Поезд уносил меня в никуда.

За окном тянулись прерии — жёлтые, выжженные солнцем, бесконечные. Я смотрела на них и пыталась вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя желанной. Не полезной. Не удобной. А именно желанной — такой, от которой у мужчины перехватывает дыхание, когда она входит в комнату.

Не вспомнила.

Мне было двадцать восемь лет. Я была старой девой. Нет, не так — я была слишком для всего. Слишком крупная для модных платьев. Слишком громкая для приличного общества. Слишком сильная для женской работы и недостаточно сильная для мужской. Мои руки умели месить тесто на сто буханок, но никогда не держали мужского лица. Мои губы знали вкус корицы и ванили, но не вкус поцелуя. Моё тело — полное, пышущее здоровьем, с широкими бёдрами и тяжёлой грудью — никогда не познало мужской ласки.

— Мэйбл, ты слишком много хочешь, — говорила мать. — Такие, как мы, должны быть благодарны за то, что дают.

Что мне давали? Косые взгляды. Жалость. Иногда — предложение руки и сердца от какого-нибудь вдовца с пятью детьми, который искал не жену, а бесплатную кухарку. Я отказывала. И с каждым отказом мои шансы таяли.

Пока не пришло письмо от Клайва Бартона.

Я достала его из саквояжа — потрёпанное, зачитанное до дыр. «Нужна хозяйственная жена. Умеете печь — хорошо. Остальное не важно». Он не спрашивал про внешность. Не спрашивал про возраст. Он спрашивал про работу.

И я согласилась. Потому что в двадцать восемь лет не привередничают. Потому что я устала быть обузой.

Но где-то глубоко внутри, под слоями здравого смысла и практичности, жила другая Мэйбл. Та, что читала романы тайком от матери, спрятав книгу под фартуком. Та, что мечтала о мужчине, который посмотрит на неё не как на работницу, а как на женщину. Та, что хотела, чтобы её целовали — жадно, глубоко, до головокружения.

Я спрятала эту Мэйбл подальше. Заперла на замок вместе с девичьими мечтами и выбросила ключ.

Поезд тряхнуло. За окном вырастали горы — синие, далёкие, равнодушные. Я ехала к мужчине, которого никогда не видела, чтобы стать его женой. Не любимой. Не желанной. Просто женой.

Тук-тук. Тук-тук.

Колёса отбивали ритм, похожий на сердцебиение. Я ещё не знала, что в конце пути меня ждёт не Клайв Бартон, а совсем другой мужчина. И что моя история только начинается.

Пайн-Крик встретил меня пылью и могилой.

— Лошадь понесла, — сказал шериф, лениво жуя табак. — Ударился головой о камень. Царствие небесное. Вы, стало быть, мисс Торн?

— Мэйбл, — поправила я, глядя на него невидящими глазами.

В голове звенело. Клайв Бартон, мой последний шанс, моя соломинка, за которую я цеплялась все эти недели, лежал под свежим холмиком на местном кладбище. А я стояла посреди пыльной улицы с саквояжем в одной руке и банкой закваски в другой. Тридцать долларов в кошельке. Ни одного знакомого лица. Ни единой причины оставаться.

— Может, обратно поедете? — спросил шериф без особого интереса.

Обратно. В Коннектикут. Где мать скажет: «Я же говорила». Где соседи будут перешёптываться за спиной: «Вернулась, бедняжка, и поделом — нечего было нос задирать». Где меня ждали только жалость и презрение. И пустота. Такая же бесконечная, как прерии за окном поезда.

— Нет, — сказала я. — Я остаюсь.

Шериф пожал плечами и ушёл, а я осталась стоять посреди площади — чужая, ненужная, с сердцем, полным отчаяния, и упрямством, которое было сильнее страха.

На последние деньги я арендовала покосившееся здание на окраине. Когда-то здесь была лавка скобяных товаров, но хозяин разорился и уехал, оставив после себя пыльный прилавок, дырявую крышу и старую печь. Я провела неделю, отскребая грязь. Ещё неделю договаривалась о муке в долг. Ещё три дня пекла пробные булочки, которые никто не покупал.

Город не принимал меня. Я была чужой — восточная девица, которая посмела открыть пекарню одна, без мужа, без отца, без покровителя. Женщины перешёптывались. Мужчины заглядывали в окна, но не заходили. Однажды ночью кто-то бросил камень в витрину — я проснулась от звона стекла и до утра просидела в темноте, сжимая кочергу, глядя на осколки на полу.

Я не плакала. Слёзы были роскошью, которую я не могла себе позволить. Вместо этого я месила тесто — яростно, вбивая в него всю злость и обиду. И тесто получалось лучшим в моей жизни. Парадокс: чем хуже мне было, тем лучше выходила выпечка.

Дверь разлетелась в щепки на десятый день.

Я как раз доставала из печи противень с булочками — с корицей, с сахарной корочкой, по бабушкиному рецепту. Аромат стоял такой, что даже миссис Харрис, жена бакалейщика, проходя мимо по улице, замедлила шаг и потянула носом.

А потом раздался грохот.

Я резко обернулась. В проёме, который только что был дверью, стоял мужчина. Нет — не мужчина. Зверь. Гора мышц, шкур и грязной кожи. От него пахло хвоей, потом, дымом и чем-то диким, первобытным — чем-то, от чего у нормального человека волосы встали бы дыбом на затылке.

Его лицо заросло чёрной с проседью бородой. Через левую щёку — от скулы до самого угла рта — тянулись три параллельных шрама, белые на загорелой до черноты коже. Глаза — янтарные, с тёмными крапинками, — горели из-под кустистых бровей как два угля.

Он был огромен. Не просто высоким. Огромным — таким, что заполнял собой всё пространство, перекрывал свет из проёма. Моя пекарня вдруг стала в два раза меньше. Воздух сгустился. Стало трудно дышать.

— Виски! — прорычал он.

Не попросил. Потребовал. Его голос прокатился по помещению низкой волной, и где-то на полке звякнули жестянки.

Я замерла. Противень дрогнул в моих руках. Сердце бухнуло в груди — раз, другой — и замерло где-то в горле.

Страх пришёл сразу. Настоящий, животный страх — тот, что живёт в позвоночнике и не подчиняется рассудку. Мои мышцы напряглись сами собой. Дыхание перехватило. По спине побежал холод, а ладони стали влажными. Бежать. Бежать и не оглядываться. Крикнуть — может, кто услышит. Шериф где-то рядом, кузнец через дорогу...

Но тут я посмотрела на дверь. Вернее, на то, что от неё осталось. Щепки. Гнутые гвозди. Петли, повисшие криво. Моя дверь — которую я чинила три дня, за которую заплатила последние доллары плотнику, — лежала на полу в виде мусора.

И страх сменился яростью. Чистой, горячей, ослепляющей — такой, что перед глазами поплыли красные круги.

— Ты, — сказала я. Голос прозвучал на удивление твёрдо. — Ты, потная куча шкур. Кто, по-твоему, будет платить за это?!

Он моргнул.

Это было почти комично. Огромный, страшный, дикий — и вдруг моргает, как ребёнок, которого застукали за кражей варенья. Его брови поползли вверх, и на мгновение его лицо стало почти... растерянным.

— Это... не салун? — пророкотал он.

— Это пекарня! — рявкнула я, с грохотом ставя противень на прилавок. — Пе-кар-ня! Здесь пекут хлеб и булочки, а не наливают виски всяким бродягам, которые не умеют открывать двери по-человечески!

Он медленно, очень медленно обвёл взглядом помещение. Голые стены. Прилавок с булочками. Меня — растрёпанную, в муке с головы до ног, с кочергой, прислонённой к печи.

— Пахнет, — сказал он.

— Что?!

— Булочками. Корицей. Ванилью. — Он шумно втянул воздух, и его ноздри раздулись, как у зверя, почуявшего добычу. — И чем-то ещё... тёплым.

Я смотрела на него, всё ещё кипя, но уже замечая детали. Он не был пьян — от него не пахло спиртным. Только дымом, хвоей и потом. Он не шатался. Его взгляд, хоть и дикий, был осмысленным. А в глубине этих янтарных глаз горело что-то такое, отчего мой гнев вдруг осёкся, споткнулся.

Голод. Не по виски. Не по еде.

По чему-то другому. По чему-то, что я слишком хорошо знала сама.

— Ты вообще умеешь просить? — спросила я уже тише. — Или только рычать и крушить?

Он перевёл взгляд на щепки на полу. Его челюсть сжалась. На скулах заходили желваки. Я видела, как под рубашкой напряглись мышцы — огромные, твёрдые, как горные валуны.

— Я думал, здесь салун, — сказал он глухо. — Хотел выпить. Давно не спускался. Двери перепутал.

— Перепутал он, — фыркнула я. — Салун через три дома. Там дверь открывается наружу, а у меня внутрь. Можно было заметить, если бы ты не ломился как медведь.

Он снова посмотрел на меня. Теперь в его глазах читалось что-то новое. Удивление. И — любопытство.

— Ты не боишься, — сказал он.

— Боюсь. Но злость сильнее. — Я скрестила руки на груди. — Ты разнёс мою дверь. Кто ты такой и как собираешься возмещать ущерб?

— Джон Мэддокс, — сказал он. — А ты?

— Мэйбл Торн. И ты мне должен.

Он опустил взгляд на свои руки. Потом на булочки. Потом снова на меня. В его глазах мелькнуло что-то похожее на смущение.

— Денег сейчас нет. Я спустился налегке. Думал, в салуне дадут в долг. Меня там знают.

— Знают и всё равно дают в долг?

— Боятся. Дают.

Я хмыкнула.

— Значит, ты местный гроза. А платить нечем.

— Я заплачу, — сказал он твёрдо. — Завтра принесу золото. И дверь починю. Сам.

— Ты умеешь чинить двери?

— Хижину построил. Дверь смогу.

Я оглядела его с ног до головы. Огромный, заросший, в звериных шкурах. Пахнет дымом и хвоей. Обещает починить дверь. Откуда он вообще взялся, такой?

И тут я заметила, что он смотрит на булочки. Не просто смотрит — он их пожирает глазами. Его ноздри трепетали. Кадык дёрнулся.

Я вспомнила этот голод. Я сама знала его — когда в животе пусто, но ещё хуже пустота внутри. Когда еда — единственное тепло, которое ты можешь себе позволить.

— Есть хочешь? — спросила я.

— Что?

— Булочку. С корицей. Пробная партия. — Я взяла одну, самую красивую, ещё тёплую, с хрустящей сахарной корочкой, и подвинула к нему через прилавок. — Ты всё равно уже здесь и всё равно должен. Одна булочка ничего не изменит.

Он смотрел на булочку так, словно я предложила ему не выпечку, а что-то немыслимое. Затем медленно, очень медленно протянул руку.

И тут я увидела то, от чего у меня перехватило дыхание.

Его руки. Огромные ладони, покрытые мозолями и мелкими шрамами, с въевшейся под ногти грязью. Грубые, как старая кора. Но держал он булочку так, словно это было не тесто с корицей, а хрупкая драгоценность. Кончики пальцев едва касались корочки. Словно он боялся её раздавить. Словно он забыл, как обращаться с чем-то мягким и тёплым.

Он откусил. Прожевал.

И закрыл глаза.

На мгновение его лицо изменилось полностью. Исчез зверь. Исчезла дикость. Осталось что-то другое — тоска по дому, которого нет. Голод по теплу. Одиночество — такое глубокое, что от него сводило скулы.

— Ещё, — сказал он хрипло. — Пожалуйста.

Я дала ему вторую. Он съел и её — так же медленно, с тем же странным, почти молитвенным выражением на лице. Я налила кружку кофе из котелка, что стоял на печи. Он выпил, глядя на меня поверх края.

Взгляд был тяжёлым, пристальным, но не пугающим. Изучающим. Словно он пытался понять, что я за зверь такой — не боюсь, не прогоняю, кормлю.

— Ты не местная, — сказал он.

— Из Коннектикута.

— Зачем здесь?

— Замуж ехала. Жених умер. Упал с лошади за три дня до моего приезда.

— И ты осталась.

— А куда мне? — я пожала плечами. — Там у меня ничего нет. Здесь — хотя бы пекарня. Или будет пекарня, если некоторые перестанут ломать двери.

Он хмыкнул. Звук был низким, гортанным — что-то среднее между смехом и удивлением.

— Я починю, — сказал он. — Завтра. И заплачу.

— Утром, — уточнила я. — Не к вечеру.

— Утром.

Он развернулся и пошёл к выходу — вернее, к тому месту, где раньше был выход. Его широкая спина на мгновение заслонила солнце. Потом он шагнул через порог — и исчез.

Я подошла к проёму и долго смотрела на дорогу. Солнце садилось за горы, заливая небо оранжевым и розовым. Ветер приносил запах хвои и пыли. На улице было пусто.

Внутри что-то дрожало — тонко, едва слышно, как натянутая струна. Я не могла дать этому имя. Не хотела давать.