и его пальцев на моей щеке, которые перевернули весь мир.</p><p>За окном тихо что-то стукает.</p><p>Я замираю, затаив дыхание.</p><p>Показалось. Ветка яблони, наверное, ветер поднялся…</p><p>Стукает снова. Легонько, будто камешком по стеклу, настойчиво и ласково.</p><p>Сердце ухает куда-то вниз, в живот, и начинает колотиться так, что в ушах шумит. Я сползаю с кровати, на цыпочках, обходя половицы, чтоб не скрипнули, крадусь к окну. Отодвигаю занавеску на палец дрожащей рукой.</p><p>Внизу стоит он.</p><p>Рома.</p><p>Задрал голову, руки в карманах, и, поймав мое лицо в щелке занавески, расплывается в улыбке — такой довольной, такой наглой и одновременно такой родной, что я готова его убить. И спуститься к нему сию же секунду. Одновременно. Сердце рвется из груди, а ноги уже сами несут.</p><p>Он манит меня пальцем, медленно, дразняще.</p><p>Я мотаю головой. Одними губами:</p><p>— Ты с ума сошел? Мама дома!</p><p>Он пожимает плечами. И садится прямо на нашу лавочку у забора. Мол, никуда не тороплюсь, буду ждать тебя всю ночь, если надо.</p><p>Ах ты ж…</p><p>Я натягиваю тонкий халат прямо поверх пижамки, сую ноги в тапки и, кляня себя и его последними словами, выскальзываю в сени. Дверь открываю по миллиметру — я знаю каждый ее скрип, и просачиваюсь во двор.</p><p>Ночь теплая, влажная от росы. Пахнет флоксами и остывшей землей, свежей зеленью и чем-то таким родным, деревенским… Луна висит над сараем круглая и наглая, как Ромина улыбка, заливая все серебристым, волшебным светом.</p><p>— Ты совсем? — шепчу я, подлетая к нему, сердце стучит где-то в горле. — А если мама услышит? А если тетя Валя?</p><p>— А ты тише говори, — он встает с лавочки, и мы оказываемся слишком близко. Так близко, что я чувствую тепло его тела. — И никто не услышит.</p><p>— Рома!</p><p>— Маша…</p><p>Он произносит мое имя так, будто пробует на вкус, медленно, с нежной хрипотцой, и вся моя заготовленная злость куда-то испаряется, тает, как снег под солнцем.</p><p>— Я весь вечер сидел и думал, — говорит он тихо. — Что зря нас теть Валя спугнула.</p><p>— Ничего не зря, — я скрещиваю руки на груди. Последняя линия обороны. — Очень даже вовремя. Потому что это… это было ошибкой…</p><p>— Да? — он делает шаг. — А по твоим глазам не скажешь.</p><p>— А ты по глазам не читай.</p><p>— А как же тогда? — он наклоняет голову, и лунный свет скользит по его скуле, по этой дурацкой фиолетовой челке, которая днем лезет ему в глаза, а сейчас, в темноте, кажется просто темной и такой притягательной. — Ты ж мне словами ничего хорошего не говоришь. Приходится по глазам читать твои пошленькие мысли.</p><p>Я открываю рот. Чтобы сказать что-нибудь колкое, поставить его на место, вернуть себе хоть каплю достоинства.</p><p>А он берет мое лицо в ладони.</p><p>Осторожно. Так же, как днем, — давая мне сто раз отстраниться, отвернуться, сбежать…</p><p>И я снова ничего не делаю.</p><p>Просто стою в мокрой от росы траве, задрав к нему лицо, и жду, дрожа всем телом.</p><p>Он целует меня.</p><p>И на этот раз — никакой тети Вали. Никакой калитки. Никакого сердца в пятках. Только мы вдвоем под этой яркой полной луной.</p><p>Он целует меня медленно, глубоко, с такой нежной страстью, будто у нас впереди целая ночь и целое лето, и торопиться совершенно некуда. Его губы теплые, мягкие и в то же время такие жадные, он чуть прикусывает мою нижнюю губу, посасывает ее, и по мне прокатывается такая сладкая, тягучая, горячая дрожь, что ноги подкашиваются. Я цепляюсь за его футболку, впиваясь пальцами в ткань, чтобы не осесть в траву, а он углубляет поцелуй, проникая языком, и это уже не просто поцелуй — это огонь, который разливается по венам, сладкий, обжигающий, заставляющий меня стонать ему в рот. Его сладковатый вкус, с легкой мятой и чем-то неуловимо мужским — сводит с ума. Я отвечаю ему, сама не своя, целую жадно, страстно, забывая обо всем, отдаваясь этой волне желания, которая накрывает меня с головой.</p><p>— Вот, — выдыхает он мне в губы, голос хриплый и дрожащий. — Совсем другое дело…</p><p>— Молчи, — шепчу я и сама тянусь за новым поцелуем, нетерпеливо, голодно.</p><p>Он тихо смеется — довольно, счастливо, с этой своей наглой нежностью — и, не отрываясь от моих губ, пятится назад к лавочке. Опускается на нее первым, широко расставив ноги, и уверенно тянет меня за собой. Я не сопротивляюсь — ноги сами несут, и уже через секунду я оказываюсь у него на коленях, оседлав его бедра. Халат задрался высоко, пижамка почти ничего не прикрывает, и от ощущения его твердого, горячего возбуждения под собой у меня перехватывает дыхание.</p><p>Поцелуи становятся совсем другими — более глубокими, влажными, почти развратными. Он целует меня так, будто хочет проглотить, языком властно исследует мой рот, покусывает губы, тянет нижнюю в рот и сосет, пока я не начинаю тихонько поскуливать. Я отвечаю ему не менее жадно, впиваясь пальцами в его волосы, прижимаясь грудью к его груди, двигаясь на нем медленно, круговыми движениями, чувствуя, как он твердеет еще сильнее под тонкой тканью.</p><p>— Рома… — выдыхаю я ему в губы между поцелуями.</p><p>— Можно? — шепчет он, уже скользя ладонями по моим бедрам под подол халата. Пальцы горячие, чуть шершавые, и от их прикосновения по коже бегут мурашки.</p><p>Я киваю, почти не разрывая поцелуй.</p><p>— Можно…</p><p>Его руки сразу забираются выше, под тонкую майку, гладят обнаженную кожу спины, талии, поднимаются к груди. Большие ладони обхватывают меня, большие пальцы ласкают чувствительные вершинки, и я выгибаюсь в его руках, прижимаясь к нему еще теснее. Он стонет мне в рот — низко, хрипло, и это звук отдается прямо между моих ног.</p><p>Я чувствую, как он пульсирует подо мной, твердый и горячий, и нарочно двигаюсь медленнее, сильнее притираясь, прокатываясь по всей его длине. Дразню. Улыбаюсь в поцелуй, когда он сжимает мои бедра сильнее, а дыхание становится прерывистым и тяжелым.</p><p>— Ягодка… ты меня убиваешь, — рычит он тихо, целуя уже почти яростно, глубоко, влажно, и его руки под майкой становятся еще смелее, сжимают, ласкают, исследуют каждую чувствительную точку.</p><p>Он отрывается на секунду — только чтобы перевести дыхание, — и прижимается лбом к моему лбу. Мы дышим, как загнанные, оба, горячими, прерывистыми вздохами. Его руки все еще под моей майкой, большие ладони обхватывают грудь, большие пальцы медленно водят кругами по уже твердым соскам. Каждый круг отдается у меня между ног горячей пульсацией.</p><p>— Рома… — шепчу я, и в голосе уже нет ни капли сопротивления. Только желание.</p><p>Он смотрит мне в глаза в лунном свете — темные, тяжелые, почти черные от жара. И я вижу, как в нем что-то ломается. Последняя ниточка самообладания.</p><p>— Маша… — произносит он хрипло, почти умоляюще. — Я больше не могу.</p><p>И мы оба одновременно сдаемся этому порыву.</p><p>Его губы снова накрывают мои, уже без всякой нежности — жадно, глубоко, почти отчаянно. Я отвечаю ему так же, прижимаясь всем телом, двигаясь на нем медленными, глубокими кругами. Его твердость подо мной пульсирует, горячая даже сквозь ткань шорт, и я нарочно притираюсь к ней сильнее, чувствуя, как он вздрагивает и тихо стонет мне в рот.</p><p>Мы целуемся, будто пытаемся проглотить друг друга. Руки становятся смелее.</p><p>Его ладони скользят вниз по моей спине, обхватывают ягодицы под шортиками, сжимают, притягивают меня еще ближе. Я чувствую каждую мышцу его бедер под собой, чувствую, как он напрягается, сдерживаясь. А я не сдерживаюсь. Я дразню его, медленно покачиваясь, проводя самым чувствительным местом по его твердой длине, то усиливая давление, то почти отстраняясь — и каждый раз, когда я чуть отстраняюсь, он тихо рычит и пытается прижать меня обратно.</p><p>— Не дразни… — выдыхает он мне в губы.</p><p>— А что сделаешь? — шепчу я, и сама не узнаю свой голос — низкий, теплый, немного дерзкий.</p><p>В ответ он одной рукой забирается под майку спереди. Пальцы скользят по животу, ниже, ниже… но не туда. Обходят самое нужное место, гладят внутреннюю сторону бедра, потом возвращаются вверх, проводят по краю, совсем близко, но не касаясь. Я вздрагиваю и тихо всхлипываю от этой сладкой пытки.</p><p>— Рома… пожалуйста…</p><p>— Нет, — шепчет он мне в шею, целуя кожу под ухом. — Пока нет. Я хочу почувствовать, как ты будешь на пике…</p><p>Его пальцы продолжают эту медленную, изощренную ласку — то почти касаются, то отстраняются, то проводят по влажным от желания складочкам, но всегда обходят самое чувствительное место. Я дрожу всем телом, прижимаюсь к нему, ищу его губы, целую жадно, почти кусая. Мои собственные руки тоже не остаются в стороне. Я забираюсь под его футболку, провожу ладонями по горячему животу, по груди, по напряженным мышцам. Потом опускаюсь ниже — и накрываю его твердость через шорты. Сжимаю. Медленно провожу ладонью вверх-вниз.</p><p>Он резко выдыхает, лоб снова прижимается к моему.</p><p>— Маша…</p><p>— Молчи, — шепчу я и дразню его так же, как он меня: то сжимаю сильнее, то ослабляю, то провожу большим пальцем по самой чувствительной точке сверху ткани. Чувствую, как он пульсирует у меня в руке, как становится еще тверже, горячее. Его дыхание сбивается, бедра чуть поднимаются мне навстречу.</p><p>Мы оба на краю. Доводим друг друга медленно, мучительно, почти до слез. В темноте, под луной, на этой старой лавочке, где в любой момент может кто-то выйти из дома. И это только сильнее разжигает огонь…</p><p>Его пальцы наконец скользят точно туда — под тонкую ткань шортиков. Он касается самого чувствительного места одним пальцем — легко, почти невесомо, проводит по влажному, набухшему бугорку.</p><p>И этого достаточно.</p><p>Я кончаю почти мгновенно.</p><p>Все тело резко напрягается, спина выгибается дугой, я прикусываю губу, чтобы не закричать. Волна накрывает меня так сильно и так быстро, что на секунду темнеет в глазах. Я дрожу, прижимаюсь к нему всем телом, тихонько всхлипываю ему в плечо, пока оргазм проходит через меня горячими, пульсирующими толчками. Он не отнимает руку, продолжает медленно, нежно водить пальцем, продлевая, и я кончаю еще раз — уже тише, длиннее, почти без сил упав на него.</p><p>Когда я немного прихожу в себя, он целует меня в висок, в щеку, в губы — уже мягко, почти благоговейно.</p><p>— Ты… — шепчет он, голос совсем хриплый. — Боже, Маша…</p><p>Я все еще сижу у него на коленях, дрожащая, мокрая, и чувствую, как он все еще твердый и напряженный подо мной. Я опускаю руку между нами, забираюсь под резинку его шорт и беру его в ладонь. Он резко выдыхает и прижимается лбом к моему плечу.</p><p>— Маша… — просит он тихо, почти умоляюще.</p><p>И я помогаю.</p><p>Медленными, уверенными движениями. Прижимаюсь ближе, целую его в шею, в висок, шепчу ему на ухо всякие нежные и грязноватые слова, которые раньше никогда не говорила вслух. Чувствую, как он напрягается все сильнее, как бедра дрожат подо мной, как дыхание становится рваным. Он обнимает меня обеими руками, прижимает к себе так крепко, будто боится, что я исчезну, и тихо, низко стонет мне в плечо, когда кончает — сильно, долго, дрожа всем телом.</p><p>Мы остаемся так — обнявшись, тяжело дыша, мокрые от росы и друг от друга. Его сердце колотится у меня под ухом. Мои пальцы все еще обхватывают его, уже мягкого. Я не хочу отпускать его…</p><p>— Ягодка… — шепчет он мне в волосы, голос усталый и такой счастливый, что у меня щемит в груди. — Ты меня уничтожила…</p><p>Я тихо смеюсь.</p><p>— Сам виноват.</p><p>Он поднимает другую мою руку к губам и медленно целует каждый палец. Потом прижимает мою ладонь к своей щеке…</p><p>— Будь хорошей девочкой и не отказывай нам с Глебом. Обещаю, ты не пожалеешь… И не пострадаешь, если что-то пойдет не так…</p></section><section><title><p>15 глава</p></title><p>15 глава</p><p>Маша</p><p>Мою маму в деревне уважают. И, чего уж там, побаиваются.</p><p>Она у меня из тех женщин, при которых мужики за столом сами убирают локти и перестают материться. Прямая спина, тяжелый узел темных волос с ранней проседью, взгляд — как у нашей преподши по математике, что могла одним поворотом головы усадить весь класс. Мама работает в сельсовете, ведет все бумаги на три села, и, кажется, знает про каждого больше, чем он сам про себя знает.</p><p>Она не кричит. Никогда. Ей и не надо. Ей достаточно посмотреть.</p><p>И весь этот огромный, строгий, справедливый мир она направляет на меня.</p><p>— Маша, коса. Маша, спина. Маша, ты почему так поздно от Вали? Маша, что за манера — глаза прятать? Честному человеку прятать нечего.</p><p>Я под ее присмотром хожу с рождения, как под колпаком. Куда пошла, во сколько вернулась, с кем разговаривала у колодца. В деревне ведь все на виду, а уж у моей мамы — тем более.</p><p>— Ты у меня одна, — говорит она, поджав губы. — И чтоб никто про мою дочь худого слова не сказал.</p><p>Никто и не скажет.</p><p>Потому что она, кажется, чует запах беды за версту. И как она до сих пор не учуяла две городские проблемы — ума не приложу.</p><p>Хотя нет. Учуяла.</p><p>— Эти двое, — говорит она за ужином, аккуратно раскладывая по тарелкам салат, — чтоб мимо тебя ходили по стеночке. Понятно? Городские. Приехали — уехали, а тебе тут жить, как отучишься.</p><p>— Мам, я с ними даже не…</p><p>— Маша. — Один взгляд. Ложка замирает у меня в руке. — Я сказала.</p><p>— Поняла.</p><p>И, ей-богу, в эту секунду я и правда собираюсь ходить по стеночке до конца лета.</p><p>Собираюсь ровно до тех пор, пока после ужина мама не сует мне трехлитровую банку.</p><p>— Отнеси Вале сметану, я обещала. И назад пустой не тащись, у нее там мои формы для кексов остались, забери. Одна нога здесь…</p><p>— … другая там, — договариваю я. — Иду.</p><p>Небо к вечеру наливается лиловым. Пахнет пылью, железом, чем-то тревожным — так пахнет перед грозой. Где-то за лесом уже громыхает, глухо, лениво, будто нехотя. Я иду к тете Вале, прижимая к груди холодную банку, и думаю, что успею до начала дождя.</p><p>Не успеваю.</p><p>Гроза накатывает на село разом. Небо раскалывается пополам, ослепительно, и тут же обрушивается стена воды — плотная, теплая, летняя, за которой в двух шагах ничего не видать. Я влетаю в первую же открытую дверь — в тети Валину летнюю кухню, маленькую, темную, заставленную банками и связками сухих трав, — и захлопываю ее за собой.</p><p>И только отдышавшись понимаю, что в темноте я не одна.</p><p>— Промокла, — говорит Глеб.</p><p>Не спрашивает. Констатирует. Он сидит на низкой лавке у стены, вытянув длинные ноги, и в полумраке я вижу только блеск его глаз да светлую майку. Мою банку я до сих пор прижимаю к себе.</p><p>— А ты чего тут? — глупо спрашиваю я.</p><p>— Прячусь от дождя, — он усмехается. — Как и ты. Только я чуть раньше успел.</p><p>Дверь дергается от ветра. Я толкаю ее — и она не поддается. Снаружи что-то с грохотом валится, придавливая створку. То ли корыто, то ли доски. Я налегаю плечом — бесполезно.</p><p>— Мы… кажется, застряли, — говорю я севшим голосом.</p><p>— Похоже на то. — Глеб не выглядит расстроенным. Совсем наоборот. — Ужасная трагедия.</p><p>За окошком лупит ливень, гремит так, что дрожат банки на полках. В кухоньке пахнет сушеным чабрецом, мятой и сырой землей, что тянет через щели. Я стою у двери, мокрая, с дурацкой банкой сметаны, и понимаю, что деваться мне решительно некуда.</p><p>— Да поставь ты ее уже, — говорит он мягко. — Не съест никто твою сметану тут.</p><p>Я ставлю банку на стол. Медленно.</p><p>Глеб встает с лавки. Он вообще делает все медленно, лениво, будто ему вообще некуда спешить.</p><p>— Замерзла? — он подходит ближе. В полумраке его серые глаза кажутся почти черными.</p><p>— Нет.</p><p>— Врешь. У тебя губы дрожат.</p><p>— Это от…</p><p>— Только не говори, что от холода, — перебивает он. — На улице тридцать градусов было.</p><p>И вот опять. Этот прием. Тот же, что и у Ромы, — загнать меня в угол моими же отговорками, чтобы мне нечего было ответить.</p><p>Только Глеб делает это иначе. Не нежно. Он поднимает руку и большим пальцем стирает капли дождя с моей скулы — медленно, властно, и от этого простого касания у меня моментально подгибаются колени.</p><p>— Мама сказала, чтоб я с вами не пересекалась и чтобы вы от меня по стеночке ходили, — выдыхаю я.</p><p>— А ты у стены и стоишь, — тихо отвечает он, надвигаясь. — Вот же она, стеночка. За спиной. Я просто подойду ближе к стене…</p><p>Я и правда упираюсь лопатками в прохладную беленую стену. Отступать некуда.</p><p>Он ставит ладонь на стену рядом с моей головой. Наклоняется. И смотрит на меня так долго, так внимательно, что этот взгляд обжигает сильнее любого прикосновения.</p><p>— Скажи «нет», — говорит он вдруг серьезно. — Скажи — и я сяду обратно на лавку. Честное слово.</p><p>Гром грохочет так, что закладывает уши.</p><p>Я не говорю «нет».</p><p>И Глеб целует меня.</p><p>Совсем не как Рома. Рома целовал бережно, будто боялся спугнуть. А Глеб целует так, словно давно все для себя решил и только ждал, когда я перестану сопротивляться. Глубоко, жарко, требовательно. Его ладонь ложится мне на затылок, придерживая, вторая — на талию, и притягивает меня к себе так, что между нами не остается ни воздуха, ни здравого смысла.</p><p>Я тону.</p><p>Пальцы сами цепляются за его майку. Я отвечаю на поцелуй — жадно, отчаянно, забыв про маму, про банку, про «по стеночке», про весь мир за стеной ливня. Он тихо, довольно выдыхает мне в губы и целует еще крепче, прижимая меня к стене всем телом. Его большой палец скользит по краю моей мокрой майки, находит полоску голой кожи над поясом джинсовых шортиков — и от этого невесомого касания меня прошивает такой сладкой дрожью, что я тихо стону ему в рот.</p><p>— Вот так, — хрипло шепчет он, отрываясь на секунду. — Почему ты такая сладкая, ягодка?</p><p>— Не называй меня так, — выдыхаю я.</p><p>Что-то темное вспыхивает в его глазах.</p><p>— Нет, ты наша ягодка, крошка, — говорит он.</p><p>И целует меня снова, так, что «свое» я узнаю очень нескоро, потому что думать я больше не в состоянии.</p><p>А за окном все хлещет и хлещет теплый летний ливень, отрезая нас от целого мира.</p></section><section><title><p>16 глава</p></title><p>16 глава</p><p>Маша</p><p>Не знаю, сколько это длится.</p><p>Гроза, поцелуй, тесная темная кухонька, пропахшая чабрецом, — все смешивается в одно горячее, кружащее голову марево. Глеб целует меня так, будто у нас впереди вся ночь, а потом, когда я уже совсем перестаю понимать, где потолок, а где пол, вдруг отстраняется. Прижимается лбом к моему лбу. Дышит тяжело.</p><p>— Тихо, — шепчет он, хотя я и слова сказать не могу. — Дождь кончается.</p><p>И правда. Ливень за окошком редеет, стихает, из плотной стены превращаясь в ленивую капель. Где-то далеко еще ворчит гром, но уже не так резко и громко — гроза уходит за лес, унося с собой мое последнее благоразумие.</p><p>Глеб отходит, налегает плечом на дверь. Что-то снаружи с грохотом отваливается, и створка наконец поддается. В кухоньку врывается свежий, мокрый, остро пахнущий землей и грозой воздух.</p><p>За порогом — синие сумерки. Совсем стемнело, пока мы… пока шел дождь.</p><p>— Ой, — я хватаюсь за щеки. — Мама!</p><p>Я представляю себе мамино лицо — и меня продирает похлеще любого грома. Ушла с банкой сметаны на десять минут. Вернусь — а на улице ночь. «Одна нога здесь, другая там», ага.</p><p>— Мне надо бежать, — я хватаю пустые формы для кексов, что тетя Валя оставила тут. — Прямо сейчас, немедленно…</p><p>— Я провожу, — говорит Глеб.</p><p>— Не надо! — я почти в панике. — Если мама тебя увидит…</p><p>— Не увидит. — Он забирает у меня формы, будто это само собой разумеется. — Идем. Я умею быть незаметным</p><p>Что-то мне подсказывает, что этот навык он оттачивал не на деревенских тропинках. Но спорить некогда, и мы выскальзываем в мокрый, стрекочущий цикадами двор.</p><p>Идти два дома. Всего два дома. Но идти их с Глебом — это совсем другая математика.</p><p>Он держится на полшага позади, в тени плетней, там, куда не достает свет из окон. Двигается легко, бесшумно, огибая лужи, и, когда я оступаюсь на скользкой после дождя тропинке, его рука тут же оказывается у меня под локтем — и тут же исчезает, стоит мне выпрямиться.</p><p>— Стой, — вдруг тихо командует он у самого моего забора.</p><p>Я замираю.</p><p>На нашем крыльце горит свет. И на крыльце, скрестив руки на груди, стоит мама.</p><p>Смотрит в темноту. В сторону тети Валиного двора. Ждет.</p><p>У меня обрывается что-то внутри. А Глеб, не говоря ни слова, легонько тянет меня за руку — в густую тень старой яблони у забора. Я вжимаюсь спиной в шершавый ствол, он встает передо мной, заслоняя, и мы оба замираем, боясь дышать. Так близко, что я чувствую его тепло, его дыхание на своей макушке, стук его сердца — ровный, спокойный, в отличие от моего, которое колотится как оглашенное.</p><p>— Маша? — раздается мамин голос. Строгий, недовольный. — Ты там, что ли, застряла?</p><p>Я открываю рот, чтобы отозваться. И в этот момент Глеб наклоняется и легко, невесомо целует меня в висок. Просто чтобы сбить с толку.</p><p>Мерзавец.</p><p>— Т-тут я, мам! — сипло кричу я из-за яблони, готовая его убить. — Гроза застала у теть Вали, пережидала! Сейчас иду!</p><p>— Пережидала она, — ворчит мама, но, кажется, верит. — Формы забрала? Быстро домой, вымокла небось вся.</p><p>— Забрала! Иду!</p><p>Мама еще секунду вглядывается в темноту — и я готова поклясться, что она нас почти заметила, — а потом разворачивается и уходит в дом. Хлопает дверь.</p><p>Я выдыхаю так, будто не дышала целый год.</p><p>— Ты… — шепчу я, разворачиваясь к Глебу. — Ты нарочно! Когда она…</p><p>— Нарочно, — не отпирается он. В темноте я вижу, как блестят его глаза, как он улыбается — довольно, нагло, ужасно красиво. — Хотел проверить, справишься ли.</p><p>— Справилась же.</p><p>— Еле-еле.</p><p>Он протягивает мне формы. Наши пальцы соприкасаются, задерживаются на секунду дольше, чем нужно.</p><p>— Иди, — говорит он тихо. — Пока она не передумала и не устроила обыск во дворе.</p><p>Я делаю шаг к калитке. Оборачиваюсь.</p><p>Он все еще стоит в тени яблони — темный силуэт, растворяющийся в синей ночи, только светлая майка да блеск глаз.</p><p>— Глеб, — шепчу я. — А если я соглашусь на ваше предложение… что будет?</p><p>Он молчит. А потом наклоняет голову набок, и в голосе его — что-то тихое, темное, теплое:</p><p>— Нам всем будет хорошо. Спокойной ночи, ягодка.</p><p>Я проскальзываю в калитку, взбегаю на крыльцо, и уже в сенях, привалившись к двери с холодными формами в руках, зажмуриваюсь и тихо-тихо стону.</p><p>Один целует, так, будто хочет свести с ума.</p><p>Второй целует так, я согласна попробовать…</p><p>А я, дура деревенская, тону в обоих. И понятия не имею, как теперь буду смотреть маме в глаза за завтраком.</p></section><section><title><p>17 глава</p></title><p>17 глава</p><p>Маша</p><p>Утро начинается как обычно — с маминого голоса из кухни и звона посуды.</p><p>— Маша, ты вставать думаешь? Куры не кормлены, а солнце уже вон где.</p><p>Я сажусь на кровати, тру лицо ладонями и понимаю, что за всю ночь не сомкнула глаз, наверное, и на час. В голове до сих пор — гроза, тесная летняя кухня тети Вали, чабрец и мята, губы Глеба, потом — яблоня, и его «нам всем будет хорошо», и то, как колотилось сердце, пока мы прятались от мамы в тени.</p><p>За завтраком мама режет хлеб и рассказывает про какую-то бумажку в сельсовете, а я киваю невпопад и гоняю по тарелке яичницу, которую не могу есть — кусок в горло не лезет.</p><p>— Ты бледная какая-то, — говорит мама, прищурившись, и у меня внутри все обрывается. — Не заболела?</p><p>— Нет, мам. Просто… не выспалась…</p><p>— Ну еще бы. Шляешься до ночи. — Она грозит мне ложкой, но не зло, скорее по привычке. — Иди уже, кур покорми, пока совсем не разленилась.</p><p>Я вылетаю из-за стола так, будто мне за это деньги платят, хватаю ведро с зерном и почти бегу через двор — лишь бы подальше от маминого проницательного взгляда, который, кажется, видит меня насквозь.</p><p>Кур покормить я не успеваю.</p><p>Потому что у калитки, ведущей к тети Валиному двору, меня ловят, и не успеваю я и пикнуть, как ведро с зерном оказывается в чьих-то руках, а меня саму тащат — быстро, решительно — куда-то за сарай.</p><p>— Вы что творите⁈ — шиплю я, вырываясь. — Меня же…</p><p>— Тихо, — Рома прижимает палец к губам, но глаза у него смеются. — Пять минут. Нам надо поговорить. Серьезно поговорить.</p><p>— У меня куры некормленые!</p><p>— Куры подождут, — коротко говорит Глеб, и в его голосе что-то такое, отчего я перестаю спорить.</p><p>Они ведут меня в дальний сарайчик, где хранится все сено — тому самому, за которым тети Валин огород переходит в заросли малинника, туда, где нас точно никто не увидит из дома. Утреннее солнце уже припекает, пахнет сеном, нагретой землей и ягодами.</p><p>Рома садится первым, тянет меня за руку вниз, и я плюхаюсь в сено между ними — потому что деваться, если честно, некуда, да и не особо хочется.</p><p>— Смотри, — начинает Рома, и впервые за все лето в его голосе нет привычной смешливости. — Мы вчера… ну, в общем, мы поговорили. Друг с другом. По-честному.</p><p>Я цепенею.</p><p>— В смысле — поговорили?</p><p>— В смысле, — вступает Глеб, — что я знаю про лавочку. И что было у курятника позавчера. А он знает про кухню тети Вали. Про то как мы прятались в грозу.</p><p>Щеки у меня вспыхивают так, что, кажется, ими можно прикуривать.</p><p>— Вы… вы что, шпионили друг за другом?</p><p>— Не шпионили, — усмехается Рома, хотя как-то невесело. — Просто оба слишком плохо умеем врать, когда дело касается тебя. Вчера ночью, пока ты спала, мы сидели на крыльце и выясняли, кто из нас двоих окончательный придурок.</p><p>— И выяснили, что оба, — сухо добавляет Глеб.</p><p>Я смотрю то на одного, то на другого, и внутри у меня что-то сжимается — не страх, что-то другое, теплое и пугающее одновременно.</p><p>— Мы могли передраться, — говорит Рома тише. — Могли устроить сцену, начать делить тебя, как… как имущество какое-то. Но не стали. Потому что ты — не имущество. И потому что оказалось, что злиться друг на друга у нас с ним не выходит. Выходит только злиться на себя — за то, что оба ничего не можем с собой поделать.</p><p>Глеб молчит, но смотрит на меня так внимательно, что я не выдерживаю и отвожу взгляд первой.</p><p>— Мы устали делать вид, что ничего не происходит, — говорит он наконец, и голос у него низкий, ровный. — Устали от этих «недоразумений» и «больше так не будем». Ты нравишься нам обоим, Маша. По-настоящему. И мы больше не собираемся делать вид, что ты можешь выбрать одного и красиво разойтись с другим.</p><p>— Это… это же неправильно, — шепчу я, хотя сердце у меня колотится так, что заглушает собственные слова. — Так же не бывает. Нельзя же…</p><p>— Кто сказал? — тихо перебивает Рома. — Мы не в городе, тут никто нам не указ, кроме твоей мамы, а от нее мы прятаться уже наловчились. Да и… Поверь, мы совсем не первые…</p><p>Он проводит костяшками пальцев по моей щеке — легко, почти невесомо, и я снова, в который раз, забываю, как дышать.</p><p>— Мы не просим ответа прямо сейчас, — тихо говорит Глеб, придвигаясь ближе с другой стороны. — Просто хотели, чтобы ты знала: больше никаких секретов друг от друга. Только от твоей мамы. И то — пока что.</p><p>Я хочу что-то ответить — умное, взвешенное, как в тот раз под яблоней, — но не успеваю…</p><p>Потому что Рома наклоняется и целует меня.</p><p>Нежно, неторопливо, будто мы одни во всем мире, и я, конечно, отвечаю — как отвечаю каждый раз, забывая обо всех своих благих намерениях. А через мгновение я чувствую, как Глеб убирает мне за ухо выбившуюся прядь и целует шею — медленно, от уха к ключице, и по позвоночнику прокатывается та самая сладкая волна, которую я уже не пытаюсь в себе унять.</p><p>— Тише, малышка… Тише…</p><p>Сено колет мои голые плечи, но я почти не чувствую этого. Все, что я ощущаю — это горячие, влажные губы Ромы на шее. Он не торопится. Целует медленно, смакуя кожу, слегка посасывает пульсирующую точку под ухом, и каждый раз, когда его губы прижимаются сильнее, по моему позвоночнику прокатывается сладкая, тягучая волна. Его фиолетовая челка щекочет висок, мягкая и непослушная, и от этого почти невесомого прикосновения мне хочется выгнуться и замереть одновременно…</p><p>Где-то высоко жужжит шмель. Пахнет нагретой травой, сухим сеном и чем-то сладким — ягодами или цветами за сараем. Я плыву. Мое тело тяжелеет и одновременно становится невесомым…</p><p>— Ром… — выдыхаю я. Голос выходит совсем не строгим. Он дрожит, выдавая меня с головой.</p><p>— М-м? — он улыбается мне прямо в шею. Где-то между ребрами и животом тянет, заставляя внутренние мышцы сладко, жадно сжаться…</p><p>Его губы скользят ниже — по шее, по ключице, к ямочке у горла. Он целует ее медленно, а потом проводит кончиком языка по коже, и я закусываю губу, чтобы не застонать… Но именно в этот момент я понимаю, что вторая рука — не его…</p><p>Глеб.</p><p>Он наклоняется надо мной сверху, его золотая цепочка, холодит мою кожу. Холод металла на разгоряченной коже вызывает резкую, сладкую дрожь.</p><p>Глеб перехватывает мой подбородок двумя пальцами, властно, но без грубости, и медленно, очень медленно поворачивает мое лицо к себе.</p><p>В его серых глазах нет насмешки. Только темное желание и что-то еще — теплое, почти нежное. Он целует меня глубоко. Не торопясь. Его губы мягкие и одновременно требовательные, язык медленно проникает в мой рот, ласкает, изучает, как будто хочет запомнить каждый мой вздох. Я отвечаю. Не могу не ответить. Поддаюсь ему всем телом, прижимаюсь грудью к его груди, и пальцы сами собой хватаются за его рубашку.</p><p>Позади Рома крепче прижимает меня к себе. Его ладонь лежит на моем животе. Большой палец медленно, ласково проводит по кромке майки, по голой полоске кожи над поясом. Потом он чуть поднимает ткань и проводит пальцами уже по коже — вверх, к ребрам, не доходя до лифа и груди, но достаточно близко, чтобы я вздрогнула и выгнулась между ними.</p><p>— Ребят… — шепчу я, упираясь ладонью в твердую грудь Глеба. Конечно, это все равно что толкать стену, но я хотя бы пытаюсь. — Ну ребят, правда… нам нельзя…</p></section><section><title><p>18 глава</p></title><p>18 глава</p><p>— Ну ребят, правда… нам нельзя…</p><p>— Что — правда? — Рома шепчет мне прямо в ухо. Его голос низкий, чуть хрипловатый, и от него мурашки бегут по коже так сильно, что я чувствую их даже между ног… — Скажи, что тебе не нравится. Скажи — и мы сразу отпустим. Честно-честно…</p><p>Я молчу. Мне безумно стыдно, но я молчу. Потому что не могу выдавить из себя ни слова, когда его большой палец снова проводит по моей коже — уже ниже, почти у самого края джинсовых шорт.</p><p>— Мне воды натаскать надо… — лепечу я наконец, голос совсем слабый. — Грядки полить. Курей…</p><p>— Подождут, — Глеб ловит мочку моего уха зубами. Прикусывает нежно, но достаточно остро, чтобы я ощутила немного боли. Потом сразу же проводит по ней горячим языком, успокаивая, и вот это сочетание легкой остроты и нежной ласки почти лишает меня последних мыслей. — Они никуда не денутся…</p><p>Он чуть отстраняется и смотрит на меня сверху вниз. В его глазах пляшут черти.</p><p>— Маша боится своей мамы, — тихо говорит он, — а целуется так, будто не боится ничего на свете…</p><p>Я открываю рот — сказать что-нибудь дерзкое, колкое, что вернуло бы мне хоть каплю достоинства. Но в этот момент Рома, не выдержав, медленно проводит ладонью выше под мою майку. Его пальцы находят нижний край лифа. Большим пальцем едва заметно он поглаживает чувствительную кожу. А Глеб в то же время наклоняется и целует меня снова — уже не глубоко, а медленно, сладко, смакуя мои губы, как будто они самые вкусные, самые желанные в мире…</p><p>И вместо слов из моего горла вырывается тихий, дрожащий, совершенно беспомощный стон…</p><p>— Ма-а-ша! Ты где⁈ И где эти двое тоже куда-то делись!</p><p>Сердце ухает в пятки.</p><p>Мама.</p><p>И она ищет не только меня…</p><p>Я отпрыгиваю так резко, что сено неприятно колет, застряв в одежде. Кубарем выкатываюсь из стога, на ходу выдергивая соломинки из косы, одергивая задравшуюся майку, прикрываю ладонью пылающие щеки.</p><p>— Да, мам! Я тут! — голос получается выше обычного. — Я… Кхм-кхм… сережку обронила!</p><p>Она возникает в проеме сарая, чуть заслоняя яркое и жаркое солнце. Смотрит. Долго. Прищурившись и нахмурившись. По позвоночнику тут же бежит холодный пот.</p><p>Черт, я что-то точно забыла сделать по хозяйству!</p><p>— Сережку, значит, — цокает языком. — Обе вон на месте…</p><p>Хватаюсь за уши. Обе и правда на месте.</p><p>О, боже.</p><p>— Это… это другая. Бабушкина. Я ее в кармане ношу, на счастье… — лепечу я полную ерунду, натянуто улыбаюсь и киваю.</p><p>И именно в этот момент теплые, уверенные пальцы Глеба медленно скользят по моей голой щиколотке…</p><p>Он лежит в сене, полностью скрытый высоким стогом, и мама не видит ни его, ни Рому, ни того, что происходит ниже моей талии. А он… он не спешит. Кончики его пальцев ласково, почти благоговейно поднимаются вверх по моей ноге — легко, словно перышком, но с такой горячей нежностью, что у меня перехватывает дыхание. Он проводит по косточке, потом выше — по икре, медленно обводя круги под коленом, где кожа особенно чувствительная. Каждый круг отзывается сладкой, тянущей дрожью, которая поднимается все выше, прямо к середине бедер.</p><p>Я стою, улыбаясь маме, а внутри меня все уже горит.</p><p>Пальцы Глеба становятся смелее. Они забираются под край джинсовых шортиков, гладят нежную кожу внутренней стороны бедра — там, где почти никто никогда не касался. Медленно, дразняще, он поднимается все выше. Я чувствую, как его большой палец легко, почти невесомо проводит по краю моих шортиков, а потом скользит чуть глубже, лаская горячую кожу.</p><p>Мои колени слабеют. Между ног становится жарко и мокро, пульсация нарастает с каждым его прикосновением. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не застонать, и изо всех сил впиваюсь ногтями в свою ладонь, но это не помогает. Тело предательски выгибается навстречу его руке, жаждая большего.</p><p>— Маша? Ты в порядке? — спрашивает мама, слегка нахмурившись.</p><p>— Д-да… конечно, — выдыхаю я дрожащим голосом, продолжая глупо улыбаться. — Просто… жарко сегодня.</p><p>А Глеб в это время уже полностью подсунул пальцы к тонкой ткани трусиков и медленно, очень нежно гладит кожу рядом. Я едва не закрываю глаза от удовольствия.</p><p>Я улыбаюсь маме.</p><p>Я улыбаюсь, а внутри меня все дрожит и тает от его ласковых и таких наглых пальцев…</p><p>— А парни-то городские где? — мама окидывает двор взглядом. — Отцы их нам на голову свалили, велели в строгости держать, при деле. А они с утра как сквозь землю…</p><p>— Спят, наверное! — выпаливаю я слишком быстро. Пальцы Глеба замирают — и тут же опускаются, сжимают мне колено, будто в наказание за «спят». — С дороги ж устали. Городские. Изнеженные…</p><p>За стогом сдавленно фыркают в два голоса. Едва слышно, конечно.</p><p>— Изнеженные, — хмыкает мама. — Ну-ну. Раз нашлась, иди воды натаскай, грядки полей и всех покорми. До обеда чтоб все сделала. И этих городских своих сыщи, скажи, чтоб шли обедать.</p><p>— Ага, — выдавливаю. Палец Глеба гладит подколенную ямку, и у меня подгибается нога. — Ага, мам. Мигом…</p><p>Она разворачивается и уходит обратно к дому, а я стою, привалившись спиной к теплой стенке сарая, и чувствую, как ноги у меня подкашиваются от одного только пережитого страха.</p><p>Из-за стога, кряхтя, поднимаются двое — растрепанные, с сеном в волосах, оба с таким виноватым и одновременно донельзя довольным видом, что я не знаю, смеяться мне или убить их обоих.</p><p>— «Изнеженные», — повторяет Рома, приподнимаясь на локте, и у меня внутри все сжимается. — Ну держись, Машенька. Ты еще ответишь за эти словечки свои.</p><p>Ну вот за что? За что мне все это? За что мне вот настолько судьбенка мстит?</p><p>За что отцы сослали их именно сюда, в эту богом забытую деревню?</p><p>И, главное, почему оба, не сговариваясь, выбрали меня?</p><p>— «Этих городских своих», — с наслаждением повторяет Рома. — Мы официально твои, Машунь. Мама разрешила.</p><p>— Заткнись, — шиплю я, но сама уже улыбаюсь, потому что удержаться просто невозможно.</p></section><section><title><p>19 глава</p></title><p>19 глава</p><p>Маша</p><p>Мама уходит окончательно в дом, и я жду, наверное, секунд десять ровно столько, сколько нужно, чтобы убедиться, что она точно не вернется, а потом обмякаю, будто из меня выпустили весь воздух разом.</p><p>— Все, — выдыхаю я. — С меня хватит приключений на сегодня. У меня чуть сердце не остановилось.</p><p>— А по-моему, — Глеб подходит ближе, снимает соломинку с моего плеча, крутит ее в пальцах, — у тебя оно, наоборот, слишком бодро колотится. Дай проверю.</p><p>Он кладет ладонь мне на ключицу, туда, где сердце и правда до сих пор частит как сумасшедшее, и смотрит на меня сверху вниз с той самой полуулыбкой, от которой у меня каждый раз подгибаются колени.</p><p>— Действительно быстро, — тихо говорит он. — Опасно быстро, Маша. Надо бы… принять меры…</p><p>— Какие еще меры? — я пытаюсь звучать строго, но выходит совсем не строго, потому что его ладонь никуда не убирается, а Рома тем временем подходит сзади и кладет подбородок мне на плечо.</p><p>— Искусственное дыхание, — серьезно предлагает он. — Профилактика. На всякий случай.</p><p>— Вы невыносимы, оба, — смеюсь я, но не отстраняюсь. Совсем наоборот — сама делаю шаг назад, вглубь тени сарая, туда, где нас точно не видно ни из дома, ни от калитки.</p><p>И этого хватает.</p><p>Глеб ловит меня за талию и притягивает к себе, а Рома тут же оказывается рядом — с другой стороны, и я снова, как вчера в грозу, как позавчера у курятника, теряюсь в чувствах и ощущениях… оказываюсь между ними двумя, зажатая их теплом, их запахом, их нетерпением, и на этот раз даже не пытаюсь придумать причину, почему мне нужно бежать…</p><p>— Мы правда напугали тебя, — тихо говорит Глеб, отводя прядь волос с моего виска, и в его голосе вдруг проскальзывает что-то настоящее, без обычной иронии. — Прости. Мы не подумали, что мама может…</p><p>— Забудь, — шепчу я. — Я в порядке.</p><p>— Точно? — Рома разворачивает меня лицом к себе, ищет глазами подтверждение, и я киваю, потому что не в силах сейчас произнести ни слова — так близко его лицо, так знакомо и волнующе пахнет от него…</p><p>Он целует меня первым — осторожно, будто спрашивая разрешения, хотя мы оба уже давно знаем ответ. Я цепляюсь пальцами за его майку, привстаю на цыпочки, отвечаю на поцелуй так жадно, будто боюсь, что нас снова прервут через секунду, — и, наверное, права, что боюсь, но сейчас мне все равно.</p><p>Глеб не отходит в сторону, обнимает меня сзади, целует в шею, в плечо, и от этого двойного, перекрестного внимания голова у меня идет кругом почти мгновенно. Рома отрывается от моих губ только чтобы вдохнуть, и тут же его место занимает Глеб — разворачивает меня к себе одной рукой, второй все еще удерживая за талию, и целует уже иначе, глубже, требовательнее, будто наверстывая упущенное за те несколько секунд, что я целовалась не с ним.</p><p>— Так нечестно, — бормочу я, задыхаясь, когда он ненадолго отпускает мои губы.</p><p>— Что нечестно? — В его серых глазах, потемневших почти до черноты, пляшут знакомые чертики.</p><p>— Вы оба сразу. Я не могу… не могу думать, когда вы оба сразу меня…</p><p>— А тебе и не надо думать, — тихо говорит Рома, снова притягивая меня к себе за подбородок. — Тебе надо просто быть с нами. Остальное мы возьмем на себя.</p><p>И я, кажется, окончательно перестаю сопротивляться…</p></section><section><title><p>20 глава</p></title><p>20 глава</p><p>Пару дней спустя</p><p>Утро наступает рано и пахнет сеном, близким дождем и чужим теплом с обеих сторон.</p><p>Я просыпаюсь первой и лежу, боясь пошевелиться, зажатая между Ромой и Глебом, которые даже во сне умудряются держать меня так, будто боятся, что я передумаю и сбегу с рассветом.</p><p>Не сбегу. Я это уже точно знаю.</p><p>За щелью в досках сарая небо серое, с розовой каемкой, и где-то вдалеке, за рекой, лениво перекрикиваются первые петухи — не в лад, вразнобой, будто соревнуются, кто хуже всех умеет петь. Пахнет сеном, нагретым за ночь деревом, чуть-чуть дождем — вчерашняя гроза так и не разразилась, только повисела над лесом и ушла стороной. Пахнет ими — Ромой и Глебом, — и от этого запаха, такого разного и такого уже родного одновременно, у меня внутри разливается что-то теплое и совершенно новое.</p><p>Рома завозился первым, утыкается носом мне в шею, что-то невнятно бормочет.</p><p>— Ты так на нас смотришь, — сонно бормочет он, не открывая глаз, — как будто высчитываешь, сколько с нас причитается за похищение.</p><p>— Высчитываю, кому первому кур кормить, раз уж вы теперь тут прописались, — фыркаю я, пихая его локтем в бок.</p><p>Глеб приоткрывает один глаз — серый, ленивый, совсем не похожий на тот ледяной взгляд, каким он смотрел на меня в первый день во дворе тети Вали.</p><p>— Мы не прописались, — говорит он хрипло со сна. — Мы официально влипли. Пару дней же уже все обсуждали, ягодка, ты сама придумала правила…</p><p>— И договорились по правилам, — напоминаю я, приподнимаясь на локте и оглядывая их обоих — взлохмаченных, с соломой в волосах, до неприличия довольных собой. — Первое: маме — ни слова, пока сама не скажу. Второе: не ревновать друг к другу, а если что не так — все можно решить разговорами. И третье — самое главное — это все по-настоящему. Не на одно лето…</p><p>— По-настоящему, — эхом откликается Рома, вдруг совершенно серьезно, без обычной клоунады в голосе. — Я вообще-то первый раз в жизни хочу, чтобы лето не кончалось. Раньше я считал дни до отъезда с любого мероприятия — хоть с олимпийских сборов, хоть с семейного ужина. А тут наоборот считаю, сколько дней до сентября осталось, и мне от этого счета плохо…</p><p>Глеб молчит, но притягивает меня ближе, утыкается лицом мне в макушку.</p><p>— Я никогда ни к чему серьезно не относился, — говорит он наконец в мои волосы. — А сейчас лежу в сарае, пропахший сеном, и думаю, что готов остаться тут навсегда, лишь бы вот так просыпаться каждое утро…</p><p>Я целую сначала одного, потом другого — коротко. Будто имею на это полное право. Хм… Кажется, теперь имею.</p><p>За стеной сарая на весь двор орет петух — противно, хрипло, будто сам не выспался, — и я со стоном сажусь, отпихивая от себя две пары рук, которые тут же тянутся обратно.</p><p>— Все, подъем, — командую я. — Пока тетя Валя не вышла доить козу и не обнаружила пропажу двух своих подопечных вместе с батрачкой.</p><p>Одеваемся мы в темпе, достойном военной операции: Рома то и дело хихикает и получает от меня, Глеб, наоборот, деловито отряхивает сено с моей майки с таким сосредоточенным лицом, будто разминирует бомбу. Мы выбираемся из сарая по одному, с промежутком в пару минут, — сначала я, деловито неся ведро, будто шла за водой спозаранку, потом Рома с невиннейшей физиономией, потом Глеб, потирающий якобы затекшую после ночи на сеновале шею.</p><p>Тетя Валя, разумеется, ничего не говорит. Она вообще ничего не говорит — просто окидывает всех троих долгим взглядом поверх очков, когда мы садимся завтракать, и молча пододвигает нам тарелки с такой щедростью, что становится ясно: она давно все поняла, просто предпочитает делать вид, что нет.</p><p>— Спалось хорошо? — только и спрашивает она, разливая чай.</p><p>— Отлично, — хором отвечаем мы все трое, слишком быстро и слишком слаженно.</p><p>Тетя Валя фыркает в кружку и меняет тему — рассказывает, что соседский петух опять дерется с ее, что вчера видела грозовую тучу над районом и что «хорошо, что до нас не дошла, а то бы всю рассаду побило».</p><p>Весь день проходит в странной, новой для меня системе: мы работаем порознь, как и раньше — я на грядках, Рома таскает воду, Глеб чинит забор, — но теперь то и дело один из них проходит мимо и как бы невзначай касается моей руки, или Рома под предлогом «помочь с тяпкой» оказывается слишком близко, и я то краснею, то смеюсь, то шикаю на них, оглядываясь, не видит ли кто.</p><p>К обеду мы уже выработали целую систему тайных знаков — прикосновение к уху означает «осторожно, кто-то смотрит», подмигивание — «встречаемся вечером за сараем», — и от этой детской, шпионской игры мне почему-то делается невыносимо, головокружительно хорошо.</p><p>— Мы похожи на подпольщиков, — шепчет мне Рома, улучив момент, пока Глеб носит воду с другой стороны двора. — Только вместо явок и паролей — сеновал и подмигивания.</p><p>— Скоро придется завести шифровку, — фыркаю я. — А то Костян наверняка уже что-то унюхал.</p><p>— Пусть только попробует вякнуть, — вдруг серьезнеет Рома, и в его голосе проскальзывает что-то незнакомо взрослое. — Мы с Глебом это уже проходили. Больше не позволим никому портить тебе жизнь из-за нас.</p><p>Я смотрю на него — раскрасневшегося от работы, с прилипшей ко лбу фиолетовой челкой, — и думаю, что месяц назад ни за что бы не поверила, что городской мажор способен на такую серьезность. А теперь верю. Целиком и полностью.</p><p>Вечером, когда солнце садится за дальний лес и небо наливается тем самым персиковым цветом, который я теперь буду вспоминать всю жизнь, мы сидим втроем на скамейке у забора, уже не прячась особенно, просто на минуту забыв об осторожности… и я думаю: вот оно, начало нашей маленькой, безумной, никому пока не известной семьи. Первый вечер из очень многих, которые нам еще предстоят.</p><p>Где-то за рекой квакают лягушки, где-то лает соседский пес, а надо мной — два родных плеча, два голоса, вперебивку рассказывающих какую-то ерунду про студенческие каникулы, и мне так хорошо, что хочется одновременно смеяться и плакать.</p></section><section><title><p>21 глава</p></title><p>21 глава</p><p>Рома</p><p>Серый ловит меня у колодца на третье утро, и по его лицу сразу понятно, что радостными новостями тут не пахнет.</p><p>— Слышал, чего Костян по деревне трындит? — спрашивает он, понижая голос, хотя вокруг ни души, кроме кур и одной сонной козы, которая щиплет траву у забора и ноль внимания на нас не обращает.</p><p>— И чего? — спрашиваю я, хотя внутри у меня уже неспокойно.</p><p>— Ну… — Серый мнется, переминается с ноги на ногу, будто сам не рад, что ввязался в этот разговор. — Он вас видел. Или говорит, что видел. Ночью. Втроем. У теть Валиного сарая. И теперь по всей улице разносит, что Машка… — он морщится, будто само это слово ему противно произносить, — что она это… ну, сам понимаешь, чего.</p><p>Внутри у меня все холодеет, а потом закипает так резко, что я едва не роняю кружку с колодезной водой, которую только что зачерпнул.</p><p>— Врет он про «видел», — говорю я как можно ровнее. — Или не врет?</p><p>— А оно неважно, — качает головой Серый, садясь на перевернутое ведро рядом с колодцем. — Важно, что бабки на лавочке уже перешептываются, я сам слышал вчера, шел мимо магазина. И Настина мамка позавчера что-то такое обронила при Машиной матери, мельком, у прилавка. Но Надежда Сергеевна — она не дура. Сложит два и два, помяни мое слово.</p><p>Я сажусь рядом на землю, чувствую, как под коленками холодит утренняя роса, и тру лицо ладонями.</p><p>— Костян мстит за клуб, — говорю я скорее себе, чем Серому. — За то, что упал на глазах у всех тогда.</p><p>— Может, и мстит, — пожимает плечами Серый. — А может, правда что-то видел. Вы ж не очень осторожные, чего уж там. Вся деревня давно шепчется, что вы к Машке оба неровно дышите, просто пока никто прямым текстом не говорил. Костян первый ляпнул.</p><p>Я вспоминаю нашу ночь на сеновале — теплую, безрассудную, ту самую, после которой мы решили, что будем вместе… И меня передергивает от мысли, что кто-то мог за нами наблюдать. Стыд и злость смешиваются в такой густой коктейль, что хочется что-то кому-то сломать.</p><p>— Спасибо, что сказал, — говорю я, поднимаясь и отряхивая шорты. — Иду искать Глеба.</p><p>Нахожу я его во дворе у тети Вали — он колет дрова с абсолютно бесстрастным лицом, будто мир вокруг не рушится прямо сейчас, а обычный, ничем не примечательный день. Топор в его руках взлетает и опускается методично, ровно, с каким-то почти пугающим спокойствием.</p><p>— Костян, — говорю я вместо приветствия, останавливаясь у поленницы. — Опять…</p><p>Топор замирает в воздухе на середине замаха.</p><p>— Что на этот раз? — спрашивает Глеб, не оборачиваясь.</p><p>Я пересказываю все, что узнал от Серого, стараясь не упустить ни одной детали — про бабок у магазина, про Настину мать, про то, что Надежда Сергеевна может узнать раньше, чем Маша успеет ей сама рассказать. Глеб слушает молча, и только по тому, как у него белеют костяшки на топорище, я понимаю, что внутри у него сейчас бушует настоящий шторм, просто снаружи это незаметно… Он давно научился держать лицо на отцовских ужинах, и эта наука ему сейчас пригождается.</p><p>— Он нас видел? — спрашивает он наконец, аккуратно вонзая топор в колоду.</p><p>— Не знаю, — честно признаюсь я. — Может, видел кусок, может, просто выдумал, чтобы отомстить за клуб. Какая разница? Если по деревне разнесется, что Машу…</p><p>— Никакой разницы, — обрывает меня Глеб, и в его голосе появляется та самая ледяная нотка, которую я слышал у него разве что пару раз в жизни. — Ни в том, ни в другом случае это не должно долетать до ее матери первым от чужих людей. Она должна услышать правду от самой Маши. Не от бабок у магазина, которые еще и приврут по дороге для красочности.</p><p>Я киваю, чувствуя, как у меня самого внутри что-то сжимается от несправедливости происходящего. Мы ведь ничего плохого не сделали. Мы просто полюбили одну девушку — вдвоем, по-дурацки, не по правилам… А расплачиваться за это, получается, придется в первую очередь ей.</p><p>— Надо ей сказать, — говорю я. — Пока Костян сам все не испортил.</p><p>Мы находим Машу в огороде — она полет грядки с таким остервенением, что становится ясно: слухи уже долетели и до нее самой, кто-то из подруг, может, успел шепнуть. Она поднимает на нас глаза — покрасневшие, злые, — и я понимаю, что опоздал.</p><p>— Оля мне рассказала, — говорит она глухо, не поднимаясь с колен. — Прибежала специально предупредить. Костян уже всей деревне раструбил.</p><p>— Мы разберемся, — говорю я, присаживаясь рядом с ней прямо в пыль. — Обещаю.</p><p>— Как вы разберетесь? — она смотрит на меня с какой-то отчаянной злостью, но не на меня, скорее на весь мир разом. — Что вы сделаете? Побьете его снова? Он же после этого еще громче кричать начнет! Вот, мол, видите, я прав был, за что мазурики и бросились защищать свою девку. Мне тут жить, Рома! Не вам! Вы уедете в свою столицу, а я останусь с этой репутацией на всю жизнь!</p><p>Ее голос срывается на последних словах, и я вижу, как она пытается сдержать слезы — злится сама на себя за эту слабость еще больше, чем на Костяна.</p><p>— Мы не будем бить, — тихо говорит Глеб, опускаясь на корточки перед ней. — Я придумал кое-что получше. Без единого синяка.</p><p>— Что? — она недоверчиво смотрит то на него, то на меня.</p><p>— Доверься мне, — просит Глеб, и в его голосе столько уверенности, что даже я, зная его далеко не первый год, невольно верю, что он и правда что-то придумал стоящее.</p><p>Маша долго молчит, теребя в пальцах вырванный сорняк, а потом вздыхает и кивает устало, но с проблеском надежды в глазах.</p><p>— Ладно, — говорит она. — Только быстро. У меня еще грядки полоть до вечера, а голова уже кипит от всего этого.</p><p>Я смотрю, как она возвращается к работе, вымещая на несчастных сорняках всю накопившуюся злость, и думаю про себя, что если Костян сегодня еще хоть раз попадется мне на пути, я вряд ли сдержу обещание насчет «без кулаков» — что бы там ни придумал Глеб.</p><p>Вечером, когда солнце клонится к закату, а от реки тянет прохладой, мы втроем сидим на крыльце и составляем план, будто настоящие заговорщики. Глеб рассказывает, что узнал от Серого прошлой ночью за рюмкой самогона историю про кражу на складе сельпо, в которой якобы замешан сам Костян. Правда это или нет, никто толком не знает, но, судя по нервному лицу Серого, когда он это рассказывал, доля правды там точно есть.</p><p>— Значит, завтра, — подытоживает Глеб, глядя на закат. — Разберемся раз и навсегда.</p><p>Маша прижимается ко мне с одной стороны, к Глебу с другой, и хотя тревога никуда не девается, впервые за этот тяжелый день я вижу у нее на лице что-то похожее на облегчение…</p></section><section><title><p>22 глава</p></title><p>22 глава</p><p>Глеб</p><p>Костяна мы находим у сельского магазина — он подпирает облупленную стену с той нарочитой развязностью, за которой обычно прячется большая неуверенность в себе. Рядом с ним топчутся двое его вечных прихлебателей, которых я даже по именам толком не знаю — кажется, кто-то Димон, кто-то Санек.</p><p>— О, — цедит Костян, завидев нас издалека, и на его лице расползается кривая усмешка. — Заступнички опять пожаловали. Хотите добавки, как в прошлый раз? Могу устроить.</p><p>— Нет, — спокойно говорю я, останавливаясь напротив него на расстоянии вытянутой руки. — Хочу поговорить.</p><p>Он напрягается, готовясь то ли к драке, то ли к бегству — видно по тому, как переступают его ноги, как чуть подрагивают плечи. Но я просто стою, засунув руки в карманы, и говорю тем самым голосом, каким разговаривал с деловыми партнерами отца на самых важных переговорах, — ровным, ледяным, без малейшего намека на угрозу, но не оставляющим никаких вариантов для маневра.</p><p>— Ты обо мне и Роме можешь говорить что угодно, — начинаю я. — Мы городские, нам, в общем-то, все равно, что подумает о нас деревня — мы тут временно, погостим и уедем. А вот Маше здесь жить. Всю жизнь. С той репутацией, которую ты сейчас пытаешься ей испортить из личной обиды, что она тебя отшила еще в десятом классе. Да-да, — добавляю я, увидев, как у него на скуле дергается мышца, — она рассказывала. Все рассказывала, в подробностях…</p><p>— Я ничего такого не…</p><p>— Ты рассказываешь всей деревне, что видел то, чего не видел, — перебивает его Рома, вставая рядом со мной плечом к плечу, и в его голосе, обычно легком и насмешливом, вдруг звенит настоящий металл. — А если и видел — то не твое собачье дело, Костян. Совсем не твое. У тебя своей жизни нет, что ли, раз в чужую лезешь с такой охотой?</p><p>Прихлебатели Костяна переглядываются, явно не ожидая от нас такого спокойного напора — видимо, рассчитывали на очередную драку, где можно с чистой совестью снова свалить все на «зарвавшихся мажоров».</p><p>— Вот что мы сделаем, — говорю я, придвигаясь на полшага ближе, так что Костяну приходится задрать подбородок. — Ты прямо сейчас, при своих же друзьях, — киваю в сторону Димона и Санька, — а заодно и при Толяне с Серым, которые, кажется, тоже подтягиваются, — говоришь во весь голос, что был пьян и наврал про то, что видел. Или мы с Ромой сегодня же вечером едем в район и рассказываем участковому, кто на самом деле прошлым летом обчистил склад в сельпо. Слышал, до сих пор ищут виновных, никак найти не могут.</p><p>Костян бледнеет резко и всякая наглость мгновенно испаряется с его лица.</p><p>— Откуда вы… — сипит он.</p><p>— Деревня маленькая, — я пожимаю плечами с максимальной невозмутимостью. — Тут все всё знают. Просто некоторые предпочитают молчать, пока их самих не трогают.</p><p>Это чистой воды блеф — я узнал про кражу на складе от того же Серого случайно, за рюмкой, и понятия не имею, правда ли там замешан именно Костян или это просто деревенская легенда, которая гуляет по округе уже пару лет. Но по его лицу — стремительно бледнеющему, покрывающемуся испариной, — я понимаю: попал в самую точку, и, кажется, даже сильнее, чем сам рассчитывал.</p><p>— Ладно, — бурчит он наконец, сдуваясь, как проколотый мяч, и опускает глаза в землю. — Наврал я. Не видел ничего толком, просто мимо проходил, силуэты какие-то в темноте разглядел, а остальное сам домыслил. Обидно было, что упал тогда при всех в клубе, вот и понесло…</p><p>— Вот и извинись, — с нескрываемым удовольствием подсказывает подошедший Толян, скрещивая руки на груди с видом судьи, вынесшего окончательный приговор. — Прилюдно. Раз уж мы все тут собрались.</p><p>Костян мнется, краснеет, потом бурчит что-то невнятное — вроде «был неправ, наврал спьяну, простите» — глядя себе под ноги, ни на кого конкретно не обращаясь. Но этого достаточно: к вечеру, я уверен, весть о том, что «Костян все выдумал», разнесется по деревне не медленнее, чем разнеслась изначальная сплетня, — тут новости в обе стороны летают одинаково быстро.</p><p>— А ты не так прост, столичный, — уважительно говорит Серый, хлопая меня по плечу, когда мы наконец расходимся в разные стороны. — Кулаками я бы и сам справился, не в первый раз. А вот так, мозгами, — это красиво. Не ожидал от вас такого.</p><p>Я смотрю ему вслед и впервые за все это лето думаю: может, отец был не так уж и неправ, отправив меня сюда на перевоспитание. Я и забыл за эти месяцы городской суеты, что умею решать проблемы не только деньгами и не только кулаками — было время, когда я гордился именно этим умением, а потом как-то…</p><p>Рома толкает меня плечом, широко улыбаясь — впервые за весь этот тяжелый день с искренним весельем в глазах.</p><p>— Признаю, — говорит он. — Ты сейчас был почти так же крут, как я, когда швырял в Костяна стаканом с лимонадом. Почти.</p><p>— Размечтался, — фыркаю я, но что-то внутри меня теплеет от его шутки, от того, что напряжение наконец отпускает.</p><p>Домой мы почти бежим — не терпится рассказать Маше, что все уладилось, и, кажется, разговор в район участковому в итоге не понадобится. Мы находим ее во дворе тети Вали — она сидит на скамейке, обхватив колени руками, и в ее позе столько тревоги, что сердце сжимается.</p><p>— Ну как? — тихо спрашивает она, вскидывая на нас глаза, едва мы появляемся в калитке.</p><p>— Уладили, — коротко говорю я.</p><p>— Без единой драки! — гордо добавляет Рома, картинно разводя руками. — Прикинь, Глеб теперь еще и переговорщик высшего класса. Скоро в ООН позовут.</p><p>Маша смотрит на меня долго, изучающе, будто не может до конца поверить, что все действительно закончилось так спокойно. А потом вдруг вскакивает и обнимает — быстро, крепко, уткнувшись лицом мне в грудь.</p><p>— Спасибо, — шепчет она. — За то, что не полезли драться сразу. За то, что вообще подумали, прежде чем действовать…</p><p>— Мы учимся, — говорю я, обнимая ее в ответ и через ее плечо ловя взгляд Ромы — тот довольно щурится, как сытый кот, наблюдающий за любимым хозяином. — Медленно. Но учимся, ягодка. И, кажется, у нас неплохо получается.</p></section><section><title><p>23 глава</p></title><p>23 глава</p><p>Маша</p><p>Слухи стихают на удивление быстро. Костян ходит теперь тише воды, ниже травы, а его прихлебатели предпочитают лишний раз не упоминать при мне ту историю — видно, стыдно даже им. Дни снова становятся такими, какими были в начале лета: жаркими, длинными, наполненными самой обычной деревенской суетой — грядки, куры, вода, стирка, редкие вылазки на речку по вечерам.</p><p>Но мир, как назло, обожает подкидывать сюрпризы именно тогда, когда кажется, что самое страшное уже позади.</p><p>Мама узнает не от Костяна и не от деревенских сплетниц…</p><p>Это случается в четверг, обычный, ничем не примечательный день. С утра парит, к обеду небо начинает наливаться той особой густой синевой, которая обещает вечернюю грозу. Мама уходит в сельсовет пораньше — какая-то срочная отчетность по итогам квартала, — а я, закончив со своими грядками, перелезаю через плетень к тете Вале помочь с закруткой: у нее в это лето небывалый урожай огурцов, банки не успевает закатывать.</p><p>Мы работаем до самого вечера — я мою банки, тетя Валя колдует над рассолом, а Рома с Глебом таскают воду и дрова для летней печки, то и дело устраивая нам небольшое представление: то Рома роняет ведро себе на ногу и театрально воет, то Глеб делает вид, что вообще ничего не заметил, чем доводит его до белого каления. Мы смеемся, время летит незаметно.</p><p>К вечеру, когда самая тяжелая работа сделана, а тетя Валя уходит в дом накрывать на стол, мы наконец позволяем себе выдохнуть. Я забираюсь на скамейку под старой яблоней — той самой, где меньше месяца назад Глеб и Рома предлагали мне свое дурацкое, наглое, безнадежно затягивающее «без обязательств», — и Рома тут же плюхается рядом, притягивает меня к себе на колени, будто это самое естественное дело на свете.</p><p>— Тяжелый день, — вздыхает он, утыкаясь носом мне в макушку. — Меня в жизни столько банок не пугало, сколько же у тети Вали огурцов за одно лето…</p><p>— Скажи спасибо, что не сама банка на тебя напала, — фыркаю я, устраиваясь поудобнее.</p><p>Глеб подходит с другой стороны, садится рядом на траву, вытягивает длинные ноги, и его рука ложится мне на щиколотку — тепло, привычно, без тени той настороженности, что была в начале лета. Мы сидим втроем в золотистом вечернем свете, болтаем какую-то ерунду, и я думаю, что вот оно, счастье, — простое, домашнее, никому не мешающее.</p><p>И именно в этот момент, когда Глеб наклоняется и легко, почти невесомо целует меня в висок, а я смеюсь чему-то, что сказал Рома, скрипит калитка.</p><p>Мама возвращается из сельсовета раньше обычного, и заходит во двор тети Вали, чтобы позвать меня, вероятно…</p><p>Она видит нас в тот самый момент, когда Глеб еще не успел отстраниться, а я все еще сижу на коленях у Ромы, обхватив его за шею.</p><p>Немая сцена длится, кажется, целую вечность. Я вижу, как у мамы медленно расширяются глаза, как она переводит взгляд с одного на другого, будто пересчитывая, сколько же мужчин рядом с ее единственной дочерью, и как это число никак не сходится с ее представлениями о приличиях.</p><p>— Маша, — говорит она наконец. Очень тихо. Очень страшно… гораздо страшнее, чем если бы она закричала во весь голос на всю деревню. — Домой. Живо.</p><p>Я сползаю с колен Ромы так резко, что чуть не падаю, бормочу что-то невнятное тете Вале, выскочившей на крыльцо на шум, и иду за мамой, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Мама идет впереди, не оборачиваясь, с прямой, будто натянутой, спиной…</p><p>Мне хочется провалиться сквозь землю прямо тут, посреди дороги.</p><p>Дома она заходит на кухню, ставит на стол сумку, потом садится и складывает руки перед собой на столешнице. И я впервые в жизни вижу, как у нее дрожат пальцы, у нее, всегда такой собранной и уверенной, что даже мужики за столом сами поправляют локти в ее присутствии…</p><p>— Объясни мне, — говорит она наконец, глядя куда-то в стену за моей спиной, будто ей проще смотреть куда угодно, только не на меня, — что я только что видела.</p><p>— Мам…</p><p>— Объясни мне.</p><p>— Они оба…</p><p>— Оба? — перебивает она, и голос у нее срывается на этом единственном слове, чего я не помню с самого детства, с тех давних пор, когда она вообще позволяла себе показывать слабость. — Маша, я видела двоих сразу. Одновременно. Это что вообще такое? Объясни мне, я правда хочу понять, что происходит с моей дочерью!</p><p>Я молчу, потому что все оправдания, которые я репетировала все это время на случай подобного разговора, застревают в горле, а врать ей — не могу, никогда не умела, даже в детстве, когда разбила мамину любимую чашку и пыталась свалить вину на кота…</p><p>— Я их люблю, — говорю я наконец. Тихо, но твердо, глядя ей прямо в глаза. — Обоих. И я знаю, что это звучит дико, что это не то, что можно объяснить логично, мам. Просто так получилось. Само собой. Я не выбирала специально влюбиться в двоих сразу, поверь, если бы могла выбрать что-то попроще, я бы выбрала…</p><p>— Так не вышло! — она вдруг вскакивает со стула так резко, что тот с грохотом падает назад, и я впервые вижу ее не строгой, не гневной, а по-настоящему испуганной, будто земля под ней тоже качнулась. — Так не бывает, Маша! Одна девушка — и двое мужчин сразу, это же… это же они над тобой издеваются, тешатся летом от скуки, а как уедут осенью — что с тобой станется? Позор на всю деревню и разбитое сердце!</p><p>— Они не тешатся, мам, послушай…</p><p>— Ты им веришь, потому что тебе восемнадцать, а они красивые, богатые и городские! — она почти кричит теперь, и в этом крике столько всего сразу — и любви, и старой, давно зажившей, но так и не переставшей ныть боли, — что я замираю, не смея больше перебивать. — Я тоже верила! Когда-то! Твоему отцу! Тоже думала — по-настоящему, навсегда! А он уехал в город на заработки и не вернулся, забыл, что у него тут дочь растет, забыл вообще все, что было между нами, будто и не было ничего!</p><p>Она замолкает так резко, будто сама испугалась того, что сказала лишнее, и отворачивается к темнеющему за окном двору, обхватив себя руками за плечи.</p><p>Я стою посреди кухни, оглушенная этим внезапным признанием — впервые за всю жизнь мама говорит со мной об отце так открыто, без привычных полунамеков и резких обрывов темы. И впервые я понимаю, откуда в ней эта вечная броня, этот взгляд, эта готовность видеть беду в любом городском, который хотя бы взглянет в мою сторону…</p><p>За окном сгущаются тучи — та самая обещанная с обеда гроза наконец подступает вплотную, — и первые тяжелые капли начинают барабанить по крыше, будто вторя тому шторму, что бушует сейчас у нас на кухне.</p></section><section><title><p>24 глава</p></title><p>24 глава</p><p>Мы стоим друг напротив друга посреди кухни, разделенные не столом даже, а чем-то куда большим, чем-то, что копилось между нами, кажется, все восемнадцать лет моей жизни и только сейчас наконец прорвалось наружу.</p><p>— Мам, — тихо говорю я, делая осторожный шаг к ней. — Они не он. Они остались. Вспомни, они дрались за меня, когда Костян начал распускать грязные слухи. Они разгребали эти слухи ради меня, вместо того чтобы просто сбежать в город при первой же трудности, хотя могли бы, у них там своя жизнь, свои дела. Они дома у тети Вали чинят забор, воду таскают, дрова колют — да они за это лето сделали больше по хозяйству, чем иные местные парни за год. Они правда стараются, мам. Дай им шанс доказать, что не все городские — как папа…</p><p>Мама долго молчит, глядя на меня уже без прежней паники, скорее устало, будто вся ее злость разом схлынула, оставив после себя только голую, ничем не прикрытую тревогу.</p><p>В эту минуту в дверь тихо стучат — и на пороге появляется тетя Валя, запыхавшаяся, видно, бежала всю дорогу от своего двора, накинув на плечи кофту. По ее лицу сразу понятно: она уже все знает, а в такой маленькой деревне иначе и быть не может.</p><p>— Надя, — говорит она мягко, без своего обычного командного, привыкшего распоряжаться всем и вся тона. — Можно я скажу пару слов? Не как соседка, а как человек, который эти два месяца наблюдал за твоей дочерью и этими двумя оболтусами куда пристальнее, чем ты можешь себе представить.</p><p>Мама молча кивает, опускаясь обратно на стул, который я успела поднять.</p><p>— Я тебе так скажу, — продолжает тетя Валя, присаживаясь напротив и складывая натруженные руки на столе. — Я за этими двумя все лето наблюдаю с самого первого дня, как их сюда сослали. Я породу таких мажоров навидалась предостаточно за свою жизнь — у меня ж и в городе родня есть, я знаю, как это бывает. Все как один думают, что деревенская девка — это так, развлечение на сезон, покрасоваться перед местными, покорить сердечко попроще, а потом со спокойной совестью уехать и забыть, как звали. А эти — нет, Надя. Эти совсем другие.</p><p>— Валя…</p><p>— Дай договорить, — тетя Валя вскидывает ладонь, и в этом жесте столько давней, отработанной за годы решительности, что мама и правда замолкает. — Эти воду носят с рассвета, не жалуясь. Эти дрова колют, хотя раньше, готова поспорить на что угодно, в руках топора не держали. Эти за твою дочь чуть друг другу морды не начистили в первую же неделю знакомства — я сама видела, как они друг на друга волком смотрели, когда еще не разобрались, что делать со своими чувствами. А потом взяли и сдружились назло всякой логике, лишь бы ее не делить, как какую-то вещь на аукционе, а спросить у нее самой, чего она хочет. Я таких городских еще ни разу в жизни не видала, если уж совсем честно тебе признаться.</p><p>Мама долго молчит, переводя взгляд то на меня, то на тетю Валю, и я вижу, как в ней что-то медленно, со скрипом сдается — не сразу, не полностью, но сдается.</p><p>— А еще они дрались с местными хулиганами, когда те начали распускать про Машу гадкие слухи, — добавляет тетя Валя тише. — Только не кулаками в этот раз, а умом — вон, Костяна заставили при всех признать, что наврал. Умнее многих взрослых мужиков сработали, я тебе скажу.</p><p>— Я не хочу, чтобы тебе было больно, — говорит наконец мама, и голос у нее уже не звенит от гнева, а просто устало дрожит, будто вся эта буря забрала последние силы. — Вот и все, чего я хочу, Маша. Всегда хотела. С самого твоего рождения.</p><p>— Знаю, мам. — Я подхожу и обнимаю ее, и она, чуть помедлив, будто разучившись за эти годы принимать объятия, обнимает в ответ — крепко, почти отчаянно, как в детстве, когда я разбивала коленки и прибегала реветь к ней на кухню. — Но дай мне самой решить, от чего мне будет больно, а от чего хорошо. Мне восемнадцать. Не пять лет, чтобы решать за меня.</p><p>Она долго вздыхает мне в макушку, а за окном гроза наконец разражается по-настоящему — гром грохочет так, что дрожат стекла, и дождь стеной обрушивается на крышу, на огород, на всю деревню разом.</p><p>— Ты правда их обоих любишь? — спрашивает мама тихо, отстраняясь и заглядывая мне в глаза. — Не одного больше другого, не по привычке, а правда обоих одинаково?</p><p>— Правда, — говорю я без малейшей запинки. — Не знаю, как так вышло, но именно так и есть.</p><p>Тетя Валя поднимается, тактично отходит к печке — якобы поставить чайник, а на самом деле дать нам с мамой еще немного пространства для разговора наедине.</p><p>— Приведи их, — говорит мама наконец, тяжело вздыхая и вытирая ладонью повлажневшие глаза. — Обоих. Сегодня же на ужин, раз уж дождь все равно всех загнал по домам. Хочу посмотреть им в глаза, раз вы все за меня уже решили, никого не спросив.</p><p>Я киваю, чувствуя, как внутри разливается облегчение, смешанное с новой волной тревоги, потому что понимаю: это еще далеко не согласие. Это только начало долгого, трудного разговора…</p><p>Но уже не крик, не запрет, не «чтоб ходили по стеночке», как она говорила в самом начале лета. Уже шанс. Настоящий шанс… и я не собираюсь его упускать.</p><p>За окном дождь понемногу стихает, гроза уходит за лес, оставляя после себя мокрые, блестящие крыши и свежий, промытый воздух. Тетя Валя молча наливает нам обеим по чашке чая, садится рядом и, не говоря ни слова, просто гладит меня по руке теплой, шершавой ладонью, и в этом простом жесте больше поддержки, чем в любых словах.</p><p>— Ну что, — говорит она наконец с легкой усмешкой, разбавляя тяжесть момента, — пойду предупрежу твоих оболтусов, чтобы умылись и надели что-нибудь приличное. А то заявятся к Надежде Сергеевне на смотрины в грязных майках — совсем ей нервы измотают почем зря.</p><p>Я невольно улыбаюсь сквозь остатки слез, представляя себе, как Рома с Глебом будут судорожно рыться в своих чемоданах в поисках хоть чего-то…</p><p>Пока тетя Валя накидывает на плечи все ту же кофту и идет через дождевые лужи предупреждать «оболтусов», я поднимаюсь к себе переодеться и по дороге ловлю в зеркале собственное отражение — растрепанное, с покрасневшими глазами, но почему-то удивительно спокойное. Впервые за этот безумный день я не боюсь того, что будет дальше. Боюсь, конечно, ужин с мамой явно не превратится в приятное чаепитие, но это уже не тот липкий страх, что был утром. Это страх человека, который наконец перестал прятаться и готов отстаивать то, что для него важно, даже если для этого придется еще не раз краснеть за столом под пристальным маминым взглядом.</p><p>Внизу, на кухне, мама уже гремит кастрюлями — судя по всему, готовит что-то посерьезнее обычного ужина, будто хочет доказать не только гостям, но и самой себе, что справится с любым испытанием, которое подкинет ей эта странная, непонятная взрослая жизнь ее единственной дочери. Я слышу, как она бормочет под нос что-то про то, что «раз уж мажоров кормить, надо и стол приличный накрыть, а то стыда потом не оберешься»… От этой знакомой хозяйственной ворчливости мне становится почти смешно — жизнь, кажется, все-таки постепенно возвращается в привычное русло, просто теперь в этом русле появилось место для двоих новых людей.</p><p>Вечер обещает быть долгим.</p></section><section><title><p>25 глава</p></title><p>25 глава</p><p>Глеб</p><p>Ужин у Машиной мамы — это, пожалуй, страшнее, чем разговор с отцом в его кабинете после той злополучной аварии. И это я говорю как человек, который лично пережил оба события…</p><p>Мы с Ромой готовимся к нему добрых полчаса — если можно назвать «подготовкой» лихорадочные поиски хоть чего-то приличного среди наших чемоданов, забитых футболками и спортивными шортами.</p><p>— У меня есть одна нормальная рубашка, — сообщает Рома, роясь в куче вещей с видом полководца перед решающим сражением. — Но она мятая так, будто ее переехал трактор. Дважды.</p><p>— Разгладим утюгом тети Вали, — говорю я, вытаскивая из чемодана свою единственную приличную вещь — темную футболку без единого пятна, что уже само по себе достижение после столького времени работы в огороде.</p><p>— А если она спросит про наши планы на осень? — нервничает Рома, застегивая рубашку не на те пуговицы и тут же начиная заново. — Что мы скажем? «Простите, Надежда Сергеевна, конкретных планов пока нет, но мы дважды в день таскаем воду и умеем колоть дрова»?</p><p>— Скажем правду, — отвечаю я, хотя внутри у меня самого узел из нервов размером с кулак. — Что мы не знаем всего наперед, но точно знаем, что не собираемся ее бросать.</p><p>Мы приходим ровно к назначенному времени — с букетом полевых цветов, наспех собранных по дороге (идея Ромы, и, надо признать, неплохая), и с тем самым выражением лиц, с каким, наверное, ходят на защиту диплома перед особо строгой комиссией.</p><p>Надежда Сергеевна встречает нас у порога — прямая, собранная, в накрахмаленной блузке, будто это не домашний ужин, а официальный прием в сельсовете. Она окидывает нас долгим, изучающим взглядом, забирает цветы почти без эмоций на лице и молча указывает на стол.</p><p>Стол и правда накрыт по-праздничному: наваристый борщ, картошка со шкварками, соленья, пирог с вишней на десерт — видно, что готовилось это все не абы как, а с явным намерением произвести впечатление, хоть и с каким умыслом, понять поначалу сложно.</p><p>— Итак, — говорит она, не притрагиваясь к еде, когда мы наконец рассаживаемся, и Маша нервно ерзает рядом со мной, зажатая между двумя своими «женихами», как между двумя огнями. — Двое. На одну девушку. Объясните мне, взрослые, дорогие, городские мальчики, как вы себе это представляете дальше. Осенью. Когда уедете обратно в свою столицу, к своей прежней жизни…</p><p>Рома открывает рот. Я вижу по его лицу, что сейчас он попробует отшутиться, как делает всегда в неловких ситуациях, но я успеваю первым, потому что чувствую всем нутром, сейчас не время для его обычного обаяния. Сейчас нужна голая, неприкрытая честность.</p><p>— Мы не уедем насовсем, Надежда Сергеевна, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце колотится где-то в горле. — Точнее, уедем — но не так, чтобы забыть про Машу и про это место. Я уже все обдумал, много раз, бессонными ночами, если честно… У меня есть деньги и связи, и я хочу вложить их в это село — не для галочки перед отцом, не для отчета, а по-настоящему. Тетя Валя рассказывала, что у вас тут дорогу до района не чинили лет десять, что молодежь бежит в город при первой возможности, потому что тут негде нормально работать и жить. Я могу это изменить. Хочу здесь бывать не на правах отбывающего наказание городского мажора, а на правах человека, у которого тут — дом. И девушка, которую он любит по-настоящему…</p><p>Мама Маши моргает — явно не ожидала такого обстоятельного, взрослого ответа, а не привычных пустых обещаний.</p><p>— А я, — вступает Рома, и в его голосе, вот тебе раз, тоже не остается ни капли обычной легкости, — я вообще-то с самого детства мечтал о своем спортивном лагере для детей. Для таких, у кого руки золотые, а возможностей ноль, как когда-то, наверное, было у многих ребят в этой деревне. Тут места — вагон. Речка, полей много, чистый воздух. Я хочу построить его тут. Рядом с Машей. Рядом с вами, Надежда Сергеевна, если, конечно, позволите нам всем остаться где-то поблизости от вас…</p><p>За столом повисает тишина, которую нарушает только тихое звяканье вилки — это тетя Валя, сидящая за столом «для моральной поддержки», роняет ее от избытка чувств, а потом смущенно поднимает и делает вид, что ничего не произошло.</p><p>Мама долго смотрит то на одного, то на другого, будто взвешивает каждое сказанное слово на невидимых весах.</p><p>— А если поссоритесь? — спрашивает она наконец, и в ее голосе слышна не столько злость, сколько искренняя, материнская тревога. — Двое мужчин рано или поздно передерутся из-за одной женщины, так уж заведено природой, я много таких историй повидала на своем веку.</p><p>— Мы уже проверили, — вдруг подает голос Маша, до этого сидевшая ни жива ни мертва, теребя край скатерти. — В первую же неделю. Подрались из-за меня с местными, а потом сами сели и по-честному поговорили друг с другом обо всем. И решили, что дружба важнее ревности. Мам, они друг друга знают с самого детства. Это не соперники. Это… — она задумывается, подбирая правильное слово, — это как два брата, которые вдруг оба влюбились в одну девушку и решили, что делить меня — не позорно и не стыдно, а просто честно по отношению ко всем нам троим.</p><p>Мама долго молчит, глядя на дочь с таким выражением, будто видит ее впервые — не маленькой девочкой, а взрослым человеком, способным принимать собственные, пусть и странные для окружающих решения.</p><p>— Я подумаю, — говорит она наконец, тяжело вздыхая. — Это все, что я могу сейчас обещать. Подумаю по-настоящему, без предубеждений, раз уж вы оба так серьезно…</p><p>Именно в этот момент со двора доносится гул моторов — незнакомый, дорогой, совсем не похожий на звук здешних тракторов и стареньких «жигулей». Кто-то паркует у калитки сразу две машины, и я по одному только звуку двигателей чувствую, как у меня внутри все обрывается.</p><p>— Твою ж, — тихо роняет Рома, побледнев. — Кажется, к нам гости.</p><p>Я выглядываю в окно — и вижу до боли знакомый черный автомобиль отца, а рядом с ним точно такой же дорогой внедорожник, который принадлежит отцу Ромы.</p><p>— Приехали проверить перевоспитание, — говорю я обреченно. — Именно сегодня. Именно сейчас. Как всегда, идеальное чувство времени…</p></section><section><title><p>26 глава</p></title><p>26 глава</p><p>Маша</p><p>Два огромных мужика в дорогих костюмах, две усталые с дороги физиономии и одна очень взволнованная Лена, которая первой замечает нашу компанию, застывшую за накрытым столом посреди прерванного ужина, и всплескивает руками так, будто увидела привидение.</p><p>— Мы решили проверить, как продвигается перевоспитание, — сухо объявляет отец Глеба, переступая порог и оглядывая двор, огород и, наконец, меня — все подряд, с тем самым выражением, с каким, наверное, оценивают проблемный актив перед покупкой, прикидывая, стоит ли он вложенных денег. — Судя по всему, вовремя.</p><p>Мама встает из-за стола, машинально приглаживая волосы, и на ее лице отражается целая гамма чувств — от растерянности до внезапно проснувшегося хозяйского инстинкта, требующего немедленно накрыть стол на дополнительных гостей.</p><p>— Проходите, — говорит она сдержанно. — Раз уж приехали, садитесь. Как раз ужинаем.</p><p>Следующие полчаса — это, пожалуй, самое неловкое застолье в истории. Отец Ромы хмурится так, что его густые брови сходятся в одну сплошную линию, разглядывая нас троих поочередно, будто пытается понять, не ослышался ли он. Мама коротко, но емко пересказывает им то, что только что выслушала сама, — стараясь звучать максимально нейтрально, хотя видно, что ей самой еще трудно уложить все это в голове.</p><p>— То есть вы оба, — медленно произносит отец Глеба, откладывая ложку и разглядывая сына с таким выражением, будто видит его впервые в жизни, — влюбились в одну девушку. Из деревни. И вместо того чтобы устроить дуэль или хотя бы приличную ссору, как нормальные конкуренты, решили деликатно ее поделить между собой…</p><p>— Мы не делим, пап, — устало говорит Глеб, в его голосе слышится та самая твердость, которой я в нем никогда прежде не замечал. — Она не имущество, чтобы ее делить. Мы вместе решили быть рядом, а выбор всегда оставался за ней, и она уже сделала его. Свободно, никто ее не заставлял.</p><p>— И вы серьезно рассчитываете, что это… — отец Ромы делает неопределенный жест рукой в воздухе, будто пытается ухватить нужное слово, — продержится дольше вашего дурацкого летнего приключения? Через месяц вернетесь в город, начнутся дела, учеба, работа — и все это забудется, как забывается любой курортный роман.</p><p>— Мы уже сказали Надежде Сергеевне, — спокойно отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал так же уверенно, как на переговорах, которым меня учил отец с детства. — Я хочу вложиться в это село. По-настоящему, а не для отчета перед тобой, пап. Дороги, водопровод, магазин нормальный вместо этой полуразвалившейся лавки. И хочу иметь тут дом. Свой собственный, не гостевой домик тети Вали.</p><p>— А я, — добавляет Рома, и в его голосе, вот тебе раз, тоже не остается ни капли обычной легкости, — хочу тут спортивный лагерь построить. Мы это не с сегодняшнего дня решили, если что, пап. Мы уже недели две все обдумываем, просто не успели вам сообщить — вы же нам звонков не устраиваете, только раз в неделю отчеты требуете о поведении.</p><p>За столом повисает тишина, которую нарушает только звяканье вилки — это тетя Валя, сидящая рядом «для моральной поддержки», роняет ее от избытка чувств уже во второй раз за вечер и смущенно кашляет, отводя глаза.</p><p>Отец Глеба долго молчит, разглядывая сына так, будто видит перед собой совершенно незнакомого человека вместо того избалованного мальчишки, которого еще пару месяцев назад отправлял в ссылку за пьяную аварию.</p><p>— Ты серьезно про инвестиции? — спрашивает он наконец уже совсем другим тоном — деловым, собранным, но без прежней ледяной строгости в голосе. — Не просто красивые слова за ужином, чтобы произвести впечатление на будущую тещу?</p><p>— Абсолютно серьезно, — кивает Глеб. — Составлю подробный план, пришлю тебе на утверждение и рецензию, как обычный рабочий проект. С расчетами, со сроками, со всем, как ты любишь.</p><p>— А ты, — отец Ромы поворачивается к сыну, все еще хмурясь, но уже с меньшим напряжением в плечах, — про лагерь?</p><p>— Серьезнее, чем когда-либо был про что-то в своей жизни, — тихо отвечает Рома, и я впервые за этот вечер слышу в его голосе не привычный мальчишеский азарт, а настоящую, взрослую решимость. — Пап, я никогда ни к чему толком не относился серьезно. Учился спустя рукава, бросал увлечения через месяц, менял планы, как перчатки. А тут — впервые за всю жизнь — знаю точно, чего хочу.</p><p>Отцы переглядываются между собой долгим, понимающим взглядом, каким умеют переглядываться только старые друзья, прошедшие вместе через многое. И происходит то, чего я никак не ожидала: Лена вдруг начинает смеяться — тихо, но от души, прикрывая рот ладонью.</p><p>— Простите, — говорит она, отсмеявшись под общими недоуменными взглядами всех присутствующих. — Просто я помню, как совсем недавно вы двое ныли мне на кухне, что в деревне вам скучно будет, коров доить придется, что это чистой воды ссылка и наказание похуже тюрьмы. А теперь стоите тут, за одним столом с будущей тещей, и рассказываете, как хотите тут дороги строить и дома покупать. Это же настоящее чудо, а не какое-то там перевоспитание. Может, хватит уже цепляться за то, что все непременно должно идти по-старому, как вы привыкли?</p><p>Отец Глеба долго молчит, разглядывая сына, потом переводит взгляд на меня, на маму, на притихшую тетю Валю.</p><p>— Ты правда готова к такому? — обращается он ко мне неожиданно мягко, совсем другим тоном, чем начинал этот тяжелый разговор. — К двоим сразу? К тому, что деревня будет судачить, что городские перекроят тут все на свой лад, что не всем в округе понравится такая перемена?</p><p>Я набираю в грудь побольше воздуха, чувствуя, как под столом Рома незаметно сжимает мою руку, а Глеб касается коленом моего колена.</p><p>— Я готова к тому, что люблю их обоих, — говорю твердо, глядя ему прямо в глаза. — А дороги и лагеря пусть строят, если руки чешутся, — селу от этого только лучше будет, а не хуже.</p><p>Отец Глеба неожиданно фыркает — почти так же, как его сын, когда что-то его искренне забавляет.</p><p>— Что ж, — говорит он, поднимаясь и протягивая руку моей маме, которая машинально пожимает ее, все еще немного ошарашенная стремительностью происходящего. — Надежда Сергеевна, кажется, нам с вами предстоит долгая дружба — растить эту компанию дальше будет, судя по всему, непросто, но, по всей видимости, они уже сами неплохо справляются без нашей помощи.</p></section><section><title><p>27 глава</p></title><p>27 глава</p><p>Рома</p><p>Остаток лета проносится быстро, весело и невероятно…</p><p>Мы больше не прячемся. Ну, почти. Деревня, конечно, судачит первые пару недель после того злополучного вечера, когда мама увидела нас под яблоней, — а как иначе, тут ведь всегда найдется повод посплетничать, что Машка «сразу двоих отхватила», важнее любого урожая или свадьбы. Бабки на лавочках у магазина шепчутся, кто-то качает головой, кто-то, наоборот, находит все это романтичным и завидует втихую. Но постепенно даже самые упорные пересуды стихают сами собой, тем более что мы с Глебом даем деревне новую, куда более серьезную тему для разговоров: экскаваторы у въезда в село, где скоро начнут прокладывать новую дорогу, и вбитые колышки на дальнем лугу за рекой, где по осени должно начаться строительство моего лагеря.</p><p>Мама Маши привыкает к нам медленно, постепенно, с постоянными оговорками и долгими испытующими взглядами за каждым совместным ужином — она из тех людей, кому нужно время, чтобы по-настоящему довериться, и я это уважаю куда больше, чем если бы она сразу все приняла без единого вопроса. Но однажды я застаю ее у калитки — она разговаривает с моим отцом по телефону про какие-то бумаги на землю под будущий лагерь, обсуждает какие-то детали кадастрового учета с таким деловым видом, будто занималась этим всю жизнь, — и в ее голосе я улавливаю нечто подозрительно похожее на уважение к нам обоим. Значит, лед и правда тронулся, хоть и не растаял еще до конца.</p><p>Мы с Глебом делим Машу без единой серьезной ссоры — как и обещали друг другу еще в самом начале, той памятной ночью в сарае. Делим долгие вечера у костра на берегу реки, делим воскресные ленивые завтраки, когда никуда не надо спешить, делим ее заразительный смех и ее румянец на щеках, когда мы оба одновременно тянемся ее поцеловать и в итоге смешно стукаемся лбами, а она хохочет так, что не может остановиться минут пять. Иногда я ловлю себя на мысли, что если бы кто-то год назад сказал мне, будущему успешному игроку в баскетбол с большими амбициями, что я буду абсолютно счастлив делить любимую женщину с лучшим другом, а не воевать за нее насмерть до последней капли крови, — я бы решил, что этот человек окончательно рехнулся.</p><p>А оказывается — вот оно, настоящее счастье. Простое, немного странное для чужих глаз, непривычное для многих в этой консервативной деревне, но наше, только наше.</p><p>Тетя Валя из нашей общей соседки и хозяйки постепенно превращается почти в родственницу — она теперь заходит к нам чуть ли не каждый день, приносит то банку варенья, то свежий творог, а иногда просто садится на скамейку и наблюдает, как мы возимся по хозяйству, качая головой с довольной, почти материнской улыбкой.</p><p>— Ну и семейка у вас образовалась, — говорит она как-то вечером, попивая чай на нашей веранде. — Никогда бы не подумала, что доживу до такого чуда. Но, знаете, чем дольше я на вас смотрю, тем больше понимаю: правильное это чудо. Настоящее.</p><p>В конце августа наше официальное «перевоспитание» подходит к концу. Отцы, приезжавшие с тех пор еще пару раз проверить прогресс строительных работ, наконец объявляют, что формальный срок ссылки истек, и мы, если захотим, вольны возвращаться в город хоть завтра. Они увозят с собой кипу подписанных документов, деловых планов, смет на дорожное строительство и, кажется, совершенно другое представление о своих некогда непутевых, безответственных сыновьях.</p><p>Мы с Глебом остаемся.</p><p>Не потому, что обязаны, не по какому-то формальному условию, а просто потому, что без Маши, без этого двора, без этого бескрайнего неба над полем ни один из нас уже никуда всерьез уезжать не хочет. Мы, конечно, съездим ненадолго в город — уладить дела, забрать вещи, разобраться с квартирами и учебными делами Глеба, который, как оказалось, все это время продолжал числиться в университете. Ему осталось всего-то сдать дипломную и все.</p><p>Но это будут короткие визиты, не больше недели каждый, а потом мы снова вернемся сюда, где нас ждет Маша, где нас ждет стройка, где нас ждет целая новая жизнь, которую мы строим буквально с нуля.</p><p>Однажды вечером, когда мы втроем сидим на веранде нашего пока еще недостроенного дома — Глеб выкупил его у дальних соседей еще в июле и с тех пор потихоньку перестраивает, — Маша вдруг спрашивает, глядя на закат:</p><p>— А не страшно вам? Совсем-совсем не страшно вот так все бросить и остаться здесь навсегда, вдалеке от привычной столичной жизни?</p><p>Мы с Глебом переглядываемся, и я вижу в его взгляде тот же ответ, что рождается и у меня в голове.</p><p>— Страшно было бы уехать, — говорю я честно. — Страшно было бы вернуться в ту жизнь, где я снова один, где нет тебя рядом каждое утро, где нет этого неба, этой реки, этого запаха сена после дождя. Вот это по-настоящему страшно, ягодка. А остаться — это, наоборот, единственное, что не пугает меня совсем.</p><p>Она улыбается, прижимаясь к нам обоим, и я думаю: вот оно, начало нашей настоящей взрослой жизни — трудной, непривычной, местами еще пугающей чужие взгляды, но такой правильной, что даже сомневаться не хочется.</p><p>Костян, кстати, тоже понемногу вливается в нашу орбиту — сначала неохотно, потом все охотнее подрабатывает на стройке дороги за нормальную городскую зарплату, которую платит контора отца Глеба. Я поначалу ворчал, что нечего ему тут ошиваться после всей той истории с враньем, но Глеб только пожал плечами и сказал:</p><p>— Пусть работает, деньги ему нужны не меньше, чем нам спокойная совесть. Люди меняются, если дать им шанс, а не топтать до конца.</p><p>И, надо признать, за август Костян и правда меняется — становится тише, вежливее, а однажды даже сам, без всякого напоминания, чинит покосившийся забор у дома Надежды Сергеевны, будто пытаясь хоть так загладить старую вину.</p><p>Толян и Серый теперь наши постоянные компаньоны по вечерним посиделкам у костра — обучают меня всем деревенским премудростям, начиная с того, как правильно точить косу, и заканчивая тем, где в реке лучше всего клюет карась. А я в ответ учу их баскетбольным трюкам, и по выходным на утоптанной площадке у клуба собирается уже целая маленькая команда местных мальчишек, мечтающих однажды попасть в настоящий спортивный лагерь, который я им обещаю построить к следующему лету.</p></section><section><title><p>28 глава</p></title><p>28 глава</p><p>За два дня до закладки первого камня моего лагеря, на пыльную деревенскую дорогу выкатывается знакомая до зубной боли машина, и из нее вываливаются трое, от вида которых у меня перехватывает дыхание. Да, именно так, я теперь торжественно говорю «закладка первого камня», как настоящий взрослый бизнесмен, а не тот балбес…</p><p>— Дашков, ты жив вообще⁈ — рявкает Влад, обнимая меня так, что хрустят ребра, едва успев захлопнуть дверцу. — Полгода ни слуху ни духу, только пара сообщений типа «жив, нормально», а потом вдруг «строю спортивный лагерь, приезжайте на закладку», и все, никаких подробностей!</p><p>— Соскучился я, капитан, — хриплю я, обнимая следом Тима, который в кои-то веки позволяет себе улыбнуться во весь рот — редкое зрелище, которое стоит запомнить и рассказать внукам.</p><p>А за ними выбирается из машины Ева. Худая, деловая, с уже знакомым мне прищуром человека, который просчитывает логистику на пять шагов вперед, даже не выходя толком из машины.</p><p>— Мы теперь тоже, считай, кочевники, — говорит она вместо приветствия, оглядывая деревенский пейзаж с легким удивлением. — Через две недели у ребят предсезонка в новом городе, контракты подписаны, вещи почти собраны. Решили заскочить к тебе, пока есть окно между сборами. Показывай, что тут у тебя за деревенская империя вымахала, наслышаны уже от твоего отца.</p><p>— От моего отца? — удивляюсь я.</p><p>— Он теперь у нас в клубе частый гость на трибунах, — фыркает Влад. — Приезжал на пару матчей, разговорился с Гольцовым, и все, они теперь лучшие друзья, обмениваются новостями про своих непутевых детей. Твой отец, кстати, гордится тобой так, что аж неловко было слушать.</p><p>Я веду их через двор к веранде, где сидят, настороженно приглядываясь к незнакомым гостям, Глеб и Маша.</p><p>— Это Глеб, — говорю я, представляя друга. — А это Маша. Моя. Наша. В смысле… ну, вы поняли.</p><p>— В смысле, поздравляем, — быстро подсказывает Тим, спасая меня от окончательного словесного краха под общий смех.</p><p>— Вот это поворот, — присвистывает Влад, оглядывая нас троих с нескрываемым интересом. — Признайся, ты специально тогда врезался в ту машину, чтобы тебя выслали именно сюда?</p><p>— Можно подумать, вы святые, — фыркаю я, наливая всем чай, который тетя Валя заботливо принесла на веранду еще до приезда гостей. — Сами живете втроем и не краснеете, а меня еще подкалываете.</p><p>Ева смеется первой, легко, по-свойски, и я вижу, как Маша рядом с ней тут же расслабляется, словно узнает родственную душу с первого взгляда.</p><p>— Мы понимаем, — говорит Ева тепло, присаживаясь рядом с Машей на скамейку. — Больше, чем кто-либо, наверное, во всем мире. Хотя у нас все начиналось совсем иначе — с ужасного недопонимания и подсобки, пропахшей мячами, но история в итоге вышла похожая. Двое мужчин, одна я, куча предрассудков вокруг — и в итоге все сложилось лучше, чем я могла мечтать…</p><p>Маша тут же оживляется, засыпает ее вопросами про то, как у них все начиналось, как реагировали окружающие, боялась ли она осуждения, — и я с удовольствием наблюдаю, как две девушки, встретившиеся впервые в жизни, за какие-то полчаса становятся почти подругами, обмениваясь историями, которые больше никто в мире толком не поймет так, как понимают они друг друга.</p><p>Мы с Глубом, Владом и Тимом тем временем отправляемся на прогулку к реке, где уже вбиты первые колышки будущего лагеря, и я с гордостью, почти по-детски восторженно, показываю им весь проект — где будет столовая, где спортивные площадки, где домики для смен…</p><p>— Ты серьезно все это сам придумал? — спрашивает Тим, оглядывая размеченный участок с нескрываемым уважением. — Не думал, что из тебя получится строитель, если честно, Ром. Ты же полгода назад не знал, как выглядит отвертка.</p><p>— Я тоже не думал… — честно признаюсь я. — Но, знаешь, когда есть ради кого стараться, руки сами вспоминают, что умеют что-то полезное, а не только мяч кидать в кольцо.</p><p>— За это я тебя уважаю еще больше, — серьезно говорит Влад, хлопая меня по плечу. — Мы вот с Тимом всю жизнь только и умели, что баскетбол да логистику Еве перекладывать на плечи. А ты тут целую империю строишь с нуля.</p><p>Вечером мы все вместе — я, Глеб, Маша, Влад, Тим, Ева, а заодно подтянувшиеся Толян и Серый, наслышанные о городских гостях, — собираемся у большого костра на берегу реки. Жарим шашлыки, травим байки про наши студенческие годы, про Влада и Тима, про то, как они впервые встретили Еву в подсобке спортзала, про то, как я когда-то на глазах у всей команды с треском провалил свой первый серьезный бросок на решающих соревнованиях. Смех разносится далеко над рекой, эхом отдается от дальнего леса, и я думаю, что вот оно — счастье собрать в одном месте два совершенно разных мира, которые когда-то казались мне абсолютно несовместимыми: студенческий баскетбол и деревенскую жизнь, столичный лоск и деревенскую простоту.</p><p>— Знаешь, — говорит мне Ева тихо, когда остальные увлечены очередной байкой Толяна про рыбалку, — я, если честно, никогда не думала, что встречу еще людей, которые живут так же, как мы. А тут — целая новая семья… Но суть та же: любовь, которая не умещается в привычные рамки, и люди, которые все равно нашли смелость ее не бояться.</p><p>Я киваю, глядя на Машу, которая смеется чему-то, что рассказывает ей Тим, и на Глеба рядом с ней, довольного и спокойного, каким я его никогда прежде не видел.</p><p>— Мир, оказывается, куда больше и добрее, чем мы привыкли думать, — говорю я, поднимая свою кружку с компотом в шутливом тосте. — За нестандартные семьи, ребята. И за то, что мы все-таки нашли друг друга, каждый свою…</p><p>— За «Урбан»! — рявкает Влад по старой командной привычке, и все хором подхватывают тост, даже Серый с Толяном, которые понятия не имеют, что это вообще за «Урбан» такой, но с готовностью чокаются кружками ради общего веселья.</p><p>Уже поздно ночью, когда гости расходятся спать по гостевым комнатам нашего дома — Ева уверенно командует, кто где ляжет, Тим напоследок задерживается на веранде, где мы с Глебом убираем со стола.</p><p>— Знаешь, Ром, — говорит он тихо, — я рад за тебя. По-настоящему. Мы там, в городе, все гадали, что с тобой сделает эта деревенская ссылка — сломает или, наоборот, чему-то научит. Кажется, она сделала из тебя человека получше прежнего.</p><p>— Спасибо, брат, — говорю я, чувствуя, как к горлу подкатывает неожиданный ком. — Может, и вам стоит как-нибудь выбраться сюда подольше, не проездом на пару дней. У нас тут после закладки лагеря еще много веселья намечается.</p><p>— Обязательно, — кивает Тим, и по его лицу видно, что он не шутит. — Мы теперь, считай, одна большая компания на два города сразу.</p></section><section><title><p>29 глава</p></title><p>29 глава</p><p>Маша</p><p>День закладки лагеря совпадает с новосельем — Глеб дотянул последние доски веранды буквально накануне вечером, чуть не расколотив себе палец молотком в спешке. И в итоге получается один огромный, немыслимый праздник сразу на два повода, а то и на три, если считать примирение с мамой отдельным событием, достойным отдельного застолья…</p><p>Приезжает вся деревня, кажется, до последнего человека. Тетя Валя командует расстановкой столов так решительно и грозно, будто это ее собственная свадьба, а не чужой праздник, — гоняет мужиков туда-сюда с досками и лавками, покрикивает, что «стол для молодых должен стоять на солнышке, а не в тени, чтоб все видели, какое счастье у людей случилось». Мама — уже давно не строгая, а просто по-настоящему счастливая, помолодевшая за последний месяц лет на десять, — разносит пироги наравне с тетей Валей, то и дело останавливаясь поболтать с соседками, которые еще недавно шушукались за ее спиной, а теперь наперебой поздравляют.</p><p>Костян, присмиревший и заметно повзрослевший за последние недели работы на стройке дороги, тащит целые ящики с лимонадом и минералкой, старается лишний раз не попадаться никому на глаза, но, когда я специально подхожу пожать ему руку, отвечает крепким, честным рукопожатием — без прежней наглости во взгляде, зато с искренним, немного смущенным уважением. Серый, Толян и остальные местные парни затевают шумный футбольный матч прямо на будущем поле лагеря, благо разметку еще не успели нанести окончательно, и в перерывах между забитыми голами то и дело подбегают к столу за очередной порцией окрошки и узвара.</p><p>А в самом центре всего этого праздничного вихря — мы. Я, Рома и Глеб стоим у первого забитого в землю колышка с новенькой деревянной табличкой «Спортивный лагерь „Ягодный Урбан“» — да, они вдвоем настояли именно на таком названии, объединяющем и баскетбольную команду, и мое домашнее прозвище, а я сдалась почти сразу, потому что бороться с двумя мажорами разом, объединившимися против меня одной, дело абсолютно бесполезное, я давно это усвоила на собственном горьком опыте.</p><p>Как бы название не звучало, оно сразу стало нашей визитной карточкой…</p><p>Влад произносит тост — неловкий поначалу, но с каждой фразой все более искренний, — про то, что «Дашков всегда был самым безбашенным в команде, самым несерьезным, готовым сорваться на любую авантюру ради шутки, но чтобы вот так влюбиться и остаться навсегда в какой-то деревне — это, ребят, покруче любого финала регионального первенства». Тим молча жмет руку сначала Глебу, потом мне — и этого достаточно, он вообще немногословный человек, но в его коротком, крепком рукопожатии больше тепла, чем в иных долгих речах. Ева, разумеется, уже успела всучить Роме готовый детальный план логистики на первый заезд детей будущим летом, приговаривая:</p><p>— Чтобы не опозорился перед своими же будущими подопечными, вижу же, как ты вечно все путаешь и забываешь.</p><p>Отец Глеба, приехавший специально на этот праздник вместе с отцом Ромы, тихо разговаривает о чем-то с моей мамой — кажется, обсуждают детали нового водопровода, который обещали провести уже скоро, — и мама то и дело кивает, делая пометки в блокноте с тем же деловым видом, с каким разбирает документы в сельсовете. Лена, мачеха Глеба, не расстается с телефоном, снимая абсолютно всех и каждого, приговаривая, что «такое надо сохранить для семейного альбома, внукам будем показывать». А тетя Валя вытирает слезы уголком фартука и бормочет себе под нос, что-то вроде «дожила все-таки, дожила до такого настоящего счастья, а ведь думала, что уже ничему не удивлюсь на старости лет»…</p><p>К обеду начинаются настоящие деревенские гулянья — с гармошкой, которую притащил кто-то из соседнего села, с частушками, которые тетя Валя выдает с таким азартом, что заставляет краснеть даже видавших виды местных мужиков, с танцами прямо на свежескошенной траве. Влад неловко, но с огромным энтузиазмом пытается повторить какой-то деревенский танец под руководством Оли и Насти, чем вызывает у всех присутствующих взрыв искреннего хохота. Ева фотографирует буквально каждую минуту происходящего, приговаривая, что «это должно попасть в семейный архив в высоком разрешении».</p><p>Вечером, когда гости постепенно расходятся по домам, а на смену дневному шуму приходит спокойный, теплый деревенский вечер, костер на берегу реки разгорается заново — уже не для всей деревни, а для нас, самых близких. Мы сидим втроем на той самой траве, где месяц назад Глеб впервые сказал мне «по-настоящему», и смотрим, как искры взлетают в темнеющее небо.</p><p>— Знаешь, — тихо говорит Рома, глядя на угли, — если бы отцы не отправили нас сюда тогда за ту дурацкую аварию, я бы, наверное, так и остался тем безбашенным идиотом с фиолетовой челкой, который умеет только мяч в кольцо кидать и по клубам гулять до утра.</p><p>— А я бы так и остался тем, кто держит идеальное лицо на отцовских деловых ужинах, боясь хоть на секунду показать настоящие эмоции, — добавляет Глеб, притягивая меня ближе к себе одной рукой. — Спасибо тебе, ягодка. За то, что не дала нам обоим остаться прежними, застрявшими в своей прежней пустой жизни.</p><p>Я смотрю на звезды над рекой, на далекий силуэт недостроенного пока лагеря, темнеющий на другом берегу, на два родных, любимых лица рядом со мной.</p><p>— Спасибо вам, — говорю я, чувствуя, как к глазам подступают счастливые слезы. — Что оба выбрали остаться. Даже когда было бы, наверное, куда проще все бросить и уехать обратно в привычную столичную жизнь, забыв это лето как случайное приключение.</p><p>Где-то вдалеке еще слышны обрывки гармошки и смеха с уходящей по домам деревни, где-то ухает сова в дальнем лесу, а мы сидим втроем у догорающего костра, держась за руки, и я думаю, что вот оно — начало настоящей истории, а вовсе не ее конец, как могло бы показаться со стороны.</p><p>— Мам говорила сегодня, — вдруг тихо произношу я, вспоминая обрывок разговора, который случайно подслушала днем, — что готова уже сама всем в сельсовете рассказывать, какие у нее замечательные зятья. Хотя месяц назад грозилась выгнать вас обоих со двора.</p><p>— Зятья, — довольно тянет Рома, будто пробуя слово на вкус. — Мне нравится, как звучит. Официально, солидно.</p><p>— Рано радуешься, — фыркает Глеб. — Официальным зятем еще нужно стать по-настоящему, а не просто на словах. У меня, между прочим, кольцо для тебя уже присмотрено, ягодка, просто момент подходящий выбираю.</p><p>Я замираю, глядя на него широко раскрытыми глазами, а Рома с деланым возмущением толкает его в бок:</p><p>— То есть ты уже все решил без меня? Нечестно, мы вроде как на равных тут в этой истории!</p><p>— Значит, будет два кольца, — невозмутимо отвечает Глеб, и в его серых глазах в свете костра пляшут те самые знакомые черти. — Никаких проблем, ягодка у нас одна, а твоей любви на двоих вполне хватит.</p><p>Я смеюсь сквозь неожиданно подступившие слезы, обнимая их обоих разом, и думаю, что, пожалуй, впервые в жизни абсолютно, безоговорочно, до кончиков пальцев счастлива именно такой, какая есть — со всеми сложностями, пересудами и совершенно нестандартной, но такой настоящей своей семьей…</p></section><section><title><p>Эпилог</p></title><p>Эпилог</p><p>Пять лет спустя</p><p>Деревня встречает нас все тем же густым летним звоном цикад — только теперь я не тащу трехлитровую банку сметаны через два двора, а веду за руку сразу двоих: дочку Соню, которая тут же вырывается и несется к курятнику с восторженным криком «бабушка, бабушка, ты где⁈», и серьезного не по годам двухлетку Тимошу, который степенно семенит следом, стараясь не отстать от старшей сестры, но и не уронить достоинства бегом.</p><p>— Осторожно, кур не пугай! — кричит вслед мама — уже давно не строгая начальница сельсовета с прямой, будто натянутой спиной, а самая обычная, немного расплывшаяся от бабушкиного счастья женщина, вечно сующая внукам гостинцы прямо с порога.</p><p>Мы никогда не выясняли, кто из детей чей… Ни разу, ни на одну секунду это не стало темой отдельного разговора между нами — потому что для нас троих, да и для всей нашей большой, разросшейся за эти пять лет семьи, это давно перестало иметь хоть какое-то значение. Глеб — папа для обоих детей. Рома — также папа для обоих. И дети, кажется, даже не подозревают, что для кого-то в этом мире это вообще могло бы быть вопросом, требующим ответа.</p><p>Лагерь за рекой давно разросся — там теперь два полноценных корпуса с настоящими душевыми, своя баскетбольная площадка с профессиональным покрытием, футбольное поле и даже небольшой скалодром, который Рома выбил через спонсорский контракт с одним из своих бывших клубов. По стенам администраторской развешаны фотографии выпусков за все пять лет работы — сотни детских лиц, счастливых, загорелых, с медалями и грамотами.</p><p>Раз в год, на закрытие летней смены, к нам обязательно заезжают гости: Влад с Тимом — уже давно игроки основного состава своего профессионального клуба, оба заметно посерьезневшие, обросшие мышцами и профессиональной сдержанностью, но по-прежнему безбожно спорящие с Ромой о тактике на импровизированных дворовых матчах, которые неизменно собирают полдеревни зрителей. И Ева, которая теперь возит с собой не только неизменный рабочий планшет, но и собственную двухлетнюю дочку с такими же цепкими, внимательными глазами, как у матери, — а на вопрос «как вы там втроем справляетесь с ребенком и разъездами» неизменно смеется и кивает в нашу сторону:</p><p>— Спросите лучше их, у них опыта явно больше, чем у нас…</p><p>— Мам, смотри! — кричит Соня, уже успев забраться на забор курятника с ловкостью, унаследованной явно не от меня. Вылитый Рома — та же неугомонность, та же улыбка до ушей, тот же азарт в любой, даже самой пустячной мелочи.</p><p>— Тёма весь в Глеба, — с тихим смехом говорит подошедший Рома, подхватывая сына на руки прежде, чем тот успевает засеменить прямиком в лужу у колодца. — Такой же вдумчивый, не по годам серьезный. В прошлый раз минут десять молча смотрел, как я не могу забить гвоздь в новую скамейку, а потом молча протянул мне молоток правильной стороной, ни слова не сказав, будто и так все ясно было.</p><p>— Зато Соня — вылитый ты, — отзывается подошедший следом Глеб, целуя меня в висок так буднично, так спокойно, как будто мы женаты уже лет двадцать, а не просто трое, однажды решивших, что счастье не обязано считаться правильным в глазах окружающих, чтобы быть по-настоящему настоящим. — Вчера утащила у соседской девчонки половину малины с грядки и даже не покраснела, когда ее поймали с поличным. Твоя школа, Ром, чего уж скрывать.</p><p>Мы стоим втроем у калитки нашего дома — того самого, перестроенного пять лет назад, с новой верандой, которую с тех пор еще дважды расширяли, потому что дом, как оказалось, тоже умеет расти вместе с семьей, — и смотрим, как по дальнему лугу, за новым, давно достроенным мостом, к лагерю Ромы съезжаются автобусы с детьми на очередную летнюю смену, а по отремонтированной, гладкой теперь дороге, которой раньше просто не существовало, катится машина с гостями — судя по знакомому гулу мотора, это как раз Влад с Тимом и Евой пожаловали на закрытие сезона…</p><p>— Знаете, о чем я думаю? — говорю я, глядя, как розовеет вечернее небо над рекой, точно так же, как розовело оно пять лет назад в тот самый первый вечер нашего знакомства… — Пять лет назад я стояла у этого же самого колодца с двумя полными ведрами и была совершенно уверена, что двое городских мажоров — это просто раздражающее, дурацкое несчастье, свалившееся на мою голову без всякого повода.</p><p>— А оказалось? — Рома притягивает меня к себе одной рукой, пока Глеб с другой стороны переплетает свои пальцы с моими, как делает это уже пять лет подряд, каждый вечер, будто ритуал, без которого день не может считаться завершенным.</p><p>— А оказалось, — я улыбаюсь обоим по очереди, чувствуя, как в груди разливается то самое тепло, что не притупляется с годами, — что судьба иногда посылает не беду, а сразу два счастья одновременно. Просто нужно было набраться смелости не выбирать между вами, а сразу взять оба, целиком и без остатка…</p><p>Где-то за рекой, в лагере, звенит колокол, зовущий детей на вечерний ужин. Соня с радостным криком мчится к нам через весь двор, требуя, чтобы ее подкинули хором «оба папы сразу, как в прошлый раз, только выше!». Тёма степенно идет следом, неся перед собой найденную где-то у забора ягоду клубники — крупную, спелую, будто специально припасенную именно для него.</p><p>— Ягодка, — серьезно говорит он, протягивая находку мне на раскрытой ладошке.</p><p>Я забираю ягоду, целую сына в макушку и оглядываюсь на два родных, любимых лица рядом — серые глаза и синие, оба смотрят на меня с одинаковой, ничуть не убывшей за прошедшие пять лет нежностью.</p><p>— Ягодка, — соглашаюсь я тихо, чувствуя, как к глазам подступают счастливые слезы.</p><p>И, кажется, впервые за очень долгое время в этом слове нет ничего, кроме чистого, простого, честно заслуженного счастья — того самого, ради которого стоило когда-то не бояться согласиться и рискнуть дать шанс сразу двум, вместо того чтобы всю жизнь мучительно выбирать одного.</p><p>Машина с гостями наконец подъезжает к нашей калитке, и из нее, как всегда шумно, вываливаются Влад с неизменными шутками про деревенский воздух, Тим с охапкой городских гостинцев для детей и Ева с рабочим планшетом подмышкой, которым она, кажется, не расстанется даже на пенсии. Соня с визгом бросается обниматься со всеми сразу, Тёма важно протягивает руку для рукопожатия, копируя взрослых, а мы с Ромой и Глебом стоим у калитки нашего дома и смотрим, как две наши по-разному собранные, но одинаково настоящие семьи снова заполнят дом… Мы теперь обожаем собираться вместе.</p><p>Тетя Валя, уже совсем поседевшая, но по-прежнему бодрая, выходит на крыльцо позвать всех к столу…</p><p>Как же все же хорошо, что однажды они приехали сюда на лето. И изменили жизни стольких людей…</p><p>Изменили мою жизнь.</p></section></body><binary id="cover.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4AAQSkZJRgABAQEAYABgAAD//gA7Q1JFQVRPUjogZ2QtanBlZyB2MS4wICh1c2luZyBJSkcgSlBFRyB2ODApLCBxdWFsaXR5ID0gODUK/9sAQwAFAwQEBAMFBAQEBQUFBgcMCAcHBwcPCwsJDBEPEhIRDxERExYcFxMUGhURERghGBodHR8fHxMXIiQiHiQcHh8e/9sAQwEFBQUHBgcOCAgOHhQRFB4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4e/8AAEQgBQADcAwEiAAIRAQMRAf/EAB8AAAEFAQEBAQEBAAAAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALUQAAIBAwMCBAMFBQQEAAABfQECAwAEEQUSITFBBhNRYQcicRQygZGhCCNCscEVUtHwJDNicoIJChYXGBkaJSYnKCkqNDU2Nzg5OkNERUZHSElKU1RVVldYWVpjZGVmZ2hpanN0dXZ3eHl6g4SFhoeIiYqSk5SVlpeYmZqio6Slpqeoqaqys7S1tre4ubrCw8TFxsfIycrS09TV1tfY2drh4uPk5ebn6Onq8fLz9PX29/j5+v/EAB8BAAMBAQEBAQEBAQEAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALURAAIBAgQEAwQHBQQEAAECdwABAgMRBAUhMQYSQVEHYXETIjKBCBRCkaGxwQkjM1LwFWJy0QoWJDThJfEXGBkaJicoKSo1Njc4OTpDREVGR0hJSlNUVVZXWFlaY2RlZmdoaWpzdHV2d3h5eoKDhIWGh4iJipKTlJWWl5iZmqKjpKWmp6ipqrKztLW2t7i5usLDxMXGx8jJytLT1NXW19jZ2uLj5OXm5+jp6vLz9PX29/j5+v/aAAwDAQACEQMRAD8A+pETvT8VQ1zV7XSmt1uJVXzZFjG81y2teMo7bxta6dHIsUe1i3mHCn/arw6mIjF2Ovkud3ijFN0+6gvrYXEPzRt90+tTmtFWb2KSIdnvT9nvUmRRn2p8xSjcb5fvRs96fn2oyKXMLlE/Guf1bxZb6Zq0enS6Zq088zMluYbfcszLH5jbfm+b5a6E4rB13Tby88TeH9RhEH2fT5J2uPMdlk/eRtGu1dvP3v8AZo5iWrbEN94w0yzt7m+kF4dMtHZLu/WA+VbsvysH/i+Vs7mVWVdjbmXa1alrrOm3Gr3+mRXSG805I5buPPCJIrsrf+Ot/wB81yreG9dh8Oaz4Stv7Pk0q/kuhHcyTMJoI7hmaRWj27XZfMbb83zfLuxVaXwJcza/cXyT21pFPP5M6DdI0+nG3gQxP8q4bdD/AMBWRv71VzmTlJdDqNO8WaHexaHJb3wZddVm08t1mCr5h5/3aZc+LdEgv5rOSeR2ttQi0+eSNNy280iq0asf4d3mBd395ttcgfAmsy6dp1okmmwPpUd22nTrNIxjma4jmt22+WvyqqbW+b7rMtXk8FX1vpviTT4zYXEetacAJJJGRjeYk8yRht+VWZlbcv3f7tS6hN5Podfba5YSabqGpSzNBZWEkizzSnbGPL/1jKf7q4b/AL5NV4dfV5Qkuj6tbx/Z2mikmiVVcLj/AGvlbn7rbaqXegHUfh7/AMIvO8Voz2KW3mRZdYnVfvLnbu+YZqoLLxheapa3OpJp8CQWE8MkdrqEzR3M7eX5bNH5a7VXbJ/e27v4qSmaK9jSh8WaZc23h24QXPl+IRmxJQdDA03zfN8v7tWb/gNVtQ8aaZYtIktpfu6agdPAjjVmaXyPO+X5v+eZzmsPTPDviWDw/wCE7d7fRlu/DZhCIl1IY5wttJbyc+X+7+WTcvyt92nav4R1LUraAzQaXdTy61/aN5aSXUixhDC0O0N5e4tt2/wr/FS5iby7Hc6Ze22oaZb6hZyCW1uYVlhkK/ejZdytVj8TWN4SsLnSvDWnaZeXJubi2gEbOW3Y/wCBH7237u6tfHvSubR2H5ozTaKnmNOUkzTllHYZplIK2jIjlJc08MD0OajUZzUoFaRM5MAKXav92lAp+33rXlJufKvxs1jUPE2madq+kXChEm2yWm794sit/drj7iz1Fddik1HUJJdQKqJ42b/Vdf8A2WuWtdT1O71m519LKS0gun2o4b5YW/irb0S6ka+kurpzfs0nzTsfvV85jpKEGmRGo5Tuz6b8B3r2NhaWV9ewPNcx+YiphVjRa7feD0NfNmn+J9LudR09bjTrn7TaRlZpkf7y/wAO2vSrX4q6IqtbvDLuij43dWajAYrnjY7XKB6Tv9qo3+q2FgyC8uoLd5Pu+Ydu6vPNZ+LmkWulXFwVe3KrlGk4DV8yfET4l+IvEt5Kkl9ciy+8uxvlbaP9mvpsBl88TaV7IpWPq/W/i34J0q4Ns+sQXEw/ghZWNR23xd8G3NxHDBdTTSydAkWa+JJ9Qtb+0aL7cYbk9f3ak/8AjtVtDvW07WrQ2MlxNdK/zSiXbj+7XrVMmoRjuzpjCDP0b0vUbTUrVbm0mEkTdCKuA18beGPiX4406+0+0udQitmmvBHNEsHKsy/Kzf71exH4uaitna3yaZE1tcJ8h39WrxcRgp0lfdCrYf2cOfoezkVWsrh5JblGRV8qTaOfvV40vxovCxKadbj056VmeGviVroOq34EEjXM/mbdv+rX7tcVpJXsed7eD2PoTOaPpXz6/wAU/FBgkhxHukXarbfu1UHxI8XGGOFbiNPJO4tj71SnIn6xA+jAPekR0f7jqxHpXziPiJ428zP2uNk242/LVPTPF3ibT5nniuX3M2CQ2ad2Ht4H00BRXzs3j/xVFJGTeT7kbpin3HxM8Q2VpcX819t8pcqHX5Wb+Gpuy1XhI9o8Y+LNH8L2JutTuokbjbGJFVm/OuBk+P3gwTQw28jtK/8ArN77RH/6FXyz488b6j4huhqxkZXnbCszfc+b+Gs4X2oWmnvc39y6gDhf4n/2a9GOAlKN1IxliYqVj7c0L4qeDtXLLBqkcTJ9/wAxwv8A+uuztLm3u4RNazRyxn+JTX5/WeqalbwIiRo7D/j4X5mU/N8v3q9a+H/xE1TTC3laj9htZV/1U3zKGX+7/wABrmq0Jwjc3jUUnZH1lilXjNeJ/wDCxdbt32+ajrt+XzItu6rEHxO1cbN6QBFX061yrERXQv2b7ntAXHepVX3ryS1+Jl5JGB9ngZv7+eK2Lf4ibrRvNtF346rJV/2hSim5E/V5S2PQoponj3q2RWNc6uHmYwt8navM7L4mNtvHaA/ZoV27Q/zbv71ZVhqMN2klzdy3AlkkZj++7V4eO4mjBLlOuhl/Ne559P4Il/4QKa103UTIbXb5sJZcrJ97c3+992uG8O2NyLC4M80scUMi7omHeuL+FPxL1TQ/Hcuo6rM9xaX7+XfQs3ysv0/2a9h8f2EUF1b3umxpPY3sfnblk/dldvytXRmNCrC8X1OZwp1IOcehl6TJNPFLPcFFacbYtvWq+q3d015us4Wkt4/3O6MfxVLorPOJLyRdhHyxKpxtqPUrhLZbCOWdUWWRmdO7NmvOymrGliXoclRc0LnP/Ey9FrpVjZM480fM4Y/dWvNmnu7qZ3tsskPBM3O+u1+K7RR3cNskauWUbn67tzNXCtO8VxtTgjvX6xg6sPYK2x10lZWHPBdPI0x09Y5V+6oOGFbGnx60qDbI4kkb9z8i8H/e6V0vw+0uWeK9vZIGkigj2Rqv3pJW+6orvrL4a3s+nW8LTvDcqBIXH3Vb+7WVTMKUHZ7Hp0MPd2ueSzzTW8sdpYLMGimWeSfPLyLu+avT/DcOoab4LjGoSOLSRlezYn5l/vLV2z8Ef2JtjvlDzrsV8tgEN/8AtfrXRfFGPSYvC+mxpcQqbdpA8UTd227a4cVjqUo8sOp342kqeDnb3jkb4lbLzredgjferW8IWqjTrq5s5vtrJBIux/8Ax5ttc5oM8kEcn2plkt5s7om5CVYHiO40A3UOkyoxul8sOy/wt97868v2M5QaZ8NTcYu7FiNw8bfvHLoxVtw70pN0mzcy8Z71c8L6HqeutLZW8rOI1a4I/wBrbXOahe21heo9zFKZU4ZG+7urGonCXKZunKykaVxfNEwDN+tS2l1I7lWJwfemWFukscl19ljKyLgK33hWL4ontIJ4oLZmKmPdIppza2aJ96LOmkvru1kRpG3o4+VkbcprE+JWq/8AFLxhnfYrq0ihv9Z/s/8Aj1XPDmr2zWUdjPG/P/LT+7XNfGGzNpotnsfEbu247v8AZ/u0sMmqilNG9OMpbHmVs2q39xKdNtWki+9tAyq06+Oq+dH9strnzomyrSbsKP4lr1r4R6NJp+lWhuLUJ5oaRty/My/LXrA0qwvLIxXWnQTW7dcrXRVxnLU5T16GX+0jzHyrba9rdpdxPNNIixfwhc5Wuqn8WDW4YLFVe1mkm25WJdqq3yttave/+EZ0P7MkcOh2zR4xzHWF8TfB3h5/CVvNYWsFpdRXaiR2XpHtbd/6DXPVx1/dOhZa4x5rmzqUE1haWsB+fbbr5b/89F/hb/2X/gNU0uLkLja3Hy9Ku+IGtpvDcGp2UskbWwSGMum3dtX/ANCqLwb9p1USWxTzfMXzGJ6KFrzXKKV2zlqRvVJbO8DoF6GovFuoy2thGinAl5b3pdRuJLGYwzQ+Q24eXJ5fJrldX1251hr22SySVbdNyv8Ad2f7VePjZub5Y7FRlyqwJqAtxsjmEvmLyV/hauq0qS6NmrMygsc43V5la3hsg1vGqu7f6zjO2pG1yZ2LRttUngHmvJrYBz1ia0sXyKx5D4j0m4srgzxKUYjNes/B3xnHqWhHwfq06bT81i8n8LfxR/7rVn+NdHvFdrZ7dEkzyrN89eXyNeaTqLAOU8uThgOhr9Hr0I4mFpHm0ZuMtD6Ot7OS3mAmRzAjeYWbhs/3a5n4lJEIYLyKKR9QL7dqfd21reFfE9p4l8NpfSENfWhWO8iU/fX+GT/4qs261qy0rUfJlBuYlkZiJOcs3Svjo4aph8TeKNcU7x8jH1fSLnVNJt7427Oz7ZIfL4Lf3lrmPCraTFqQOtWEqZk2p825C3+16V09t4oT7VKYkZLOJm8mLPSussdK0bWJodS8vyItokcO2FVv4mr6HD4+vb2U9Ea5dUlLboYniKLxRaJFY2k66Xpu7Yi23Hy/7TferrvhSmuWsvmW4hELfK7mWSRpP++q7O8n0draOzCW0swAR1WRWb/e20kDPbRAwk7WrSc/dtI9uNG87o66406x1DR3vb0KDDGxXP8AeX7tcFqmiG6024tbh7edJIo5raZfuurMrf8AxNdhEl7rukrptmUUqrMxZuCKwPiHZSvceHktp5Y0aBmWLd3X5VX/AMd/SuCtiYxiqkumxWKrzpU5U1rdWPOtL8LXt7q9yVgt/sUSYG5vmLVP8RtNt2tLEvarbvAAvy/Luqpp2tanpviBrW62Ww887ww6fWur8XaRdeILOC9F+JraGVWAihyD/d3UoZ7avars9j5JUOaGhf8AgY8tjZ6ndWFrvncQrhlzxuasfxV4Yt9b+IuoKyy2c/meb5k0f7nd/s10PgxNZ8JpcXUYhtILzgNcfNt/3Vq/e69b3iyQTXQuHf5mcR/LmrxOLanzrQ7OWPsVCRzmj3mnaXrdx4Uubm2vru7jVFn8n5Yaq+ItA8KW8yw6krajdeYFxbNt8sVWuIdGN+15HLeSzA7lOO9UP7KePUZNUs7e8+0ScsJV+WuOeKnN35jnco8tuUH8B6ks0k2nKsdkzbkjaT5ttL8TtNk1+WOz+zxWoniiBYjo3yr8v8/++q24bzXLq2W2g0jbJGNqyRyfxUaf4f8AGcz7tTjjkQNv+Z/mSqpY2rzpVJLQ6sFNQk4qLszl/iQ2t6Xe28mhNJFDAvlErDGwb/vqm+A/iFrs17HYX+knc+FJT/4mu4inh1B54J442XdjDDdTLTS9Ot9Uje0tEV4m3blWvVVT2mh7iocmsWYHiX4oTaFfNZQ6HcT3Ktl13bVWuy0LVR4r+G2strehR2rwtCW8kZdl8xf4W/4F/wB9VL4u8M6JPqcctxb4mmjWYt93durqPDlxAnhsWssarF5gXMjblaONen6CuTEOMVZj5XH33sZl9dNYwILmxt5IE+aTcvO7/drNbxdp94yx6Wxsxt2s0cHNaGsRabaaXJdgNqEcT/6V+8y23/dpuoeINA0Tyoo9PjheVdygx9q8KUNLuNzyq1Rzlzc1iLVdLh8Sm3ur69eKO3ThvLAFeP8Ajq4Olate2ejzo9vcZJdDwVr11vGgvNQGmWVlbmNoT5zFcYrwPxy72evTWNtMXDNh8Dao3VWEo807SOWvP3fdMO6vBM8jLsjx6DrSJPuXOWH4VnTS+VIw6PuwKjid2UlRkZr6COGjY4ozZ7p8RNHv7y7tvE0VnMIJIVEq7fmDfSvEvH9hDPNNPDbuoZt2GrutRv8AVzdLpupahI1zEP3BaRvLuo//AIqso+G9P1O2zHczW90rbQJuVZv7rV6WGbprlkdVePPLmgeb+DfEF34Z1uO7gY4ziRM4WSP+Ja9J8bQ2epWMOu6WXmgnXhl/9Bz/AHlrF1P4dCWP90VR1++rcbDWr4J0bWdC8yyvovP0qdss27/UP/eoxEabfOtzKSlKHJI5e1nWAvGy4B2r8w+7XofhbXLJIJbSWJZAsLYU/MrVyWu+HbnT5b4sHZl/eIyn+GqGj3TWzbQhaTdu4rzayi5c66HPhqk6FQ9G8PeIRaXO210m7kB+7JLIsZX/AL6r0TwzrUtyqw6hbLCxTcoWTdXlkcugWt1b3l7bm4mbaTubiujj8YWlyXTSLIRzD5VDcqKuclUhofV0q0JWsem6TrcemXchEm1njKxqfvNVr4m2NzdfDHT9Ysd32zTpC0mwc+SzfN/7LXl/hN7ubUXuryTfMf4vWvVo9dFno8STbfsqiT7QHPytGy/Nurjlh3L3VqbV6XtYHzl4mtNck8SSardslxbXCBlJb5q6xPG9xpljFbxWU3mSKGKoWZVX+7/vV1ugxeHNV1C8k8MXJmktDt8uVdzCH+8q/wCzU0LxDU9Phg0976S9lkC3AVVWALt+b/x//wBC/u1yTwVSeIhh69PU8CeFnQvqbnhHWLLWdCsLjUJLSewupGiKSSbWDH5Qq7l+Zty1vWWmeHLLXnsn0hkVhujkN5nzPVVjX5q5zUNSt18JzTQahZ6TNpc7LNLFB55tl7Ku7/lptZV+XdVDxL428PaX4h06++1aRNOsY+0SGIyXUUbfdVdv3W+b+Jq+up5fQhT5HG/qZXk9zv8ASrPw9qSXX+gQre2khWSGwvFnYAf3g23a3+zVXWYNL02G1N0o8m4kWKAzRtGzM33V/wBluDXBab8Z9Aj8UT+dazW2kXkaiOU2K+Y8n8W5lkbcu3/Zrt/C11o/izw3aSaTaPNBaXzR7WvGZoPvMsn7z5m/gZVb+7/s15eOyjDyV0rHXhleRJ9pgsTiKF0XrhUwKm0/Ul1BCxZgDuyp2qw6Vky3ssUMaahFNZzMWVkG1tvzba8u+N3i8+FdPZtKug+r3Z8uEJ96Nf71fF0cHWniPYx3OyVT2epcF4bF7tFP7yORhj+81c34h1aWW4je5h1KzuI/4oI1bb/3y1V4bq6Wwsb6QNLJNbRtLub7zbfvVLLqfg3VWifUnmhuEbawEvltX2FKDgrM7Y1FbU9A8I6qurz6dYSw6g0bt5fnXMbK0f8As/N/DTvi9q1ultp+m2Vwqy24aYwRtyqt8qs3/fNUNH1bR9Ks0XQJpbu5uFZIfM+YRL/z0/3uK86+MusxWXxJ0i9jZ5RBYx29wjfdk5bd/wCOtXPSjKrib9iMZeWGaTLTatLb2Ulkt7MzzNvl2lvvVla54lms7dZNSu7mW8DYRN2W+lJ4jBsPD1nr2iXE+oW16XeOJYtzQt02yf3drVwk7SWwfUdWRnupR8kZr6NulKN1E+T5Jc1mdn4a1XUIIr3W9Quihlb93CG/eSfhXd22vCa7g1NI7eQbVMilVba1eGWD3N/erdXEzBv4R/Ctb+h61eaBfR3IKyqw/fRt8yvXBUwl5NnVSrKOjOv1uwaS/wD7cltI5baaTL7Y/wDV1mG3gldpYkt41dshdmMV1Vhevd6dPdafOkltOn75VX/V1g6hp0jXG6KzklTaMMvQ1dNRirMzn7zuccfE95Pp6WrWvmKozG7H5lbs26pbDXPENzkQRLJKF2kgZ/76rp7rXBZSWq2nhvTYY7m5EG90/eD5tv3a9n0L4cQ6T4QaXQ3Ya2k32h5JYvluG2/cb/ZrjrYtU46rc9GGDc3ZSPmrXvE3inS3VJU2y42qxiJAWuw0kXN/4UhmDRXlxLHtcjcMLVP4v23iOW8WfVY4D5qqVjQfN9KrJrsenafHZi3Fsi26q0S8MretLFqc8NBw3OCvP2baO/t0TUbOayeMJJHbfZTcFvmX+6v+fWuRv/Cw0oNdW7kJbW6syryXaqdj4luI2t7iJUBmfOf9qu1sNemvTO91EREhxPKw2ord/wD9mvn44fHqtywjzX6CouFXcy/CRzqEcXmS/P8AKwZOjVHcxRDVGuI51kRmZeB/EvytXU2pi1rS9a1LSH+zafpcLeZfxxqslzNt+7H/AM81/wBr73+7XB6BPo+k+Ek+3XInuprqZ4reI7pPvfKrf3a+qocPV6NL2k/jl07Hdg5qDszsrW+ttKsjc3cqpbqu4yE44ri/Gfj248Q3Udjbl4NNU42pw0v+03/xNdFo/gzUvEIfXfGcz6TolnE0q2g4baP7393/ANCrznxHeWeoa48+n2MdjbOvl28Ma/6uNeV3f3m/vNX0+U5PTpfvKmsi6mO9pLljse9/Dyxg0xLKfQp57nSL91l07VoYla60+727WjuFX70bY/3f/QqswXur3+vX9zM+lx3umXBRbS2bbHtkZvmZe37v5q4/4I6deXVjrawalfaaZoFjie3fkeWyt83+0ynav+9JV+W+TTV8T61p1ipmtbwfa5Jl2CeNlVdoes8yd6trbBJe7Yx/iz8SdR0u5v8AQtHWySGdI2+0wf6z5l3N/wB9bl+b/wCKryvQtO1bWLjbDBIWccIB3/vUlnpz3zm5MZ+zxblwe+1dzV7N8LtK+w6ULhigmm/eO2enHy14WIxskrRLoYSNR+9sYF18PNVn8O2ZEKma3Ysqddxr0H4JwmGUyu4he2kVXtGbbLDL95dx/ijb5q24pJDhFdPrnFY50+JPE/nG7ghuZ7fYn7zaxO5dv+9tba3/AAGvGxeJlyHr4bA04y0J/jFrOp6N4avda0mRYYtkLJaXCqzoJPvNG38X8P8A3y1fKOvatd6re215fTyXDG4y0jnlvu19V65p4vtMeHULK71RL6BYo44V3fZnkLL5i/7vmM26vj27lXzDasjRpGzNvPPzV7OXUo+z9pb3pHiZlaFTQ958Mz+dolvFKclBtT/gNZepaT9o1PO1RtbPT5qj+EOrW+s266TLKkd3HtdSzf6z/dr0q/0a0ikSYyZZm/1YFcOIoyUmj1cLKNSlcwtN26fbq+1Xkxg15D471I3/AIqupGO7yFYsf9qvRvip4rsdGsHsNMVZL6TjcD/q1/iavC/tkwnkbyBcLIMOdxya6suwzjLnmebmOIjb2cWdJ4V16+tNHKqz7bK4W6jYfK3zMqsv+61bc93perX9ub2OOyuH+VbuNtqv/dZl+6v/AAHbXFabeGBHiW3l2yLtIcZGKvRTl4hGyLj+H/Zr1PZRPJ9p3O6vNE1DTUxPcZYNtXChl3VA9i4iYySK+xto3W+2k8K+NLvS1W0ufLvLIrtaOVc/LXWalpuna14Zm8QaHC8Lxuv2y0ZvM8lem7/drlqSlTl75p7GLi5QOR0LVNT0XXY4tPWNklB8xB91q7LQl8QTWPm/2pptnucnym6rXDWjyf8ACTWxEa7Nuc+XXoeiwCayD/aNPT5jxIg3VMoXdzn5zH+M8Gjw+Mfs1vA4u1u4ncqvy17np9741n1SKC4E0ejCPMeYtqsu3+9XnPx9nmfU7e2XQpVHmxhr1k+V/u16fenUF1LRke8nkiMjKYxI2PurXjte7H5nry9ypM+dvjha6tY+JZLm5s5bdfN3QyPLu+X/ADivP/FN7czTW032lLhmt13EfeX/AHq9T+Pul6tb63JLeasLxM7oYQ33V/u7e1ea6/Ym8uTcTwPazyQL8hj24/xr1aDiqcHI8vFaSdylYXLTTQwFtwVeT6f3q9D8YJdLaaPo1o0iyXUfnR2wO7yo2bajN/00k/8Aia5vwh4Zhm1XTrOVg/2q6jtmx/dZvm/8d3V7V8OPDFxqnxGl8UXtuwsSZJLYyD7yx7Vh+X+7tbcv+7X0OUxoqLqxFh/dSZc8XwxfD/4LQ+H0ZFu71PJkKt94t80n/jvy/wDfNcT8B/C7a34ofU5lH2bTF8z13SN93/2Zv+A079oLXf7U8bpp8b7oLAeWP+ujfM3/ALKv/Aa9C8FCPwJ8GZNXliK3M8Rudv8AeZv9Wv8A3ztr1ptxpX6st6mJ+0Br4tbODwzaMyy3OZrvb/DGv3V/4E3/AKDXnXhvQ4T8PvEPim8iRwjR2lkDzhvNj3N/3y23/gTV0Gu6S0uk3Wq6nrMk2prG0kwlf5cRr/db5du75fu/3fmqDx1I+i/BPTrNYRDPdNBM6A8eZJ5zN+qrWGHxMOX3e5cfdRw3hTxPq2jaq15pNx5Mpby3DDcsn97d/s/4V1HiO9a01I+DhfXMEsiss6znd9oZfnVt3/Aa810W1nu9UtrG1+UyyLEh9t3r/tN/Ktr4qNcXHjOewfzpJLXdtmZeWTaF3V5WbyvUR1U6klE7F9OE/huxsrQKs7r5e3O7c33m/wDQY1/4FVSz07Wp7qMWWi6lp+przLIn7uL81+9R8PHmk03Tb2RTusIxEwB7fN83/fO2vZk1qa50xorOJDMAcGvkpTipOJ7tGi6sVNGJe6Vr58Eieykkmvj+7ZYm+bdXNeCrS8W9lmv9I1G1uLeCZ2ubvaxaRV/h3fNXqHgzxJ9p0i+sLezuxdrtZi8W1Vrlvit4lZtF8mF0juJD5Z+jK27/AMd3Vzz5XFwXU61Fw999Dzfxf4l1Gw8PTPoU1yINQDWVzdSSNvby/wCFV/5Zr81eQSjeckV6R8Q9WtJPCNrp1pbeRHHfSN9WVdtebuSR8tfSYD+CfJY2fNWGaK7WN+tzb3LwtD8y7d37z/ZO2vade1r7P4Si1h9cvJoZ41aGDd8xZv4Wb/gP/oVeKwqssyqWEYZsFj0FXJ9RurrSrXTZX3Q2rN5e3jd81aVKMZkUMTKmpRuU7iW61S9kmuJGOX3E5q4qBfujFQxpjv1q0tapWOWUrikUyQ7cd6lqC4O1N3XFai6j45SFyzY3NXe/BvxA2leJLVLp99rfRtHNHj7yt8teayXCDPsu2tDTLnyHt2xt+zqvf/gVceJgqlNxZvRqclRHpvizR7/S/FtxFHbnyrVj9naP7sqt93/x2oIJrlUIn0yZ5ATll6V7XpVvp+u+HdL1SX97L5cYK9WPy1Ut/Dtxd+ZOb+ztQznbFuzgV8t/bsKbdOW6NMXgKnPensZvx2PiSW+tYLp7aLTZp41gGMHd8v8A9avU3vfBCWqB76b7basN8g3OElZdv8Ncnq2uaTAiy6nGry6fF+5huE3fvP4WpPEOtaZPdXFveam8bXCo0QjXYxDLXMsZOySVj1XyQk5OVzzT40+HtEj1eW70/VjNNNNuklLbvKZqhuvCWpnTYIJJVub4RqTKv3fK2/dNQ6lJo2n3dyI4nma6Vo2Tbn7rfK1XdF8dLGRZ3E6RI67lVefl/u1WMxOKdJKnqkeXKpSc2n1MjVIn0bUtBvf7LENuLpndtzfO3lt8v+zXvPha7ePwP/wleqgxSGzkm8mJisccK/Mu1f8AdVa8o8bXdvqvhe4vlMvlWzLNAuflX/ln/wC1K7z4rXsWj/C2TSll+zxstvaCTO7y13KrN+W6vrOGas6+Dip73YVoxSSieCeH4ZPFPjqGGdyXv7xDMV4+83zN/wChV718f47cfD+GwdmRJLmFY0iO1mxubav/AHzXDfDPwtp2jeO9HvLLWhqsM9rNdIwt2hKqv7vPzf7TN/3zTv2mNaZ5NI06J8hVedj6/dVT/wChV9XKpGpUUTH7SObS7bWtYstGmvbl4p7mMPb/AGXbLMud33t33f4vurWr+0u0b+FtPubHi1jkjVVJ6Day7W/4E1cT8HZv+K/tbpzjyIpJB+K7f/Zq6z41zNdeGbm6sQk0EskbSr/zybcvzVxV+WlLlgW1Y8r8AWt9f+K9P+yKwaCYTM4PC7V3f+OqKt+K9R1PX9ZutUijCrbth2zxtb+H/wAdq/8ACmSTTdXbVcBbe0gleVD/AM82jZdzf8CZabqesXj3t3eaVp6Jp946tIGX5Tt+Vl/WvHx837Wz7HRSV4nVaJA+jeEdG1JW2PeKzSRkfeX5drV0cSTatp/2jTLiaO7UbcQy7cf7OK5yV47rQ9NtYC7w6ZM0KMfvMsm6T/x37tPaC7glF3YyvCSexr5irzRqNnv4Wq4x5Udn4esfE1kHl1SXVYLJYzvkmvl2/wDjvzV5xqGtLrPi501BhHp1muyNWHDbfvN7/dVf+BV0s1zqk2lzQz3k0ysv3WbivOrhbexntbC/bdDcSMzlugj3f/FLWuGScm2hY6u2opGhDpFr/wAK21PVL67EsrmOSMZz825l/wDQdzf8BrzoKucLujx92vWfDHhn+0tSvtIj1ASeH1WQGU/Nt/d7lP8AwH/P3q5XV/BEVnD5tvq8GRIFCTQNGzf+hV9BhE/Zt2Pna0JVa0YR+JnGvGw4xSl2jUosG4f3q0dZ0HV7K3W6lhElru/1sR3KP8KztzbMg5xW6aexlXw9SjK1SNi3bD5PmWphVKO567m/SrC3CEZrUxJHmWMZ61Tu7twNrxfIe++nSTHjvVHUH3xDklaiUrARRuW4IzVyCRs4P3jVeBV29Ku2B23kbdcNurMOp9T/AAumK6PqWhzEmdGVrOTb96PbtZf+AyK3/fVUNUsvEtrfyw/ZbcYb1rL+C2umHwrfRTXUV5dW6tPDjmSPdJ8yt/s/dau7t/EkEtvG893bxSbeVc81+aZiquFxs5Rhe57NacHGPvHLeJNPlu/EC318iJFKo8yNW/h2/wB2o/EGn7vEWlRSO/3Itg27SPlqrJ4mN34hinkuFMYVo41YfKu75VauwlezuNb0g6nI+FjjXfEfm+WuedWrSilLsRSVOpF8pxPiPTJF1pEs182+jfY8jr91WHzbagm8Dx6VrWnSXkb7LqVogf0Vq9UOhW8GuvHK4OX3RyStw27+FjWjqCQQyxi8MIkjB4+9sb+92rm/tmtBpLY0hgFuzwbxJaalovhbVLCcvL58i26iT+7v8zcv/fvb/wACrsfi817qnw50iJB/pV1dWqbc53Fo2qX4o6bJq3hZoIr3ZPbSb7dG48zd/eqp8epJbPwhpZRnR1vlZWRsYCxtX6Zwvio4nCwa+K7ucWIh7OVg+HU6H4majbQPm00bTk0+Fsfwqy7v/HlauR/aSt3i160WLoLdgv8AwFm/+Kre/Z0t3n/4SC5O8y7YV3N/wJm/9lrG/aVnz4g00qfnW18z/vpm/wDia+oS/eHJH+Icp8EvtSeLZ761CssNjI00bfd27l3Gug+JGq6DqUbWVnFNArMrSFZM7tv8NcV4Tup9ObU722cKJ4PJcem5t3/stRTT+ZKC/G4Zry8ZV5alkfWZVllKtS9pVO+sb+z02xf7RZwQWV9CqqVXDS7W3f8AxNYGqXOpafDHZ+SsekPNuiZxhvL3fL/u1u2Nva614ItNPuYZJNXEbG2Rl4Y7vl/9Baua+IM3iKYWUGrSgInCxx99tcFaXtZc0jyKOG5Z+zj3O+8O6DeQWJD2rtukVxtZa6yz0GJNP/0uNotrbouf4a4T4b+Orezs7fTNZleFUX5LjO5fo1erRa/oFxa75NY09gq/e+0LXm1KTke5HCzpS2Oeh0ia7hkNqiKqt/HXlXxdtLOwubJXnS5unX95HGv+rVW+Vq9L8V/EbQNKtZoNJdL65K/L5f8Aq1+rf/E14Xr1xe6vcfb7l/MuGk2hj/vfLWmHotS1Lq4SUqUpSR02iKm6xs/Dt86vcR77qI8bPu//ALNT/EACyvhYRyFxbTTR5I/u7VpugS6O2jyQOJrPVVmWOGfZuRizbf8AvmrvxD00Wllo7S3Sy3M0bNI38TfN94V3Rqyptx7nm5VSjUxsZ9v8jK0HU3iuEtpMPCx2sh6HtXMfEXRE0LXHjgUm2uE82L/ZRv4at6NOY7pLiTLbG3/4VrfEOB9T0m1m+9Jb23nj/d3fN/47t/75rmp1XTr2Wx9hnODhjsvlU5feWp5sKfBubcF67adEN8XpTICYroNnjODXrH5bawi+Yf3gXO3qKZehWj3eV5ZrTa2CSeZH91+cVQ1FSTtFAiK26AetdBonh/VNTkAs7WWXjIZV+Q/8Crrfhhp2mS2ETXFjbyXChgWkTdhq9rsFjWzi8oLH8vOxdtebXzL2b5Uj1MNl3tbSkzl/hh4FudH8L+KNUutQWO5i0mZ0t0Tcv+1ub/dryc3Dscz3xjfuuc4r6f8ACNnHIuswXO5opdMuNyr1Zdteenw14Puj5wnRA3YotcFGp7aUnJHPnGF9nyxict4Vm+xXFrd3a29wbrMqxpGrKhb/AGf4a9Z1azspLm1a1uPNmhiXZLgqoZV+ZWX8K8506zT7Le2Fuq+Zp2354lXYyqd33vzrfOppDcmaCZSfLDFo25UV8lj7zqXiLDyVHc6C11u5iuLpdSbfMka+Xt58zbUVx4zSWRvtUaQ5i3Nnuap6ekWqagZJyxkZDIjM21Qf/iakuNDj1W3uEA8mYxqp2nCn5q8blo81po61Wm1dC6prmn6naMymJSsiqf722sr9paTOg6KuMebNIfp8q/41L440m30yxvbxOJ5lUKduAqqtZn7RMs0ugeGZLjiaRZGdc/dbbH/jX6XwhRjToXjsc+I5tHI3/wBnGBU8KajdOf8AXXjLj/ZWNf8A4pq89/aLkJ8XxAup8uzVfl9N0ten/BSNYvhrAw5aaaST6/Nt/wDZa8t/aASA+N4ElcrHJZxiRh1/1jV9g5WqSOaiuarY4S3Cw6QsanazbZGH+fwqtBMUmXPI3bse3er1w0NxHJNF/q93y1W0lbceINP+1I0lubuPzAvdN3Ir5+cueo3c++n+4w65eh68YpJNS0e+8Mqs08dsUuk6bF8tf/2a4TxhJLdajdSXt7HPNDN5ZRD8q92Va7O/tr0Xmsaj4dkFvYBVaWXdyZNvzKv5f+PVgWtvYCaGLT7J4oZAxlM8atmT+8v+fSrweHliJSsfHzx9PB1VVn0OQEXmRbDhWXlcVAA6cyOufTPzV6ObSQN5AUrg/Myp93/d+WsbT5/K8QutxGrKFZUVY+f513SyqXc7Xxph5bU2com+TiNGc+grVg0fU1hS8OmyPFF8xDjarfjW3YNPO0qGdty5BRZcCun02CO43WoMKq0bKThjnptYVpTyl9ZHFiONI1IunGnv3ZheBdVjttYe01vSfNt5Y90JhT76+m3+Jf8AdrQ1DTrG58F6pqk955v2Zs2bSN8yL5mzH/j1Qa1cavZx2upJP5/9mlWs8xDbs+7tb8Fro9csYPEGnar9ptpNJmuNO84xMP3TSLuZWVv9rbXkZjSeGq+/1NMoxSqSVSHQ8Y0tM7Xz+FdTPdy2trbatdW88lkiGFsJ8rD+7XoHw2+GekG3W71Sf7bMfuxr8sa/40ftHWf2P4biBFWOKO5j2Ktef7ZTqxSPs6mbPD4SSp6nzszQNfT/AGYt5G9vLJ+9tz8tQTgb+KSyGJTx2qW5HINe8fm85c8+Y0I2zaK/oOlZ7tidZGUNtZeKsWjf6MeKq3XAUf3qpvlRCPUtIsZtE0rw/eBNsV5ZZY/3pNzN/wCgstd1pespJGkatknpTLnSov8AhWCWkx3tbWKzRc/MjRx1yfgDzpNRlMrZVWwGr5ChiY4xyf8AKz6LCScbJH0j8O7Eaho9zdqd8iRtHIuP4WVlrybVfCBS9dfKiT2616z8G7uSO11G1QFmlgbYB61xjeJrHzH/ALRl/f7j+XauHEZlPA1LQje48xgp25zzHxvrEFjqF0LSRwsnyyDZs47r79q5mO/vbSKx1KNX+yzSeUhxw+3/AD+tdF8R/C9/bamtnKmILmU3DTsP4tvT/Zqze+HlPhfR10uxu5JraZmikEoZQMbjuXt92pw9XD06NOzvzHz7oVZzbI9N1h0v47R9qbt3y5/h4yK3ofEUTQfZrWXds+V3Vvvn+GqOtafcat4r09f7LNlKke65ufI4dpOq/e+b71c3eWUGneL4NJ0aeS6s/PUGcx7WZv4v6VjHCUcQk9pGkqdWk7P4TvvEs73/AJVvMm+Jdse3NUf2oGcHw5B12xzN/wB9NH/8TTfEF79htpr8KH8qTzFU/wAVUf2kLhbjX9IVDuVbdiH/ALw3V93kdD2SS6HTi38J6D8HAV+HmlRn+5Ic/wDbRq8f/aJkU+NYyvPl2ca/+PO3/s1eyfDQ+T8O9DlXgeQ2f++mrw/4zrPe/Ea6s4xvdhHHGv8AwFa9ZO0pHLBXkavwj0mHUfDe26hEkJlb7y1o+I/B+h6Lq1lf2okidZFfyd25TXUeBtOg0vRLSyhyyquWY/xt/erK+J+opp09tdFPMEJVmXFfLOpevJxPooymsPZnONDc3Ol7/tS2WmvfMsNqp/1g53f8B3U25ltbGMbTu8zHdTiuW1DXbK51dRa75pHkaRVTpHub7qrXpXhb4dB7aG/8RbvMlO8W5baB/vV9DgsRHDULy3Pj8XgZ4ytyx2Of0e21XXn+yabYKzhtrTTFfLH+9XT6z8NdWsoVuLRrC9uWj/fwqvlbv91mba1dzpH9nWFrKNOihl8r5fJRPvL/ALPrU13qcEGnNcyDzrQNt2/dmtmP/wBlXJXzutOp7miPVwnD9CMLTd5Hz7c6hqljqD6ebVLGRW2yCQfNu/2q29A1qVLmIXNxbxWrYZ5E+9trtfFN5oOqaLqVlqttJLNp8q/6UsSiZYW2tu/8eX/x6uK0HQ/D2qajDaaVr0MMfnDzBdptbbz8y/3u9ehQzeNSFpaHlYvIY0p2hqelazpnhTUdE1G60rXHJsEVGglZT5m/720D5vlyKl+GmgWni/wBBZyazFfanZLdWv8AZs37uRdysqrn+70+as+4+H+lzzNpXhXUpLq7i8xrpbs/LEq/Ludl6fw7f93dW74K8BNo3iK8tNV1mfRdUvY5pbO5tm+WZdqqsq/3T833d38NeHmVZSppOXN5nrZXCdF8trEHw0dtPj+xataSRuW2tGH2yRSbq0/jH4IvfFXgzUNIspoPt0Q8+3iY/NcsvOxf9pv4a1bfwpc6LDPrFlqX9uWMmDJe523G5m+Ztv3WrO+LN5DbaO14l80f2d43Nwq7fLZWVtx3fxNXzsMR++Tht0Poakoyg0zyP4V/DLR/EPhtdC8R6bcaJrs6q+m3+8ss0e5mb93/ABMvzK2fu/LXjviHTbnSNYvNKvERLi0laKQL90Mrba9k8a/ENtP8KJb3+nSpr/2pr3RNasJFVPL3MvmLt/vfMrLXjOralfazfzapqdw9xd3DbpJG7mvpcL7aUnKex85iXCLsinASPlzVi0gS51e0hfhZJFWoYTtBFafheTZ4gt5wqnyFaRVb7u5V+X/x7bXXV92DOWG59E3dvbv4RmlEjPa3Nr5glHAj3Kfl/wBquI8HmISmYIIldvlX0X+GtTxbqI/4QzS9KtSpW4KsjJ/d2ruB/wC+qj8M2iR2xY/3QtfG5ZRlRpTk+rPew+6Z7N8NLhbXw/qWqgbfs8e7dn/gX/steCX91PLdySPJgk/88Wr3HQn8n4b3KxRmWW7nWERoe/8AF/WsfTvCen6hAbmS2uCzMRmPbivOq43DwqtVDXM6bqcqRq3UdhczWtlfQJPN5ZUxuyr93/H+lVf7T03+yfMhgVLdJ2VkcYjRl3fdrldU1y0uktBJZt86nypA3AjVdrZb71PupTqFhbSwI0VnDOI44pJGaEt91pD/ALVeDHByhFRn0OV4pSd4m3qCSTWdnq19/osUCtMtvIdv+6f/AB2sGytZblbbVWjEUB8wmNU3+W391pKuqLafxTY6NNLJqYt/mknMm2N4cfdXd/dao9au47DRblrOZzBdMG8pj9xmP3v+BfNXq5elzxhbf8hq09ziNeljvNRtNLuDsgubuGKRuu1WkXc3+fWrX7TLynxbZB4kSNIG2lf7u6m+DfsOoeOtKW/ZJLaW4ZUR/veYkbMrf7u7bVD9o+a7m8XQWNzIVSKzUxMw/wBYu5q/VsuhyU0cGJqc1Wx6b8LpFn+HGmRL1+z/APszV5dq1q0vxa1S8eP93aRR7Wz/ABNGq/8AxVei/CZbj/hWelyxj5kVin+0vmMtc34pmhn1a9uodsfnSKT7lV2/+y1z4up7JS8ycPDnqGlokrJBbMvRo91cT8W5Lu+ZrG1SWeaT5VSNNzMa7ezgD2kCG58qJYwMqfmapU/sjSv3sK7pu0kg3GvnYSUZczPoJxcocqOa8GeC9P0KOPVtStkGo+SFMe7cY/73/AsVS8W+NtXsr2Nw+5nYRwxK3ze9beq6rGIJbqd/kGMV5t4Xm/4STxr9pnkUW9lukG77oOf/AK1a05yrtyk/dRzVIxopQh8TLXi/xBquialaPDqNx/aJRZJo1b93Hu/h/wBrpWdqvj7WdXke5mYvM8axt833dtYGszPqWs3V4z/66RnTjp/dqTT9LWS/2rKiYj+bc23dXpQoUqUP3hxKtiK9XlpEtxrGqT3l1cC5mj+1qI5V3ZBT+7V7TZ4rCBb6J4725LMslmVbcF+7/d/3WqHVrK3S9it9OkNyX5KoCSGqqkzaLeWl5vDujo6J/AxVv4q6lXouFonNVy/GQqOc+h6/8MfEXinzb7f4XvdStUiaI28jbWK7PlXzPlyy/wCe1Ta18TtTub6zFvpjaUdDnZY4pZ2kkkK8Yb5eP4ql+HPjhdb0Sz0DTtbm0zxBJeyzyRJb4WfPzfKyr/d/vf3dv92l+NOl6PFbad41hN7p1zqGYp4DFn5vm+bG75flH+7XhVqUW2jpVSTjzHonw68dy6pbWvh9pjKzMrxTiLb/ALyMv/AW+bFX/iJe26eDD4gu7FdYhSFYLkRJ+7ZNy/LtZv8AOf8AgNcF8O/C9vZaDY6lC1/c67cxC8tpPm8vKsxZTt+83y7a3PH2sahL8O9Rih0tYLY2e5dPjLLFcK0nzfd2sfl/u/3TXj0op17dj0o3lQuz5gtdNjufEtvaSXcf9nRXCxeZLMrBI93zNj72PmZtv+1XUfHzwppXhPxpFY6Grx2FzYw3Ecckm5k3r/Fu+792tb4XppDfDDx1dT2thbuLLbH9om+bzN3/ACz3L/tD5f723/eXzrxh4q13xZeQXevXz3c0EQijZuyivraUpuemyPCm4wj5syFm2rjpUkc7W9lJNG2JHbav+797/wCJqqqlk2/malgWO4nSOSTy4f42/u11z2OdI9Q0y4e5i0GE9YrBSOf71dpYJLHbIVH3mrkPBom1S+tJiwJhs40Axjau3/7KvStNto5tQjTPlwqd0zMfuKvzNXzmJtSiz6DLo+5eR1N4WtNB0fS45GjlkVp5XU/6tW+Xd/n+9VHSpNPtrXykuVmAYnc3BNeXaz4+W/v7y9DuCZNscW7aYo//ANnbUFxqd7dssmkRtPbhQpdehbvXydTLK0neRw4jMFOq7FeO6u31EaYlyoDruSRT8rRt/drvPE9vd/2R4eQahNcR3Mp80SDy4lkZR8277q/LXAQWFxeeGtHv7BDGln5sN1n5W+V93zV2pmTVfDuj2xDMsjMTGG+YFV2qy/8AAq7MdFRnFx2V7nNRgotplTVNSluLnR7SCD7FaTRhWuM7gv8Ae+b/AIDurQ+I13K2mW6SxxwLGqwoAfvfLt3fzoktYV8PaMsbxypvlZsbv4Wb7y/7tYPxEm1m5sFMdpLIqzAENGu7/vrzP/Za7cnpRrVLxWx2RlyjPhNoU2q+OrK7EjqllA11N33s25Y1/wCBKy1kfHm8u9Q8cT2uqzZ8iJI4uP4dm7H/AH1urtvg7HcPqmueIbZJI40kS3tQv3fLz91v91fLry/4j6hJqPjjVDdq8k5vGjjcf7LbV/8AQa/SaEHTVn0RwS1qM9O8FtceGfhrpX/EwRprxWdE3bsQs1c94qujb6dLIpwSWrbminltLKOQoPslrHb4Xn7q7a89+IOoCCT7NNJ/ql3P/vf3a+cxM/bVWo7HoUoeyhdnZaVczSaVaXk7/wCsiDAf8BqjcX7Sz9cx9q5bwp4kbUtOjsJAI5LePYBnqq0t619LYTXdv8tuisTI38W2vNlg6kp2OqWKUYcyJPF2rvePHploQDI23in+AxHoej3dy6LcG5kkgWNdpZflb5vmb5aofD2wkvLS91m6+ZtrIGx0qjp1zKJrqS3upIikm47OrfLXcqPJBxOKFbmqKbLcFtKtlONVtjDKWWNUlVo2Ue397pVDxDp+oWf2G4W9R2lXaoVvmQCteHXtTtIzFvjnGMHzAxyv/fVdTZ6Zc6rZJd6bYaRrMwXzJIVZQ/8AwHctc/NLmuz6GjWoypctrehz1touoaNZtriTwXy4DSqPmJXPX6VkahZrc3g1i6hCWVww2oGztOOM12Nv4i1rw/qiyWuinSLhAR5TR7PMH933Xmuj8LfFG01fURo+q+F4bxnGArwLN5f+633lqE6h2TxdF+646dDzRkvtD8TWuseDbuWW8jTzEFrBu2Nu+6RtrvobzWNf01fFni+QOdJRo0S5XMc0zKrKqqv95v4lr1CXQLzUNDg1XwQbexmtYibjT5IF8w/9NI2b/wBm9/8Adrho9J1jxx4rhtYJprrSrMLHG+F8qaTDbpPl+X+KuWpinKLjLZHm1cHRdRyh16Gx8ItT1WPRr3S45LqW11NvMKBs/Z23dF/z81aPxo1RvBPhciNbaa9S2xCJfn2bm2/+gs1d1dWegeA9HR7meBrmCHa392M49P71fIfxm8f3PjLxDM8TMLGOT92Sfv46NWOBVTE1tF7qMcZUp0KCt1OMtnLSOB8ilui/dpLhkQkZzVMu2eOKVRgZO9iep619dFHy5KNyqGZRg9zzitCOCJIIY3uohcXH32blYl/4D/FVH55fnfj2rR0XS59TvY0s/L85fmXP8W35vloqJ8o4fEeweDdObTNGjlCbWePaje9dreWEn/CIzgTvDPfiSNZNu5ti/M3/AH18q1zHg/Xf7P0Fr3xWAbO2kWOFIo9s0rcbo1X/AGfvfjVvXNeudR1jTNQ8NfazpiwbY1cLvVtzbty/71fL5nTrpaHuRxVONJwW55nJbyWUMN3YQvKzxyR3O8fLjdjOP71bGhWl/LpySW9zosUbEkJMfnH1ru7jR47xYXn0/wDfyKySqRtRf9pX/CoLn4S6ZczvNZ3G6FzlTvWsIYv2kfe0+R4c8LNO7H+D7e0v7zULCAqlzcbt244WVh/Ev+9j/wAeqRdL1HTF0e5tLdWSC88kkLuPmbvutu/h2/N/wKuY8NS4XTNUVXnunf8Adrn5WMbfN/7LXrZ1PTryyd3mWBpJc2qu27eyr8u7/a+6teNjeahU16no4VRcLyMPw1LHBp9zfXqfZmSdituowVb5v/sq5f4g6hH/AMIlNJ5hjFydseOf92tDxtcapBoV3Pqp2SRxKTj/AGv71ebeIbuW58E6ObhAJJJN2c/98/8AjtfS5DQjBKUep0S5Y0zS8AfE648H28umS6dBd2DT7sKfLmVm+8Vb/Z2rUPgSeLUdb1DV5bVJbhV82FbiPzFEjNu3f7TKu5q4e5t5JLiK2iG5yd31Zv8A9Ve0aP4fGj6FBaRnbd4WaWRD/wAtP/iVr7DFYlYeMr9Thp0nUbaJ7rU9Ps7aSee82zFfMhcQYjLLjdHtVflavEvFM8l5q8crs+X3yMzfdZt1er65Z6lqtnIL29hZAMrtthFj/vnp/DXjUsPmajOHbcPug4/2q8zByVWpdBUUoxtI6z4WWr3fi6OH72baRcYX7uK6XX/CFnYpN9ktmjkETBSGZv4P9pq86iD2Z8y0kaB2X70Z2sK2vDaHVIr6K7mldt0bK0j5x97/AOJr1K1O0jkm+VXOx8OW/wDZPg3UIl2ldsO0/wB3+9/7LXC6M0QvZ1VlUyZ/iZf/ANddTNqUFrpDWMjJDJIVO102r8v/AKFXLSmO1uJJgihFHTFcssNpNmGHxMuZGtps93a6ja3cNtFNOV2pHcBmj3fVtqmuxjs7CGWS582bw1qxXKywfNaT+/8Ad/75rhrqGRWLIqEHKtt5wvH+zVzw1rNxYRzWcupeXbSoQsE9t5kbf+zLXgtH1dOWh6Xot/4oS3WG+j0nXbFuu2RWH/fMnFdbpd/4bSDzLPTLPSL1uJXa3WEN/s15TBd2CWZdU0aHAysttqDRsR/u/dp914yhlto1k1GeZ/uxqxVm/wDHVrlqKXQ6Y1Etz3HSfEUdvPC4vfKeJtysnRh/tVoW/wAQ7Ow03UrmV48AMyMo+Yt/dWvnr7fq0Gn3N9JAbaGPaqmWMKzs33f4f85rW0Uz6vZwrNDtCtuZpOFb/eVutPDZbLFS12OXGZlSw8dvePOfiz4/1rxPqc9rLNJFahv9WrcMPeuCUZrpPiBpH9leJZrYZ2FQy5Xbx93/ANlrPs7COWAMV3N3r6ChhoUFyQWh87VxM6755GTj+636VdMEyBWePhh96rLWkIjIYIKlt54kjEbM8ijtXTGNjnlIkt7WEXcBRso8LH5j/FU+nLLYtb3MDbJU2srY5DLUdnJEsqqm5Ru3KW6LV6ZcL8i7vVM/eNNpNWZKnLmR6HBodx4ug/tO2iJsVTz5tk2wxSfdbb8rY+bFd1pFp4Z0rS4YNWha3eCFZIpoN3zI33t3+1XKfCrXU0Hwpfrd3qRW88y+WxTcSf4l2/w/cDf8Crv/AAzr2kS241GBkmZgyy+UvJVWyzLu/wDQa+Lx06ntXSl8N9D30oSgprfqX9K1/SRYCOx1NnUfLmRVbcP+BVQvbVbm4ab+2Hjz/D8gxXKeKNU8OzTpLFp7SsTu8s7Y/wD0GuVn1XUL2QyW919mjT5BHvbjH/AaSwk1tI4quMcJW3NK1t9HtNF0p7F5mnS4894ZT9xty7lU/wAX3as219bxxSeXA+yCXdAuf42Vef8Ad+Won0C7t7qSCa3Kvb2qPG0bLsVd25mareh6Mbxpo1BKFg4L/wAfWplg/bX6nL7eSdje8Vw3Hifw0yQ+WsexklaJflQ7v4v71eSawW/s+x0Y2KwmxLeZIV+Z6+kLLRbixjaxswxjnj2s564ry34k+H7WC/Sa2Vssm1gT3r0eH+eFZUZr3VsejKspUlE8+8B2ts3iv7TfIzRwozoq9fl+7Xrb3NjIObtT5kedu/8A2a4vwFZ2lpf3k04O77OwUNzzXQQW1olvpjzPy1u2dx4ZlVa9TMnKpWsdGEaULszvGV9Db6Rc3VvOjr5ZC7f71eT2ds7iORujL81egaxbpeeEmjSMedDcNvx/vN/9jWTY6Y/2Vfl7V3ZZTsmzlxM7yOcubb9392tjwDb+Vc3heESxGNUKqvzct/8AY1rDQppf+WecVt6T4altNEkecbWd/lZjxlVrvn707HnYmXunMa4A6SReTJBHIVVs/wB3/Z/75rKvYIJI9yLhPT/Zrp59KtX3LIWRj6fNVNtHVA3lTCRfSn9o81Ssjmzd3dt0CybW/wCWgzmktdYMYWJ7d3XuFm6/99bq35dIJxkCq0GiF5lAUVw1sLTm9jvo46rGO5lz61bzxrCNOkH+00ys35+XU0eryIgVLCJlRtoUsx2lf92ti48NYmwkYHQGnHRGW4ZAv41nHL6fY0eZ1V1HQ6hq19ZsJJ0Cu7N5W1dob+H/AOJrpvDmsaa9l9h1WCCNvu7o5GVlb/arDi0SUREeYqZ9RWppWn2Mcim9ZZXHRWRZNv8A31XXSoKkrJaHn1MTKpPnk9TnPjJppja1uGkWaXcy793zSKyqys35NXDW7Mi7SvSvavibpazeF4Lm3AdYmVwqj5V/h/h+WvKPsf8As1jU91nVRfNEz0Ref3e6rCxSt0gRfpV5LWIZ3RNU0digz5bN70oysXJWKdnYXdzOsMUWXboM19GfC39n5r7S7fUPE8nkRyJuWFk/eMv/ALL/AJ+Wsj9mTwbb6n4rW+1CJZIrZGmIfo23btX/AL6ZW/4DXtHx/wBW8R6R4St5dC1OLRrWW5WDU9WMPmvYQt/y0Vf97arN/Durir4huXKjelTVrs4WW08Bz/Ea8+Ep0/VYZbS3W4hnaOOaKTbD5jFlVVZfl/i/iasjxH4Ag0BLXUbCD7bYX6LJaTwP+5uFZdyhf7rMK8k/Z+8d+JLD4o/2/eLqOvRywmPVmKG6uWt2Kx7lb5pPlZl+797G3vX118OtDuLr4XL4e17S7mxjDzxWcdwVMy2rSM1vux91lVlXb/D5dcdaFtzdO6PnLUo7O8uZfIljt9o+ZQf3n+7/AL1cpe6LGtwxWWVg3Od2K9R8TaHp1ldJJIEtTG7LIwX70isyt/48tZF02mNcyPbW+6J23Kd1cE6yi9NTzasbSO10HT7vxDc7LiGKygdlilSP70iL9371dJrGl6T4G8N3HiPVkSWaSYi0t1GGkbPA/wBlerN/s11vgfw2ht4bqXeBGS7ktlWNcJc2Uvxb+Ki2gQx+F9FQBmVs71b3Hd9q/wDARUQTpq8HvsfVZJgKOIqurif4cNZP9PnscPp/jHxlqnizQPt+o3lrbXV1EiwwboIZYml2t8q4VupXd7V2HxY0QtcEmHYc5HFaPx6s4bH4m+BYbSFYIFlijjVFwABKnyiu68d6E98wZFyxG3PrXp5VCVOrNSlex63FGIoV6GHr0aagmnovU+Z7fTJrW+86NPl+63y9FqU2gZmhWVy0DboWJ+Vl/u16nc+EZmZht2nPWqUng6Vc4jZsdeK9atShPU+PVWSVjzf+yluGlFrH+7uVUFc9DWpp3hOYgfuh0r0jw14PkDhXiPB44qv408Q6lpeq32leFdPsrlNGtPtOp3FyjNg8Hy12/XP/AH1/dqHiIYaGh35fga2PrckPx2X9MoaZ4Yi0rRL/AFW4tRKtlZSzoh+6WEbFVb/gRpfAWPF3hS5u57GztJrW48pTAreW2V3fNuZveu7ubyDxJ8CtS1+1t0iE2k3BljQ8Iyqysv8A30Grmf2b0tU+Gmt3GoTR29vDfOzyOcKqrEneuKWJnLFQkn7tj2Y5XTjlOIVSN6kZpea8jkNR8Ls8+1rC38xW5425rMufCyjeGsJ0PcCvoGw0a21O0hu9PuLe7tpPmjnVtyFR/davPte+JXhixt7hrPSLzV0guTbG4GIoXfJPyv8AN/d67a9Orj6VKPNJnyWDyPG4yq4UKd3HfoeR3OgGBmUIePfrVFrFoLhP3fbPWvdvEOj2V1YWupR2+wXNulwq4+7uXd/7NXGXmiKz8IPyq1V5o80Thnh5UanJI87mW5kuXkVcFtpX5asQ2MsrjcVQt1ya6+DRY1+UKOfWtGDw2m/5iKcZsicEcVBoLyDEt0sfquOtaVv4Y0+TYkf+l3DdCz4XdXbw+GoPuqiMf9o1bXw0IbY71tYP9r7zGtue5h7M4DxboV/pvhaWCRkRGGDFH/vV5pBotwzSNHHv8tdx/wByvojX9PaXQJVZXlzHy7/eNcv4Z8Os8V8W+RJLdofq3+VrixEtbndhV7p5FHpqPlXj2t3qYaKB86qpx0rvP7CH9ypY9GaMfMBioTNjsv2Ymjt7m8tDlZHhZ1B4ztZfl/8AQv8Avmsb9ubxRdaf4P03wxb2z+Vqk3nXFz5fyhY/uorerFj/AMBWn+FRc6JqEOo2p2tGc/Wu+1XS9P8AiD420G91G3tpNF0m2kuVtpZFYzXzMqqpj/iVVRm/3mX+7XHVjy1OY3pu8Wj5J/ZM1U6T8dvD5Mm2O8eSzkH97zI2VR/33tr9BxzXkI8DaJ4d+POmeJbDw7FZWVzotxbvLb2arb292kiMrNt/1bNH5i7v91f4q6jxxr6yWD2FkSElXE0wX7y/3I/97+9/3z/s5Vffehomox1PBPiLK2ra7PKkjLatPNNGfVWkZl/8dasC3vp7VDDEfNUHhtrHNd/q2lJPMSXYyHqKzk8Ouq42ZpunFLY82rK8j6B+JuproXw81GdpPLkkgKxIw6n5V2kf7RKj6MavfCDwm3hXwNb2twpbULj/AEi9kP3mkY7jz7Zx+FcV+0FpurWz+HdcVZrrRNOukbUI4hu2qsitu29x95fyq1qvx40uRksfBukajruoMv7tFhZEP5jd+O38a517OlNqeltj7aGDr18uhTwquptuXlbRJvp31Of/AGk3gtPiF4HuZmCIk3mSuxwAFlirrvib8U9A8L22nsmm3GqxahAZ7eaCRRC656b8+4/8drw740Q+NrrXNOk8XPG+pXcTG3sYDxbjeAEXHUtkf3q63x94Qn8PeG/h1o96/nzQXEzTDqoLsrkfh0rl9vVTqSirbH1E8nwcsNgYYmfP8Ssno1q738nodNoOq/E7xlKLnSfDmlaBprE5fUN7Mw9QuFz+W2r3iXW9c0/xNongrTodHu9fvYzNczyRSLDGi5+ZY9+7PB/i/h9/l9dChUQAY+UGvGLWVrr9qq/llIA0/TN0eT/CUQf+1Gr0q0ZU4r33ds+WwdehjKtS1KMY04tpeeyu93qzpfh3rqan4e1O91W1hsb7SJ5ba/jiOYlaLksu7+HbXJ/BHRf7a+GXizXL2Mfa/EE1zvbrlcMv8y9Ymg65LfeB/ixrsBUWNzcyeRIP4t6kf+gslet/Auzjh+EOhIgx5tt5h+rEn/2asoSdapG/Z/5HTi4PLsPUkla84r0suZr72jzj4N77/wDZ38Q2fQRx3cK987o93/s1eQ+F77WdY8O2/wAPNIQ+bqupmabnll2IqhuOi7Cx/wB0ete+fA7TTZ+HPFfhxUZRDcFASOuYVX+YNeF+A9M8U6fYTeOfDRMkmj3JS4iUbjtCqWIH8S/eU/8AfX04a0Z8lO3bU+syqpRnUxjla/NFxvtzNPlv8z6J8W6ZB8P/AIGajZ6VIyCzs/KWTuzycbz/AMCfP4V4F42SLS/hF4Q0pUja5vWm1O4Gf73CD/vluv8Asivoe7ubL4s/Ce9ttOlWKa/tOFLf6uXGV3e2R+leGa78OPGQ8K6prPiixFp/ZGmw29mglV2cI67j8hbC43fn7Vrioz5f3a0seXwziKdGq1jJKNRVLtPdtqy/FtntOlaaLj4d6ExB3f2ZB/6LFcxd6LiQgD9K7T4VzDUvhb4flVxLiwjiOP7yLsb+VcV8efElz4K0uwuLC3+0TSXSzXKKu7bZxsvnN/48q/8AAq9zDyvTR+d4+EljKkZd3+ZW/sQP97CkdqtW/h4ZJZWbHrXaWOnW93axXds6TxTxrJG6n5WVuVavPvjP4vufh/8A2I9lB5qvdLcakFXd5VkrLHI3/fU0dbRZwSg2bEeiwIMPHIPStWx0tggiDLs/3c109raebCsoZZI3XcCpySteJz+LvGer/DTxP8R9I1Oy0fTtNkuI7CxWxWaSVYW27ppGb5Wb+6q/LWibIVFvY9B1jTVaylBGdy7fpUHhjSli0shrcys8jY/8drpfB1rcXPgvRtQ1K5+13k9rDcTStGq7mZVZuF/3qs6w1hoWh3mqX7GK0sreS4lcH7qqu5j/AOO1y1ve0N6MbHll3oRS5mXytmGbjr6VGuif7P6Vb+CniLUfGugX0mv2YtdbsL6S3v7cLt8vd80fy/7rKv8AwGq3jdvEVp8VvC/hnS9bays9chumc/ZY5GiaGNW+Xcv8X+1TSL5Ry6J7EfSpodKliLeW5XcMHms7R5vHfiLwBr5064tbfxFoepXVjC8durQai0P+y27bu+78rferV8K+KtK1D4RL42vZii21m325dq+ZHPH8ske3+9u+7/vLVOIKLNvw7o14dVsriU7beOTduYY3Vq+KNCkN1LcRx5ST5hXmmuXnxL8HeBtF8X3mrNcLFLDL4g0+Kzh3RW7N83l/L95V+9/318tdlLrWqeM/iHDD4X1k/wDCM2FnHJf3EUEbrNLIqyRxxsy/e8s7m/2WX7rVjOl9oroZOp6GWG/cn0xXL3WkT+ccOxr2m500On3M+nvWDdaWfOPy1JhKJ6ouDxiqF2NP0WxurxLWFNi7zsUAsa0VSvPfird3GoXdh4S05m+0X8vlzMhw0UeMvJ/wFe3fdSq6K56OApurWUL+719EfOOpX2p698U9K8R3+54tQ1hFtXyCjJHMi7U9huH6/wAWa9o/aqGzwxod8vyyRXyBWx0yC3/slZHxw0fT9H8WfDOw0+BIreG98lEHRQssAx9a9d+I3hC08beEpNDvJpLdXZWSWM4ZCpzx+o/GvPo0Xy1I9T7fH5zRdXA4m1oRTVuyTt+Rt6fJFd2UM6nKuisPxxXk/wAUfhfr+t+MD4j8M6xb2E9xaGzuxKpBZCGGVwOuD/46tesQJb6TpkMckkcUMSpEGdto64GT+VXcc5r0KlGNVWkfE4bMKmCryq4d76a66HiHj/wfD4H/AGcNV0a0mMrII3mkZdvmO0iZb/PpWd8O/i/pGj+AtC0Cy0/U9d1iK2CSW1nblvLA4+Y//E5rvPi54H13xzb29haeJP7O00MTd23kbjLzkHdnPB7dDW54G8I+HfDGlG20SCBQxxJKnLOw4O5uvt7Vx+yquveLskrH0SzTBPLOTFP2lWU3Oy06Jau35HjPgnx34hsvHviC0/4Qu7llugJ57X7SplgXLNkqeD8sqjaPStL9mS+t7nXfF9ktoYYRcCRBKmHAMko2sPXAUfgK9TufDGhaZ4h1DxsbYpqLWLQzSJ/Egw3T+98oH0FcN+zr4bv9N/tvxHrULWl9rlyZVtZDh44wzMPl9dzt+VJUJxqQTlzLU3rZphMRgsQ4Q5G1BbvVr1b2SNbwv4K1Hwr8R7i60MRf8I1qKtJcWpODazdQV/2Wy3H8Oa9Bvra3vbOazuoUmgnjMcitypB4IqWa8tIAvnXMMO77m9wuabBcwT5EFxDLt+95bhsfXFejCmoRsj5KvjamKqRnU3Stf07+ZkeFvDumeGdEj0jSImhtISzKpZmADNuPLe7VxWm6RZ+NfGPi69vMTabDbf8ACOxD1+Xddf8AjzKv/bOu68UWuja3ompaBqV7CtveW8lvOFmCsFZdrZ9K5y3+EXwvaJWj8FaMyEZVhFkEVpT91GLqOU3OTu2c3+zreyDwjdeEb+436l4Yu5NMlU9WRf8AVN/u7fl/4DRoegWPxA1vx3qF+Fl02aN/DVqTxtjjDecy/wC9LI3/AH7X0rT1T4YfCLRbiy1W60nRdCltpTIk4mW1D/KVKliR8vzj/wAdrpvAFv4IsdOaz8ET6M1qW3tFp9ykgDf3vlY1cqilJtdSb6nDfArX4ovhrc2PiK6igvvCUkmmapLKcbEh+6zf7Pl/xD+61eXalo95qvw1+InjPTL+88PeE9WMlxZaVGqtHc4O2S4kWRW8rzG5xHtr6G1H4a+BL7ULy/vfDGn3E+oSLJdmSLcs5XpvX7rfjV7xBpPhfVtObw/rEGnTWQ27rORlC7R0XYP4acK3K7mkJqDukUfAtv53gfQWA3D+zbfH/fta5/4uxpqj6B4JiYZ8QX6C7Q8f6Hb/AL6b/vrasf8A20rtfDdroWmafHpWgtbR2kC/u4IZt2xf++vu1z198KfAGpa7qGuat4ZstS1C/n86aa6Tey/IqbV/ur8uce7VmpJS5mRGVnc4fW4YfB37RNnfYWHTfGtmbWbn5DeQ/wCqb/gS7V/Goviloun6v8c/h1p18rtBLb6lhVlaNj+5VvvKyt/DXbz/AAc+FTxkzeB9E2juYelZEfhb4MNDpmk3Fz4bvZ9MtUtLT7RqMbTxqo/3vvVoq0W7+RXPExvhDp114f8AiD4r8B2U8l54d01Ibm0EzB2spJhuaHd/F/E3zVj2ngiO4+O+raJpl0j+GfNt9f1ixVMJHfHd5cfX+JlWZk/2Vr27QPDui6Npb2Gj2FrY2cpLyR26hfMZvvMxH3mPrUeh+H/DXhSK6fSrOz0xLubzrl920zSH+JmJ5NR7S+th+0icv8VdR+waGmi2NvDc6xr5aw022lXerll/eSMv/PONcs3/ANlXF/BS3/4V54lu/hDfzLIArX+iXTIqNdwt/rFb/aVgfw3fwqteo3WieDJ/EkHiK4TTpdYhBW3uGmAdflxtX5qm8Q+D/DPiHULO+1vR7a9u7IN9mncHzIdxGdjDp0o5rxtYnmjy2LEtt04rMuLItKSAK6mSIEZ61QlUbzxWJiX4nym6vLfhDIPEfjfxR4ukAa3Dx2No3oFG+T/x5l/75r020O6PFYtppumeCvCF8NPQxW1rHPdsCckt80jf1qZ03Kat0PQw+JjSo1IfalZfK93+h4f8Sb99d8WeC5LcGUL4iKnaOgMkTf8Asv6V9KLwoA9K+XVudb034C6D490i4kSWG6ka7VWwrRmZlRm/3W+X/gde66F460fUfhpF47eZUsBYm5n5z5ZQHzEP+0rBl+oq1hXCUprq/wAjXGYh1aFGkl8F197ueE/tsfEV9NvNH8H6VKA8EsepX5U/3W/cp+PzN/3zX1DbSpNCkqHKuoYH2NfFvxO8N6jq3wC1f4k63CV1jxJr0OoIrH/UWYWSOGNT/d2v/wB87a+sPhbetqXw28M37PuNxpFrIx/2jEpNazhyx5jglH3RPir4ph8F/D7WfEsuCbK2Zoh/elPyxr+LMteM/si+LdS/tPxD4D8R+ZHqlq/9oIkp+ba+3eP/AB6Nv+BGnftaeKNKXxF4M8F6rdmDSpdQTU9YIjZybeNtqrtXLHd+86f3Vrzvx/8AETwrZ/tJaB8SPCGoTT2jxxxayrWskOV/1bMPMVd37tl/4FHWlOhJq0VuONOT6H2XcQRXEDQzxpLGwwyOoIP1FeO/EPwvqfgjX7f4h+CtLTUobPd/aOj7Mu0J+9JB6Moz8v8A+zXsqSI6K6MGVhkEdDTmOBXPYzPnv9o/VPCPjr9mbUvG+kxWl4Ykt2s7poh51uzXEayR9NythmVlq18Hdb8H/Dj9nHRfFd/HaWTXVqrzmGIfaL+bc+2P+9I3OF/u/wC7Xhnx41K1ufEXjOz+GMdwvhuaGI+JBAf9Dkn8+PbJCo+63mbV3L975uNvzVd+AuuxWXjrwlb/ABTt5TZW+lxjwrJM4+yWzM3+sK/xMx+XzD91l9129aoT9nc29jKx6z8Pfg8PG3iu7+KXxQ0K0iu9SZZLLQtnyW8YHytcf89JCMfeH+92Vel/aC8fj4YeDNL0XwnYW6+INVkWy0SzhiCRx42gts+78uVUL/eZfevY+oBr5K/aEleb9sX4erdt/otsNPMMZ6FmupPm/wC+tv8A3zWFOLm7IzpwvI9Q8E/Avw1Dbpq3j6I+M/E1yoa8vdUYzxhv+eccbfKqL/u/4VS+JX7PfhPWNPfU/BFsnhDxNajzLK801jboZB90MF6Ln+JcN9ele4pyKdmpu0Js+fv2WPi1qvjAar4K8aKY/FehbvNcrta4jV/LO8dpEbareu4e9cR/wUA8P6JaeHtD1600qyt9TuNQeO5uo4Qsk6+X/wAtGX733VHzUzwRZfY/299bexTbBJ57Tn13W6s3/kSt3/goFC03gXw2q8Y1Nz/5Cat4071Uo9TWNP30u5r/ABc+APgt/AN5rXg/Tf8AhH/EGmWjXltc2U0ieY8a7trLu/i243fe963v2VfH+oeK/gkmveKb0yXGmTzW11ezH76Ror+Yx7/K/J46Grvj3U/H/iTQb/wn4V8G3em/a4mspNa1W6hjt4YyNpkjWORpJMg/L8q1gfEDwbH8Mv2TNd8M6FI0jRWDLcT4w8zSyKJnPplWb8BWT10Mkrysc/4Kj1H9ovXtW8Q+Iru9tPh3pt21rp+iwStF9vkXDebMy/M3ysvy9Pm2j7rbvVbr4IfCi6002EngPRUiZdpeKARy/wDfxfn/AFrlv2K44ovgHpUSEeYtzc+bg/xea2P/AB3bXtgxmpqJxm4jkrOx8h63qHiX9mT4habZpqV7rPw41d22W1y5d7Tb/rFT+6y7t391lP8Ae+avqPWdJ0DxZoS2uradp+sabOqzIlxEssbcfKw3d8HrXiX7ellDcfCCwdgPNi1qHyyT6xy5r1D4GfaD8GPBzXRy50W1x/u+Uu3/AMdxVtXipD5dLnzJ+xn8OfBfjjwt4rTxVoNvqUkN6kMUzlhJErK2QpU8V3n7Il7r+keOPHnw1utQuNS0jw7d+XYyztlovnddue24LuC9trVwv7JOk/ES48P+Kv8AhCPEOjaV/pq+ZFfWDTB22ttZW3fKP+At0rr/ANnXxTL4C8dan8MfHWkx2PiXUr9ro6usm5NRlk+ZdxPdudu35f4dqtkHSdNptIbhqz6fk6VnTf6w1oydKy5fvmuYyLFj9yuX+OeoLpfwf8VXbsAP7Mmiz/tSL5Y/9CrqbL7tYvjXwT4Y8aW9vD4m0pdShg3eXHJK6r823OQrDP3V+9VJ63KTszlvgho9pqX7P2i6TfxCS01HT3MyH+JZmZj/AOhV87+F9K8VnxtefAGcOunS6olzdzLhMWkahmYezqIm9mA/vV9a+DvB/hzwdYyWXhzTRYW8jbmjSaRl/AMxx+GKvromlDxC/iFLC3XVZLYWrXYT96YQ24Ju9M1vTxTp81+v59zWFaUebzPOf2oLG3i/Z9122ghSOGyitzEijhFSeM8f8Bq1+zFrNvqnwN0G7EyEW8MkEh3fc8uRl59PlANd9r+i6V4g0W40XWbKG90+5XbPBKMrINwPI+oriYPgf8LIbeW3g8JwwRS/6xIrqdFf6gPzUe2/deyfe5HP7nKcV8BrqPx38XPG/wASoyJrCKcaRpkmPlMaBSxH1VY2/wC2jV1X7TPhX/hKPhLqixQCS701ft9se+6Pll/FN4/Kul8GfD3wb4Mu5rrwzocenSTJsk8qWTaw4/hZtv8ACOevFdNe28N3aTWs6B4po2jdT0KsMEfkaaxDjUjNPawKo1OMl0PIv2V/Htv4t+FVtDcXUbX2ir9juwXG5UX/AFbsfQpj5v7ytXGfFf4nap8RPEw+F3wpkN2sgxqeqwnMKR/xBZP+efZmH3vur1+b0uL4DfCaJZFj8G2sYkUq4SeZdw/B66vwd4M8LeDrR7XwxoVjpUUjbpPIiw0h9Wbqfxo9rD2zqRRXtFGpzpHjHxf8EaJ8Of2Wtb0zTUVpGazku52QB7mU3MWXOP8Ax1e1WfCPgHR/id+zN4YsboQpdxWjNYXe3c0Egcjr/dbbtZf8BXq/jfwL4U8aJbp4n0mPUo7fd5aPLIqjPXhWAP40zwV4A8I+DGlbwzpK6b5o2sI5pGXGc42sxH6Vf1up31vcbxEmrfavc8V+DfxZv/Ceut8MPioW06/tGEVjf3B/dyL/AAq0ndem2T/vqtj9rbwHqWt6RYeNvDdu8+r6IMukA3SSRA7lZfVo2yw+rV6p428BeD/GkUaeKNAsdTMRzHJMnzp9GHIq14M8I+HvB+nPp/hzTxYWztuaMSyOCfUb2OKSxLjV9rFWf4BGq4z50cd8Evi74f8AiFolun222tNdjjVLzT3fbIJP4igbll/l3rqfiH488NeA9Dl1XxFqMNuoUmGDePNnP91FPLGsHxh8Ffhj4tv5NQ1rwnayXsjb5Li3lktndv7zGNl3H/epfB/wW+GXhbUI9Q0nwpa/bIm3xz3Ukly8bf3l81m2n3UCsZcrd0Yy1dzif2a/Buqza3rfxR8T2BstQ12R2s7Vx80ULtuZj9flC/7K/wC1WJ+3pcwweEvDaSEZkvpduRnpHj+tfSp6VxPi74W+AvF+qf2n4m8Pw6neBdgklmkwo9FXdgfgK2hiXGqqj6GqrPnUjrNHkSXSrSSM5VoEIPtioPE+jWniDw9qGiX6lrW/t3t5gOu1l2mqfhLwvoXhPTjp3h6xNlbM27yvOeRd2Mcbi2K36wvrcyvZnyT8FvFsvwT8dal8OfH5/s7TrufzrO/dcQhvuiTP/PORQvzfwsp3fxbfqiDULCewF/FeW72hXeJ1kBj2+u7pWd4w8K+HPF2n/wBn+JNHs9Utc5VLiMMUb+8p6qfcYrz6H9m/4OwzeavhWQruz5TajcmP/vnzK0rVFVlzP4jSpP2j5nucN8Vr1fjh480vwL4Om+2aHpUwuda1WI7rdG+7tVujNt3beu5m/uq9fRNtbW+n6WlrbosNtbwrGijoiKMAflTPD2h6P4f06PTdD0uz02yjGEgtoljQfgKb4j0TTfEWjy6Tq9t9pspwPMj8xk3D6qQR+dKdZuMYvZB7RuKi+h85/sJ6rp8ul+JbIXcKXH2mJ1iZ1VmXa3zbe2al+LNva+Nv2mvCOneGpUvrvShFNq08Lblto45vMwzL91v6stelS/AD4QzY3+CbHjptmmX+Tiuz8IeEvDPhOyay8M6HYaVA33xbxBWf3ZvvN+NavFuVV1V1KlXaqOSNx/uCsyX75rTl+7WVK/zniuUwP//Z</binary></FictionBook>
