Два друга моего отца
Злата Нова

Аглая почти увидела, как Гордей смотрит на него своим холодным тяжёлым взглядом.
— Она дочь Игната.
— Она женщина.
— Не смей.
— Что именно? Произносить вслух то, что ты весь ужин пытался не думать?

====================

Глава 1

Глава 1
Аглая Лебедева вернулась домой в дождь, с почти разряженным телефоном, мокрыми волосами и ощущением, что Москва всё ещё цепляется за неё грязными пальцами. Самолёт задержали, чемодан потеряли, а в голове крутились чужие голоса: насмешки, обвинения, спокойная уверенность бывшего, который слишком легко забрал у неё бизнес, деньги, контакты и право называться самостоятельной. Перед воротами отцовского дома она остановилась на несколько секунд, глядя на знакомые окна, за которыми когда-то было тепло. Теперь там горел ровный жёлтый свет, слишком спокойный для места, куда возвращаются после поражения.
Дверь открыл отец. Игнат Лебедев выглядел так, будто за последние месяцы стал ещё жёстче: высокий, сухой, с седыми висками и тяжёлым взглядом, он смотрел на дочь внимательно и почти сразу оценил её внешний вид. Мокрое чёрное пальто, голые колени над высокими сапогами, помятая сумка на плече, усталое лицо, на котором она упрямо держала равнодушие.
— Долетела? — спросил он.
Не «доченька», не «как ты», не «я скучал». Только это короткое, сухое слово, будто она вернулась не домой, а на разбор ошибок.
— Как видишь, — ответила Аглая и вошла внутрь, когда он отступил в сторону.
Дом пах деревом, кофе и чужой правильной жизнью. Она сняла пальто, и тёплый воздух резко коснулся кожи. Под пальто было тёмно-серое платье, простое, мягкое, слишком тонкое для октябрьской ночи и слишком взрослое для отцовского взгляда. Игнат, конечно, заметил это сразу, потому что всегда замечал всё, что можно было превратить в повод для контроля.
— Ты могла одеться теплее.
— Я могла вообще не возвращаться.
Он сжал челюсти, но промолчал. Когда-то Аглая боялась этих пауз, потому что за ними всегда следовало решение, принятое без неё, но сегодня она боялась меньше или, по крайней мере, умела делать вид.
— Ужин на столе, — сказал он наконец. — И я пригласил людей, которые помогут тебе разобраться с твоими проблемами.
Аглая медленно повернулась к нему.
— С моими проблемами?
— Не начинай.
— Я ещё даже сапоги не сняла.
— Именно поэтому не начинай.
Она опустила взгляд, расстегнула молнию на первом сапоге и стянула его медленно, почти демонстративно спокойно, потом так же сняла второй и встала босыми ногами на тёплый пол. Игнат снова смотрел на неё с раздражающей смесью тревоги и недовольства, а Аглая вдруг ясно поняла, что в этом доме ей придётся отвоёвывать право быть взрослой с первого же вечера.
— Я не просила нянек, пап.
— А я не спрашивал, кого ты просила, когда ты потеряла бизнес, деньги и репутацию.
Фраза ударила точно. Аглая вскинула подбородок, но внутри всё равно что-то болезненно сжалось. Она устала доказывать, что не сломалась, и ещё сильнее устала от того, что каждый, кто видел её падение, считал себя вправе объяснять ей, как надо вставать.
— Отлично, — сказала она тихо. — Значит, ужин будет весёлым.
Она прошла мимо отца к лестнице, но он остановил её голосом.
— Они уже здесь.
Из столовой донёсся низкий мужской смех, не отцовский, а чужой и знакомый одновременно. Потом прозвучал второй голос, холоднее и ровнее, с той опасной мягкостью, от которой в детстве хотелось выпрямить спину и перестать дурачиться. Аглая медленно повернула голову к открытой двери столовой и увидела двух мужчин за большим столом.
Гордей Мещерский поднялся первым. В детстве Аглая считала его старым, потому что все взрослые казались одинаково далёкими, но теперь видела не старость, а власть. Дорогой тёмный костюм сидел на нём так, будто был частью тела, белая рубашка подчёркивала загар, серебристые нити в висках не смягчали лицо, а делали его резче. Он смотрел на неё внимательно, сдержанно, почти без выражения, но именно эта неподвижность сказала ей больше, чем любая улыбка.
Он помнил её другой: шумной, угловатой, с разбитыми коленками, с хвостом набок и мороженым на футболке. Сейчас перед ним стояла взрослая женщина в тонком платье, босая, мокрая после дождя, с голыми коленями и усталым ртом, на котором ещё держалась гордая усмешка. Гордей успел посмотреть на неё сверху вниз всего один раз, коротко и почти незаметно, но Аглая уловила этот взгляд. Он прошёлся от лица к шее, задержался на линии плеч, скользнул ниже и тут же вернулся обратно, уже правильный, строгий и совершенно непроницаемый.
Слишком поздно.
Савелий Ратников не встал сразу. Он сидел полубоком, положив руку на спинку соседнего стула, и выглядел грубее, шире, опаснее Гордея. Чёрная рубашка была расстёгнута у ворота, на шее виднелся старый шрам, а на предплечье, выглянувшем из закатанного рукава, тянулись тёмные линии татуировки. Он не стал прятать взгляд так быстро, как Гордей. Он смотрел прямо, и в этом было почти неприличие, потому что Савелий будто уже понял, что нельзя, но не собирался делать вид, что ничего не заметил.
Аглая сделала шаг в столовую и улыбнулась так, как не улыбалась ни одному из них в детстве.
— Дядя Гордей. Дядя Савелий.
У Мещерского едва заметно напряглась челюсть. Савелий поднялся медленно, словно нарочно давая ей время почувствовать на себе его рост, плечи и тяжёлое молчание.
— Ты выросла, Аглая, — сказал он.
Его голос стал ниже, чем она помнила, или она просто никогда раньше не слышала в нём того, что услышала сейчас.
— Люди обычно так делают, — ответила она.
Игнат вошёл следом, и в его коротком «Аглая» было всё: не груби, не провоцируй, не позорь меня. Но сегодня она не могла быть удобной. Удобной она уже была в Москве, когда верила красивым словам, подписывала документы и позволяла другому человеку называть контроль заботой. Больше ей не хотелось быть удобной.
Гордей вышел из-за стола и протянул ей руку.
— Рад видеть тебя дома.
Его ладонь была сухой, тёплой и твёрдой. Аглая вложила в неё пальцы, ожидая короткого вежливого пожатия, но он удержал её руку на долю секунды дольше, чем требовал этикет. Когда она подняла взгляд, Гордей отпустил первым, и именно эта поспешность выдала его сильнее, чем задержка.
— Садись, — сказал Игнат. — Нам нужно многое обсудить.
Аглая выбрала место не рядом с отцом, как раньше, а между Гордеем и Савелием, хотя свободных стульев хватало. Она заметила, как отец нахмурился, как Гордей опустил взгляд к тарелке, как Савелий едва заметно усмехнулся. Когда она села, платье потянулось вверх по бёдрам, и она могла бы поправить его сразу, но сделала это не торопясь, проводя ладонью по ткани так спокойно, будто не слышала внезапной тишины.
Игнат налил ей воды.
— Завтра Гордей возьмёт тебя в фирму. Временно. Ты расскажешь всё подробно, покажешь документы, а он оценит, что можно вернуть.
— Моё дело не нужно оценивать, — сказала Аглая. — Его нужно забрать обратно.
Гордей посмотрел на неё поверх бокала.
— Для этого нужно доказать, что оно твоё.
— Оно моё.
— В суде слова «моё» недостаточно.
Она повернулась к нему медленно, удерживая взгляд дольше, чем следовало.
— Значит, вы поможете мне найти другие слова.
Гордей не отвёл глаз.
— Если будешь выполнять то, что я скажу.
В другой ситуации она бы вспылила, но сейчас вместо раздражения по коже прошла странная дрожь. Не от страха, а от его тона. Он не повышал голос и не давил грубо, но в этом спокойствии было что-то такое, чему хотелось сопротивляться хотя бы ради того, чтобы увидеть, как он потеряет контроль.
— А если не буду?
Савелий негромко хмыкнул, а отец поставил бокал на стол чуть громче, чем нужно.
— Аглая, Гордей один из лучших юристов в городе. Ты будешь делать то, что он скажет.
— Конечно, пап.
Она произнесла это мягко, почти послушно, но посмотрела не на отца, а на Гордея. Уголок его рта едва дрогнул, и это было не улыбкой, а предупреждением.
— Савелий займётся безопасностью, — продолжил Игнат. — Твой бывший уже показал, что не собирается вести себя спокойно.
Имя бывшего повисло над столом неприятной тенью. Аглая опустила взгляд к тарелке, и на несколько секунд всё горячее, злое и живое в ней стало холодным. Москва вернулась одним рывком: его руки на её ноутбуке, его голос, когда он говорил, что так будет лучше, его улыбка, когда она поняла, что аккаунты, поставщики и деньги больше не у неё. Его последнее сообщение до сих пор сидело в памяти занозой: вернёшься, когда перестанешь строить из себя самостоятельную.
— Он не опасен, — сказала она. — Он просто подлый.
— Подлые часто опаснее прямых, — ответил Савелий.
Аглая повернулась к нему.
— И что вы будете делать? Ходить за мной по пятам?
— Если понадобится.
— А если я не хочу?
— Мне не обязательно твоё желание, чтобы закрыть угрозу.
Она улыбнулась, хотя внутри снова стало жарко.
— Осторожнее, Савелий. Так говорят мужчины, которые потом очень удивляются, когда женщина уходит.
Его взгляд потяжелел.
— От меня сложно уйти, если я решил остаться рядом.
Тишина стала почти осязаемой. Гордей медленно поставил бокал на стол и произнёс фамилию Савелия так, будто это было предупреждение.
— Ратников.
Савелий не отвёл взгляда от Аглаи.
— Что?
— Не путай безопасность с личным интересом.
Вот теперь Аглая улыбнулась по-настоящему. Личный интерес. Значит, Гордей тоже слышал это. Значит, он тоже понял, что в разговоре давно появились не только охрана, документы и долг перед её отцом.
Игнат нахмурился.
— Что за тон?
— Рабочий, — сказал Гордей сухо. — Мы обсуждаем границы.
— Границы? — Аглая откинулась на спинку стула. — Как интересно. Мои границы кто-нибудь спросит?
Отец устало провёл рукой по лицу.
— Мы пытаемся тебе помочь.
— Нет. Вы пытаетесь вернуть меня в состояние, где я молчу, киваю и благодарю взрослых мужчин за решения, которые они приняли за меня.
Савелий смотрел на неё теперь иначе, не только с желанием, но и с уважением, которое разжигало сильнее, потому что не делало её слабой. Гордей тоже не перебивал, и это молчание оказалось неожиданно важным.
Аглая поднялась из-за стола. Платье снова потянулось по бёдрам, но в этот раз она не поправила его сразу. Она слишком устала притворяться, что не понимает, как на неё смотрят.
— Я вернулась не потому, что хочу, чтобы меня спасли. Я вернулась, потому что мне нужна точка опоры. Если вы можете помочь мне вернуть бизнес, я буду работать. Если можете защитить от бывшего, я не стану мешать. Но я не буду вашей маленькой девочкой, которую нужно укладывать спать и закрывать дома.
Игнат поднялся тоже.
— Ты говоришь глупости.
— Нет, пап. Я наконец говорю сама.
Она вышла из столовой прежде, чем голос успел дрогнуть. Лестница показалась длиннее, чем раньше, а старая комната встретила её светлыми шторами, книжными полками и зеркалом у шкафа. Всё здесь осталось почти прежним, только сама Аглая была другой.
Она подошла к зеркалу и посмотрела на своё отражение. Мокрые волосы потемнели, пряди прилипли к шее, платье сидело слишком откровенно для семейного ужина, но она не жалела. В глазах была усталость, под ней злость, а ещё глубже горело новое чувство, которое она пока не хотела называть. Два имени крутились в голове так настойчиво, будто уже успели стать частью её тела: Гордей и Савелий.
Она сняла серьги, бросила их на стол и вдруг услышала голоса внизу. Не отцовский голос. Игнат, вероятно, ушёл в кабинет. Говорили Гордей и Савелий, тихо, но старый дом умел передавать мужские голоса через лестничный пролёт.
Аглая приоткрыла дверь.
— Ты видел, как она себя ведёт? — спросил Гордей.
— Видел, — ответил Савелий.
— Тогда держи себя в руках.
— Себя я держу.
— Не похоже.
Савелий усмехнулся, и даже эта короткая усмешка прошла по коже Аглаи жаркой волной.
— А ты, значит, держишься лучше?
Пауза затянулась, и Аглая почти увидела, как Гордей смотрит на него своим холодным тяжёлым взглядом.
— Она дочь Игната.
— Она женщина.
— Не смей.
— Что именно? Произносить вслух то, что ты весь ужин пытался не думать?
Тишина стала такой плотной, что Аглая перестала дышать. Потом Гордей сказал низко и очень тихо:
— Нам обоим нельзя оставаться с ней наедине.
Сердце Аглаи ударило сильнее. Не показалось. Не придумала. Не женская глупость после тяжёлого дня. Они видели её, хотели и боялись этого желания. Не прошлую девочку, не дочь друга, не проблему, которую нужно решить, а её.
Савелий ответил не сразу.
— Поздно, Мещерский.
— Для чего поздно?
— Для того, чтобы делать вид, будто мы не заметили, какой она стала.
Аглая закрыла дверь так тихо, как смогла, и прислонилась к ней спиной. В груди было горячо и тесно. Она должна была испугаться, возмутиться, напомнить себе, что эти мужчины старше, опаснее и связаны с её отцом, но вместо этого медленно улыбнулась.
В Москве у неё забрали слишком многое: деньги, имя, проект, уверенность и право быть той, кто решает. Она вернулась домой с ощущением, что проиграла, но сейчас, стоя в старой комнате босая и мокрая после дождя, Аглая впервые за много недель почувствовала не поражение, а власть. Пока не над ними. Над собой.
Она подошла к шкафу, открыла дверцу и посмотрела на одежду, которую отец наверняка счёл бы приличной: старые свитеры, домашние брюки, мягкие платья, в которых удобно быть дочерью. Потом достала из сумки чёрную шёлковую комбинацию, купленную в Москве в день, когда она ещё верила, что впереди у неё будет успех.

----------

Глава 2

Глава 2
После ужина дом долго не стихал: внизу звучали мужские голоса, иногда звякало стекло, глухо скрипели половицы. Она лежала в своей старой комнате, смотрела в потолок и чувствовала себя так, будто вернулась не домой, а в место, где ей снова придётся доказывать право быть собой. Москва оставила после себя усталость, злость и горький привкус поражения, но сегодняшний вечер добавил к этому что-то совсем другое: жаркое, неправильное, живое.
Гордей Мещерский смотрел на неё так, будто за каждый лишний взгляд собирался казнить сам себя. Савелий Ратников не прятался вообще. Один превращал желание в холод, второй — в прямую угрозу спокойствию. Аглая пыталась убедить себя, что ей всё равно, но стоило закрыть глаза, как она снова видела Гордея в белой рубашке и Савелия у окна, тёмного, тяжёлого, слишком внимательного.
Она ушла в душ, надеясь, что горячая вода собьёт это странное возбуждение, но стало только хуже. Вода стекала по шее и плечам, а Аглая думала о том, как Гордей сжал пальцы на бокале, когда она села между ними, и как Савелий смотрел прямо, будто уже понял её игру и не собирался делать вид, что не понял. После душа она надела короткий молочный халат, завязала пояс и долго смотрела на себя в зеркало.
Спускаться вниз было плохой идеей.
Именно поэтому она спустилась.
В гостиной отца уже не было. Дверь его кабинета в конце коридора была закрыта, свет под ней не горел. Игнат ушёл, оставив друзей с недопитым виски, папками на столе и разговором, который оборвался в ту секунду, когда Аглая появилась на нижней ступеньке.
Гордей стоял у камина без пиджака, в рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей. Савелий сидел в кресле у окна, широко расставив ноги, с бокалом в руке. Оба повернулись к ней одновременно, и Аглая почувствовала, как воздух в комнате стал гуще.
— Не спится? — спросил Гордей.
Голос у него был ровный, почти деловой, но взгляд задержался на влажных волосах, на открытой шее, на узле пояса, который держал халат слишком ненадёжно. Потом он резко вернул себе лицо человека, которому всё равно.
Савелий ничего не сказал. Он просто смотрел. Без улыбки, без вежливости, без попытки притвориться, что видит перед собой дочь друга, а не женщину в коротком халате после душа.
— Воды захотелось, — сказала Аглая.
— Кухня там же, где была, — ответил Гордей.
— Я помню.
Она прошла мимо них медленно, босыми ногами по тёплому полу. Халат мягко касался бёдер при каждом шаге, влажные волосы холодили спину, и Аглая прекрасно понимала, что оба мужчины замечают слишком многое. Гордей отвернулся первым, но это было не равнодушие, а борьба. Савелий не отвернулся совсем.
На кухне она достала стакан, налила воды и сделала несколько глотков, прежде чем вернуться в дверной проём гостиной. Уходить наверх сразу было бы слишком разумно, а разумной она сегодня быть не хотела.
— Вы говорили обо мне? — спросила она.
Гордей медленно поднял глаза.
— Мы говорили о твоём деле.
— Только о деле?
Савелий поставил бокал на подлокотник кресла.
— Уже нет.
Гордей бросил на него предупреждающий взгляд.
— Ратников.
— Что? — Савелий даже не повернул головы. — Она спросила.
Аглая прислонилась плечом к дверному косяку. Халат чуть разошёлся на груди, и она заметила, как Гордей снова стал неподвижным, слишком собранным, почти злым от собственной реакции.
— И к чему вы пришли? — спросила она.
— К тому, что завтра ты едешь со мной в офис, — сказал Гордей. — Отдаёшь все документы, показываешь доступы, подробно рассказываешь, кто и когда получил право на твой бренд.
— А вы?
— Я возвращаю тебе то, что можно вернуть законом.
Она перевела взгляд на Савелия.
— А вы?
— Я выясняю, кто знает, что ты вернулась, и кто может подойти к тебе ближе, чем мне понравится.
Аглая усмехнулась.
— Вам уже что-то не нравится?
Савелий поднялся. Двигался он лениво, но комната сразу стала меньше. Он не подошёл вплотную, остановился у спинки кресла, оставив между ними расстояние, которого было достаточно для приличия и слишком мало для спокойствия.
— Мне не нравится, когда ты ходишь по дому ночью так, будто никого не испытываешь.
У Аглаи пересохло во рту. Она могла бы отшутиться, но его голос не оставил места для лёгкости. Он говорил тихо, прямо, почти грубо, и каждое слово ложилось на кожу горячее воды в душе.
Гордей шагнул от камина.
— Савелий.
— Не надо, — сказала Аглая, не сводя взгляда с Ратникова. — Пусть договорит.
Савелий смотрел на неё несколько долгих секунд, потом опустил взгляд к её руке на стакане, к тонким пальцам, к влажной пряди у ключицы, и снова поднял глаза.
— Ты умная девочка, Аглая.
— Я не девочка.
— Вот именно.
Гордей оказался ближе, чем был минуту назад. Его присутствие ощущалось иначе: не жаром, как у Савелия, а давлением, строгим и опасным. Аглая стояла между их взглядами и вдруг ясно поняла, что хотела этого с самого момента, как решила спуститься.
— Тебе лучше подняться наверх, — сказал Гордей.
— Почему?
— Потому что завтра будет тяжёлый день.
— Не похоже на настоящую причину.
Его лицо осталось холодным, но в глазах мелькнуло что-то тёмное.
— Потому что ты провоцируешь двух мужчин, которым нельзя отвечать на твои провокации.
Слова ударили ниже дыхания. Аглая медленно поставила стакан на ближайшую полку, чтобы руки не выдали её первыми.
— Нельзя из-за отца?
— Не только.
— Из-за возраста?
— В том числе.
— Из-за того, что вы помните меня маленькой?
Гордей сжал челюсть.
— Да.
Аглая сделала шаг ближе. Маленький, почти невинный шаг, но после него расстояние между ними стало неприлично осознанным.
— А сейчас? — спросила она. — Сейчас вы меня какой видите?
Гордей не ответил сразу. Савелий тихо выдохнул за её спиной, и этот звук прошёл по ней дрожью. В комнате было тепло, но кожа остро чувствовала каждый сквозняк, каждую каплю воды в волосах, каждый миллиметр ткани на теле.
— Опасной, — сказал Гордей наконец.
— Для кого?
— Для всех нас.
Савелий усмехнулся, но без веселья.
— Он красиво сказал. Я бы сказал проще.
Аглая обернулась к нему.
— Скажите.
Савелий подошёл на один шаг и остановился. Теперь она видела его совсем близко: тёмные глаза, шрам у ворота рубашки, крупные руки, которые он держал спокойно, будто специально не позволял себе даже случайного движения.
— Ночью лучше не ходить по дому так, будто ты никого не испытываешь.
Аглая удержала его взгляд, хотя сердце билось уже слишком быстро.
— А если испытываю?
Тишина стала плотной, почти горячей. Гордей не произнёс ни слова. Савелий смотрел на неё так, будто ответ уже был между ними, но он всё равно заставил её дождаться.
— Тогда будь готова узнать, кто из нас выдержит дольше.
Аглая улыбнулась не сразу. Сначала она почувствовала, как внутри поднимается то самое чувство, которого не было в Москве: не страх, не стыд, не желание понравиться, а власть над собственным выбором. Она отступила к лестнице, не торопясь, зная, что оба смотрят ей вслед.
На первой ступеньке она остановилась и обернулась.
— Спокойной ночи, Гордей. Спокойной ночи, Савелий.
Гордей молчал. Савелий ответил низко:
— Спокойной ночи, Аглая.
Она поднялась наверх, закрыла дверь своей комнаты и прислонилась к ней спиной. Внизу осталось молчание, но это молчание больше не было пустым. В нём было обещание.
Завтра всё снова станет приличным: документы, охрана, отцовский дом, деловые голоса, правильные расстояния. Но Аглая уже знала, что ночь изменила правила. Они могут сколько угодно держаться за запрет, возраст и дружбу с её отцом, но теперь она видела главное: оба уже сорвались. Просто пока ещё не руками.

----------

Глава 3

Глава 3
Утром всё действительно снова стало приличным. Именно это раздражало Аглаю сильнее всего.
Отцовский дом пах кофе, свежим хлебом и чужой уверенностью в том, что ночь ничего не значила. Игнат сидел во главе стола, просматривал новости на планшете и делал вид, что не замечает, как дочь спустилась к завтраку в строгом чёрном платье, которое было слишком закрытым, чтобы упрекнуть её в провокации, и слишком хорошо сидело, чтобы считать его невинным. Волосы она собрала низко на затылке, оставив несколько прядей у лица, губы подкрасила почти незаметно, а каблуки выбрала такие, чтобы каждый шаг звучал по полу спокойно и уверенно.
Гордей приехал ровно в девять.
Она услышала машину раньше, чем отец поднял глаза. Через минуту в холле прозвучал низкий голос, затем шаги, и Мещерский появился в дверях столовой так, будто не было вчерашней ночи, короткого халата, его слов о провокации и того плотного молчания, которое осталось между ними после её вопроса.
Сегодня он снова был безупречен. Тёмный костюм, белая рубашка, холодное лицо, кожаная папка в руке. Ни одного лишнего движения, ни одной задержки взгляда. Если бы Аглая не видела, как вчера у него темнели глаза, когда она стояла между ним и Савелием, она могла бы поверить, что всё придумала.
Но она не придумала.
— Доброе утро, — сказал Гордей.
— Доброе, — ответил Игнат. — Кофе?
— Спасибо, нет. У нас плотный график.
Аглая медленно поставила чашку на блюдце.
— У нас?
Гордей посмотрел на неё впервые за это утро.
— У тебя. Я пока только пытаюсь сделать его полезным.
Его тон был ровным, почти сухим, и именно от этой сухости по коже прошла знакомая горячая дрожь. Вчера он говорил так же, когда отправлял её наверх. Как будто каждое спокойное слово было способом удержать себя от других слов.
Игнат поднялся.
— Аглая, в офисе делай всё, что скажет Гордей. Без споров.
Она улыбнулась.
— Пап, если ты будешь повторять это чаще, я начну думать, что он сам не справится.
Гордей даже не моргнул.
— Я справлюсь.
Аглая взяла сумку и прошла мимо него в холл. На секунду между ними осталось слишком мало расстояния, и она почувствовала едва уловимый запах его парфюма: сухой, дорогой, с горькой древесной нотой. Он не отступил, но и не двинулся ближе. Только чуть опустил взгляд, заметив, как ткань платья повторяет движение её дыхания, и сразу снова посмотрел ей в лицо.
Слишком быстро.
Слишком поздно.
В машине они почти не разговаривали. Водитель Гордея смотрел только на дорогу, город за окнами был серым после дождя, а Аглая сидела рядом с Мещерским на заднем сиденье и чувствовала, что расстояние между их плечами работает против неё сильнее, чем близость. Он просматривал документы на планшете, иногда делал пометки стилусом, ни разу не касался её и ни разу не позволил себе взгляда, который нельзя было бы объяснить делом. Эта выдержка была почти оскорбительной.
— Вы всегда такой утром? — спросила она наконец.
— Какой?
— Правильный.
— Это профессиональная привычка.
— А вечером?
Гордей не сразу поднял глаза. Когда поднял, в них не было улыбки.
— Вечером я тоже стараюсь быть профессиональным.
— Стараетесь?
— Аглая.
Он произнёс её имя тихо, но в этом коротком слове было больше предупреждения, чем в длинной лекции. Она отвернулась к окну, чтобы он не увидел улыбку. Ей нравилось, как его голос меняется, когда он теряет терпение. Нравилось слишком сильно.
Юридическая фирма Мещерского занимала два верхних этажа старого здания в центре. Мраморный холл, стеклянные перегородки, приглушённые голоса, секретари в сдержанных костюмах, запах бумаги, кофе и дорогой мебели. Всё здесь было создано для того, чтобы человек сразу понял: слабость сюда не приносят. Сюда приносят документы, деньги, ошибки других людей и желание победить.
Аглая вошла рядом с Гордеем, чувствуя, как на неё смотрят сотрудники. Не откровенно, не грубо, но достаточно внимательно. Дочь Игната Лебедева. Девушка, потерявшая бизнес в Москве. Временная помощница босса. Гордей, кажется, тоже заметил эти взгляды, потому что его лицо стало чуть холоднее.
— Ко мне, — сказал он.
Не просьба. Команда.
Она пошла за ним по коридору, слушая звук его шагов. Кабинет Гордея был просторным, тёмным и безупречно собранным: большой стол, кожаные кресла, стеллажи с папками, узкие окна, из которых город казался ниже и безопаснее. На столе не было ничего лишнего. Даже ручка лежала под таким углом, будто и у неё было служебное положение.
Гордей закрыл дверь.
Не хлопнул. Просто закрыл.
Но Аглая услышала этот звук всем телом.
— Садись, — сказал он, указывая на кресло напротив.
Она села, положила сумку на колени и посмотрела на него с намеренно спокойным выражением.
Гордей остался стоять.
— Прежде чем мы начнём, несколько правил.
— Конечно.
— Здесь ты не дочь Игната. Не моя знакомая. Не гостья семьи. Ты временный сотрудник, который будет выполнять конкретные задачи.
— Очень вдохновляюще.
— Я не закончил.
Аглая чуть склонила голову, будто признавая его власть, но глаза не опустила.
— Никаких семейных обращений. Никаких «дядя Гордей». Никаких разговоров, не относящихся к делу, во время работы. Никаких игр с сотрудниками, клиентами или со мной.
Последние два слова он произнёс ровно, но между ними и остальной фразой появилась едва заметная пауза.
Аглая уловила её сразу.
— А если я не пойму, что считается игрой?
— Поймёшь.
— Вы так уверены?
— В тебе — да.
Это было неожиданно. Она хотела усмехнуться, но не смогла. Гордей сказал это без снисхождения. Не как мужчина, который ставит на место молодую девочку, а как человек, который признаёт в ней ум и опасность. Внутри снова стало горячо, но теперь к этому жару примешалось что-то острее: уважение.
— Хорошо, — сказала она. — Какие ещё правила?
— Ты говоришь мне правду. В том числе неприятную. В том числе о том, что подписывала, кому доверяла и где могла ошибиться.
— Чтобы вы потом объяснили мне, какая я была глупая?
— Чтобы я понял, где он тебя обманул.
Аглая замолчала. На мгновение кабинет перестал быть полем игры. Москва снова коснулась её холодом: чужие руки на её ноутбуке, чужой пароль от её же аккаунта, подпись под договором, которую она поставила, потому что любила и верила.
Гордей заметил перемену.
Его голос стал тише.
— Я не собираюсь добивать тебя за то, что кто-то воспользовался твоим доверием.
— А отец?
— Я сейчас говорю не от лица твоего отца.
— А от чьего?
Он выдержал паузу.
— От своего.
В этом ответе было что-то слишком личное, и Аглая первой отвела взгляд. Ей стало неуютно от того, что Гордей умел быть не только холодным. Холод она могла дразнить. С ним можно было спорить, толкаться, проверять границы. Но эта сдержанная забота, произнесённая почти строго, проникала глубже и делала её уязвимой.
Она достала из сумки флешку, блокнот и старую папку с распечатками.
— Тогда начнём.
Первые два часа они работали почти нормально. Гордей задавал вопросы, Аглая отвечала, иногда спорила, иногда вспоминала детали, от которых хотелось сжать зубы. Он не перебивал без необходимости, но каждую неточность ловил мгновенно. Под его взглядом врать было невозможно, а уклоняться — бессмысленно.
К полудню на столе лежали распечатанные договоры, скриншоты, список клиентов, черновики коллекций, переписка с поставщиками и схема того, как её бизнес постепенно утёк из её рук в чужие. Аглая смотрела на всё это и чувствовала тошнотворную смесь стыда и ярости.
— Он оформил домен на себя ещё до запуска, — сказал Гордей, отмечая строчку в документе. — Ты знала?
— Нет.
— Платёжный аккаунт тоже был не на тебе.
— Я думала, это временно.
— Кто предложил такую схему?
— Он.
— А юриста ты тогда не привлекала?
Аглая резко подняла глаза.
— Если вы хотите сказать, что я сама виновата, говорите прямо.
Гордей посмотрел на неё внимательно, без раздражения.
— Я хочу сказать, что он выбрал момент, когда ты ему доверяла. Это не одно и то же.
Она выдохнула. Медленно. Почти незаметно.
— Вы всегда так делаете?
— Как?
— Сначала режете, потом вдруг не даёте истечь кровью.
Его взгляд стал тяжелее.
— А ты всегда превращаешь защиту в нападение?
— Привычка.
— Плохая.
— Но полезная.
— Посмотрим.
Он встал и обошёл стол, чтобы подойти к компьютеру у стены. Аглая пересела за рабочее место, куда он указал, открыла файл с хронологией и начала переносить даты. Гордей стоял рядом, сначала на расстоянии, потом ближе, когда заметил ошибку в формулировке.
— Не так, — сказал он.
— Я написала по факту.
— Факт должен быть пригоден для суда, а не для дневника.
— Вы всегда такой приятный?
— Только когда сдерживаюсь.
Она замерла на клавиатуре.
Гордей понял, что сказал, на секунду позже неё. В кабинете стало тише, хотя за стеклянной стеной коридора кто-то проходил, звучали телефоны, работала фирма. Здесь, у экрана, между ними, воздух резко потеплел.
— Продолжай, — сказал он сухо.
Аглая послушно опустила взгляд к монитору. Слишком послушно.
Он наклонился к экрану, одной рукой опираясь о край стола рядом с её клавиатурой, другой указывая на строку в документе. Его рукав коснулся её плеча. Совсем немного, почти случайно, но Аглая почувствовала это так остро, будто он провёл ладонью по открытой коже. Она не отодвинулась.
— Здесь нужно указать дату первого перевода, — сказал Гордей.
Его голос прозвучал у самого виска.
— Указала.
— Нет. Ты указала дату договора. Перевод был раньше.
— Вы уверены?
— Да.
— Всегда?
Он не ответил сразу. Аглая продолжала смотреть на экран, но чувствовала его рядом всем телом. Запах парфюма, тепло его рубашки, дыхание у волос, тяжесть молчания. Если бы она чуть повернула голову, их лица оказались бы слишком близко. Если бы он чуть наклонился ниже, никакими документами это уже нельзя было бы объяснить.
— Почти всегда, — сказал он.
Она улыбнулась и исправила дату.
— Спасибо.
— За что?
— За честность.
Гордей молчал. Его рука всё ещё лежала рядом с её рукой, не касаясь, но создавая вокруг неё невидимое кольцо. Аглая напечатала следующую строку, намеренно медленнее, чем нужно. Она знала, что он видит её пальцы, запястье, тонкую кожу у рукава. Знала, что он слышит, как изменилось её дыхание. И знала, что сама слышит его.
— Аглая.
— Да?
— Ты снова это делаешь.
— Что именно?
— Проверяешь границы.
Она повернулась в кресле.
Это было маленькое движение. Почти невинное. Но кресло развернулось, и она оказалась лицом к Гордею, между его руками: одна всё ещё опиралась на стол у клавиатуры, другая — на спинку кресла. Он мог отступить сразу. Должен был. Но не отступил.
Теперь она смотрела на него снизу вверх, и близость стала неприлично точной. Гордей был слишком рядом: белая рубашка, тёмный жилет, расстёгнутая верхняя пуговица, линия горла, напряжённая челюсть. Его лицо оставалось спокойным, но глаза больше не были холодными. В них появилось то самое тёмное, что она видела вчера ночью, когда он сказал, что им нельзя оставаться с ней наедине.
А они остались.
— Это рабочее замечание? — спросила Аглая.
— Пока да.
— А потом?
— Потом будет поздно делать вид, что ты не поняла.
Его голос стал ниже. Не громче, не грубее, а именно ниже, и от этого каждое слово будто ложилось на кожу. Аглая почувствовала, как внутри поднимается жар. Она не двигалась, только смотрела на него и понимала, что сейчас он держится не из-за неё. Из-за отца. Из-за возраста. Из-за дружбы. Из-за правил, которые сам же произнёс полчаса назад.
— Вы сами сказали: никаких игр, — напомнила она.
— Я сказал это тебе.
— А себе?
Гордей опустил взгляд к её губам.
На секунду.
Но этой секунды хватило, чтобы кабинет словно накренился.
Он снова посмотрел ей в глаза.
— Я себе это сказал первым.
Аглая медленно вдохнула. Ей хотелось сделать то, что разрушило бы всё: подняться, сократить последние сантиметры, проверить, насколько его выдержка настоящая. Но она не сделала этого. Не потому что испугалась. Потому что вдруг поняла: Гордей хочет, чтобы она сделала шаг первой, и одновременно боится этого больше, чем собственного желания.
Ей понравилось это понимание.
Очень.
— И как получается? — спросила она.
Его пальцы на спинке кресла сжались.
— Плохо.
Ответ был слишком честным. Аглая не ожидала его и на секунду потеряла прежнюю насмешку. Между ними возникло что-то более опасное, чем игра: признание, почти небрежное, почти случайное, но от этого ещё более горячее.
Гордей наклонился чуть ниже. Не к губам. К её уху.
— Ещё одно движение, Аглая, — сказал он тихо, — и ты пожалеешь, что начала эту игру.
У неё перехватило дыхание. В этих словах не было угрозы, от которой нужно бежать. В них было предупреждение человека, который знает цену собственному срыву и даёт ей последний шанс остановиться.
Аглая подняла руку и очень медленно поправила прядь волос у лица. Движение было маленьким, почти невинным, но её локоть едва задел его рубашку. Гордей не отпрянул, но воздух между ними стал горячим до боли.
— Вы слишком уверены в своей выдержке, — сказала она.
Он выпрямился сразу.
Резко, почти зло.
И эта резкость была победой.
Гордей отошёл к окну, повернулся к ней спиной и несколько секунд молчал. Аглая осталась в кресле, чувствуя, как сердце бьётся быстро, неровно, слишком громко для тихого кабинета. За стеклом коридора прошла секретарь, кто-то засмеялся в соседней переговорной, телефон на столе коротко мигнул входящим уведомлением. Мир за дверью продолжал жить так, будто в кабинете Мещерского только что не треснула первая настоящая граница.
— Продолжим через десять минут, — сказал Гордей, не оборачиваясь.
— Мне выйти?
— Нет.
— Тогда вы?
Он повернул голову, но не полностью.
— Я тоже нет.
Аглая усмехнулась.
— Значит, будем сидеть здесь и делать вид, что работаем?
Гордей наконец посмотрел на неё. Лицо снова стало собранным, но теперь она знала цену этой собранности.
— Мы будем работать, — сказал он. — И ты будешь делать ровно то, что я скажу.
— В рамках должностной инструкции?
— В рамках того, что позволит мне не нарушить собственные правила.
— Вы правда думаете, что правила помогут?
Он вернулся к столу, взял папку и положил перед ней новый документ. На этот раз он не наклонился близко. Остановился напротив, через стол, как будто деревянная поверхность могла защитить их обоих.
— Правила помогают тем, кто хочет удержаться.
— А вы хотите?
Гордей долго смотрел на неё, и в этом взгляде впервые не было ни деловой маски, ни отцовской тени, ни попытки сделать вид, что он видит перед собой только временную помощницу.
— Уже не знаю.
Аглая опустила глаза к документу, потому что если бы продолжила смотреть на него, то, возможно, сама нарушила бы все правила, которые он так старательно строил между ними.
До конца дня они действительно работали. Гордей говорил о договорах, сроках, доказательствах и судебной перспективе. Аглая записывала, уточняла, спорила, возвращалась к таблицам и сканам. Снаружи это выглядело почти безупречно: юрист и помощница, сложное дело, строгий наставник, упрямая клиентка, которую временно допустили к внутренней работе.
Но каждый раз, когда Гордей подходил ближе, она чувствовала, что утренний разговор не закончился. Он продолжался в паузах, во взглядах, в том, как он больше не вставал за её спиной без необходимости, в том, как она намеренно оставляла ручку на его стороне стола, чтобы потянуться за ней через документы. Он понимал каждую мелкую провокацию. Она видела, что понимает.
И всё равно продолжала.
Вечером, когда сотрудники начали расходиться, Гордей закрыл последнюю папку и отложил очки в сторону.
— На сегодня достаточно.
Аглая поднялась из-за стола, чувствуя усталость в плечах и странное возбуждение от долгого дня, в котором они почти не касались друг друга, но будто всё время стояли на краю.
— Завтра в девять? — спросила она.
— В восемь тридцать.
— Вы суровы.
— Ты сама хотела вернуть бизнес.
— Да. Но не думала, что для этого придётся пережить вас.
— Ты меня ещё не пережила.
Фраза прозвучала спокойно, почти делово, но Аглая застыла у двери. Медленно обернулась. Гордей стоял у стола, одной рукой опираясь на край, и смотрел на неё так, будто тоже понял, как двусмысленно это прозвучало.
— Это тоже рабочее замечание? — спросила она.
Он не улыбнулся.
— Пока да.
Сердце Аглаи снова ударило сильнее.
— Спокойного вечера, Гордей.
Она специально не сказала «Гордей Владимирович». И тем более не сказала «дядя». Просто его имя — мягко, почти на выдохе, достаточно лично, чтобы он услышал разницу.
Гордей проводил её взглядом до двери.
— Аглая.
Она остановилась, не поворачиваясь.
— Да?
— Завтра надень что-нибудь удобное для работы с архивом.
— Не для вас?
Пауза.
— Для работы, — сказал он холодно.
Она улыбнулась, открывая дверь.
— Конечно.
В коридоре было светло, спокойно и прохладно. Аглая прошла мимо секретаря, мимо стеклянных перегородок, мимо людей, которые не знали, что в кабинете их начальника сегодня случилось что-то опаснее поцелуя. Она вышла на улицу, вдохнула вечерний воздух и впервые за долгое время подумала о завтрашнем дне не со страхом.
Гордей Мещерский поставил правила.
Аглая уже знала, где они треснули.

----------

Глава 4

Глава 4
Сообщение пришло в конце рабочего дня, когда Аглая уже собиралась закрывать папку с документами и впервые за несколько часов чувствовала не стыд, а злость, способную держать её на ногах.
Номер был незнакомый, но она поняла всё до того, как открыла текст.
«Думаешь, спряталась у папочки? Я всё равно знаю, где ты».
Холод прошёл по коже мгновенно, неприятно и липко, будто Москва снова дотянулась до неё через экран. Аглая смотрела на короткую строку и ненавидела себя за то, что пальцы дрогнули. Бывший даже не должен был появляться рядом, чтобы испортить воздух вокруг неё. Ему хватало пары слов.
Гордей увидел её лицо сразу.
— Что случилось?
— Ничего.
Он протянул руку.
— Телефон.
— Нет.
— Аглая.
Она усмехнулась, но получилось плохо.
— У вас все просьбы звучат как приказ?
— Когда ты бледнеешь за три секунды, да.
Она отдала телефон. Гордей прочитал сообщение, и его лицо стало таким холодным, что кабинет будто потерял несколько градусов. Он не сказал ничего резкого, не выругался, не стал утешать. Просто достал свой телефон и набрал номер.
— Савелий, забери её. Сейчас.
Аглая резко подняла голову.
— Что значит «забери»?
Гордей говорил уже не с ней.
— От фирмы. Чёрный вход. Через десять минут. Нет, не людей. Сам.
Он отключился и посмотрел на неё так, будто заранее знал все её возражения.
— Ты поедешь с Ратниковым.
— Я не посылка.
— Нет. Поэтому я и не отправляю тебя с водителем.
— А со взрослым мужчиной, который будет решать, куда меня везти?
— С мужчиной, который умеет закрывать угрозы быстрее, чем ты успеваешь их недооценить.
Аглая встала, взяла сумку и подошла к двери. Ей хотелось хлопнуть ею, но она не стала дарить Гордею эту маленькую победу. Только обернулась на пороге.
— Я не боюсь его.
— Знаю, — сказал Гордей. — Поэтому и боюсь я.
Эта фраза ударила неожиданно сильнее угрозы. Аглая вышла в коридор, не ответив, и только в лифте позволила себе сжать телефон так крепко, что заболели пальцы.
На улице лил дождь. Не моросил, не стучал красиво по зонтикам, а падал тяжёлыми косыми полосами, превращая асфальт в чёрное стекло. У служебного выхода стоял внедорожник Савелия. Матовый, тёмный, огромный, как сам хозяин.
Он вышел из машины, когда она появилась под козырьком.
Без зонта.
В чёрной куртке, с мокрыми волосами, с лицом человека, который уже всё решил и теперь просто ждёт, когда остальные перестанут мешать. Савелий был злым, но не шумно. Его злость была опасно спокойной, собранной, почти красивой в своей тяжести.
Аглая поймала себя на том, что смотрит дольше, чем нужно. Вчера и утром Гордей казался ей властью, отточенной до идеального края. Савелий был другим. В нём не было гладкости, но была сила взрослого мужчины, который не нуждался в доказательствах. Не ровесник, не мальчик, не человек, играющий в контроль, а мужчина с возрастом в голосе, в руках, в осанке, в том, как он занимал пространство и не просил у него разрешения.
Это должно было насторожить.
Вместо этого её потянуло к нему ещё сильнее.
— В машину, — сказал он.
— Даже не «добрый вечер»?
— Добрый вечер. В машину.
Аглая усмехнулась и прошла мимо него, нарочно не ускоряя шаг. Савелий открыл пассажирскую дверь, дождь ударил по крыше, по его плечам, по её волосам, и она села внутрь, чувствуя запах мокрой кожи, холодного воздуха и его парфюма — грубого, тёмного, с чем-то древесным и дымным.
Он обошёл машину, сел за руль и захлопнул дверь. В салоне сразу стало тесно, хотя места было достаточно. Дождь закрыл окна мутными потоками, город снаружи расплылся в огнях, а Савелий повернулся к ней и нахмурился.
— Ремень.
— Я умею пристёгиваться.
— Тогда пристегнись.
— А если нет?
Он не ответил. Просто наклонился к ней.
Аглая замерла.
Савелий потянулся за ремнём через неё, и его лицо оказалось слишком близко. Так близко, что она увидела каплю дождя у него на виске, тёмную щетину на жёсткой линии челюсти, маленький шрам у губы, которого раньше не замечала. Он пах ночью, кожей и дождём. Взросло. Опасно. Настояще.
Её дыхание сбилось раньше, чем она успела взять себя в руки.
Савелий замер всего на секунду, но этой секунды хватило. Его взгляд скользнул к её губам именно в тот момент, когда она невольно облизнула их. Не нарочно. Почти. От волнения, от сухости во рту, от того, что расстояние между ними стало неправильным.
Он тоже посмотрел слишком долго.
Потом его губы едва заметно дрогнули, и он медленно провёл языком по своей нижней губе, будто тоже почувствовал этот внезапный жар в темноте машины.
Аглая перестала дышать.
Ремень прошёл по её груди, и рука Савелия задержалась у её талии. Не откровенно. Не грубо. Но настолько долго, что случайностью это уже не казалось. Когда он потянул ремень к замку, его пальцы задели её грудь через ткань платья, и из Аглаи вырвался тихий, слишком явный вдох, почти стон, который она не успела спрятать.
Савелий услышал.
Конечно, услышал.
Он защёлкнул ремень, но не отстранился сразу. Его рука всё ещё была рядом с её бедром, лицо — в нескольких сантиметрах от её лица, а в глазах появилось то тёмное выражение, от которого становилось трудно думать.
— Вот теперь пристёгнута, — сказал он низко.
Аглая подняла подбородок, хотя внутри всё дрожало.
— Можете собой гордиться.
— Не начинай.
— Что именно?
— Делать вид, что не понимаешь.
Она усмехнулась, но голос вышел тише обычного.
— А вы всегда так пристёгиваете женщин?
Савелий откинулся на своё сиденье, завёл двигатель и только потом ответил:
— Только тех, кто смотрит так, будто хочет проверить, где у меня предел.
Машина тронулась. Несколько минут они ехали молча, и это молчание было горячее спора. Дворники тяжело резали дождь, свет фар скользил по мокрой дороге, а Аглая чувствовала на себе каждое движение Савелия: как он держит руль, как сжимает пальцы на поворотах, как не смотрит на неё слишком долго, хотя хочет.
— Куда вы меня везёте? — спросила она.
— Домой.
— К отцу?
— Пока да.
— Пока?
— Пока я не пойму, насколько всё серьёзно.
— И если серьёзно?
— Тогда туда, где мне будет проще держать тебя в безопасности.
Аглая повернулась к нему.
— Вы все говорите так, будто безопасность — это красивое слово для контроля.
Савелий коротко посмотрел на неё и снова перевёл взгляд на дорогу.
— Контроль был у того, кто украл у тебя жизнь и заставил думать, что ты сама виновата. Я говорю о защите.
— А разница?
— Контроль делает тебя меньше. Защита даёт тебе возможность ударить в ответ.
Она замолчала. Эта фраза оказалась слишком точной, слишком неожиданной для мужчины, который выглядел так, будто предпочитает решать вопросы кулаками и приказами. Аглая отвернулась к окну, но в груди снова стало жарко. С ним всё было иначе, чем с Гордеем. Гордей заставлял её думать, спорить, играть в правила и ломать их по одному. Савелий действовал прямо, телесно, грубо в интонации, но странно честно в сути.
С ним желание не пряталось в паузах.
Оно сидело рядом за рулём, большое, тёмное и слишком взрослое, чтобы назвать его случайностью.
— Я не слабая, — сказала Аглая.
— Я знаю.
— Тогда почему вы все ведёте себя так, будто меня нужно переносить через лужи?
— Потому что ты можешь быть сильной и всё равно нуждаться в том, чтобы кто-то прикрыл спину.
— А вы хотите прикрыть мне спину?
Он усмехнулся.
— Не только.
Ответ был тихим, но воздух в машине сразу стал гуще. Аглая повернула голову и встретила его взгляд. Савелий смотрел на дорогу, но угол его рта выдавал, что он прекрасно понимает, как прозвучали эти два слова.
— Это уже не похоже на охрану, — сказала она.
— Я давно не похож на охрану рядом с тобой.
Сердце ударило сильнее. Аглая опустила взгляд на его руки, на широкие ладони, на тёмные вены под кожей, на уверенное движение пальцев по рулю. Она представила эти руки на своей талии, на спине, на бёдрах, и сразу заставила себя поднять глаза к окну, будто мокрые огни города могли вернуть ей разум.
Не вернули.
— Гордей знает, что вы так со мной разговариваете?
— Гордей много чего знает.
— Например?
— Например, что ты опасная.
Аглая улыбнулась.
— Для кого?
Савелий остановился на светофоре. Красный свет лёг на его лицо, сделал черты резче, губы темнее, взгляд почти неприлично прямым. Он повернулся к ней полностью, и в этот раз между ними не было ремня, который нужно было тянуть, не было повода наклониться, не было случайного прикосновения. Только дождь, темнота и их дыхание.
— Для мужчины, который обещал твоему отцу тебя защищать, — сказал он. — И для другого мужчины, который обещал себе тебя не хотеть.
Аглая сглотнула.
— А вы?
— Я обещал только одно.
— Что?
Светофор сменился, но Савелий не сразу тронулся. Его взгляд задержался на её губах, потом поднялся к глазам.
— Что довезу тебя целой.
Машина снова поехала. Аглая тихо выдохнула, понимая, что это был не ответ. Или, наоборот, слишком честный ответ.
Когда они подъехали к дому, дождь стал ещё сильнее. Савелий заглушил двигатель, но не вышел сразу. Несколько секунд они сидели в темноте, и Аглая чувствовала, что если сейчас он снова наклонится к ней, чтобы отстегнуть ремень, она не отстранится.
Он наклонился.
Медленно.
Его рука легла на замок ремня, пальцы коснулись её бедра через ткань платья, и Аглая снова вдохнула слишком резко. Савелий задержался. Совсем немного, но достаточно, чтобы она поняла: теперь он делает это уже не случайно.
Щелчок замка прозвучал громче дождя.
— Аглая, — сказал он тихо.
Она не ответила.
— Я могу защитить тебя от него. От тех, кто полезет в твои документы. От тех, кто подойдёт к твоей двери. От всех, если понадобится.
Она повернула голову, и их лица снова оказались слишком близко.
— От всех? — спросила она.
Савелий смотрел на неё долго, тяжело, почти зло на самого себя.
— От всех, кроме себя, если ты продолжишь смотреть на меня так.
Аглая не сразу вышла из машины. Она сидела под его взглядом ещё несколько секунд, чувствуя, как дождь, темнота и его слова остаются на коже горячее любого прикосновения.
Потом открыла дверь и вышла, не сказав ни слова.
Но, поднимаясь к дому, она знала: Савелий понял её молчание правильно.

----------

Глава 5

Глава 5
Первая встреча по делу проходила в переговорной Гордея, где всё было создано для того, чтобы люди говорили правду быстрее, чем собирались. Длинный тёмный стол, кожаные кресла, стеклянная стена с видом на серый город, вода в тонких стаканах, папки, разложенные с пугающей точностью. Аглая сидела между Гордеем и Савелием и чувствовала себя не защищённой, а окружённой.
С одной стороны был Гордей: холодный, собранный, безупречный в тёмном костюме, с ручкой в пальцах и взглядом человека, который умеет заставить чужую ложь треснуть по швам. Он говорил мало, но каждое слово ложилось на стол как документ, который потом уже невозможно отозвать. С другой стороны сидел Савелий, совсем другой: широкоплечий, мрачный, с закатанными рукавами и тяжёлыми руками на подлокотниках кресла. Он почти не участвовал в юридической части, но стоило кому-то из присутствующих задержать взгляд на Аглае слишком долго, как воздух возле него темнел.
Аглая старалась слушать, запоминать и не показывать, как сильно её выбивает из равновесия их близость. Формально они оба помогали ей вернуть бизнес. Гордей задавал вопросы, Савелий контролировал безопасность, она должна была быть благодарной, собранной и взрослой. На деле каждый её вдох будто становился частью какого-то другого, запретного процесса. Когда она наклонялась к документам, Гордей чуть сдвигал папку ближе, чтобы ей не пришлось тянуться. Когда она откидывалась на спинку кресла, Савелий едва заметно менял положение, словно закрывал её от чужих глаз плечом.
На встрече присутствовали два юриста со стороны бывшего партнёра, бухгалтер, молчаливая женщина из банка и мужчина средних лет, которого Аглая помнила по Москве как одного из тех, кто улыбался ей слишком снисходительно. Он снова улыбался. Смотрел на неё так, будто заранее знал, что молодая девушка не выдержит давления и начнёт путаться в датах, подписях и деньгах.
— Аглая Игоревна, — сказал он, листая распечатки, — вы утверждаете, что концепция бренда принадлежала вам, но юридически многое оформлялось не на вас. Вы ведь понимали, что подписываете?
Вопрос был задан мягко, почти сочувственно, и от этого стал ещё грязнее. Аглая почувствовала, как внутри поднимается знакомая волна стыда, но не успела дать ей расправиться. Гордей положил ладонь на стол рядом с её документами. Не коснулся её, не вмешался за неё, только дал опору своим присутствием.
— Отвечай по факту, — сказал он спокойно. — Не оправдывайся.
Аглая выдохнула и посмотрела прямо на мужчину напротив.
— Я понимала, что подписываю документы для запуска проекта. Я не знала, что часть прав уже выводят из-под моего контроля. Если вы хотите спросить, доверяла ли я человеку, с которым жила и работала, да, доверяла. Если хотите спросить, было ли это ошибкой, да, было. Но ошибка в доверии не делает чужое присвоение законным.
В переговорной стало тихо. Гордей не повернулся к ней, но она заметила, как его пальцы чуть сжались на ручке. Савелий, наоборот, посмотрел открыто, тяжело и так гордо, что у Аглаи на секунду перехватило дыхание. Ей вдруг захотелось не плакать, не прятаться, не оправдываться, а продолжать говорить, потому что рядом с этими двумя мужчинами её голос звучал увереннее.
Дальше встреча шла жёстче. Гордей разбирал договоры, вытаскивал несостыковки, спокойно указывал на даты, которые не могли совпадать случайно. Его голос оставался ровным, но чем спокойнее он был, тем заметнее нервничали остальные. Савелий почти не двигался, однако каждый раз, когда кто-то пытался говорить с Аглаей свысока, его взгляд становился таким, что человек быстро вспоминал о документах и переставал смотреть на её губы.
К концу второго часа стало понятно: дело можно было тянуть. Можно было пачкать её репутацию, спорить, давить на возраст, на личные отношения, на её неопытность, но уже нельзя было делать вид, будто она пришла с пустыми руками. Гордей закрыл папку последним движением и произнёс:
— На сегодня достаточно. Следующая встреча будет уже с полным пакетом требований с нашей стороны.
Он сказал «нашей», и Аглая почему-то услышала в этом больше, чем юридическую формальность.
Когда люди начали выходить из переговорной, Савелий поднялся первым и занял место у двери. Не демонстративно, но так, что каждый проходил мимо него чуть быстрее. Гордей остался у стола, собирая документы, и Аглая задержалась рядом, хотя могла уйти вместе со всеми. После напряжения встречи её тело ещё дрожало изнутри, но это была уже не слабость, а остаток выброса, похожего на жар после слишком долгого бега.
— Спасибо, — сказала она тихо.
Гордей поднял глаза.
— За что?
— За то, что не говорили вместо меня.
Он несколько секунд смотрел на неё, и холод в его лице стал мягче, хотя ни одна черта почти не изменилась.
— Ты сама справилась.
Эта фраза попала точнее любой похвалы. Аглая шагнула ближе, не думая, как это выглядит. Просто захотела сделать что-то человеческое, тёплое, настоящее после двух часов, где каждое слово приходилось держать как оружие. Она поднялась на носки и коснулась губами его щеки.
Это должно было быть быстрым благодарным жестом. Почти семейным. Почти безопасным.
Но безопасного не получилось.
Гордей замер. Его кожа была тёплой, гладкой после бритья, пахла дорогим парфюмом и чем-то едва горьким, что с утра преследовало её в машине и кабинете. Аглая задержалась на долю секунды дольше, чем следовало. Её губы скользнули слишком близко к уголку его рта, почти задели его, почти превратили благодарность в поцелуй. Она почувствовала, как он перестал дышать, и это маленькое мужское молчание ударило сильнее прикосновения.
Гордей не коснулся её руками. Только чуть повернул голову, будто мог перехватить её губы, если бы позволил себе одно-единственное движение. Их лица оказались так близко, что Аглая увидела тёмную точку в его радужке, тонкую складку у рта, напряжение в челюсти. Ещё миллиметр, и вся переговорная, все документы, все правила перестали бы существовать.
Но за дверью стоял Савелий.
Аглая почувствовала его взгляд раньше, чем обернулась. Тяжёлый, злой, горячий, как ладонь на затылке. Гордей тоже почувствовал. Он резко выпрямился, и между ними снова появилась дистанция, но она уже ничего не спасала. Аглая увидела Савелия в дверях: неподвижного, тёмного, с лицом человека, который только что понял, что ревность не собирается спрашивать у него разрешения.
— Аглая, — сказал он. — Пора.
Голос был ровный, но в нём не осталось ни капли мягкости.
Она взяла сумку и вышла из переговорной первой. Гордей не остановил её. Только тихо сказал за спиной:
— Завтра в восемь тридцать.
— Я помню, — ответила она, не оборачиваясь.
Савелий шёл рядом по коридору слишком близко. Не касался, но его присутствие было почти физическим. Сотрудники делали вид, что ничего не замечают, а Аглая чувствовала, как каждый его шаг отзывается у неё в животе странной дрожью. В лифте они оказались вдвоём. Двери закрылись, отрезая светлый коридор, и Савелий наконец повернулся к ней.
— Довольна?
Аглая подняла бровь.
— Встречей? Да. По-моему, всё прошло хорошо.
— Я не о встрече.
— А о чём?
Он не ответил сразу. Лифт спускался медленно, почти мучительно, и в зеркальных стенах Аглая видела их отражение: она в чёрном платье, с чуть сбившимся дыханием, он рядом, крупный, мрачный, слишком взрослый и слишком злой, чтобы его злость можно было принять за заботу.
— Ты прекрасно знаешь, о чём, — сказал Савелий.
— Если вы о Гордее, я просто поблагодарила его.
— Губами?
Аглая повернулась к нему. Сердце ударило быстро, но она не позволила себе отвести взгляд.
— А чем нужно благодарить юристов?
Савелий сделал шаг. Маленький, но лифт сразу стал теснее. Он взял её за локоть, не больно, но резко, и развернул к себе так, что она оказалась почти вплотную к его груди. Его пальцы были горячими даже через ткань рукава, а взгляд таким тёмным, что Аглая забыла, что собиралась сказать дальше.
— Не играй со мной в невинность.
— А вы не хватайте меня так, будто имеете право.
Он отпустил её не сразу. Сначала посмотрел на свою руку на её локте, потом медленно убрал пальцы, будто это стоило ему усилия. Но расстояние не увеличил.
— Я не имею, — сказал он низко. — Поэтому и злюсь.
От этой честности у Аглаи пересохло во рту. Она ожидала приказа, грубости, привычной мужской попытки назвать ревность заботой. Но Савелий сказал правду, и эта правда оказалась горячее любого прикосновения.
Двери лифта открылись на подземной парковке. Он вышел первым, потом всё-таки положил руку ей на спину, направляя к машине. Касание длилось всего несколько секунд, но Аглая почувствовала его сквозь платье так ясно, будто ткань ничего не значила.
У машины она остановилась и повернулась к нему.
— Вы ревнуете?
Савелий наклонил голову, глядя на неё сверху вниз. В парковке было полутемно, свет ложился на его лицо резкими полосами, делая шрам у губы заметнее. Он казался опасным, взрослым, слишком близким к тому краю, за которым все их разговоры перестали бы быть разговорами.
— Пока только предупреждаю, — сказал он.
Аглая медленно улыбнулась, хотя внутри всё горело от его руки, его взгляда и того, как он произнёс это «пока».
— А потом?
Савелий открыл перед ней дверь машины и задержался так близко, что его голос коснулся её уха.
— Потом ты сама поймёшь разницу.
Аглая села в машину, не ответив. Но когда Савелий захлопнул дверь и обошёл внедорожник, она уже знала: Гордей учил её правилам, а Савелий собирался показать, что бывает, когда правила перестают работать.

----------

Глава 6

Глава 6
Зал охранной компании Савелия пах резиной, металлом, кожей и чем-то резким, мужским, что сразу выбивало из Аглаи остатки офисной собранности. Здесь не было стеклянных стен, безупречных папок и холодного голоса Гордея. Здесь всё было проще и опаснее: маты, груши, турники, оружейный сейф за тонированной дверью и люди, которые здоровались с Савелием коротко, без лишних слов, как с человеком, чьё недовольство лучше не проверять.
Аглая пришла в чёрных легинсах и коротком светлом топе. Она не собиралась выглядеть невинно и не собиралась выглядеть доступно, но зеркало у входа сразу показало ей правду: светлые волосы, собранные в высокий хвост, открытая шея, тонкая талия, грудь, слишком заметно поднимающаяся при каждом вдохе после быстрой разминки. Савелий заметил это тоже. Не сразу, не нагло, но его взгляд на секунду задержался там, где не должен был, а потом поднялся к её лицу таким тёмным, что Аглая почувствовала себя не ученицей, а испытанием.
— Надо было надеть футболку посвободнее, — сказал он.
— Чтобы вам было легче меня учить?
— Чтобы мне было легче не отвлекаться.
Она улыбнулась, и эта улыбка сразу испортила ему настроение.
Савелий был в чёрной спортивной футболке и серых тренировочных брюках. Без куртки и рубашки он казался ещё крупнее, чем в машине. На висках серебрилась седина, на предплечьях проступали вены и тёмные линии татуировок, плечи двигались тяжело и уверенно. Аглая поймала себя на том, что смотрит на него слишком откровенно. Не так, как когда-то смотрела на ровесников, красивых, шумных, самоуверенных и пустых. Савелий притягивал другим: возрастом, грубой сдержанностью, силой, которая не нуждалась в показной дерзости.
— Сначала простое, — сказал он. — Если тебя хватают за руку, не тянешь назад. Разворачиваешь кисть туда, где слабый захват, и выходишь в сторону.
Он показал медленно, почти аккуратно. Аглая повторила с первого раза, но сделала вид, что не поняла. Савелий прищурился.
— Ещё раз.
— Я же сказала, у меня не получается.
— У тебя всё получается.
— Вы слишком верите в меня.
— А ты слишком плохо врёшь.
Он взял её за запястье. Пальцы сомкнулись крепко, но не больно. Аглая знала, как вывернуться, он только что показал, но вместо этого шагнула ближе, будто потеряла равновесие. Савелий поймал её второй рукой за талию. На секунду она оказалась прижата к нему всем телом, лицом почти у его плеча, и вместо того чтобы отстраниться, вдохнула запах его кожи после разминки, тёплый, резкий, живой.
Он тоже вдохнул. Тише. Почти незаметно. Но Аглая почувствовала, как его дыхание коснулось её волос.
— Не играй, — сказал он ей в макушку.
— А если это не игра?
Его рука на её талии напряглась.
— Тогда тем более.
Он отпустил её первым и отступил, будто расстояние могло вернуть тренировке приличный вид. Не вернуло.
Следующий приём был против захвата сзади. Савелий встал за её спиной, положил руку ей на живот, второй зафиксировал плечо и объяснил, как переносить вес, куда бить локтем, как уходить вниз. Аглая слушала, но смысл слов расплывался. Его грудь почти касалась её спины, дыхание ложилось на шею, взрослое, тяжёлое, слишком близкое. Она чувствовала его силу не как угрозу, а как плотное кольцо, из которого почему-то не хотелось выходить.
— Поняла? — спросил он.
— Не совсем.
— Аглая.
— Покажите ещё раз.
Савелий выругался тихо, почти беззвучно, но снова прижал её к себе. В этот раз она не стала делать вид, что случайно льнёт к нему. Просто осталась в его руках на секунду дольше, чем требовал приём. Её затылок почти коснулся его плеча, а пальцы легли на его предплечье, будто она проверяла захват, хотя оба понимали: она проверяла не это.
Он резко развернул её за талию, подсёк ногу и уложил на мат с контролируемой силой, от которой по её телу пробежала сладкая дрожь. Аглая едва успела выдохнуть, как Савелий уже навис над ней, прижимаясь всем своим тяжёлым, горячим телом. Не грубо, но властно — так, чтобы она почувствовала каждую твёрдую мышцу его груди, живота и бёдер.
Его ладонь крепко удерживала её запястье над головой, прижимая к мату, колено раздвинуло её ноги, фиксируя бёдра. Грудь Савелия тяжело вздымалась, кожа под тонкой майкой горела. Между ними почти не осталось расстояния: только тонкая ткань одежды и нарастающее, густое возбуждение.
Аглая смотрела вверх — на серебро у его висков, на потемневшие от желания глаза, на напряжённую челюсть — и чувствовала, как внутри неё разливается жар. Её тело предательски отреагировало: соски затвердели, между ног стало влажно и горячо. Она слегка выгнулась под ним, невольно прижимаясь бёдрами к его уже заметной, твёрдой эрекции.
Он тоже это почувствовал. Его член пульсировал сквозь ткань спортивных штанов, упираясь ей прямо в низ живота. Тишина в зале стала невыносимо густой, наполненной только их тяжёлым, прерывистым дыханием.
— Вот так тебя могут удержать, — хрипло проговорил Савелий, голос низкий и шершавый от возбуждения. — Если не будешь думать головой.
Аглая облизнула пересохшие губы, глядя ему прямо в глаза.
— А если я хочу, чтобы вы удержали сильнее? — прошептала она, намеренно медленно потираясь бёдрами о его твёрдый стояк. — Чтобы вы меня прижали так, чтобы я не могла пошевелиться… и трахнули прямо здесь.
Его взгляд стал совсем чёрным. Челюсть сжалась, а бёдра инстинктивно толкнулись вперёд, сильнее вдавливая горячую, толстую плоть между её ног.
— Не говори так, — выдохнул он почти рыча. Но рука на её запястье сжалась крепче, а свободная ладонь уже скользнула вниз по её боку, жадно обхватывая талию и прижимая ещё теснее.
Аглая чуть повернула голову, и её приоткрытые губы оказались в опасной близости от его уха. Горячее дыхание обожгло кожу Савелия, когда она прошептала низко, хрипло, почти касаясь губами мочки:
— Я чувствую, как ты твёрдый… и как сильно хочешь меня прямо сейчас.
На несколько долгих, мучительных секунд в нём не осталось ничего, кроме первобытного мужского голода. Ни инструктора, ни охранника, ни друга её отца. Только самец, который прижимал к мату молодую, горячую женщину и едва сдерживался, чтобы не сорвать с неё одежду.
Его тяжёлый, пульсирующий член упирался ей точно между ног, придавливая клитор сквозь тонкую ткань. Савелий смотрел на неё сверху вниз — на влажные, приоткрытые губы, на покрасневшие щёки, на то, как её грудь тяжело вздымается под коротким топом, как твёрдо проступают соски. Взгляд спустился ниже, к тому месту, где его толстая эрекция настойчиво тёрлась о её горячую киску.
Аглая выгнулась под ним, сильнее прижимаясь к его стояку, и тихонько, сладко застонала ему прямо в ухо. Этот звук прошил его насквозь.
Савелий зарычал — низко, животно. Его пальцы на её запястье сжались до боли, бёдра инстинктивно толкнулись вперёд, сильнее вдавливая твёрдый, горячий член между её раздвинутых ног. На секунду он почти сорвался: зубы хищно блеснули у её шеи, дыхание обожгло кожу.
Но потом он всё-таки оторвал себя. Резко, с видимым усилием, будто отдирал от себя собственную кожу.
Он не сразу отпустил её запястье — ещё несколько секунд держал прижатым, тяжело дыша ей в лицо, борясь с собой. Его глаза были тёмными, почти чёрными от желания.
— Вставай, — хрипло выдавил он, голос сорванный и грубый.
Аглая осталась лежать ещё секунду, глядя на него снизу вверх.
— Уже всё?
— На сегодня хватит.
— Я не устала.
— Зато я устал быть разумным.
Она села, медленно поправила выбившуюся прядь и улыбнулась, чувствуя, как дрожат колени, хотя тренировка была ни при чём.
— Вы сами сказали, что мне нужно учиться выбираться из захватов.
— Из чужих, — бросил Савелий. — Не из моих.
Слова прозвучали слишком собственнически, и он сам это понял. Отвернулся, взял с лавки полотенце, провёл им по шее, но Аглая заметила, что руки у него напряжены. Её взгляд задержался на его плечах, на мокрой ткани футболки, на седине у висков, и внутри снова вспыхнуло то же чувство, что в машине: рядом с ним желание было грубее, прямее, опаснее, чем с Гордеем.
Она поднялась и подошла ближе.
— Савелий.
— Не надо.
— Я не просила вас останавливаться.
Он медленно повернулся к ней. Взгляд был тяжёлый, почти злой, но в этой злости не было отторжения. Только сдержанность, натянутая до предела.
— Вот поэтому я и остановился, Аглая.
Она хотела ответить, но он уже отвернулся к двери.
— Душевые справа. Через десять минут отвезу тебя домой.
Аглая смотрела ему вслед и понимала, что это не поражение. Савелий остановился первым, потому что ещё мог.
Но она уже знала, что его «ещё» становится всё короче.

----------

Глава 7

Глава 7
К девяти вечера офис почти опустел.
За стеклянными стенами коридора больше не мелькали сотрудники, телефоны не звонили, кофемашина на кухне давно стихла. В кабинете Гордея остались только настольная лампа, стопки документов и Аглая, сидящая на краю кресла с распечаткой в руках. Она устала так сильно, что плечи ныли, но впервые за много дней эта усталость была не бессильной. В ней жила злость, собранная в точку.
— Вот, — сказала она, протягивая Гордею лист. — Смотри.
Он не поправил её за это «смотри» и не потребовал официального тона. Только взял распечатку, быстро пробежал глазами по строкам и застыл.
Аглая поняла всё по его лицу раньше, чем он заговорил.
— Это первичный договор с поставщиком, — сказал Гордей тихо. — Дата раньше регистрации домена на него. И здесь твоё имя как автора концепции.
— Этого достаточно?
— Одного этого нет. Но вместе с перепиской, черновиками и платежами это уже не просто слова.
Он поднял на неё взгляд, и на секунду в нём не было ни холода, ни отцовской тени, ни строгого юриста, который весь день держал её на расстоянии. Там было что-то похожее на гордость. Сдержанную, почти суровую, но настоящую.
Аглая вдруг рассмеялась. Тихо, устало, с облегчением, которое перехватило горло.
— Я не всё потеряла.
— Нет, — сказал Гордей. — Не всё.
Эти два слова оказались опаснее любого комплимента. Она шагнула к нему, не думая, просто потому что в кабинете стало слишком тесно для расстояния. Гордей стоял у стола с документом в руке, без пиджака, с расстёгнутой верхней пуговицей рубашки и тенью усталости на лице. Он тоже не двигался, но Аглая видела, как меняется его дыхание.
— Вы сейчас смотрите на меня не как юрист, — сказала она.
— Аглая.
— И не как друг моего отца.
Гордей положил документ на стол.
— Не продолжай.
— Почему? Потому что я права?
Он обошёл стол медленно, но в каждом шаге было напряжение. Не угроза. Сдержанность, натянутая до предела. Аглая должна была отступить, но не отступила. После сегодняшней находки, после дней унижения, после всех его правил ей вдруг стало необходимо услышать правду именно от него.
— Скажите, что не хотите меня, — прошептала она. — И я уйду.
Гордей остановился совсем близко.
— Ты играешь с тем, что не понимаешь.
— Я понимаю больше, чем вам удобно.
Его взгляд упал на её губы, задержался там слишком долго и вернулся к глазам уже другим. Тёмным. Почти злым.
— Ты хочешь услышать правду? — спросил он.
— Да.
— Я смотрю на тебя как мужчина. И именно поэтому мне нужно держаться от тебя подальше.
Аглая не успела ответить.
Он шагнул вперёд, прижал её к краю стола с той сдержанной силой, которая выдавала, насколько он старше, опытнее и сильнее. Документы тихо осыпались на пол, но она уже ничего не слышала, кроме тяжёлого стука своего сердца. Его ладони легли на её талию, горячие и уверенные, и в следующее мгновение он поцеловал её.
Поцелуй был глубоким, жадным, почти отчаянным. Не нежным — властным. Гордей целовал её так, будто хотел забрать всё, что так долго себе запрещал: её вкус, её дыхание, её дрожь. Ей нравилось это — разница в возрасте, его зрелость, его сила, то, как он мог одним движением подчинить её себе. Она вцепилась пальцами в его рубашку, притягивая ближе, чувствуя, как его широкая грудь прижимается к ней.
Его рука скользнула вниз по её бедру, медленно, но решительно. Пальцы задержались у края юбки, словно в последний раз спрашивая разрешения, которого он сам себе не давал. Аглая тихо выдохнула ему в губы и слегка раздвинула ноги, подаваясь навстречу. Это стало последней каплей.
Гордей запустил ладонь под тонкую ткань, и его пальцы нашли её — горячие, влажные, трепещущие от желания. Он коснулся клитора медленно, уверенно, круговыми движениями, которые заставили Аглаю выгнуться и приглушённо застонать в его поцелуй. Его прикосновения были точными, опытными, почти мучительно приятными. Она чувствовала каждую мозоль на его пальцах, каждое лёгкое давление, и это сводило с ума. Ей нравилось, что он такой — взрослый, сильный, тот, кто когда-то качал её на руках, а теперь ласкает так, словно хочет запомнить каждую её реакцию.
Гордей целовал её глубже, заглушая её стоны, а его пальцы продолжали своё сладкое, ритмичное движение, доводя её до дрожи. Её дыхание стало прерывистым, бёдра едва заметно подрагивали в такт его руке.
Но вдруг он замер.
Весь.
Словно реальность обрушилась на него всей своей тяжестью. Он отстранился, но не сразу — его лоб прижался к её лбу, дыхание смешивалось с её дыханием, а пальцы всё ещё оставались на её разгорячённой коже, словно не могли отпустить.
— Чёрт… — хрипло выдохнул он, голос низкий и надломленный. — Ты дочь моего лучшего друга.
Аглая стояла перед ним, сбитая, горячая, с дрожащими пальцами и распухшими от поцелуя губами. Ей следовало испугаться его грубости, его срыва, этой почти звериной злости на самого себя. Но она чувствовала только одно: он хотел её. Не образ, не фантазию, не запрещённую мысль. Её.
— Это единственная причина, по которой вы ещё держитесь, — сказала она.
Гордей поднял глаза. В них больше не было холода.
— Не проверяй это.
— Почему?
Он медленно выпрямился и сделал шаг назад, возвращая между ними воздух. Слишком мало воздуха. Слишком поздно.
— Потому что если я перестану держаться, Аглая, ты уже не сможешь сделать вид, что просто хотела доказать свою взрослость.
Она поправила юбку, не отводя от него взгляда.
— А если я давно ничего не доказываю?
В кабинете снова стало тихо. За окном горел ночной город, на полу лежали документы, из-за которых она впервые за долгое время почувствовала надежду, а между ними стояло то, что уже нельзя было назвать делом.
Гордей наклонился, поднял упавшую папку и положил её на стол с почти болезненной аккуратностью.
— Я отвезу тебя домой.
— Вы боитесь остаться со мной ещё на пять минут?
— Да.
Ответ был таким честным, что Аглая замолчала.
Он взял пиджак, открыл дверь кабинета и остановился, не глядя на неё.
— Идём.
Аглая прошла мимо него в коридор. На секунду её плечо почти коснулось его груди, и оба замерли, но Гордей не позволил себе даже этого случайного касания. Только закрыл дверь за ними и пошёл рядом, холодный, собранный, безупречный.

----------

Глава 8

Глава 8
Решение перевезти Аглаю в дом Гордея приняли ночью, когда в отцовский дом доставили конверт без обратного адреса.
Она спустилась в холл на голоса, ещё не до конца проснувшаяся, в домашнем свитере и босиком. Игнат стоял у столика с бледным лицом, сжимая в пальцах плотный белый конверт.
— Не трогай, — сказал он.
Но Аглая уже увидела своё имя, написанное знакомым почерком.
Она выхватила конверт раньше, чем отец успел остановить её. Внутри лежала фотография: она у служебного выхода фирмы Гордея вчера вечером, в чёрном платье, с сумкой на плече, рядом с машиной Савелия. Снимок был сделан издалека, сквозь дождь, но достаточно чётко, чтобы понять главное: за ней следили.
На обороте было всего три слова:
«Ты всё равно моя».
Холод прошёл по коже так резко, что Аглая на секунду забыла, как дышать.
Игнат уже звонил Гордею.
— Сейчас, — сказал он в трубку. — Не утром. Сейчас.
Через двадцать минут в холле стояли оба.
Гордей приехал первым: тёмное пальто, жёсткое лицо, ледяные глаза. Он взял фотографию, прочитал надпись и промолчал так долго, что молчание стало страшнее ругани. Савелий появился следом, без приветствий. Он проверил дверь, камеры, окна, вышел во двор и вернулся с маленьким чёрным устройством в ладони.
— Маяк, — сказал он.
Аглая похолодела.
— Где?
— Под задним бампером твоей машины. Прикрепили недавно.
Игнат резко выдохнул, а Гордей сжал фотографию так, что край снимка согнулся.
— Она переедет ко мне, — сказал он.
Аглая вскинула голову.
— Что?
— У меня закрытая территория, камеры, охрана, два выезда и кабинет, где мы продолжим работу по делу. Савелий поставит внешний контур.
— Вы говорите так, будто я уже согласилась.
— Нет, — ответил Гордей. — Я говорю так, будто угроза стала реальной.
— Я могу остаться здесь.
— Дом уже засвечен, — вмешался Савелий. — Если фото сделали у фирмы, маяк поставили на машину, а конверт привезли сюда, он знает слишком много.
Аглая посмотрела на отца, ожидая, что тот начнёт спорить, но Игнат молчал. И это молчание испугало сильнее всего. Он доверял Гордею настолько, что был готов отдать ему дочь под защиту, даже не представляя, как вчера этот самый Гордей целовал её в пустом кабинете.
— Я не посылка, — сказала она тихо.
Савелий подошёл ближе.
— Нет. Поэтому тебя никто не тащит силой. Но если останешься здесь, это будет не смелость, а упрямство.
Ей захотелось ударить его словами, но он был прав, и это бесило сильнее всего.
— Вы оба невыносимы.
— Зато полезные, — сказал Савелий.
Гордей не улыбнулся.
— Собери вещи на несколько дней.
Через десять минут Аглая спустилась с чемоданом. Гордей взял его молча. Савелий вышел первым, проверяя двор и машину. Игнат стоял у лестницы, сжав губы.
— Я не маленькая, пап, — сказала Аглая.
— Знаю, — ответил он после паузы. — Но я всё ещё твой отец.
На улице снова шёл дождь. Гордей вёл машину молча, Савелий ехал следом, и его фары всё время держались в зеркале. Один мужчина увозил её в свой дом. Второй закрывал дорогу позади. После фотографии, маяка и чужих слов на обороте это должно было успокаивать.
Но Аглая чувствовала не только страх.
Дом Гордея встретил их тишиной, тёмным деревом, широкими окнами и запахом кожи, кофе и его парфюма. Он был слишком собранным, слишком мужским, слишком закрытым. После угрозы этот дом казался крепостью, но Аглая почти сразу поняла: опасность снаружи стала только поводом.
Настоящая пытка начнётся внутри.
Гордей провёл её на второй этаж и открыл гостевую комнату.
— Здесь ты будешь спать. Ванная справа. Окна не открывать. Если что-то понадобится, скажешь мне или Савелию.
— Савелий останется?
— Проверит периметр.
— А вы?
Он посмотрел на неё слишком долго.
— Я живу здесь, Аглая.
Простая фраза прозвучала неожиданно горячо. Она стояла в его доме, в комнате для гостей, недалеко от его спальни, и между ними снова возник вчерашний кабинет: стол, сорванный поцелуй, его дыхание, его хриплое проклятие.
— Значит, у вас будет больше поводов устанавливать правила, — сказала она.
— А у тебя больше поводов их нарушать.
Гордей произнёс это спокойно, но взгляд выдал его. Аглая опустила глаза первой.
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, Аглая.
Он закрыл дверь, и она осталась одна. За окном шумел дождь, где-то внизу Савелий говорил с охраной, а в этом доме был Гордей. Она должна была думать о бывшем, фотографии и маяке. Но думала о том, что теперь живёт в доме мужчины, который уже однажды не выдержал. И второго мужчины, который будет приезжать сюда под предлогом защиты.
Первую ночь она почти не спала. Слышала, как где-то внизу Гордей поздно разговаривал по телефону, как открывалась и закрывалась входная дверь, как приехал Савелий проверять периметр. Его голос она узнала сразу: низкий, глухой, спокойный. Он задержался ненадолго, но после его отъезда тишина стала другой, словно дом уже успел запомнить присутствие второго мужчины.
Утром Аглая проснулась поздно, с тяжёлыми веками и сбившимися волосами. В комнате было прохладно, вещи ещё лежали в чемодане, и она, не найдя сразу халат, натянула длинную белую футболку, которую взяла для сна. Ткань закрывала достаточно, чтобы не быть откровенной, и открывала достаточно, чтобы каждый шаг босыми ногами по лестнице звучал вызовом.
Она спустилась на кухню за кофе.
Гордей стоял у острова с планшетом в руке. В домашней одежде он выглядел опаснее, чем в костюме: тёмные брюки, серая рубашка с закатанными рукавами, волосы чуть менее аккуратные, чем в офисе. Он поднял взгляд, и все его утренние правила умерли на одну короткую секунду.
Аглая увидела это. Как его глаза скользнули по растрёпанным волосам, открытым коленям, босым ступням, по тонкой ткани футболки, которая слишком честно повторяла движение её дыхания. Потом он снова стал собой: холодным, строгим, почти злым.
— Оденься.
Она открыла шкафчик, достала чашку.
— Доброе утро, Гордей.
— Аглая, я сказал: оденься.
— Я одета.
— Не для кухни, где могут быть посторонние.
— В вашем доме посторонние бывают часто?
Ответить он не успел. За спиной хлопнула входная дверь, и через несколько секунд на кухне появился Савелий. В чёрной куртке, мокрый после утреннего дождя, с тем самым взглядом, который никогда не делал вид, что ничего не замечает. Он остановился на пороге и медленно посмотрел на Аглаю.
Не быстро. Не украдкой. Не как Гордей. Аглая почувствовала, как по коже прошёл жар, но не отвела глаз. Ей вдруг стало не стыдно, а весело. Опасно весело.
— Доброе утро, — сказал Савелий.
— Доброе, — ответила она.
Гордей поставил планшет на стол.
— Ты рано.
— Периметр проверил. Камеру у северного въезда надо заменить.
— Обсудим в кабинете.
Савелий не двигался. Его взгляд снова вернулся к Аглае, к её босым ногам, к краю футболки, к волосам, которые она не успела собрать.
— Сначала, кажется, вы обсуждали дресс-код.
Гордей посмотрел на него холодно.
— Не начинай.
— А я что? Просто пытаюсь понять, кого ты защищаешь от этого вида. Её? Себя? Или меня?
Тишина легла на кухню густо и горячо.
Аглая взяла кофейник, налила кофе и сделала вид, что вопрос её не касается. Но руки стали чуть медленнее, движения — мягче. Она чувствовала их обоих так ясно, будто стояла не у кухонного острова, а между ними.
Гордей приблизился первым. Не к ней — к столу, но это движение всё равно сократило расстояние до опасного.
— В моём доме действуют мои правила.
— Я заметила, — тихо ответила Аглая.
— Тогда следуй им.
— Всем?
Его взгляд потемнел, становясь почти чёрным.
Савелий, стоявший в дверях, тихо усмехнулся, но в этой усмешке уже не было лёгкости.
Аглая поставила чашку и наконец посмотрела на них обоих. Она была только в его футболке — тонкой, мягкой, которая едва прикрывала бёдра и явно обрисовывала очертания груди, поскольку под ней ничего не было. Гордей оставался холодно-собранным, но напряжение в его плечах выдавало, как сильно ему приходится себя сдерживать. Савелий же смотрел тяжёлым, почти собственническим взглядом, явно раздражённый тем, что утро она начала именно в доме Гордея, в его одежде.
Воздух между ними троими стал густым, вязким, пропитанным тем, что уже происходило раньше. Тайными, жаркими моментами, о которых каждый из мужчин знал только своё.
— Если вам так трудно смотреть, — произнесла Аглая спокойно, но в её голосе скользнула едва заметная хрипотца, — можете закрыть глаза.
Савелий улыбнулся медленно, опасно, с тёмным удовольствием. Гордей не улыбнулся. Он сделал ещё один шаг ближе, остановившись напротив неё через кухонный остров, и произнёс низко, почти шёпотом:
— Проблема не в том, что трудно смотреть.
Аглая подняла чашку к губам, зная, как при этом движении ткань футболки натягивается на груди.
— А в чём?
Его глаза медленно опустились к её губам, потом ниже — к линии ключиц и мягким очертаниям под тонкой тканью.
— В том, что трудно не подойти… и не прикоснуться.
Улыбка исчезла с лица Савелия. Напряжение в кухне стало почти невыносимым. Оба мужчины смотрели на неё так, будто каждый мысленно уже снимал с неё эту футболку. Ревность, желание и тяжёлая, сладкая тяжесть повисли в воздухе.
Аглая сделала глоток, поставила чашку и медленно обошла остров, двигаясь между ними к лестнице. Сначала мимо Гордея — так близко, что она почувствовала тепло его тела и едва уловимый запах его кожи. Рукав его рубашки скользнул по её обнажённому плечу, вызвав лёгкую дрожь. Потом мимо Савелия. Он не отступил ни на сантиметр, и ей пришлось пройти в опасной близости от его широкой груди. Она ощутила жар, исходящий от него, и то, как его дыхание на секунду сбилось.
На первой ступеньке она остановилась и обернулась.
Оба смотрели на неё. Молча. Жадно. Сдерживаясь из последних сил.
— Я переоденусь, — тихо сказала она. — Раз уж вы оба такие… чувствительные.
Савелий хрипло выдохнул сквозь зубы. Гордей, не сводя с неё глаз, произнёс за её спиной низким, напряжённым голосом:
— Аглая.
Она замерла, чувствуя, как по спине пробежали мурашки.
— Да?
— Без провокаций.
Его тон был почти приказом. Но в нём ясно слышалось то, чего он на самом деле хотел: продолжай.

----------

Глава 9

Глава 9
Они сидели в кабинете Гордея уже четвёртый час. На столе лежали договоры, распечатки переводов, копии писем, старые эскизы и выписки, из которых постепенно складывалась картина кражи. Аглая устала, злилась и всё хуже терпела его ледяную сдержанность. Гордей тоже устал, но его усталость делала его не мягче, а опаснее. Рубашка была расстёгнута у ворота, рукава закатаны, на висках темнели тени, и в каждом его движении чувствовалась та самая выдержка, которую он держал уже не разумом, а упрямством.
— Ты пропустила дату, — сказал он, не поднимая глаз.
Аглая откинулась на спинку кресла.
— Я не пропустила. Она в соседней папке.
— Тогда возьми соседнюю папку и перестань спорить с очевидным.
— Вы всегда становитесь таким приятным ближе к ночи?
Гордей медленно поднял взгляд.
— Только когда человек, которого я пытаюсь спасти юридически, делает всё, чтобы отвлечь меня от работы.
— Я просто дышу.
— Нет, Аглая. Ты никогда ничего не делаешь просто.
Папка лежала у его кресла, почти под рукой, но Аглая встала сама. Она обошла стол, наклонилась за документами и оказалась слишком близко к нему, ближе, чем требовала необходимость. Гордей сидел неподвижно, но она почувствовала, как изменился воздух. Его колено почти касалось её ноги, его рука лежала на подлокотнике, и между ними было слишком мало места для спокойной работы.
Она потянулась к папке медленнее, чем нужно.
Гордей перехватил её запястье. Аглая замерла, всё ещё наклонившись, с папкой в другой руке. Его пальцы обхватывали её кожу так уверенно, будто он давно хотел сделать именно это и слишком долго запрещал себе даже подумать.
— Посмотри на меня, — сказал он.
Она подняла глаза.
Гордей смотрел уже не как юрист. Не как друг отца. Не как мужчина, который строит правила, чтобы самому в них спрятаться. Он смотрел так, будто вся эта ночь, все документы, все угрозы и все причины держаться стали тонкой бумагой, которую можно смять одним движением.
— Ты понимаешь, что делаешь со мной? — спросил он тихо.
У Аглаи пересохло во рту.
— Да.
— Тогда почему не останавливаешься?
— Потому что вы тоже не останавливаетесь. Просто называете это работой.
Гордей сжал челюсть. В его глазах мелькнуло что-то тёмное, почти болезненное, и Аглая вдруг увидела не безупречного юриста, а мужчину, который слишком долго держал себя за горло собственной выдержкой.
— Я старше тебя, Аглая.
— Я заметила.
— Не шути.
— Я не шучу.
Он медленно выдохнул, будто её спокойствие раздражало сильнее любой дерзости.
— Ты понимаешь, насколько старше?
— Да, — сказала она тише. — И, может быть, именно это мне в вас и нравится.
Гордей застыл.
Аглая не отвела взгляд. Если бы сейчас она испугалась собственных слов, всё стало бы ложью, а она слишком устала от лжи. В Москве рядом с ней был ровесник: красивый, громкий, самоуверенный, пустой внутри. Он умел говорить о мечтах, но прятался, когда приходило время отвечать за поступки. Гордей был другим. В нём не было мальчишеской бравады. В нём были годы, решения, опыт, холодная сила и такая взрослая уверенность, от которой у неё пересыхало во рту.
— Мне нравится, что вы не мальчик, который играет во власть, — сказала она. — Вы мужчина, который знает, что такое власть. Ваша выдержка, ваш опыт, то, как вы работаете, как говорите, как заставляете людей замолчать одним взглядом… Это чертовски сексуально, Гордей.
Его пальцы на её запястье дрогнули.
— Не говори так.
— Почему?
— Потому что я и так едва держусь.
— Тогда не держитесь.
Гордей резко поднял свободную руку и положил её на край стола за её спиной, отрезая путь назад, хотя Аглая и не собиралась уходить. Теперь он был совсем близко: белая рубашка, напряжённая шея, тёмные глаза, в которых больше не осталось делового холода.
— Когда Игнат позвонил мне и сказал, что ты попала в беду в Москве, я хотел отказаться, — произнёс он низко.
— Я помнил тебя ребёнком. Упрямой, шумной, смешной. Думал, приеду, помогу дочери друга, разберу документы, поставлю всё на место и уйду. А потом увидел тебя в тот вечер. В дверях столовой. Мокрую после дождя. Горькую. Злую. Красивую так, что мне стало стыдно за первый же взгляд.
У Аглаи сбилось дыхание.
— Гордей…
— Ты выросла, — сказал он почти грубо, будто эти слова жгли ему язык. — Не просто стала старше. Выросла в женщину, из-за которой взрослый мужчина начинает ненавидеть собственную порядочность.
Она стояла неподвижно, но внутри всё дрожало. Не от страха. От того, как он говорил. От того, что в его голосе были и желание, и вина, и то странное, опасное восхищение, которое делало её сильнее.
— И всё равно вы согласились помочь.
— Да.
— Почему?
Он наклонился ближе. Не поцеловал. Только приблизился так, что его дыхание коснулось её губ.
— Потому что понял, что ради тебя сделаю всё.
Эта фраза ударила сильнее поцелуя.
Аглая подняла свободную руку и коснулась его груди поверх рубашки. Под пальцами был жар, напряжение, сильное неровное дыхание. Гордей прикрыл глаза на одно мгновение, и это мгновение стало её победой.
— Вы говорите так, будто это проклятие, — прошептала она.
Он открыл глаза.
— Для меня — да.
— А для меня?
— Для тебя это опасность.
— Нет, — сказала Аглая. — Для меня это первый раз за долгое время, когда мужчина рядом со мной не делает меня меньше.
Гордей резко втянул воздух.
Она провела пальцами выше, к вороту его рубашки, и почувствовала, как он весь напрягся от этого почти невинного движения.
— Вы пугаете меня не возрастом, — сказала она. — И не властью. Меня пугает только то, что вы всё ещё пытаетесь решить за меня, чего я должна хотеть.
Гордей отпустил её запястье, но только затем, чтобы обеими руками упереться в стол по сторонам от неё. Теперь Аглая оказалась в кольце его тела, его дыхания, его запаха и той тёмной выдержки, которая трещала прямо у неё на глазах.
— Скажи мне остановиться, — произнёс он.
— Нет.
— Аглая.
— Я не скажу.
Гордей смотрел на неё ещё секунду — долгую, мучительную, будто в последний раз пытался удержать себя. Потом самообладание сорвалось.
Он резко притянул её к себе и поцеловал так, словно все слова наконец стали ненужными. Папка выскользнула из её пальцев и упала на пол. Аглая оказалась прижатой между его телом и столом — пойманная, желанная, желанная до дрожи. Поцелуй был глубоким, властным, медленным. В нём уже не было злости, только зрелое, тяжёлое желание мужчины, который слишком долго себя сдерживал.
Аглая ответила сразу, вцепившись пальцами в его рубашку и притягивая ближе. Она обожала эту разницу — его возраст, его силу, его умение держать контроль даже на краю.
Гордей развернул её, усадил на край стола и сам опустился в широкое кресло прямо перед ней. Теперь она сидела выше, а он — между её раздвинутых коленей, глядя снизу вверх с тёмным, почти хищным выражением. Его ладони скользнули по её бёдрам, медленно поднимая платье. Аглая сама чуть приподнялась, позволяя ткани собраться на талии.
Он не спешил. Горячая ладонь легла на внутреннюю сторону бедра, погладила нежную кожу, а потом его пальцы уверенно отодвинули тонкую ткань трусиков в сторону. Аглая тихо ахнула.
Гордей наклонился вперёд и снова поцеловал её — глубоко, жадно, заглушая её дыхание. В тот же момент его палец коснулся её клитора — медленно, круговыми движениями, с той самой опытной точностью, от которой по её телу пробежала горячая волна. Она застонала ему в губы, тихо и протяжно, не в силах сдержаться. Поцелуй стал ещё глубже, он пил её стоны, словно они принадлежали ему.
— Аглая… — хрипло выдохнул он между поцелуями, не прекращая ласкать её.
Его палец двигался увереннее, то едва касаясь, то надавливая чуть сильнее, то возвращаясь к нежным, ритмичным кругам. Аглая выгнулась, вцепившись пальцами в его плечи, и снова застонала — уже громче, дрожаще, прямо в его рот. Гордей целовал её не переставая: в губы, в уголок рта, в шею, а потом снова возвращался к губам, заглушая каждый её звук.
— Не останавливайтесь… — выдохнула она между стонами, когда он на секунду отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза.
Он наклонился ближе, поцеловал её ещё глубже и ускорил движения пальцев, заставляя её стонать всё чаще и отчаяннее. Её тело дрожало, бёдра инстинктивно подрагивали навстречу его руке, а он продолжал целовать её так, будто хотел запомнить каждый звук, каждую дрожь, каждую каплю её удовольствия.
Дверь кабинета открылась без стука. В дверях стоял Савелий. Он посмотрел сначала на Аглаю, потом на руку Гордея, потом ему в лицо и медленно закрыл дверь за собой.
— Смотрю, работа идёт хорошо, — произнёс он низко.
Гордей убрал руку и выпрямился, но слишком поздно, чтобы выглядеть невиновным. Аглая спрыгнула со стола, поправила платье и почувствовала, как в комнате становится тесно от мужской злости.
Савелий сделал шаг вперёд.
— Мы, кажется, договаривались держаться от неё подальше.
— Не сейчас, — резко сказал Гордей.
— А когда? Когда ты снова посадишь её на свой стол и назовёшь это документами?
Аглая хотела вмешаться, но Гордей повернулся к ней так резко, что слова застряли в горле.
— Выйди.
Она застыла.
— Что?
— Выйди, Аглая.
— Не приказывайте мне.
— Это не обсуждается.
Голос у него стал жёстким, почти чужим. Секунду назад он целовал её так, будто готов был забыть всё на свете, а теперь смотрел, словно её присутствие мешало ему снова стать правильным.

----------

Глава 10

Глава 10
Аглая не могла уснуть. После сцены в кабинете Гордея дом казался слишком тихим. В этой тишине было слышно всё: дождь за окнами, редкий скрип старых ступеней, её собственное дыхание и память о том, как Гордей целовал её на столе, а потом резко, грубо, почти жестоко приказал выйти. Она злилась на него. На его холод. На его попытку спрятать желание за совестью. На то, что он имел власть коснуться её так, будто она была единственным, чего он хотел, а потом за одну секунду сделать вид, что именно она мешает ему быть правильным.
Но сильнее злости было другое.
Она всё ещё чувствовала его руки на талии. Его губы на шее. Его голос у самого лица, когда он говорил, что старше, что должен держаться, что ради неё сделает всё. И рядом с этим, как второй огонь, жила память о Савелии: о его машине, тёмном салоне, ремне у её груди, взгляде, который не прятался; о тренировочном зале, где его тело удерживало её на мате, а голос становился ниже каждый раз, когда она делала вид, что не понимает его предупреждений.
Аглая лежала в гостевой комнате Гордея, сжимая простыню в кулаках, и не понимала, как усмирить огонь, который разгорался внутри.
С Гордеем было опасно, потому что он умел держать контроль… до того момента, пока не терял его. С Савелием — потому что рядом с ним она чувствовала себя полностью в его власти, но при этом невероятно желанной.
Она закрыла глаза, пытаясь прогнать их обоих, но получилось только хуже.
Сначала вспыхнул кабинет: Гордей сидит в кресле, она — на краю стола, платье задрано, его горячие пальцы уверенно отодвигают ткань трусиков и медленно, умело ласкают её клитор. Его глубокие поцелуи, заглушающие её стоны, тяжёлое дыхание у её губ, взгляд, полный тёмного желания.
Потом картинка резко сменилась на тренировочный зал.
Савелий резко разворачивает её, подсекает ногу и прижимает к мату всем своим тяжёлым, горячим телом. Она лежит под ним, запястье прижато к полу, его колено между её раздвинутых бёдер, а твёрдый, толстый член настойчиво упирается ей точно между ног сквозь тонкую ткань. Его грудь тяжело вздымается, серебро у висков, тёмные глаза смотрят сверху вниз, и она чувствует, как он едва сдерживается, чтобы не войти в неё прямо там, на мате. Его бёдра слегка толкаются вперёд, сильнее вдавливая горячую эрекцию, а она выгибается ему навстречу, тихо постанывая.
Жар разлился по телу тяжёлой, сладкой волной. Аглая тихо выдохнула и не заметила, как её ладонь скользнула вниз по животу, под тонкую ткань ночной сорочки. Пальцы коснулись уже влажной, горячей кожи и начали медленно двигаться по клитору — точно так, как она представляла его движения.
Она вспоминала, как Савелий прижимал её сильнее, как его дыхание обжигало шею, как он рычал ей в ухо низким голосом. Пальцы двигались быстрее, настойчивее. Дыхание стало прерывистым, бёдра сами раздвинулись шире, а свободная рука сжала грудь через тонкую ткань, пощипывая твёрдый сосок.
Она уже почти чувствовала его вес на себе, его жар, его силу. Ещё немного — и она бы сорвалась, но в последний момент резко села на кровати, тяжело дыша.
Нет.
Не так.
Не одной, в чужом доме, дрожа от желания к двум мужчинам сразу.
Аглая откинула одеяло, накинула короткий шёлковый халат поверх почти прозрачной сорочки и вышла в коридор. Сердце колотилось, тело горело, а между ног пульсировала сладкая, неутолённая влажность. Ей нужна была вода. Воздух. Что угодно, лишь бы не оставаться в темноте и не сходить с ума от двух имён, которые теперь звучали в голове одинаково горячо и запретно.
На кухне горел только маленький свет над островом.
И там был Савелий.
— Вы все еще здесь? — спросила Аглая.
Савелий повернулся.
Его взгляд прошёл по её распущенным волосам, по шёлковому халату, по тонкой сорочке под ним, и вернулся к лицу. Он не улыбнулся.
— Проверял камеры.
— На кухне?
— Здесь лучше кофе.
Она медленно вошла внутрь.
— А я думала, вы остались посмотреть, как Гордей справляется со своими правилами.
Савелий поставил кружку на стол.
— Сегодня я уже увидел.
Савелий подошёл ближе. Не быстро, но воздух сразу изменился, стал гуще, тяжелее. Он остановился за её спиной, не касаясь, и Аглая вдруг почувствовала себя между ним и холодным краем раковины, хотя он ещё оставил ей место уйти.
— Я хочу понять, что ты делаешь с нами обоими, — сказал он низко.
Она закрыла кран.
— Я ничего не делаю.
— Ложь.
Аглая обернулась слишком резко и оказалась почти вплотную к нему. Савелий не отступил. За её спиной была столешница, перед ней — его грудь, широкие плечи, тёмный взгляд и та взрослая мужская сила, от которой ей становилось одновременно страшно и спокойно.
— Хорошо, — сказала она тише. — Я запуталась.
— В чём?
— В вас.
Он смотрел, не перебивая.
— В нём. В себе. В том, что мне нравится то, что не должно нравиться. Гордей… — она запнулась, но всё-таки продолжила: — Он умный. Холодный. Сексуальный даже тогда, когда просто читает документы и уничтожает человека одной фразой. Я злюсь на него, но не могу перестать думать о его руках.
Савелий сжал челюсть, но не отвёл взгляда.
— А я?
Аглая вдохнула.
— А рядом с вами я чувствую себя так, будто за моей спиной стена. Не клетка. Не поводок. Именно стена. Взрослый мужчина, который не играет в силу, потому что она у него просто есть.
Его взгляд потемнел.
— Ты говоришь опасные вещи.
— Вы спросили.
— Я не думал, что ответ ударит так сильно.
Савелий больше не сдерживался.
Пауза стала невыносимо горячей. Аглая стояла между ним и кухонным островом, чувствуя, как под тонким шёлком халата её грудь тяжело поднимается с каждым вдохом. Он смотрел прямо, тяжело, без всякого стыда — взглядом голодного мужчины, который слишком долго держал себя в руках.
Она сделала полшага ближе. Этого хватило.
Савелий резко поставил одну ладонь на столешницу рядом с её бедром, второй рукой обхватил её за талию и прижал к себе так, что Аглая оказалась полностью зажата между его мощным телом и островом. Бывший военный, грубая мужская сила — всё это ощущалось в каждом его движении.
Он наклонился и сразу впился губами в её шею — горячо, жадно, почти животно. Поцелуй был влажным, требовательным, с лёгким прикусом зубами. Аглая выгнулась и тихо застонала, запрокидывая голову. Савелий зарычал низко, по-мужски, и прошёлся губами ниже, к ключице, жадно целуя и покусывая кожу.
А потом он поцеловал её в губы.
Это был настоящий мужской поцелуй — грубый, голодный, глубокий. Он целовал так, будто хотел проглотить её целиком: жадно, настойчиво, с рычащим выдохом. Его язык властно проник в её рот, и Аглая ответила ему так же отчаянно, вцепившись пальцами в его плечи.
Савелий не стал церемониться. Одна большая ладонь тяжело легла ей на попу и сильно, по-хозяйски сжала упругую плоть, прижимая её бёдра к своей уже твёрдой, горячей эрекции. Вторая рука поднялась выше и уверенно обхватила её грудь через тонкий шёлк, сжав её полно и жадно, большим пальцем проводя по твёрдому соску.
Аглая громко застонала ему в рот. Это прикосновение было именно таким, каким она его и представляла — грубым, мужским, голодным. Савелий продолжал целовать её животно, почти яростно, сжимая то попу, то грудь, притираясь к ней уже откровенно твёрдым членом.
— Савелий… — выдохнула она прерывисто, когда он на секунду оторвался от её губ, чтобы вдохнуть.
Он ответил низким, хриплым рыком и снова впился в её рот, сильнее сжимая её тело. Его ладонь на попе задрала край халата и сорочки, пальцы жадно впились в голую кожу, прижимая её ещё теснее к своему стояку. Другая рука продолжала мять грудь, пощипывая сосок сквозь ткань.
Он целовал её как голодный мужик, который наконец дорвался до женщины, которую хотел уже давно. Без красивых слов. Без контроля. Только жар, сила и откровенное, животное желание.
— Первый настоящий раз между нами не должен случиться ночью на кухне.
Она подняла на него глаза.
— Из-за Гордея?
Савелий усмехнулся коротко и зло.
— В том числе.
— Вы ревнуете.
— Да.
Признание прозвучало просто, без защиты и без попытки смягчить.
Аглая не ожидала, что от одного честного слова внутри станет так горячо.
— И что теперь?
Савелий провёл большим пальцем по её щеке, неожиданно бережно для мужчины, который секунду назад едва не сорвался.
— Теперь ты пойдёшь спать. А я уеду, пока ещё могу.
— Я не просила вас уезжать.
— Знаю.
Он наклонился и коснулся губами её виска. Почти нежно. Почти больно.
— Но я не хочу быть мужчиной, который берёт тебя из ревности к другому.
Аглая молчала. После всего, что было между ними, эти слова прозвучали опаснее поцелуя. Потому что в них было не только желание. В них было уважение, от которого хотелось подойти ближе ещё сильнее.
Савелий отпустил её и шагнул назад.
— Спокойной ночи, Аглая.
Она осталась у кухонного острова, с горячими губами, дрожащими пальцами и чувством, что он остановился не потому, что не хотел.
А потому что хотел слишком сильно.

----------

Глава 11

Глава 11
Аглая спустилась к завтраку ближе к десяти, хотя проснулась задолго до этого. Ночь почти не принесла отдыха. Стоило ей закрыть глаза, как память возвращала то Гордея, который целовал её в кабинете, а затем выставил за дверь, испугавшись собственного срыва, то Савелия, прижавшего её к кухонной столешнице и остановившегося именно тогда, когда она уже перестала хотеть этой остановки.
Оба оставили после себя слишком много ощущений, чтобы просто уснуть и забыть. Аглая злилась на их осторожность, на бесконечные разговоры о возрасте, отце и долге, однако ещё сильнее её раздражало собственное желание. Оно не исчезало вместе с утренним светом, а лишь становилось яснее.
На кухне были оба мужчины.
Гордей стоял у окна с чашкой кофе и просматривал что-то в телефоне. Тёмная рубашка с закатанными рукавами делала его вид менее официальным, но не менее строгим. Савелий сидел за островом, положив рядом ключи от машины.
— Доброе утро, — произнесла она, подходя к кофемашине.
Савелий поднял голову и сразу задержал взгляд на её шее. Его лицо едва заметно изменилось. Следом обернулся Гордей. Он смотрел туда же, но в отличие от друга не попытался скрыть внезапный холод во взгляде.
Аглая остановилась.
— Что случилось?
Ответа не последовало. Она машинально коснулась шеи и почувствовала лёгкую болезненность ниже уха. Повернувшись к отражающей поверхности шкафа, убрала волосы и увидела на коже тёмное пятно.
— Вот чёрт, — тихо выдохнула она.
Ночью Аглая его не заметила. После отъезда Савелия она долго стояла в ванной, пытаясь успокоить дыхание, но посмотреть на себя внимательно почему-то не догадалась.
— Это не я оставил, — сказал Гордей.
Он произнёс это почти равнодушно, но напряжение в его голосе было слишком явным.
Аглая повернулась к нему.
— Я вас и не обвиняла.
— Я лишь уточнил.
— Очень полезное уточнение.
Савелий отставил чашку и спокойно проговорил:
— Это моё.
Гордей перевёл на него взгляд. Между мужчинами не произошло ничего заметного: ни резкого движения, ни повышения голоса. И всё же кухня словно сразу стала меньше.
— Вижу, ты доволен собой, — заметил Гордей.
— Если бы я был доволен, одним засосом дело бы не закончилось.
От прямоты этих слов Аглая почувствовала, как жар поднимается от шеи к лицу.
— Может, вы перестанете обсуждать меня так, будто меня здесь нет?
Савелий посмотрел на неё, и выражение его лица сразу изменилось.
— Прости.
Извинение прозвучало просто, без привычной насмешки. Гордей же продолжал смотреть на него с ледяным спокойствием, которое Аглая уже научилась распознавать как признак почти предельной злости.
— Мы договаривались держаться от неё подальше, — сказал он.
Савелий медленно поднял бровь.
— Ты действительно решил напомнить об этом после вчерашнего?
— Я прекрасно помню, что произошло.
— Тогда не изображай единственного взрослого в комнате. Я видел вас в кабинете.
— Это не даёт тебе права оставлять на ней следы.
— А тебе, значит, можно прижимать её к столу, пока она не забывает, как дышать?
Аглая резко поставила чашку на стол.
— Хватит.
Они посмотрели на неё одновременно, и от этого двойного внимания внутри всё сжалось. Взгляд Гордея был тяжёлым и властным, словно он ждал объяснения, прекрасно понимая, что не имеет права его требовать. Савелий смотрел иначе: без холода, открыто, с тем голодным воспоминанием в глазах, от которого засос на шее словно начал гореть сильнее.
Именно тогда Аглая поняла, что всё это время задавала себе неправильный вопрос. Она пыталась решить, кто из них притягивает её сильнее, хотя дело было не в сравнении.
Ей нравились оба.
Гордей восхищал её умом, спокойной силой и тем, как легко подчинял себе пространство одним голосом. Его выдержка раздражала и возбуждала одновременно, потому что за безупречной внешней сдержанностью скрывалось желание, способное однажды уничтожить все его правила. Рядом с Савелием она чувствовала другое. Он был грубее, прямее, физически сильнее всех мужчин, которых она знала, но именно он остановился тогда, когда мог воспользоваться её слабостью. Возле него не хотелось защищаться от мира. Он сам казался стеной, за которой можно было хотя бы ненадолго перестать бояться.
Аглаю пугало не то, что она не могла выбрать. Пугало отсутствие самого желания выбирать.
— Можете ревновать сколько угодно, — произнесла она, обводя их взглядом. — Но не смейте решать за меня.
Гордей отложил телефон.
— Ты не понимаешь, насколько всё сложно.
— Вы повторяете это каждый раз, когда не хотите признавать очевидное.
— Очевидное?
— Вы оба хотите меня, но обсуждаете это между собой так, будто я стала проблемой, которую можно решить без моего участия.
— Мы друзья твоего отца, — жёстко напомнил Гордей.
— Я знаю.
— Игнат доверил нам тебя.
Аглая покачала головой.
— Отец попросил вас помочь мне вернуть бизнес и обеспечить безопасность. Он не передавал вам право распоряжаться моей личной жизнью.
— Тебе двадцать лет.
— И я прекрасно об этом помню.
— А нам с Савелием почти по пятьдесят. Тебя это совершенно не беспокоит?
— Нет. Меня как раз привлекает ваш возраст.
Гордей замолчал, а Савелий посмотрел на неё внимательнее.
— Мне нравится ваш опыт, — продолжила Аглая. — Ваша уверенность. То, что вы не похожи на мальчиков, которые громко говорят о силе, но исчезают, как только приходится отвечать за свои поступки.
В уголках губ Гордея мелькнула сухая усмешка.
— Один такой мальчик уже оставил тебя без бизнеса, с угрозами и необходимостью жить под охраной в моём доме. Возможно, тебе действительно стоит осторожнее относиться к своей личной жизни.
Его слова задели больное место, однако Аглая не позволила себе отступить.
— Я ошиблась в человеке, а не в самом праве любить и доверять. Эта ошибка не даёт ни вам, ни отцу возможности решать, с кем мне быть дальше.
— Речь не об Игнате.
— Речь о нём с самого начала. Каждый раз, когда вы позволяете себе хотеть меня, тут же вспоминаете, чья я дочь. Но я не только дочь Игната. У меня есть собственные чувства и собственная жизнь.
Гордей молчал, не сводя с неё глаз. Аглая повернулась к Савелию.
— Прошлой ночью я осталась на кухне не случайно. Я знала, что делаю.
Затем посмотрела на Гордея.
— И в кабинете я отвечала на ваши поцелуи не потому, что растерялась.
— Я это помню, — отозвался он.
— Тогда перестаньте обращаться со мной так, словно меня необходимо спасать от моих же решений.
Савелий поднялся и опёрся ладонями о край острова.
— Ты доверяешь нам сильнее, чем следовало бы.
— Да, доверяю.
После этих слов воцарилась тишина. Желание ещё можно было назвать увлечением, дерзкой игрой или попыткой доказать собственную взрослость. Доверие уже нельзя было обесценить так легко.
Савелий смотрел на неё без улыбки, непривычно серьёзный. Гордей отвёл глаза и провёл большим пальцем по краю чашки.
— Не произноси это так спокойно, — сказал он.
— Почему? Разве доверять вам опасно?
Гордей снова посмотрел на неё.
— В нашем случае — да. Мы оба уже хотим от тебя намного больше, чем должны. Дело давно не только в защите, документах или нескольких поцелуях.
Аглая почувствовала, как сердце начинает биться быстрее. Савелий перевёл взгляд на друга, но спорить не стал. Гордей впервые сказал вслух то, что до этого существовало лишь во взглядах, случайных прикосновениях и бесконечных попытках отступить.
— Я тоже хочу большего, — призналась она. — От вас обоих.
Никто не заговорил сразу. В этой паузе были слышны дождь за окном, тихое гудение холодильника и её собственное дыхание. Гордей первым подошёл ближе.
— Ты понимаешь, что говоришь?
— Да.
— Это не фантазия, которую можно проверить и забыть утром.
— Я не собираюсь никого проверять.
Савелий обошёл кухонный остров и остановился с другой стороны. Они всё ещё не касались её, но Аглая чувствовала тепло обоих. Гордей стоял перед ней, напряжённый и мрачный, Савелий — рядом, большой, тёмный, с тяжёлым взглядом, в котором больше не осталось насмешки.
— Когда двое мужчин хотят одну женщину, это редко заканчивается хорошо, — произнёс Савелий.
— Тогда не превращайте меня в вещь, которую нужно поделить.
Гордей слегка наклонил голову.
— А как с тобой обращаться?
— Как с женщиной, способной выбирать самой.
Его взгляд опустился к её губам.
— И кого же ты выбираешь?
Аглая не отвела глаз.
— Вас обоих.
Савелий шумно выдохнул и провёл ладонью по подбородку, словно ему требовалось время, чтобы справиться с услышанным.
— Ты не представляешь, куда нас зовёшь.
— Возможно, представляю лучше, чем вы думаете. Я лишь знаю, что, если однажды вы оба окажетесь рядом и перестанете отступать, я вряд ли попрошу вас остановиться.
Взгляд Гордея стал почти чёрным. Савелий медленно провёл языком по нижней губе, и от этого простого движения по телу Аглаи прошла горячая дрожь.
Первым отступил Гордей. Он вернулся к окну и взял чашку, будто расстояние всё ещё могло помочь ему вернуть самообладание.
— Завтракай, — сказал он хрипловато.
— И это всё?
— На данный момент — да.

----------

Глава 12

Глава 12
Тишина после признания Аглаи продержалась меньше минуты. Она всё ещё сидела за кухонным островом, согревая ладони о чашку, а мужчины стояли по разные стороны от неё, будто каждый пытался вернуть себе самообладание. След на её шее по-прежнему горел под их взглядами. Гордей отвернулся к окну, Савелий налил себе ещё кофе, но напряжение никуда не исчезло.
Телефон Гордея завибрировал на столе. Он посмотрел на экран, и его лицо сразу стало жёстче.
— Да, — ответил он, а через несколько секунд уже открывал ноутбук. — Перешли мне оригиналы писем, вложения и время публикации. Ничего не удаляйте и никому не отвечайте.
Савелий поставил чашку.
— Что случилось?
Гордей повернул экран к Аглае.
На странице крупного новостного канала была её фотография, снятая исподтишка возле московского офиса. Заголовок сообщал, что владелицу компании подозревают в выводе денег через фиктивных подрядчиков.
Аглая почувствовала, как холодеют пальцы.
К публикации прилагались договоры с её подписью, распоряжения на переводы и письма, в которых она якобы требовала срочно отправить деньги на счета неизвестной фирмы.
— Я этого не подписывала.
— Знаю, — ответил Гордей. — Твой бывший сегодня утром подал заявление в экономический отдел и передал копии журналистам.
— Но экспертиза докажет, что документы поддельные.
— Докажет. Позже. Сейчас ему достаточно запустить проверку и сделать тебя виновной в глазах партнёров.
Савелий быстро пролистал файлы.
— Он использовал старые шаблоны?
Гордей кивнул.
— И сканы её подписи. Письма, скорее всего, отправлены через корпоративную учётную запись, доступ к которой он сохранил после её отъезда.
Аглая посмотрела на экран. Всё выглядело достаточно правдоподобно, чтобы человек, не знавший деталей, поверил сразу.
— Значит, он подготовил это заранее.
— Вероятно, ещё до того, как ты уехала из Москвы. Если проверка получит ход, он сможет утверждать, что только выполнял твои распоряжения, а обвинения против него — попытка избавиться от свидетеля.
Телефон Аглаи начал вибрировать от сообщений. Партнёры требовали объяснений, знакомые присылали ссылки, журналисты просили комментарий. Она отключила звук, но поток уведомлений не прекратился.
В дверь позвонили. Савелий мгновенно повернул голову. На его телефон пришло сообщение от охраны.
— Курьер, — сказал он.
— Я ничего не заказывала.
— Поэтому останешься здесь.
Через несколько минут Савелий вернулся с небольшой коробкой без обратного адреса. Надев перчатки, он осторожно разрезал упаковку.
Внутри лежала фотография Аглаи возле офиса. Стекло рамки было разбито, лицо перечёркнуто чёрным маркером. Под снимком находилась записка:
Забери заявление. Верни то, что украла. Следующей будет не фотография.
Аглая невольно отступила от стола.
Гордей осторожно взял записку за край.
— Нужно вызвать полицию и зафиксировать угрозу.
— Вызовем, — сказал Савелий. — Но это не защитит её сегодня.
Его телефон снова завибрировал. Он открыл запись с камеры и развернул экран к Гордею. Тёмная машина без переднего номера медленно проехала вдоль ворот, остановилась в конце улицы, а через несколько минут вернулась.
— Она уже появлялась здесь вчера вечером, — произнёс Савелий. — Тогда мы не знали, связано ли это с Аглаей. Теперь знаем.
— Почему ты ничего не сказал? — спросила она.
— Не хотел пугать тебя без причины.
— А сейчас причина есть?
Он посмотрел на разбитую фотографию.
— Сейчас есть публикации, поддельное заявление, прямая угроза и машина, которая проверяет подъезды к дому.
Гордей закрыл ноутбук.
— Усилим охрану.
Савелий покачал головой.
— Этот адрес уже известен. Здесь несколько въездов, персонал и соседние участки, с которых удобно наблюдать. У меня закрытая территория, один подъезд и собственная система безопасности.
Гордей сразу понял, к чему он ведёт.
— Нет.
— Здесь её уже нашли.
Они смотрели друг на друга несколько секунд. Аглая чувствовала, как спор между ними снова становится не только о безопасности. Гордей не хотел отпускать её в дом Савелия. Не потому, что сомневался в защите. Потому что слишком хорошо представлял, что значит оказаться на чужой территории, где хозяином будет другой мужчина.
— Я поеду, — сказала она.
Гордей резко повернулся к ней.
— Аглая.
— Он прав. Здесь меня уже нашли.
— Это не значит, что ты должна переезжать к нему.
— А куда ещё? В гостиницу?
Савелий убрал планшет.
— Через десять минут выезжаем.
Гордей сжал челюсть, но спорить больше не стал.
Дом Савелия находился за городом, за высоким бетонным забором и тяжёлыми воротами, которые открывались только после проверки номера машины. Он не был похож на дом Гордея с его светлыми комнатами, книгами и безупречной тишиной. Здесь всё казалось темнее, грубее, честнее.
В прихожей пахло мокрой кожей, металлом и дождём. На полке лежали ключи, складной нож и часы на массивном ремешке. У стены стояли тяжёлые ботинки, рядом висела тёмная куртка. Дом не пытался казаться уютным, но в нём чувствовалась жизнь одного мужчины, привыкшего обходиться без лишнего.
Аглая медленно прошла в гостиную.
Кожаный диван, низкий стол, камин, несколько фотографий в тяжёлых рамках. На одной Савелий был моложе, без седины, в форме, рядом с другими мужчинами. На другой — стоял возле мотоцикла, щурясь от солнца. Были и снимки, на которых он улыбался, и от этого Аглая задержалась дольше, чем собиралась.
— Не похож на себя? — спросил он за спиной.
Она обернулась.
— Похож. Просто я не думала, что вы умеете улыбаться.
— Иногда случалось.
Он взял её сумку и понёс наверх. Аглая пошла следом, невольно замечая всё: широкую спину под чёрной рубашкой, уверенные движения, то, как естественно он занимал пространство собственного дома.
На втором этаже Савелий показал ей гостевую спальню. Комната была простой, но тёплой: большая кровать, тёмное дерево, плотные шторы, окно во внутренний двор.
— Моя спальня напротив, — сказал он. — Если что-то понадобится — разбудишь.
Аглая посмотрела на приоткрытую дверь напротив. Она увидела край широкой кровати, серое покрывало, рубашку, брошенную на кресло. Всего несколько деталей, но от мысли, что Савелий спит там, в нескольких шагах, внутри стало жарко.
Он заметил направление её взгляда.
— Даже не думай.
— О чём?
— Ты прекрасно знаешь.
Аглая улыбнулась.
— Я просто смотрю.
— Вот это и опасно.
Ниже по коридору находилась закрытая металлическая дверь.
— Что там?
— Сейфовая комната.
— С оружием?
— В том числе.
Он открыл её только на секунду, проверяя датчик. Аглая увидела стальные шкафы, аккуратно разложенное снаряжение и поняла, насколько мало знала о его жизни. В доме не было случайных вещей. Всё имело место и назначение. Даже одиночество Савелия казалось здесь продуманным и давно обжитым.
Гордей приехал к вечеру. Он вошёл с двумя папками и ноутбуком, снял пальто, но всё равно выглядел слишком строгим для этого дома. Среди тёмной кожи, металла и вещей Савелия он казался чужим. Именно поэтому его присутствие ощущалось ещё сильнее.
— Я останусь, — сказал он вместо приветствия.
Савелий, стоявший у кухонного острова, поднял бровь.
— С каких пор ты ночуешь у меня?
— С тех пор как она оказалась здесь.
— Ей не нужна круглосуточная юридическая помощь.
— А тебе не нужно делать вид, что дело только в безопасности.
Аглая сидела за столом и наблюдала за ними, скрывая улыбку за чашкой. В доме Савелия Гордей действительно выглядел иначе. Напряжённее. Жёстче. Его взгляд всё чаще задерживался на том, как Савелий ставит перед ней еду, касается её плеча, проходя мимо, говорит с ней без привычной дистанции.
— Тебе нравится? — спросил Савелий, наливая ей кофе.
— Здесь спокойно.
— Именно поэтому ты здесь, — сказал Савелий.
— Только поэтому? — спросила она.
Он задержал на ней взгляд, и в нём появилось то самое тёмное тепло, которое она помнила по ночной кухне.
— На сегодня достаточно и этого.
Гордей шумно закрыл папку.
— Нам нужно обсудить документы.
— Конечно, — отозвался Савелий. — Именно поэтому ты смотришь на неё уже пять минут.
— Я смотрю на тебя.
— Это ещё хуже.
Аглая рассмеялась, и оба мужчины замолчали. На несколько секунд всё стало почти домашним: дождь за окнами, запах кофе, свет над кухонным островом, трое людей, которые слишком долго делали вид, будто оказались вместе случайно.
Но напряжение никуда не исчезло.
Позже Аглая ушла в спальню, однако уснуть не смогла. Новый дом отзывался незнакомыми звуками: тихо работала система вентиляции, дождь стучал по крыше, где-то внизу скрипнула дверь.
Потом она услышала голоса.
Мужчины говорили на первом этаже. Негромко, но в ночной тишине слова доносились ясно.
— Ты должен держаться от неё дальше, — произнёс Гордей.
Савелий ответил не сразу.
— Почему я?
— Потому что здесь твой дом. Она зависит от тебя.
— В твоём доме она зависела от тебя. Это не помешало тебе целовать её на столе.
— Я хотя бы понимаю, насколько это неправильно.
— Нет. Ты просто считаешь, что страдать правильнее, чем признать, чего хочешь.
Наступила пауза.
— Один из нас должен отступить, — сказал Гордей.
Савелий усмехнулся, и даже через этаж Аглая услышала в этом звуке усталость.
— Тогда начни с себя.
— Я говорю серьёзно.
— Я тоже. Потому что я уже не собираюсь делать вид, будто могу смотреть на неё и ничего не чувствовать.

----------

Глава 13

Глава 13
Аглая прошла по коридору медленно, почти бесшумно, чувствуя под босыми ступнями прохладный пол. Ванная находилась напротив спальни Савелия, и от одной этой детали внутри стало теплее. Всё здесь принадлежало ему: тёмный камень, строгие линии, запах дорогого мыла, металла и свежего дерева. Даже свет казался мужским — приглушённым, глубоким, без мягкой домашней рассеянности.
Она вошла внутрь и прикрыла дверь, но не до конца.
Щель осталась узкой, почти случайной. Достаточной лишь для полосы света, тени на стене и ощущения, что граница существует, но больше не выглядит непреодолимой. Аглая посмотрела на эту щель в зеркале и медленно развязала пояс халата. Ткань соскользнула с плеч и осталась на тумбе. Следом легла тонкая сорочка.
Вода в душе сначала была прохладной, потом постепенно стала горячей. Пар поднялся от пола, затянул стекло мягкой дымкой, и отражение Аглаи в зеркале расплылось, потеряло чёткие линии, превратилось в светлый силуэт среди тёмного камня. Она закрыла глаза и подставила лицо воде, позволив ей стекать по волосам, шее, плечам. После всех разговоров, угроз и напряжённых взглядов это прикосновение оказалось почти невыносимо нежным.
Сначала она думала только о себе. О том, как устало тело после бессонных ночей, как горячая вода снимает с кожи чужие взгляды и одновременно возвращает их память. Потом мысли всё равно пришли к ним.
К Гордею — его рукам на её талии, голосу у самого лица, той сдержанной, взрослой власти, которая становилась особенно опасной, когда начинала трещать. К Савелию — его губам на шее, тяжёлому дыханию, силе, которую он держал под контролем не хуже оружия в своём сейфе. Один хотел владеть собой. Второй хотел не причинить ей вреда. Оба хотели её.
Аглая провела ладонью по мокрым волосам, медленно спускаясь ниже — по шее, по ключицам, по груди, где кожа до сих пор горела от воспоминаний о чужих губах и руках. Она больше не хотела сдерживаться. Позволила себе представить, что они оба здесь. Что ни один не ушёл. Что им надоело бороться.
За дверью раздались тяжёлые, уверенные шаги. Савелий.
Она не открыла глаза. Только чуть приоткрыла губы, когда дыхание стало глубже. Он остановился прямо напротив приоткрытой двери — она почувствовала это кожей. Между ними оставались только шум воды, густой пар и тонкая щель, сквозь которую падал свет. Но его присутствие заполнило всю ванную комнату.
Аглая не повернулась. Она медленно провела обеими ладонями по своему мокрому телу — от шеи вниз, обхватывая грудь, сжимая её чуть сильнее, чем нужно. Вода стекала по соскам, по животу, по бёдрам. Тень на стене напротив стала откровеннее: силуэт её тела, выгнутой спины, рук, ласкающих себя.
Савелий тяжело выдохнул — низко, по-мужски, почти рыча. Этот звук прошёл по ней горячей волной. Она услышала, как он сделал полшага ближе, но так и не вошёл. Только стоял там, в коридоре, и смотрел.
Аглая прикусила губу и позволила одной руке спуститься ниже — по мокрому животу, к внутренней стороне бедра. Пальцы коснулись уже набухшего клитора, и тихий, дрожащий стон сорвался с её губ. Она не скрывала его. Наоборот — хотела, чтобы он услышал.
Савелий снова выдохнул, на этот раз ещё грубее, почти зло. Она представила, как он стоит там, сжимая кулаки, с напряжённым, твёрдым членом в штанах, и борется с собой, чтобы не ворваться внутрь и не взять её прямо под струями воды.
Аглая выгнулась сильнее, проводя пальцами по чувствительной плоти, и снова застонала — уже громче, откровеннее. Вода стекала по её телу, пар окутывал кожу, а за дверью стоял мужчина, который смотрел на неё так, будто готов был сорваться в любую секунду.
И именно это сводило её с ума сильнее всего.
Аглая уже не могла остановиться.
Пальцы двигались между её ног всё увереннее, настойчивее, скользя по горячему, набухшему клитору. Она тихо застонала, прикусив губу, когда удовольствие стало особенно острым. Вода стекала по телу, смешиваясь с её влагой, а она продолжала ласкать себя — медленно, глубоко, полностью отдаваясь ощущениям.
Потом раздались другие шаги.
Ровные, сдержанные, почти бесшумные. Гордей.
Она представила их в полутёмном коридоре — напряжённых, возбуждённых, сжимающих кулаки и борющихся с собой. Аглая громче застонала, когда два пальца скользнули глубже, проникая внутрь, а большой палец продолжал быстро и жадно тереть клитор. Её тело выгнулось под струями воды, грудь тяжело вздымалась, соски затвердели. Она больше не сдерживала звуки — стонала открыто, протяжно, сладко, зная, что они слышат каждую ноту.
Вода шумела, пар густел, но это уже не могло скрыть её дыхание — прерывистое, дрожащее, полное желания. Она представила, как Савелий стоит, тяжело дыша и сжимая свою твёрдую эрекцию через ткань, а Гордей смотрит на её тень, сжимая челюсть так сильно, что желваки выступают.
Аглая ускорила движения, сильнее надавливая на клитор, и громко, сладко застонала, уже почти на грани. Её бёдра задрожали, рука на груди жадно сжала сосок. Она не скрывала ничего — ни своего удовольствия, ни того, как сильно хочет именно их.
За дверью повисла тяжёлая, густая тишина. Только её стоны и шум воды. И это было самым горячим, что она когда-либо себе позволяла.
Аглая уже не сдерживалась.
Её пальцы двигались быстро и жадно — два внутри, большой палец яростно тёр клитор. Горячая вода хлестала по телу, стекала по груди, по животу, по бёдрам. Она громко застонала, запрокидывая голову и выгибаясь так, что тень на стене напротив стала откровенно чувственной: изогнутая спина, разведённые бёдра, рука, работающая между ног.
— Ах… — вырвалось у неё протяжно, почти жалобно.
За дверью стояла тяжёлая, звенящая тишина. Она знала, что они всё ещё там. Оба. Савелий тяжело дышал, почти рыча, Гордей молчал, но она чувствовала его напряжение кожей.
Аглая ускорила движения, сильнее вдавливая пальцы в себя, и уже не пыталась сдерживать стоны. Они вырывались всё громче, отрывистее, отчаяннее:
— Да… вот так…
Тело напряглось, бёдра задрожали. Она представила, как Савелий стоит, сжимая кулаки, с огромной, пульсирующей эрекцией, а Гордей смотрит на её тень не отрываясь, с потемневшим взглядом. Эта мысль стала последней каплей.
Оргазм накрыл её резко и сильно. Аглая громко, сладко застонала, почти закричала, выгибаясь под струями воды. Её тело сотрясалось в сильных, долгих волнах удовольствия, пальцы продолжали двигаться, продлевая наслаждение. Она стонала открыто, не стыдясь, позволяя им слышать каждую дрожащую ноту своего оргазма.
Когда последняя волна прошла, она медленно сползла спиной по стенке душа, тяжело дыша, с дрожащими ногами. Вода всё ещё лилась на неё, смывая следы возбуждения.
За дверью было тихо. Слишком тихо.
Аглая провела ладонью по мокрому лицу и тихо, хрипло улыбнулась в пустоту.
— Теперь ваша очередь мучиться… — прошептала она едва слышно.
Потом она открыла дверь.
Савелий стоял ближе всех, одной рукой опираясь о косяк. Его лицо было напряжённым, губы плотно сжаты, а взгляд — таким тёмным, будто он только что выдержал бой, в котором нельзя было даже поднять руку. В собственном доме он выглядел опаснее обычного, но эта опасность теперь была обращена не на неё, а на самого себя.
Гордей стоял чуть дальше, у стены. Рубашка на нём была расстёгнута у ворота, руки скрещены на груди, но эта поза уже не казалась спокойной. Он смотрел на неё так, будто ненавидел каждый шаг, который не сделал к этой двери.
Она остановилась между ними, влажная, босая, в одном полотенце, и спокойно спросила:
— Не спится?
Савелий коротко усмехнулся, но голос прозвучал хрипло:
— Ты оставила дверь открытой.
— Не открытой. Не до конца закрытой.
— Большая разница?
Гордей сделал шаг ближе.
— Ты специально это сделала.
— Да.
Ответ прозвучал слишком просто, чтобы его можно было оспорить.
— Зачем? — спросил он.
Аглая посмотрела на него, потом на Савелия.
— Хотела понять, кто из вас первым перестанет делать вид, что всё под контролем.
Савелий медленно выдохнул.
— И что поняла?
— Что вы оба проиграли. Просто не вошли.
Она поправила край полотенца, заметив, как оба взгляда одновременно проследили за движением.
— Спокойной ночи, — сказала Аглая.
Потом прошла между ними, слегка задев плечом сначала Савелия, затем Гордея, и вернулась в спальню.

----------

Глава 14

Глава 14
После той ночи в ванной никто не говорил о случившемся.
За завтраком Аглая спросила, кто из них спал хуже, и получила в ответ только два тяжёлых взгляда. Савелий сделал вид, что его интересует кофе. Гордей слишком тщательно проверил почту. На этом разговор будто закончился, но весь день между ними оставалось то самое молчаливое знание, которое уже невозможно было отменить.
День выдался тяжёлым.
Гордей почти не отходил от ноутбука: готовил заявление о подделке документов, созванивался с экспертами, требовал снять публикации и разговаривал с партнёрами Аглаи так холодно, что она иногда невольно жалела людей по ту сторону экрана. Савелий занимался охраной, проверял камеры, маршруты, людей на въезде и каждые полчаса получал новые сообщения от своих сотрудников. Сам дом будто превратился в штаб: документы на кухонном острове, телефоны, записи с камер, чашки недопитого кофе и постоянное ощущение, что бывший где-то рядом, просто пока не вошёл в дверь.
К вечеру Аглая сорвалась. Один из крупных клиентов прислал короткое письмо: до выяснения обстоятельств они приостанавливали сотрудничество. Вежливо, сухо, без обвинений, но смысл был очевиден. Ей больше не доверяли.
Аглая перечитала письмо дважды, потом закрыла ноутбук так резко, что Гордей поднял голову.
— Аглая.
— Не надо.
— Я ещё ничего не сказал.
— Вот и не говорите.
Она встала из-за стола, вышла в коридор и только там поняла, что у неё дрожат руки. Не от страха. От злости, усталости, бессилия. Ей хотелось кричать, разбить что-нибудь тяжёлое, поехать в Москву и своими руками вытащить бывшего из его красивого офиса. Вместо этого она стояла в чужом доме, под чужой охраной, и пыталась не разрыдаться от того, что её жизнь снова решали мужчины.
Савелий нашёл её у лестницы.
— Пойдём, — сказал он.
— Куда?
— В зал.
— Я не хочу тренироваться.
— Именно поэтому тебе туда и надо.
В цокольном этаже у него был небольшой зал: маты, груша, стойка с гантелями, турник, аккуратно сложенные бинты. Всё пахло кожей, металлом, резиной и тем особенным холодом, который бывает в помещениях без лишнего уюта. Савелий молча протянул ей перчатки.
Аглая сначала ударила плохо. Потом ещё раз. Потом сильнее. Через десять минут она уже не думала ни о письме, ни о публикациях, ни о бывшем. Только о глухом звуке удара, собственном дыхании и голосе Савелия за спиной.
— Не рукой. Корпусом. Ещё.
Она била до тех пор, пока в плечах не появилась тяжёлая, почти приятная боль, а злость не начала выходить из тела вместе с дыханием и потом. Когда сил больше не осталось, Аглая опустила руки и прислонилась лбом к груше.
— Всё, — сказала она хрипло. — Больше не могу.
Савелий подошёл ближе, удержал грушу, чтобы она перестала раскачиваться, и внимательно посмотрел на неё.
— Сядь на минуту.
— Я в порядке.
— Я не спрашивал.
В другой момент она бы огрызнулась, но сейчас даже на спор не осталось сил. Аглая села на край скамьи, пытаясь отдышаться. Савелий присел перед ней, снял с неё перчатки и начал разматывать бинты. Делал он это спокойно, почти деловито, но его пальцы задержались на её запястьях чуть дольше, чем было нужно.
— Кисти не болят? — спросил он.
— Нет.
— Плечи?
Она хотела ответить так же, но стоило чуть повернуть шею, как мышцы неприятно свело.
Савелий заметил это сразу.
— Вот об этом я и говорю. Ты била на злости, корпусом работала плохо, плечи забила до камня.
— Спасибо за комплимент.
— Это не комплимент. Если сейчас пойдёшь спать так, утром не сможешь нормально повернуть голову.
Аглая устало провела ладонью по лицу.
— И что мне делать?
— Растянуться. Потом я разомну плечи и спину. Пять минут, без героизма.
— Массаж?
— Не романтика, а восстановление после тренировки.
За её спиной раздался голос Гордея:
— В вашем случае это звучит как очень плохая идея.
Аглая обернулась. Гордей стоял у входа в зал с планшетом в руке, уже без пиджака, с расстёгнутым воротом рубашки. Судя по лицу, он спустился за ней, услышал последние слова и решил, что лучше вмешаться сразу.
Савелий даже не повернулся.
— Тогда можешь остаться и проследить, чтобы всё было прилично.
— Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно. У неё забиты мышцы, а ты своим взглядом всё равно уже десять минут делаешь вид, что контролируешь ситуацию.
Гордей перевёл взгляд на Аглаю. В нём было раздражение, усталость и ревность, которую он уже не успевал спрятать за холодной вежливостью. Он понимал, что Савелий прав насчёт тренировки, но так же хорошо понимал, что любое прикосновение между ними давно перестало быть просто прикосновением.
— Аглая, — сказал он тише, — ты уверена, что хочешь этого сейчас?
Она сняла резинку с волос, потому что та стягивала голову, и посмотрела на обоих. Её тело гудело от усталости, нервы всё ещё были натянуты, а внутри стояла та странная пустота, которая приходит после злости.
— Я хочу перестать хотя бы на пять минут держаться, — ответила она. — Если Савелий может помочь мне расслабить плечи, пусть поможет. А если вам так спокойнее — оставайтесь.
Гордей ничего не сказал, но и не ушёл.
Савелий указал на широкий кожаный диван у стены.
— Тогда садись. И сначала просто дыши.
Она села, повернувшись к ним спиной. На ней были спортивные легинсы и тонкий топ, влажный после тренировки. В другой ситуации Аглая, возможно, смутилась бы. Сейчас ей было почти всё равно. Или, наоборот, слишком не всё равно.
Савелий встал позади и положил ладони ей на плечи.
Первое прикосновение было почти деловым. Сильные пальцы нашли напряжённые мышцы, надавили уверенно, глубоко, без лишней мягкости. Аглая резко вдохнула и наклонила голову вперёд.
— Больно?
— Нет.
— Не врёшь?
— Почти.
Он усмехнулся, но давление ослабил. Его руки двигались медленно, тяжело, точно. Савелий касался так, будто знал устройство боли лучше, чем язык утешений. Он не гладил, не уговаривал, не делал вид, что всё хорошо. Он просто находил в ней узлы напряжения и заставлял их отпускать.
Гордей стоял рядом молча.
Аглая чувствовала взгляд Гордея почти физически. Он не вмешивался сразу, но и не уходил. Стоял у скамьи с планшетом в руке, наблюдая за тем, как Савелий разминает её плечи: сначала осторожно, потом глубже, увереннее, находя напряжённые места так точно, что у Аглаи несколько раз сбивалось дыхание.
— Полегче, — наконец сказал Гордей.
Савелий не прекратил движения, только чуть ослабил давление.
— Я чувствую, где можно.
— А я вижу, как она терпит.
— Если будет больно, она скажет.
— Она слишком упрямая, чтобы сказать вовремя.
Аглая открыла глаза и медленно повернула голову.
— Может, вы перестанете обсуждать меня так, будто я не сижу между вами?
Оба замолчали.
Гордей отложил планшет на скамью и подошёл ближе. Его лицо оставалось собранным, почти холодным, но в глазах было то напряжение, которое он больше не мог полностью скрыть. Он опустился перед ней на корточки, так что оказался на уровне её взгляда.
— Я не хочу, чтобы ты терпела только потому, что злишься или пытаешься что-то доказать, — сказал он тише.
— Я ничего не доказываю.
— Сегодня ты весь день именно это и делаешь.
Аглая хотела возразить, но усталость оказалась сильнее. Она только выдохнула и отвела взгляд.
Гордей осторожно взял её правую руку.
— Если захочешь остановиться, скажешь сразу. Не после. Сразу.
— Скажу.
— Аглая.
Она снова посмотрела на него.
— Я правда скажу.
Он кивнул. Несколько секунд просто держал её ладонь, словно проверяя, дрожит ли она, потом начал медленно разминать пальцы и запястье. Его прикосновения были совсем другими, не похожими на руки Савелия. Там, где Савелий давил глубоко и уверенно, заставляя тело сдавать напряжение, Гордей касался точно, спокойно, почти бережно. Он не пытался отнять у Савелия контроль и не спорил с ним за место рядом с ней. Он просто нашёл то, что мог сделать сам.
Аглая закрыла глаза.
— Дыши, — говорил Савелий у самого затылка.
— Расслабь пальцы, — тихо добавлял Гордей.
Аглая пыталась слушаться, но тело предавало её слишком честно. Сначала ушло напряжение из плеч, потом из спины, потом из горла, где весь день стояли невысказанные слова. Она почувствовала, как глаза щиплет от слёз, и ненавидела себя за эту слабость ровно до того момента, пока не поняла: это не слабость. Просто её слишком долго никто не держал так — не требуя, не обвиняя, не торопя, не превращая в проблему.
Савелий наклонился ближе.
— Плачешь?
— Нет.
Гордей большим пальцем коснулся её ладони.
— Лжёшь.
Аглая усмехнулась, но голос сорвался.
— Немного.
— Тогда не останавливай, — сказал Савелий. — Тебе можно.
Эти слова почему-то оказались последними. Аглая резко выдохнула, наклонилась вперёд и закрыла лицо свободной рукой. Слёзы действительно пошли, горячие, злые, неловкие. Она плакала не только из-за бывшего, документов или угроз. Она плакала от усталости быть сильной, от страха потерять всё, от желания к двум мужчинам, которые сводили её с ума своей близостью и своей осторожностью.
И они не отступили.
Савелий продолжал держать её за плечи, уже мягче, широкой ладонью согревая спину между лопатками. Гордей поднялся и сел рядом, не забирая её руку из своей.
— Я ненавижу его, — прошептала Аглая. — За то, что он всё ещё может разрушать мою жизнь.
— Он не разрушит, — сказал Гордей.
— Ты не знаешь.
— Знаю. Потому что я не позволю.
Аглая подняла взгляд. Гордей наклонился и поцеловал её первым. Поцелуй был глубоким, медленным, но уже полным сдерживаемого голода. Аглая тихо застонала ему прямо в губы, пальцами вцепившись в ворот его рубашки. Этот звук словно сорвал с них последние тормоза.
Савелий за её спиной тяжело выдохнул. Его ладони, до этого спокойно лежавшие на плечах, медленно спустились ниже и уверенно обхватили её грудь через тонкий спортивный топ. Он сжал её тяжело, жадно, большими пальцами начиная настойчиво тереть твёрдые соски. Аглая выгнулась и громче застонала в губы Гордея.
Гордей отстранился на пару сантиметров, чтобы посмотреть. Его взгляд потемнел, когда он увидел, как Савелий грубо мнёт её грудь, как пальцы сжимают соски сквозь ткань. Ревность и возбуждение вспыхнули в его глазах одновременно.
— Савелий… — хрипло выдохнул он.
Но вместо того чтобы остановить, Гордей опустился ниже. Его руки легли на бёдра Аглаи, сильно сжали их, а потом он резко рванул тонкую ткань легинсов прямо по шву. Раздался громкий треск, и прохладный воздух коснулся её горячей, уже мокрой киски.
Аглая ахнула.
В этот момент Савелий повернул её лицо к себе и поцеловал — грубо, по-мужски, глубоко и голодно. Его язык властно проник в её рот, пока одна рука продолжала мять грудь, а пальцы второй настойчиво играли с соском, пощипывая и покручивая его.
Гордей, всё ещё на корточках между её раздвинутых ног, провёл пальцами по влажной щели и тихо, хрипло выдохнул:
— Такая мокрая…
Он начал медленно ласкать её — сначала кружа вокруг клитора, потом двумя пальцами погружаясь глубже. Движения были уверенными, опытными, всё быстрее и настойчивее. Аглая громко стонала в поцелуй Савелия, выгибаясь между ними. Савелий продолжал жадно целовать её и играть с её сосками, то сжимая грудь целиком, то щипая и потягивая чувствительные вершинки.
Она дрожала и стонала, полностью потерявшись в ощущениях: грубые поцелуи и сильные руки Савелия сзади, и умелые, настойчивые пальцы Гордея между ног.
— Аглая… — хрипло выдохнул Гордей, не останавливая движений. — Если нужно остановиться — скажи сейчас.
Она только громче застонала, сильнее толкаясь бёдрами навстречу его пальцам.
— Не останавливайтесь… — выдохнула она прерывисто. — Пожалуйста…
Гордей глухо застонал и ускорил движения пальцев. Два пальца глубоко и ритмично входили в неё, а большой палец быстро и жёстко тёр клитор. Каждый толчок заставлял её тело вздрагивать. Она была невероятно мокрой — звук её возбуждения отчётливо слышался в тишине комнаты.
Савелий оторвался от её губ, чтобы перехватить дыхание, но сразу же впился в шею, покусывая и целуя кожу. Его руки стали ещё требовательнее: он полностью стянул топ вниз, полностью обнажив её грудь, и теперь жадно мял обе, пощипывая и потягивая соски, от чего по телу Аглаи пробегали острые вспышки удовольствия.
— Такая чувствительная… — хрипло прорычал он ей в ухо, сильнее прижимаясь своим твёрдым, горячим членом к её пояснице.
Аглая стонала всё громче, уже не сдерживаясь. Она сидела между ними — ноги широко разведены, разорванные легинсы натянуты на бёдрах, грудь полностью в руках Савелия, а киска — под умелыми пальцами Гордея.
Гордей наклонился ближе, горячо дыша ей на живот, и добавил третий палец. Теперь он трахал её глубже, быстрее, не отрывая взгляда от того, как его пальцы исчезают в ней. Время от времени он наклонялся и проводил языком по внутренней стороне её бедра, совсем близко к тому месту, где работала его рука.
— Смотри, как она течёт, — низко сказал Савелий, обращаясь к Гордею. Его голос был грубым, возбуждённым. Он сильнее сжал её грудь и резко потянул за оба соска одновременно.
Аглая громко вскрикнула от острого удовольствия, тело выгнулось дугой.
— Я… я близко… — дрожащим голосом выдохнула она.
Гордей не остановился. Наоборот, он стал двигать пальцами ещё настойчивее, сильно надавливая на чувствительную точку внутри. Савелий тем временем наклонился ниже и взял в рот один из её сосков, жадно посасывая и покусывая его.
Это стало последней каплей.
Оргазм накрыл Аглаю мощной, долгой волной. Она громко, протяжно застонала, почти закричала, сильно сжимаясь вокруг пальцев Гордея. Тело сотрясалось в конвульсиях, бёдра дрожали, а руки вцепились в волосы то Савелия, то Гордея.
Гордей продолжал медленно двигать пальцами, продлевая её удовольствие, пока Савелий не отпускал её грудь, целуя и покусывая кожу.
Аглая ещё не успела полностью прийти в себя после оргазма, когда Савелий резко приподнял её за бёдра и пересадил чуть глубже на диван, шире раздвинув ей ноги. Разорванные легинсы теперь почти не прикрывали ничего.
— Моя очередь, — низко прорычал он.
Гордей всё ещё стоял на корточках между её ног. Он медленно вытащил свои пальцы, блестящие от её соков, и уступил место, но не ушёл. Вместо этого он положил ладонь на внутреннюю сторону её бедра, крепко удерживая ногу в стороне.
Савелий запустил большую, грубую ладонь между её ног. Его пальцы были толще, движения — более прямолинейными и жадными. Он сразу провёл двумя пальцами по её мокрой, чувствительной после оргазма киске, а потом резко ввёл их глубоко внутрь.
Аглая громко застонала, выгнувшись.
Теперь они ласкали её вдвоём.
Гордей наклонился ближе и начал медленно, умело водить пальцами по её клитору — круговыми, дразнящими движениями. Савелий в это же время глубоко и ритмично трахал её своими толстыми пальцами, словно уже не мог сдерживаться. Два разных ритма, две разные руки — и всё это одновременно между её широко раздвинутых ног.
— Ох… блядь… — вырвалось у неё сорванным стоном.
Савелий рычал ей в шею, продолжая работать рукой, а второй рукой сильно мял её грудь, грубо потягивая сосок. Гордей, глядя снизу вверх на её лицо, ускорял движения пальцев на клиторе, иногда наклоняясь и проводя горячим языком по её бедру, совсем близко к тому месту, где работали их руки.
Они ласкали её вдвоём — слаженно, но по-разному. Савелий — грубо, глубоко, напористо. Гордей — точно, настойчиво, сосредоточившись на клиторе. Аглая уже не понимала, где заканчивается одно удовольствие и начинается другое. Она стонала громко, отчаянно, бёдра дрожали, а руки вцепились в волосы то одного, то второго.
— Смотри, как она сжимается, — хрипло сказал Савелий Гордею, не прекращая глубоких толчков пальцами.
Гордей ответил низким стоном и быстрее задвигал пальцами по её клитору. Аглая почувствовала, как внутри снова начинает нарастать тугая, жаркая волна.
— Я… я снова… — дрожащим голосом выдохнула она.
— Кончай, — жёстко приказал Савелий, сильнее вдавливая пальцы. — Кончай на наши руки.
Гордей наклонился и резко провёл языком прямо по её клитору, в то время как пальцы Савелия продолжали глубоко работать внутри.
Это стало слишком.
Аглая закричала, сильно сжимаясь вокруг их пальцев. Второй оргазм был ещё ярче и дольше первого. Тело билось в судорогах, ноги дрожали, а из киски обильно текло, заливая их руки и диван.
Они не останавливались, пока она не обмякла полностью, тяжело дыша и всхлипывая от переизбытка ощущений.
Гордей медленно вытащил пальцы и поцеловал её мокрую киску — нежно, почти благоговейно. Савелий за спиной тяжело дышал ей в затылок, всё ещё держа руку между её ног и медленно поглаживая чувствительную плоть.
— Хорошая девочка… — хрипло прошептал Савелий ей на ухо.
Аглая, полностью обессиленная и дрожащая, только тихо застонала в ответ.

----------

Глава 15

Глава 15
Гордей всё утро разговаривал по телефону, сверял файлы, сравнивал подписи на старых договорах с теми, что бывший передал журналистам, и становился всё мрачнее. Аглая сидела рядом за кухонным островом, но почти не вмешивалась. Она уже научилась отличать его обычную рабочую сосредоточенность от состояния, когда он находил зацепку.
Когда ему позвонили в очередной раз, он отошёл к окну.
— Да, слушаю, — сказал он коротко.
Потом замолчал надолго.
Аглая не слышала слов собеседника, но по тому, как Гордей выпрямился и медленно прикрыл глаза, поняла: разговор важный. Через минуту он уже открыл ноутбук, что-то проверил в документах и бросил взгляд на Савелия.
— Эксперт готов дать предварительное заключение по подделке подписей, — сказал он, закончив звонок. — Но хочет показать расхождения лично. Там не только подписи, ещё метаданные файлов и следы входа в корпоративную систему.
— Это нельзя сделать по видеосвязи? — спросила Аглая.
— Можно. Но если он прав, нам сегодня же нужно подать дополнение к заявлению и заблокировать распространение материалов через суд. Я должен увидеть оригиналы и забрать копии заключения.
Савелий поставил чашку на стол.
— Где встреча?
— В городе.
— Один поедешь?
Гордей поднял на него взгляд.
— Я не Аглая, Савелий.
— Я заметил. Поэтому спрашиваю спокойнее, чем мог бы.
Гордей усмехнулся без веселья, но спорить не стал. После угрозы, разбитой фотографии и машины у ворот даже он уже не мог относиться к безопасности как к формальности.
— Маршрут скину. Машину поведёт мой водитель. Твои люди могут идти следом, если тебе так легче.
— Не легче. Правильнее.
— Как скажешь.
Аглая наблюдала за ними молча. В этих коротких фразах было слишком много всего: забота, раздражение, привычка спорить и та мужская напряжённость, которая появлялась каждый раз, когда речь касалась её. Гордей собрал папки, положил в портфель ноутбук, затем подошёл к ней ближе.
— Ты остаёшься здесь, — сказал он уже мягче. — Никуда не выходишь, двери никому не открываешь, на звонки журналистов не отвечаешь. Всё, что приходит, пересылаешь мне.
— Я помню.
Он задержал взгляд на её лице. После вчерашнего в зале между ними будто появилась новая тишина, и сейчас она тоже стояла рядом: в том, как он посмотрел на её губы, как чуть сжал ремень портфеля, как заставил себя отступить на полшага.
— Я постараюсь вернуться быстро.
— Не торопитесь за рулём, — сказала она.
Гордей почти улыбнулся.
— За рулём буду не я.
— Тогда не торопите водителя.
Через минуту входная дверь закрылась, снаружи загудел двигатель, и машина выехала за ворота. Аглая ещё несколько секунд смотрела в окно, пока машина Гордея не исчезла за поворотом.
— Не смотри так, — сказал Савелий.
Она обернулась.
— Как?
— Будто проверяешь, правда ли он уехал.
Аглая могла бы соврать. Могла бы сказать, что просто смотрела на дождь или думала о деле. Но после всего, что между ними уже произошло, ложь показалась лишней.
— А если проверяю?
Савелий медленно выдохнул и убрал чашку в раковину. На нём была чёрная футболка и тёмные брюки, волосы после душа ещё слегка влажные, на предплечьях выступали вены. Он выглядел слишком домашним и слишком опасным одновременно. Не как телохранитель. Не как друг её отца. Как мужчина в собственном доме, который слишком долго держал себя на расстоянии.
— Тогда лучше остановись, пока это ещё можно назвать разумным, — сказал он.
Аглая подошла к острову, но не обошла его. Между ними оставалась столешница, и эта преграда почему-то только сильнее подчёркивала то, что оба думают об одном и том же.
— Вы всё ещё пытаетесь быть разумным?
— Пытаюсь.
— Получается?
Савелий посмотрел на неё исподлобья.
— Всё хуже.
В этих двух словах было больше откровенности, чем в длинном признании. Аглая провела пальцами по холодному краю столешницы и почувствовала, как внутри поднимается знакомое, опасное тепло. Она понимала: сейчас уже нельзя будет списать всё на усталость, злость или случайность. Гордея нет дома, но дело не в его отсутствии. Это напряжение началось задолго до сегодняшнего дня.
— Я не хочу, чтобы это случилось просто потому, что он уехал, — тихо сказала она.
Савелий замер.
— Хорошо, что ты это сказала.
— Почему?
— Потому что я хотел спросить то же самое.
Он обошёл остров не сразу. Сначала стоял на месте, будто давал им обоим последнюю возможность оставить всё как есть. Аглая не отошла. Когда он оказался рядом, она почувствовала его запах: кожа, кофе, дождь, чистое мыло и что-то тёплое, только его. Этот запах стал для неё почти опаснее прикосновения.
— Ты уверена, что хочешь именно меня? Не из злости на Гордея. Не потому, что тебя пугает всё, что происходит. Не потому, что тебе нужно почувствовать хоть какой-то контроль.
Аглая подняла голову. В его вопросе не было самоуверенности. Только желание, ревность и странная, почти болезненная честность. Он мог бы взять её молчание за согласие, мог бы сделать вид, что всё и так понятно, но всё равно спрашивал.
Она сама коснулась его груди ладонью.
— Я хочу вас, Савелий. Не вместо Гордея. Не назло ему. И не потому, что боюсь. Я хочу вас потому, что рядом с вами давно перестала быть осторожной.
Он закрыл глаза на одно короткое мгновение, словно эти слова оказались последним ударом по его выдержке.
— Аглая…
— Я сказала правду.
— Знаю. В этом и проблема.
Следующее движение было уже не осторожным.
Савелий притянул её к себе, и Аглая оказалась прижата к его груди, к сильному телу, к рукам, которые больше не притворялись случайными. Поцелуй вышел жёстким, горячим, почти голодным, но не слепым. Аглая ответила сразу, обвив руками его шею.
Этого оказалось достаточно.
Савелий поднял её на кухонный остров, и холодная поверхность коснулась её бёдер. Но уже через секунду она чувствовала только его: ладони на талии, губы на шее, горячее дыхание у самого уха и низкий голос, от которого по телу прошла дрожь.
— Ты понимаешь, что делаешь со мной?
— Да.
— Нет, — сказал он хрипло. — Не до конца.
Он снова поцеловал её, и в этом поцелуе было столько накопленного напряжения, что Аглая тихо выдохнула ему в рот. Савелий замер на долю секунды, будто этот звук окончательно лишил его последних сомнений, потом подхватил её на руки.
— Куда? — спросила она, хотя уже знала ответ.
— Туда, где я не буду ненавидеть собственную кухню до конца жизни.
Он понёс её по коридору так легко, будто она ничего не весила. Аглая прижималась к нему, чувствуя, как под ладонями работают мышцы его плеч. Дом мелькал вокруг: лестница, полумрак второго этажа, приоткрытая дверь его спальни. Та самая спальня, в которую она раньше заглянула всего на секунду и с тех пор слишком часто вспоминала.
Савелий вошёл и закрыл дверь плечом. Аглая провела пальцами по его щеке, по жёсткой щетине, по седине у виска. Он закрыл глаза на мгновение.
Когда он снова посмотрел на неё, в нём уже не осталось прежней осторожности, только контроль другого рода — не холодный, а опасно точный. Он поцеловал её у стены, прижимая своим телом, но не лишая выбора. Каждое его движение было сильным, почти грубым, и всё же Аглая чувствовала: он слышит её. По дыханию, по пальцам на его плечах, по тому, как она подаётся навстречу.
Она сама потянула край его футболки вверх.
Савелий помог ей, отбросил ткань в сторону, и на секунду Аглая забыла, что собиралась дышать. Шрамы, татуировки, широкая грудь, тяжёлая мужская красота без попытки быть гладкой или правильной. Она коснулась его осторожно, почти с восхищением.
— Вы невероятный, — прошептала она.
Он коротко усмехнулся, но голос сорвался:
— Не говори так, если хочешь, чтобы я оставался разумным.
— А если не хочу?
Они не сразу добрались до кровати. Сначала была стена — Савелий прижал её к ней всем телом, жадно целуя шею и стягивая с плеч тонкие бретельки топа. Потом несколько шагов, прерываемых поцелуями, и вот она уже лежит на кровати, а он нависает сверху.
Савелий стал медленнее. Опаснее.
Он медленно стянул с неё остатки одежды, наслаждаясь каждым открывающимся сантиметром кожи. Его ладони скользили по её груди, по животу, по бёдрам, пока наконец не стянули легинсы полностью. Аглая лежала перед ним обнажённая, тяжело дыша и глядя снизу вверх.
Она потянулась к нему сама. Пальцы дрожали от возбуждения, когда она расстегнула его ремень, потом ширинку. Савелий хрипло выдохнул, когда её горячая ладонь обхватила его толстый, уже полностью твёрдый член. Она провела рукой по всей длине, чувствуя, как он пульсирует и наливается ещё сильнее.
— Аглая… — его голос стал низким, почти рычащим. — Я могу быть грубым. Очень грубым.
Она посмотрела ему прямо в глаза, не переставая медленно двигать рукой по его горячему, тяжёлому члену.
— Я знаю, — прошептала она. — Я доверяю тебе.
Эти слова ударили его сильнее, чем любое прикосновение.
Савелий зарычал и резко накрыл её своим телом. Поцелуй стал жёстким, глубоким, почти животным. Он больше не сдерживался. Его большая ладонь крепко сжала её бедро, раздвигая ноги шире, а второй рукой он прижал её запястья над головой.
— Ты даже не представляешь, как долго я хотел тебя вот так, — хрипло выдохнул он ей в губы.
Аглая выгнулась под ним, чувствуя, как его толстый член тяжело ложится между её ног, горячей головкой упираясь в мокрую, готовую киску. Она продолжала медленно поглаживать его рукой, направляя чуть ниже, туда, где уже нестерпимо пульсировало желание.
Савелий тяжело дышал, сдерживая себя из последних сил. Его тело было напряжено, мышцы каменными, а взгляд — тёмным и голодным.
— Скажи ещё раз, — потребовал он низко.
— Я доверяю тебе, — выдохнула она, проводя рукой по всей длине его члена. — Возьми меня так, как хочешь.
После этих слов Савелий окончательно сорвался.
Вот исправленное, более горячее и плавное продолжение без акцента на возрасте:
---
Савелий вошёл в неё глубоко, одним мощным толчком, заполняя полностью. Аглая громко застонала, вцепившись пальцами в простыню. Он был большой, твёрдый, и каждое его движение отдавалось сладкой, почти болезненной полнотой.
— Блядь… — хрипло выдохнул он, замирая внутри неё на пару секунд, давая ей привыкнуть. — Такая горячая и тесная…
Потом начал двигаться. Сначала медленно, глубоко, смакуя каждое ощущение, а потом всё жёстче и быстрее. Его опыт чувствовался в каждом толчке: он знал, как двигаться, чтобы она дрожала, где надавить, как резко войти, чтобы у неё перехватило дыхание.
Аглая стонала всё громче, выгибаясь под ним. Ей безумно нравилось, как уверенно он её берёт. Как опытный мужчина, который точно знает, что делает с женским телом.
Савелий перевернул её на живот, приподнял за бёдра и вошёл снова — ещё глубже. Теперь он накрывал её своим тяжёлым, горячим телом сверху, одной рукой сжимая её грудь, второй крепко держа за волосы. Его толчки стали жёсткими, быстрыми, почти животными. Шлепки кожи о кожу раздавались на всю комнату.
— Нравится так? — хрипло спросил он, вбиваясь в неё особенно глубоко.
— Да… — выкрикнула она. — Ещё… сильнее!
Он зарычал и дал ей то, что она просила. Трахал жёстко, мощно, не жалея сил. Каждый толчок доставал до самой глубины, заставляя её стонать и дрожать. Савелий то ускорялся, то замедлялся, крутил бёдрами, растирая внутри неё самые чувствительные точки, словно хотел выжать из неё все стоны.
Аглая уже почти кричала, сжимаясь вокруг его толстого члена. Ей нравилось именно это — его уверенность, его сила, его умение доводить её до дрожи одним правильным движением.
Савелий наклонился ближе, прикусил её плечо и прорычал ей в ухо:
— Кончай на меня, малышка… Я чувствую, как ты сжимаешься.
Эти слова и особенно глубокий, резкий толчок стали последней каплей. Аглая закричала, сильно сжимаясь вокруг него в мощном, долгом оргазме. Тело билось в судорогах, ноги дрожали.
Савелий продолжал глубоко трахать её сквозь оргазм, продлевая её удовольствие, пока сам не зарычал низко и тяжело. Но вместо того чтобы кончить, он резко перевернулся на спину, увлекая её за собой.
— Садись на меня, — хрипло приказал он.
Аглая, всё ещё дрожащая, не стала спорить. Она села сверху, широко расставив ноги, и медленно опустилась на его толстый, мокрый от её соков член. Савелий глухо застонал, когда она полностью насадилась на него.
— Вот так… — выдохнул он, сжимая её бёдра сильными руками.
Аглая начала двигаться. Сначала медленно, привыкая к новой глубине, но очень быстро её движения стали жадными и настойчивыми. Она скакала на нём, опираясь руками на его широкую грудь, и каждый раз полностью насаживалась на его твёрдый член.
Савелий смотрел на неё снизу вверх потемневшим взглядом. Его ладони крепко держали её за бёдра, иногда помогая двигаться быстрее и глубже. Он то сильно сжимал её попу, то поднимал руки и жадно мял грудь, щипая соски.
— Ещё глубже, — рычал он, толкаясь ей навстречу снизу. — Хочу чувствовать тебя всю.
Аглая стонала громко, не сдерживаясь. В этой позе он входил особенно глубоко, и каждая её посадка заставляла её дрожать от удовольствия. Она ускорялась, яростно скача на нём, её мокрые волосы разметались по плечам, а грудь тяжело подпрыгивала в такт движениям.
Савелий зарычал, одной рукой крепко сжал её бедро, а второй начал быстро тереть её клитор.
— Кончай на мне, — хрипло потребовал он. — Хочу чувствовать, как ты сжимаешь мой член.
Аглая закричала, ускоряясь ещё сильнее. Её тело задрожало, киска сильно сжалась вокруг него, и она кончила — мощно, мокро, заливая его член и бёдра своими соками.
Савелий зарычал, крепко схватив её за бёдра, и начал резко толкаться вверх, вбиваясь в неё снизу. Через несколько секунд он тоже кончил — глубоко, горячо, заполняя её густым, горячим семенем.
Аглая обессиленно упала ему на грудь. Савелий обнял её сильными руками, всё ещё оставаясь внутри, и тяжело дыша поцеловал в макушку.
— Ты в порядке? — хрипло спросил он.
Аглая слабо улыбнулась, чувствуя, как он пульсирует внутри неё.
— Да… — прошептала она. — Мне очень понравилось… именно так.
Позже, когда дыхание наконец выровнялось, Аглая лежала у Савелия на груди и слушала, как постепенно успокаивается его сердце. В комнате было темно, только слабый свет с улицы ложился на край кровати. Дождь за окнами стал тише, и от этого дом казался почти отрезанным от всего мира.
Савелий молчал. Одной рукой он обнимал её за талию, другой медленно гладил по волосам, словно сам не до конца верил, что теперь имеет право на такую нежность. После всего, что между ними было, он не стал спокойнее или мягче полностью. Просто в его силе исчезла резкость. Он держал её осторожно, почти бережно, будто боялся спугнуть то доверие, которое она сама ему дала.
— Ты жалеешь? — спросил он наконец.
Аглая подняла голову. В темноте его лицо казалось строже, чем голос.
— Нет.
— Ты даже не подумала.
— Потому что мне не о чем думать.
Он провёл пальцами по её щеке, задержался у губ, но не поцеловал сразу.
— Я всё равно должен был держаться дальше.
— А я должна была выбрать кого-то проще.
Савелий тихо усмехнулся.
— И как, выбрала?
— Нет.
Он посмотрел на неё долго, уже без прежней жадности, но с такой глубокой усталой нежностью, что Аглая почувствовала, как внутри снова становится жарко и больно одновременно.
— Гордей вернётся, — сказал он.
— Я знаю.
— И всё поймёт.
— Скорее всего.
— Ты не боишься?
Аглая опустила ладонь ему на грудь, туда, где под кожей снова билось сильное, живое сердце.
— Боюсь. Но не жалею.
Савелий прикрыл глаза, будто именно этот ответ был для него важнее всего. Потом притянул её ближе и поцеловал совсем иначе — медленно, глубоко, без прежней грубости и голода. В этом поцелуе было что-то почти невозможное для него: резкая нежность мужчины, который привык защищать силой, а теперь пытался быть осторожным с тем, что уже стало слишком важным.
Аглая понимала: после этой ночи всё станет сложнее. Гордей. Их хрупкое «не нет». Отец. Дело. Опасность, которая всё ещё ждала за стенами дома. Но сейчас Савелий держал её так, будто хотя бы на несколько минут можно было не решать ничего, кроме одного: они оба хотели этого, и она сама выбрала остаться.
Первым изменился он.
Савелий перестал гладить её по волосам и чуть повернул голову к двери. Аглая сначала ничего не услышала, но через секунду внизу мягко сработал замок. Потом хлопнула входная дверь — негромко, но в ночной тишине этот звук прозвучал слишком отчётливо.
Савелий замер.
Аглая тоже приподнялась на локте.
В холле послышались шаги. Не охрана: слишком уверенные, ровные, знакомые. Потом короткая пауза, словно человек остановился и прислушался к дому.
Гордей вернулся раньше.
Он не позвал их и не поднялся сразу. Возможно, увидел свет на лестнице. Возможно, заметил оставленные внизу вещи. А может быть, просто почувствовал то, что невозможно было скрыть после такой ночи: особую густую тишину дома, в которой уже не оставалось места для случайности.
Савелий медленно выдохнул и провёл ладонью по лицу.
— Чёрт.
Аглая села, прижимая простыню к груди. Сердце снова забилось быстро, но теперь уже не от страха перед бывшим и не от желания. От понимания, что следующее утро начнётся не с притворства.
Внизу Гордей Мещерский стоял в чужом доме и, кажется, уже всё понял.
Не по словам.
По тишине.

----------

Глава 16

Глава 16
Утро началось не с крика.
И от этого было хуже.
Гордей не стал подниматься ночью в спальню Савелия, не хлопал дверями, не требовал объяснений. Он просто остался внизу, в кабинете, и к завтраку вышел таким безупречно собранным, что Аглая почти сразу поняла: злость у него не прошла. Она только стала холоднее.
Савелий сидел за кухонным островом молча. На лице у него не было ни торжества, ни вызова. Только усталость мужчины, который понимал, что ночь уже нельзя вернуть обратно и что теперь между ними троими всё стало ещё сложнее.
Гордей налил себе кофе, открыл ноутбук и говорил исключительно по делу.
— Эксперт подтвердил подделку подписей. Метаданные писем тоже не совпадают с реальными датами. Сегодня подадим дополнение к заявлению.
Аглая слушала, но почти не понимала смысла. Она смотрела на его руки: спокойные, сильные, без единого лишнего движения. На ворот рубашки, застёгнутый выше обычного. На лицо, в котором не осталось ни вчерашнего жара, ни боли, ни ревности — только ледяная вежливость.
Савелий первым не выдержал.
— Гордей.
— Что?
— Не превращай это в допрос молчанием.
Гордей поднял глаза.
— Я пока не задавал вопросов.
— Вот именно.
Аглая поставила чашку на стол.
— Я тоже не собираюсь оправдываться.
Гордей посмотрел на неё. Наконец по-настоящему. И от этого взгляда у неё внутри всё сжалось: не от страха, а от того, сколько в нём было сдержанного желания, обиды и власти, которую он удерживал только потому, что привык удерживать всё.
— Я и не просил, — сказал он.
— Нет. Вы просто ведёте себя так, будто я должна сама догадаться, в чём виновата.
— А ты считаешь, что не в чем?
— Да.
Тишина после её ответа стала острее ножа.
Савелий медленно отодвинул чашку.
— Я уйду проверю периметр.
— Не обязательно, — сказал Гордей.
— Обязательно.
Он встал и вышел, оставив их вдвоём.
Аглая посмотрела на Гордея. Он снова опустил взгляд к ноутбуку, будто разговор был окончен. Это оказалось последней каплей.
— Вы можете злиться на Савелия сколько угодно, — сказала она. — Но не надо делать вид, что злитесь только из-за дела, безопасности или моральных принципов.
Гордей медленно закрыл ноутбук.
— А из-за чего, по-твоему, я злюсь?
— Потому что хотите меня. Потому что знаете, что он был со мной, и ненавидите не сам факт, а то, что не вы оказались первым, кто перестал отступать.
Он поднялся так спокойно, что Аглая почти пожалела о своих словах.
Почти.
Гордей подошёл к ней через кухню. Не быстро, без резких движений, но с той холодной опасностью, от которой воздух будто начинал подчиняться ему. Он остановился совсем близко, и Аглая почувствовала запах его одеколона, кофе и дождя на пальто.
— Осторожнее, — сказал он тихо.
— Нет.
— Что «нет»?
— Не буду осторожнее. Не сегодня.
Его взгляд опустился к её губам.
— Ты пришла ко мне после него и хочешь, чтобы я признал желание?
— Я пришла к вам не после него. Я пришла к вам сама.
Гордей ничего не сказал.
Аглая сделала шаг ближе.
— Я не буду извиняться за Савелия. Не буду делать вид, что мне было плохо, чтобы вам стало легче. И не буду убеждать вас, что это ничего не значило. Значило.
В лице Гордея дрогнуло что-то тёмное.
— Ты жестока.
— Нет. Я честная.
— Это иногда одно и то же.
— Возможно. Но теперь ваша очередь.
— Моя?
— Если вы хотите меня, признайте это не ревностью. Не холодом. Не приказами уйти из комнаты. Действием.
Он смотрел на неё долго, почти не моргая.
— Ты понимаешь, чего просишь?
— Да.
— Со мной это будет не так, как с ним.
— Я знаю.
— Я не Савелий.
— Именно поэтому я здесь.
Эти слова сломали его тишину.
Гордей не поцеловал её сразу. Он поднял руку и коснулся её подбородка, заставляя чуть выше поднять лицо. Его пальцы были спокойными, почти деловыми, но от этого касания по коже прошёл жар.
— Скажи, что ты этого хочешь, — произнёс он.
— Хочу.
— Полностью.
Аглая сглотнула.
— Я хочу вас, Гордей.
Он провёл большим пальцем по её нижней губе — медленно, уверенно, словно проверял, насколько она уже готова подчиниться. Его глаза потемнели, взгляд стал тяжёлым, почти осязаемым. Аглая почувствовала, как внутри неё всё сжалось.
Поцелуй был медленным. Именно в этой медленности и заключалась настоящая власть.
Гордей не торопился. Он не схватил её за волосы, не прижал к стене, не сорвался на жёсткость, к которой она уже привыкла. Он целовал её глубоко, властно, но с таким холодным, отточенным контролем, что от этого становилось только горячее. Каждый его вдох, каждое движение губ было осознанным. Он вёл. А она шла за ним.
Когда он наконец оторвался, его пальцы остались на её подбородке, приподняв лицо.
— Пойдём, — тихо, но без единой нотки вопроса произнёс он.
Он взял её за руку как берут то, что уже принадлежит. Его ладонь была тёплой, сильной, а пальцы сжались вокруг её запястья достаточно крепко, чтобы она поняла: сегодня он никуда её не отпустит.
Он повёл её наверх, в ту самую гостевую спальню, где она жила последние недели. Аглая шла за ним, чувствуя, как под его рукой её запястье слегка пульсирует. Сердце стучало слишком громко. Она привыкла к его резким отступлениям, к тому, как он иногда останавливал себя в последний момент. Но сегодня Гордей не собирался останавливаться.
У двери он остановился на секунду, открыл её одной рукой, не отпуская её запястье второй. Втолкнул её внутрь и тихо закрыл дверь за собой. Щёлкнул замок.
Аглая обернулась.
Гордей стоял у двери, глядя на неё уже без всякой маски. В его глазах было только одно — тёмное, зрелое, долго сдерживаемое желание и полная уверенность в том, что сегодня всё будет именно так, как он решит.
Он сделал шаг к ней.
У двери Гордей остановился.
— Последний раз спрашиваю.
Аглая повернулась к нему.
— Я не передумаю.
— Это не ответ.
Она сама взяла его руку и положила себе на талию.
— Да, Гордей. Я хочу этого.
Только после этого он вошёл вместе с ней и закрыл дверь.
В комнате было полутемно. За окнами лил дождь, плотные шторы пропускали только мягкий серый свет. Гордей стоял у кровати и смотрел на неё так, будто уже решил, как именно будет её брать.
Он подошёл сзади, убрал волосы с шеи и коснулся губами кожи чуть ниже уха — медленно, почти нежно, но с такой силой присутствия, что Аглая сразу замерла.
— Ты слишком быстро сдаёшься, — тихо сказал он ей в кожу.
— Я не сдаюсь, — выдохнула она.
— Нет? — Его пальцы легли ей на талию, крепко, но не грубо.
— Я позволяю, — ответила она, и голос дрогнул.
Гордей замер на секунду, потом низко, почти удовлетворённо хмыкнул.
— Хороший ответ.
Он развернул её к себе. Одним движением расстегнул первую пуговицу её рубашки.
— Дыши, — тихо приказал он.
Она послушалась.
Вторая пуговица. Третья. Он расстёгивал медленно, глядя ей в глаза.
— Смотри на меня.
Она подняла взгляд. И поняла: именно это и было его властью. Он не позволял ей спрятаться в стыде или в возбуждении. Он заставлял её быть здесь. Полностью.
Когда рубашка упала на пол, Гордей провёл ладонями по её обнажённой коже — от ключиц вниз, обхватил грудь, сжал достаточно сильно, чтобы она тихо ахнула.
— Хорошая девочка, — произнёс он низко. — Теперь ложись на кровать. На спину. Руки над головой.
Аглая легла. Сердце колотилось. Гордей встал над ней и медленно, глядя ей в глаза, стянул с неё остатки одежды. Когда она осталась совершенно голой, он провёл пальцами по внутренней стороне её бедра, раздвинул ноги и посмотрел вниз.
— Уже мокрая, — констатировал он спокойно. — И это только от того, что я тебя раздевал.
Он опустился между её ног, но не сразу начал целовать. Сначала провёл пальцами по мокрой щели — медленно, уверенно, будто изучал, насколько она готова. Потом два пальца легко вошли внутрь, а большой палец лёг на клитор.
— Не двигайся, — тихо сказал он, когда она попыталась выгнуться. — Просто чувствуй.
Он трахал её пальцами медленно и глубоко, одновременно кружа большим пальцем по клитору. Аглая стонала, сжимая простыню над головой, но не отводила взгляда. Гордей смотрел ей в глаза всё это время.
— Скажи, что ты хочешь, — потребовал он.
— Вас… — выдохнула она.
— Конкретнее.
— Хочу, чтобы вы меня трахали, Гордей.
Он убрал руку, расстегнул ремень и сбросил брюки. Его член был твёрдым, тяжёлым. Он провёл им по её мокрой киске, обмазывая головкой, но не входил.
— Смотри на меня, — повторил он.
И только когда она подняла глаза, он медленно, до самого конца вошёл в неё.
Аглая громко застонала. Гордей замер внутри, давая ей привыкнуть, и только потом начал двигаться — медленно, глубоко, с полным контролем. Каждый толчок был сильным, но не резким. Он входил до упора и немного задерживался, заставляя её чувствовать его целиком.
— Вот так, — хрипло произнёс он. — Бери меня. Всю.
Он трахал её неторопливо, но мощно. Одна рука держала её за запястье над головой, вторая — за бедро, раздвигая ещё шире. Он не отводил взгляда ни на секунду.
Когда она начала дрожать и громче стонать, Гордей слегка ускорился, но всё ещё держал темп под контролем.
— Не кончай, пока я не разрешу, — тихо приказал он.
Аглая застонала от этих слов, но послушалась. Она старалась сдерживаться, хотя тело уже было на грани.
Гордей наклонился ближе, почти прижавшись лбом к её лбу.
— Скажи ещё раз.
— Хочу вас… — выдохнула она дрожащим голосом. — Хочу, чтобы вы кончили во мне.
Он зарычал и наконец потерял часть контроля. Толчки стали глубже и жёстче, но всё равно оставались размеренными. Он трахал её сильно, властно, глядя ей прямо в глаза.
— Тогда кончай, — разрешил он низко. — Сейчас.
Аглая кончила с громким стоном, сильно сжимаясь вокруг него. Гордей продолжал двигаться сквозь её оргазм, продлевая его, пока сам не зарычал и не кончил глубоко внутри — горячими, мощными толчками, заполняя её до последней капли.
Он не вышел сразу. Оставался внутри, медленно двигаясь, пока последние спазмы не утихли. Потом опустился на неё всем телом, тяжело дыша, и поцеловал в губы — уже не властно, а почти нежно.
— Хорошая девочка, — тихо сказал он ей на ухо. — Очень хорошая.
Аглая лежала под ним разбитая, дрожащая, но с такой лёгкостью в груди, какой давно не чувствовала. Гордей поцеловал её в висок, потом в губы и тихо добавил:
— Это только начало ночи.
Он всё ещё был внутри неё. И не собирался выходить.
Гордей всё ещё был внутри неё, когда она только начала приходить в себя после оргазма. Он не вышел. Наоборот — слегка пошевелил бёдрами, медленно входя и выходя из её мокрой, пульсирующей киски, размазывая своё семя по её стенкам.
Аглая тихо застонала.
— Ещё не закончили, — тихо, но твёрдо произнёс он ей в губы. — Ты слишком быстро кончила. Я хочу ещё.
Он выпрямился, не выходя из неё, и одним движением закинул её ноги себе на плечи. В этой позе он вошёл ещё глубже. Аглая выгнулась и громко ахнула, когда его толстый член упёрся в самую чувствительную точку внутри.
Гордей начал трахать её медленно, но очень глубоко. Каждый толчок был сильным и размеренным. Он держал её за бёдра, крепко сжимая пальцами, и смотрел ей в глаза.
— Смотри на меня, — приказал он низко. — Не отводи взгляд.
Аглая смотрела. Её губы были приоткрыты, дыхание сбивалось, а тело дрожало от каждого его движения. Гордей ускорялся постепенно. Теперь он трахал её уже жёстче — глубокие, тяжёлые толчки, от которых кровать слегка скрипела.
— Вот так, — хрипло проговорил он. — Бери мой член. Всю глубину. Хорошая девочка…
Он опустил одну руку и большим пальцем начал быстро тереть её клитор, не прекращая мощных толчков. Аглая застонала громче, пытаясь выгнуться, но он крепко держал её за бёдра.
— Не дёргайся, — тихо приказал он. — Лежи и принимай.
Она послушалась. Скоро её стоны стали громче и отчаяннее. Гордей чувствовал, как она снова сжимается вокруг него.
— Хочешь кончить ещё раз? — спросил он, не сбавляя темпа.
— Да… — выдохнула она.
— Попроси.
— Пожалуйста… Гордей… дайте мне кончить…
Он улыбнулся уголком губ — холодно и удовлетворённо.
— Тогда кончай. Сейчас.
Он ускорился, вбиваясь в неё жёстко и глубоко, одновременно быстро теребя клитор. Аглая закричала, когда второй оргазм накрыл её. Её тело сильно сжалось вокруг его члена, ноги задрожали на его плечах. Гордей продолжал трахать её сквозь оргазм, продлевая его, пока она почти не плакала от переизбытка ощущений.
Только когда она обмякла, он замедлился, но не остановился.
Он опустил её ноги, лёг сверху всем телом и начал двигаться медленнее, но ещё глубже — длинными, тяжёлыми толчками. Теперь он целовал её — жадно, глубоко, почти грубо. Одна его рука крепко держала её за запястье над головой.
— Я ещё не кончил, — тихо прорычал он ей в губы. — Ты будешь принимать меня, пока я не решу, что хватит.
Аглая только слабо застонала в ответ. Её тело уже было слишком чувствительным, но она не хотела, чтобы он останавливался.
Гордей перевернул её на живот одним плавным движением, приподнял за бёдра и вошёл сзади — глубоко и резко. В этой позе он трахал её уже жёстче. Одна рука держала её за волосы, вторая крепко сжимала бедро. Каждый его толчок был сильным и властным.
— Такая мокрая… — хрипло проговорил он. — Вся течёшь от моего члена.
Он наклонился ближе, прижался грудью к её спине и стал трахать ещё быстрее. Аглая стонала в подушку, сжимая простыню пальцами. Гордей не давал ей опуститься — он снова опустил руку вниз и начал тереть её клитор.
— Ещё раз, — приказал он. — Кончай на мой член.
Аглая кончила в третий раз — уже почти без сил, дрожа всем телом. Гордей зарычал, чувствуя, как она сильно сжимается, и наконец позволил себе. Он трахал её ещё несколько жёстких, глубоких толчков и кончил глубоко внутри — горячими, мощными струями, заполняя её ещё больше.
Он остался внутри неё, тяжело дыша, и медленно опустился сверху, прижимая её к кровати своим весом. Его рука всё ещё держала её за волосы, но уже мягче.
Несколько долгих секунд они просто лежали так.
Потом Гордей повернул её лицо к себе и поцеловал в губы — уже не жёстко, а глубоко и медленно.
— Ты была очень хорошей, — тихо сказал он ей на ухо. — Очень.
Он не вышел. Просто лёг рядом, притянул её к себе и продолжил медленно двигаться внутри — лёгкими, ленивыми толчками, будто не хотел отпускать это ощущение.
— Отдыхай, — произнёс он низко, целуя её в висок.
Позже она лежала рядом с ним в полумраке, всё ещё чувствуя на коже след его ладоней и тяжёлую усталость после удовольствия, которое оказалось не громким, а глубоким, почти разрушительным. Гордей не сразу обнял её. Сначала просто лежал рядом, глядя в потолок, словно сам пытался принять то, что произошло.
Потом повернулся и осторожно коснулся её щеки.
— Жалеешь? — спросил он.
Аглая устало улыбнулась.
— Вы с Савелием одинаково неоригинальны после всего.
Гордей чуть прищурился.
— Он тоже спрашивал?
— Да.
— И что ты ответила?
— То же, что отвечу вам. Нет.
Он молчал несколько секунд.
— Теперь всё стало ещё сложнее.
— Да.
— И ты всё ещё не хочешь выбирать?
Аглая повернулась к нему лицом. После Савелия она думала, что сильнее запутаться уже невозможно. После Гордея поняла, что ошибалась. Один давал ей чувство силы и защиты, другой — добровольной власти и опасной глубины. Один целовал так, будто мир можно удержать руками, другой — будто можно приказать ему замолчать.
Выбрать одного стало невозможно окончательно.
— Не хочу, — сказала она тихо.

----------

Глава 17

Глава 17
Аглая проснулась одна, но не сразу поняла, когда он ушёл. На соседней половине кровати ещё оставалось слабое тепло, на подушке — едва заметный запах его одеколона, а в самой комнате будто задержалось то напряжение, которое не исчезает после близости, а только становится глубже. Вчера днём был Савелий. Ночью — Гордей. И теперь Аглая лежала с открытыми глазами, чувствуя не стыд, а странную, почти пугающую ясность.
К завтраку все трое снова оказались на кухне. Савелий стоял у кофемашины в тёмной футболке, босой, с влажными волосами после душа. Гордей сидел за островом с ноутбуком, уже в рубашке, собранный, но не такой ледяной, как раньше. Между ними не было вчерашней враждебности. Скорее осторожное молчание мужчин, которые оба перешли границу и теперь понимали: прежними правилами это уже не удержать.
Аглая вошла в кухню в мягкой домашней рубашке, с распущенными волосами и следами бессонной ночи на лице. Оба посмотрели на неё почти одновременно. Савелий — открыто, тяжело, с той тёмной нежностью, которую он прятал хуже, чем угрозу. Гордей — спокойнее, но дольше, задержав взгляд на её губах ровно на секунду больше, чем было безопасно.
В этот момент снаружи хлопнула входная дверь.
Савелий сразу повернул голову.
— Я никого не ждал, — сказал он.
Через несколько секунд в холле раздался голос охранника, потом — резкий, знакомый голос Игната.
— Где она?
Аглая похолодела.
Гордей встал первым. Савелий поставил чашку на стол. Мужчины не успели ничего сказать, потому что Игнат уже вошёл в кухню.
Он остановился на пороге.
Достаточно было одного взгляда. Дочь в чужом доме, в утренней рубашке, босая, с распущенными волосами. Савелий рядом, слишком домашний для человека, который якобы просто охраняет. Гордей за столом, слишком собранный и слишком напряжённый. И между ними — тишина, густая, взрослая, полная того, что невозможно объяснить документами, делом или безопасностью.
Лицо Игната изменилось не сразу. Сначала в нём было непонимание. Потом подозрение. Потом такая ярость, что Аглая невольно выпрямилась.
— Что здесь происходит? — спросил он.
Гордей сделал шаг вперёд.
— Игнат, давай поговорим спокойно.
— Спокойно? — Игнат коротко, зло усмехнулся. — Я приезжаю без предупреждения, потому что моей дочери угрожают, потому что её имя полощут в новостях, потому что я всю ночь не могу дозвониться нормально ни до кого из вас. И нахожу её здесь. В доме Савелия. С вами двумя.
— Это безопаснее, чем у меня, — сказал Савелий.
Игнат резко повернулся к нему.
— Я не про камеры спрашиваю.
Савелий замолчал.
Гордей посмотрел на Аглаю, и этот взгляд был почти просьбой: не сейчас. Но она уже поняла, что «не сейчас» больше не существует.
Игнат прошёл в кухню, медленно, тяжело, будто каждый шаг давался ему через усилие.
— Я доверил вам дочь, — сказал он, глядя на Гордея. — Тебе. И тебе, — перевёл взгляд на Савелия. — Вы мои друзья. Больше двадцати лет. Я позвонил вам, потому что думал: вы защитите её.
— Мы защищаем, — тихо произнёс Гордей.
— От кого? — Игнат повысил голос. — От бывшего? От журналистов? Или уже от самих себя?
Аглая почувствовала, как в груди становится тесно. Этот вопрос ударил не только по мужчинам, но и по ней. Так, будто всё, что она чувствовала, всё, что сама выбирала, можно было превратить в доказательство чужой слабости.
— Папа, — сказала она.
— Молчи.
Слово прозвучало резко, почти как пощёчина.
Савелий мгновенно напрягся.
— Не говори с ней так.
Игнат посмотрел на него с таким бешенством, что воздух будто стал горячее.
— А ты вообще сейчас лучше не открывай рот. Особенно ты.
Савелий не отступил.
— Если хочешь злиться, злись на меня.
— На тебя? — Игнат шагнул ближе. — Ты жил в моём доме, сидел за моим столом, держал мою дочь на руках, когда она была ребёнком. И теперь ты стоишь здесь, в своём доме, и предлагаешь мне злиться на тебя? Да я смотрю на тебя и не понимаю, как ты вообще смог.
Лицо Савелия стало жёстким, но в глазах мелькнула боль.
Гордей тихо произнёс:
— Игнат, это не так просто.
— Для меня очень просто. Вы оба старше её вдвое. Она в беде, растеряна, напугана, зависит от вашей помощи. А вы вместо того, чтобы держать дистанцию, решили воспользоваться тем, что она рядом.
Аглая резко вдохнула.
— Нет.
Игнат будто не услышал.
— Ты, Гордей, всегда строил из себя человека с принципами. Закон, честь, ответственность. А сам? Ты хоть понимаешь, что сделал?
Гордей не оправдывался. Он стоял прямо, с лицом, в котором было слишком много вины, чтобы спорить, и слишком много желания, чтобы лгать.
— Понимаю.
— Нет, не понимаешь. Иначе тебя бы здесь не было.
— Я не воспользовался ею, — сказал Гордей тише.
Игнат зло усмехнулся.
— Правда? А как ты это называешь?
Аглая вышла из-за острова и встала между ними.
— Хватит.
Отец наконец посмотрел на неё по-настоящему.
— Аглая, отойди.
— Нет.
— Я сказал, отойди.
— А я сказала, нет.
В кухне стало тихо. Савелий стоял у окна, сжав челюсть. Гордей — у стола, неподвижный и бледный. Аглая чувствовала их за спиной так отчётливо, словно они касались её, хотя никто не двигался. Два мужчины, которых она хотела. Два мужчины, которых отец сейчас видел только как предателей.
— Ты не понимаешь, что с тобой происходит, — сказал Игнат уже не так громко, но от этого не мягче. — Ты после Москвы. После угроз. После всего, что этот подонок с тобой сделал. Они взрослые мужчины, сильные, опытные. Они должны были быть для тебя опорой, а не…
Он не договорил, но Аглая поняла.
И именно это стало последней чертой.
— Не продолжай, — сказала она тихо.
— Я твой отец.
— Да. Но я не ребёнок.
— Тебе двадцать лет.
— Мне двадцать лет, и я сама понимаю, кого хочу.
Игнат смотрел на неё так, будто она произнесла что-то невозможное.
— Это не ты говоришь.
Аглая почувствовала, как боль поднимается к горлу, но голос не дрогнул.
— Нет, пап. Это как раз я. Не Гордей. Не Савелий. Не бывший. Не страх. Не благодарность за защиту. Я.
Савелий едва заметно выдохнул. Гордей опустил глаза.
Аглая продолжила, уже не останавливаясь:
— Ты можешь ненавидеть то, что услышал. Можешь злиться на них, на меня, на ситуацию. Но моё желание — не преступление против меня. Не их преступление. Не доказательство, что я слабая, испуганная или попала под влияние. Я хотела их. Хочу. И это не делает меня жертвой.
Игнат побледнел от ярости.
— Ты хоть слышишь себя?
— Впервые за долгое время — да.
— Они друзья твоего отца.
— Они ещё и мужчины. А я взрослая женщина.
— Не смей.
— Почему? Потому что тебе больно это слышать? Мне тоже больно, что ты смотришь на меня и сразу решаешь, что я не могла выбрать сама.
Игнат провёл ладонью по лицу, будто пытался удержаться от крика. Потом повернулся к Гордею.
— Ты уедешь сегодня же.
— Нет, — сказал Гордей.
Игнат замер.
— Что?
— Я не оставлю её дело. И не оставлю её без юридической защиты из-за твоей злости.
— Ты больше к ней не подойдёшь.
Савелий шагнул вперёд.
— Игнат.
— И ты тоже, — резко сказал он. — Слышишь? Оба. Ни шага к моей дочери. Ни одного разговора наедине. Ни одного прикосновения. Если вы действительно считаете, что хоть что-то ей должны, держитесь от неё подальше.
— Вы не можете это решать за меня, — сказала Аглая.
— Пока ты в опасности, могу.
— Нет.
— Тогда я забираю тебя отсюда.
Савелий резко поднял голову.
— Это небезопасно.
— А здесь, по-твоему, безопасно?
— Физически — да.
— Физически, — Игнат коротко рассмеялся. — Прекрасное уточнение.
Гордей впервые повысил голос:
— Сейчас вывозить её нельзя. Адреса отслеживаются, бывший ждёт любой ошибки, а у тебя нет охраны такого уровня.
— Зато у меня есть право быть отцом.
— Быть отцом не значит запирать её от собственной жизни, — сказал Гордей.
Игнат посмотрел на него так, будто между ними окончательно что-то оборвалось.
— Ты больше не имеешь права говорить мне о моей дочери.
Эта фраза повисла в воздухе тяжёлой точкой.
Аглая поняла, что разговор закончился. Не потому что кто-то победил. Потому что каждый сказал слишком много, чтобы сегодня услышать другого.
Игнат повернулся к ней.
— Собирай вещи.
— Нет.
— Аглая.
— Я никуда сейчас не поеду. Не с тобой, не с ними. Никуда.
— Поедешь, — сказал он жёстко. — Не потому что я хочу наказать тебя, а потому что здесь ты больше не останешься.
Савелий шагнул вперёд.
— Игнат, это небезопасно.
— Небезопасно было оставлять её с вами.
Гордей поднял голову.
— Сейчас эмоции мешают тебе думать.
— Молчи, — резко оборвал его Игнат. — Ты последний человек, от которого я хочу слышать о здравом смысле.
Аглая смотрела на отца и впервые почти не узнавала его. Он был испуган, взбешён, оскорблён, но за всем этим стояло главное: он уже решил за неё. Как когда-то решал, в какой школе ей лучше учиться, с кем не стоит дружить, кому нельзя доверять. Только теперь ей было не четырнадцать.
— Я не вещь, которую можно забрать из одного дома и переставить в другой, — сказала она.
— Ты моя дочь.
— Это не одно и то же.
Игнат побледнел, но отступать не стал.
— У тебя десять минут.
Гордей сделал шаг к ней, но остановился, когда Игнат резко повернулся.
— Не приближайся.
Эти слова прозвучали почти как удар. Гордей замер. Савелий сжал челюсть, но тоже не двинулся. Аглая поняла, что если сейчас начнёт спорить дальше, они просто устроят войну посреди кухни, и в этой войне снова будут решать её судьбу.
Она молча вышла.
Собирая сумку, Аглая чувствовала не страх, а глухую, обжигающую пустоту. Отец ждал внизу. Гордей и Савелий не поднялись. Возможно, Игнат не позволил. Возможно, они сами понимали, что любое движение только ухудшит всё. Но от этого было не легче. Их молчание тянулось за ней по лестнице тяжелее слов.
Обратно в отцовский дом она ехала на заднем сиденье его машины. Игнат всю дорогу молчал, только несколько раз говорил кому-то по телефону о смене охраны, закрытых воротах и запрете пускать посторонних без его разрешения. Аглая смотрела в окно на мокрые улицы и понимала: он называет это защитой, но для неё это всё больше похоже на клетку.
Дома ничего не изменилось и одновременно изменилось всё. Та же прихожая, знакомый запах дерева и дорогого табака, лестница, по которой она бегала ребёнком, фотографии в рамках. Только теперь охранник у двери посмотрел на неё не как на дочь хозяина, а как на человека, за которым приказано следить.
— Телефон мне, — сказал Игнат.
Аглая медленно повернулась.
— Что?
— Пока всё не уляжется, телефон будет у меня.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Ты не будешь им писать. Не будешь отвечать на их звонки.
Она усмехнулась, но в горле стояла боль.
— Значит, ты всё-таки решил меня наказать.
— Я пытаюсь тебя спасти.
— От кого? От бывшего или от меня самой?
Игнат ничего не ответил. Только протянул руку.
Аглая несколько секунд смотрела на него, потом достала телефон и положила ему в ладонь.
— Поздравляю, пап. Теперь я точно в безопасности.
Он вздрогнул от её тона, но телефон забрал.
Весь вечер дом был полон чужих шагов и приглушённых голосов. Охрана менялась у ворот. Игнат звонил юристам, кому-то из службы безопасности, несколько раз говорил с людьми Гордея, но имя самого Гордея не произнёс ни разу. Аглая сидела в своей комнате и впервые за долгое время чувствовала себя не защищённой дочерью, а пленницей в доме, где её слишком сильно любили, чтобы услышать.
Ночью она встала с кровати.
Дождь почти закончился. За окном блестел мокрый сад, фонари отражались в лужах. Аглая надела тёмные джинсы, толстовку, кроссовки и достала из нижнего ящика старый запасной телефон, который когда-то оставила там после поездки. Зарядки было мало, но хватит, чтобы вызвать машину или отправить одно сообщение.
Она не собирала большую сумку. Только паспорт, карту, немного наличных и ключ от боковой калитки, который отец давно забыл забрать.
В коридоре было темно. Дом спал, но охрана не спала никогда. Аглая знала это. Знала и то, что в старой зимней галерее камера уже несколько лет давала слепую зону у двери в сад. Когда-то она пользовалась этим, чтобы сбегать на вечеринки. Теперь — чтобы сбежать из собственной защиты.
Она прошла бесшумно, замирая на каждом скрипе паркета. Внизу в кабинете горел свет. Игнат не спал. Его силуэт был виден через приоткрытую дверь: он сидел за столом, склонившись над телефоном, старше и тяжелее, чем утром. На секунду Аглая остановилась.
Ей стало больно.
Она любила его. Даже сейчас. Особенно сейчас, когда понимала, что его злость родилась из страха. Но любовь не давала ему права запирать её жизнь на ключ.
Аглая пошла дальше.
Боковая дверь поддалась не сразу. Холодный воздух ударил в лицо, пахнущий мокрой землёй и свободой. Она накинула капюшон, пересекла сад и открыла калитку старым ключом. За воротами улица была пустой и блестящей после дождя.

----------

Глава 18

Глава 18
Такси остановилось у ворот дома Савелия чуть после двух ночи.
Аглая расплатилась наличными, вышла под мелкий дождь и не стала прятать лицо от камер. Она знала, что система уже заметила машину, что охрана проверяет номер, что Савелий получит уведомление раньше, чем она успеет нажать звонок. Именно поэтому она стояла прямо, с капюшоном, мокрыми волосами и маленькой сумкой на плече, не пытаясь выглядеть случайной гостьей.
Калитку открыли не сразу. Сначала из динамика раздался голос Савелия:
— Аглая?
— Да.
— Ты одна?
— Да.
— Машина уехала?
Она обернулась. Такси уже скрылось за поворотом.
— Уехала.
Несколько секунд было тихо. Потом щёлкнул замок.
Савелий встретил её у входной двери. Босой, в тёмных брюках и футболке, с растрёпанными волосами и таким лицом, будто за эти несколько минут успел представить всё худшее. Он быстро осмотрел её: мокрая толстовка, джинсы, дрожащие пальцы, маленькая сумка. Убедился, что крови нет, что она не ранена, и только после этого позволил злости выйти наружу.
— Ты понимаешь, что натворила?
— Доброй ночи.
— Не дерзи.
— Я не дерзю. Я пришла.
— Ночью. Одна. После угроз. Без охраны.
— На такси, не пешком через лес.
— Аглая.
Его голос стал низким и опасным, но она не испугалась. За его плечом появился Гордей. Он был в тёмной рубашке, с телефоном в руке; видимо, Савелий уже поднял тревогу. Гордей ничего не сказал сначала, только посмотрел на неё так, что Аглая почувствовала одновременно облегчение и вину. Он тоже испугался. Просто у него страх почти сразу превратился в холод.
— Твой отец знает, где ты? — спросил он.
— Нет.
— Он с ума сойдёт.
— Он уже решил, что имеет право забирать мой телефон и запирать меня дома.
Гордей сжал челюсть.
— Это не значит, что нужно исчезать посреди ночи.
— Я не исчезла. Я пришла сюда.
Савелий отступил, пропуская её в дом, но сразу повернулся к охране:
— Проверить улицу, камеры за последние двадцать минут, маршрут такси по возможности отследить. Если машина без номеров снова появится — доклад сразу.
Дверь закрылась. В доме было тепло, пахло кофе, кожей и дождём, который она принесла на себе. Аглая вдруг поняла, как сильно замёрзла, только когда Гордей молча снял с её плеч мокрую сумку, а Савелий стянул капюшон и коснулся пальцами её волос.
— Ты вся ледяная, — сказал он.
— Переживу.
— Не начинай геройствовать.
— А вы не начинайте мной командовать.
Савелий хотел ответить, но Гордей остановил его одним взглядом.
— Сначала ей нужно согреться. Потом будем выяснять, кто именно сегодня лишился рассудка.
Аглая устало усмехнулась.
— Если список большой, я не одна в нём.
Гордей посмотрел на неё строго, но в уголках его губ мелькнуло что-то почти живое.
Они не стали сразу устраивать допрос. Савелий принёс полотенце, Гордей налил горячий чай и поставил перед ней на кухонный остров. Аглая сидела между ними, обхватив чашку ладонями, и чувствовала, как постепенно возвращается тепло. Здесь всё было под контролем, но впервые за день этот контроль не душил её.
— Я напишу отцу, что ты в безопасности, — сказал Гордей.
— Нет.
— Не спрашиваю разрешения.
Она подняла голову.
— Гордей.
— Он твой отец. Он не должен искать тебя всю ночь, думая, что тебя увезли или убили.
Аглая достала запасной телефон и сама набрала короткое сообщение: «Я в безопасности. Не ищи меня ночью. Завтра поговорим». Отправила Игнату и положила телефон экраном вниз.
— Довольны? — спросила она, не поднимая глаз.
— Нет, — тихо ответил Савелий за её спиной. — Но это лучше, чем ничего.
После этого в комнате стало очень тихо. Не спокойно. А густо, горячо и почти осязаемо. Гордей стоял напротив неё, руки в карманах, но взгляд уже не был собранным. Он смотрел на её мокрые губы, на то, как тонкая мокрая футболка прилипла к груди под расстёгнутой толстовкой, на твёрдые соски, которые проступали сквозь ткань. Савелий стоял совсем близко сзади — достаточно близко, чтобы она чувствовала тепло его тела, но пока не касался.
Аглая поставила чашку на стол. Её пальцы слегка дрожали.
— Я пришла не для того, чтобы вы снова меня спасали, — сказала она тихо, но чётко.
Гордей сделал шаг ближе.
— А для чего тогда?
Она медленно повернулась сначала к нему, потом чуть бросила взгляд через плечо на Савелия.
— Чтобы самой решить, что мне нужно.
Савелий тихо, почти рычаще выдохнул ей в затылок. Гордей не отвёл взгляда. Он смотрел на неё так, будто уже представлял, как будет её раздевать.
Аглая поднялась. Мокрая толстовка тяжело висела на плечах, волосы прилипли к шее и щекам, но она чувствовала себя удивительно ясной. Она сделала шаг вперёд — прямо к Гордею — и остановилась так близко, что почти касалась его груди.
— Я хочу вас обоих, — тихо, но твёрдо произнесла она. — Сегодня. Здесь. И я не хочу выбирать.
Гордей замер. Его челюсть слегка напряглась. Савелий за её спиной сделал ещё один шаг ближе, и теперь она оказалась зажата между ними. Его рука легла ей на талию — тяжело, горячо, уверенно.
— Ты уверена? — низко спросил Гордей, глядя ей прямо в глаза.
— Да, — ответила Аглая, не отводя взгляда. — Я устала притворяться, что мне этого не хочется. Я устала от того, как вы оба меня хотите… и как оба делаете вид, что это неправильно.
Савелий медленно провёл ладонью вверх по её боку, под толстовку, и его пальцы легли на мокрую ткань футболки прямо под грудью.
— Тогда скажи, как именно ты этого хочешь, — тихо прорычал он ей в ухо.
Аглая чуть запрокинула голову назад, почти касаясь его губами.
— Хочу, чтобы вы оба меня взяли, — тихо сказала она. — Сейчас. Без разговоров. Без «это неправильно». Я хочу чувствовать вас обоих. Одновременно.
Гордей медленно поднял руку и большим пальцем провёл по её нижней губе, как тогда, в первый раз. Его глаза потемнели до черноты.
— Хорошо, — тихо произнёс он.
Он посмотрел через неё на Савелия.
— Раздевай её.
Савелий не стал ждать. Его руки скользнули под толстовку, легко стянули её с плеч и бросили на пол. Потом он взялся за край мокрой футболки и медленно, но уверенно потянул вверх. Аглая подняла руки, позволяя ему снять её. Холодный воздух коснулся её мокрой кожи и твёрдых сосков.
Гордей смотрел на неё не отрываясь.
— На колени, — тихо приказал он.
Аглая посмотрела на него, потом медленно опустилась на колени прямо между ними. Савелий стоял сзади, Гордей — перед ней. Оба смотрели на неё сверху вниз.
Гордей расстегнул ремень.
— Сегодня ты будешь делать то, что мы скажем, — произнёс он низко. — И будешь хорошо слушаться. Поняла?
Аглая подняла на него глаза, уже тяжело дыша.
— Да.
Савелий провёл пальцами по её мокрым волосам и слегка потянул голову назад.
Аглая опустилась на колени между ними. Мокрая футболка уже лежала на полу, грудь обнажена, соски твёрдые от холода и возбуждения. Она подняла глаза сначала на Гордея, потом на Савелия.
Гордей расстегнул ремень и молнию, достал член. Он был уже полностью твёрдым — толстым, тяжёлым, с выступающей веной. Аглая обхватила его рукой и медленно провела языком от основания к головке.
— Смотри на меня, — тихо приказал Гордей.
Она подняла глаза и, не отводя взгляда, обхватила головку губами и медленно втянула его в рот. Гордей тихо выдохнул сквозь зубы, когда она начала двигать головой — сначала неглубоко, потом всё глубже, пока член не упёрся ей в горло.
Савелий тем временем тоже расстегнул брюки. Его член был толще, чуть короче, но очень твёрдый и горячий. Он провёл пальцами по её мокрым волосам, собрал их в кулак и слегка потянул голову назад, вынимая член Гордея из её рта.
— Теперь мой, — низко сказал он.
Аглая повернулась к нему и сразу взяла его член в рот. Савелий не стал ждать — он крепче сжал её волосы и начал медленно, но уверенно двигать её головой, засовывая член глубже с каждым движением. Аглая давилась, но не отстранялась. Слюна стекала по подбородку, когда он трахал её рот.
— Вот так… хорошая девочка, — хрипло прорычал Савелий. — Бери глубже.
Гордей смотрел сверху вниз, медленно двигая рукой по своему члену.
— Смотри на меня, пока сосёшь ему, — приказал он.
Аглая подняла глаза на Гордея, продолжая работать ртом над членом Савелия. Её щёки были втянуты, глаза слегка слезились, но она не отводила взгляда.
Через минуту Савелий отпустил её волосы.
— Поменяйся, — сказал он Гордею.
Гордей шагнул ближе. Аглая сразу перешла к нему, обхватив его член обеими руками и снова взяв в рот. Теперь она сосала глубже и быстрее, пытаясь заглотить его почти полностью. Гордей тихо застонал и положил руку ей на затылок, но не давил — пока просто держал.
— Хорошая, — тихо похвалил он. — Очень хорошая.
Савелий не собирался долго ждать. Он встал рядом с Гордеем, и теперь Аглая сосала по очереди — то одного, то другого. Она брала в рот то Гордея, то Савелия, облизывая, посасывая головки, проводя языком по всей длине. Слюна стекала по её подбородку и капала на грудь.
Савелий снова взял её за волосы и, когда она сосала Гордея, слегка поворачивал её голову, заставляя то глубже заглатывать, то вынимать член почти полностью.
— Смотри ему в глаза, пока сосёшь, — тихо приказал он.
Аглая послушалась. Гордей смотрел на неё сверху вниз тёмным, тяжёлым взглядом. Его челюсть была напряжена.
— Ты сама этого хотела, — тихо сказал он ей. — Теперь работай ртом, как следует.
Аглая застонала с членом Гордея во рту и ускорилась. Она переключалась между ними всё чаще — брала один член в рот, пока рукой дрочила второй, потом меняла. Оба мужчины тяжело дышали, глядя на неё сверху.
Савелий первым не выдержал. Он крепче сжал её волосы и начал трахать её рот короткими, жёсткими толчками.
— Глотай глубже, — рыкнул он.
Аглая давилась, но продолжала. Слёзы выступили на глазах, но она не отстранялась.
Гордей провёл большим пальцем по её щеке, стирая слезу.
— Хочешь, чтобы мы оба кончили тебе в рот? — тихо спросил он.
Аглая отпустила член Савелия и, тяжело дыша, посмотрела на них обоих.
— Да, — выдохнула она хрипло. — Хочу.
Гордей слегка улыбнулся уголком губ — холодно и удовлетворённо.
— Тогда продолжай, — сказал он. — И не останавливайся, пока мы не разрешим.
Аглая работала ртом и руками, переключаясь между ними. Она сосала Гордея глубоко, почти до горла, а рукой быстро дрочила Савелия, сжимая его крепко. Потом меняла — брала в рот Савелия и дрочила Гордея. Слюна стекала по её подбородку, капала на грудь, но она не останавливалась.
Савелий первым потерял терпение. Он снова схватил её за мокрые волосы и резко, но контролируемо втолкнул член ей в рот.
— Глотай, — хрипло приказал он. — Глубже.
Аглая давилась, но послушно открыла горло. Савелий начал трахать её рот короткими, жёсткими толчками, держа её голову обеими руками. Каждый раз, когда он заходил слишком глубоко, у неё выступали слёзы, но она не отводила взгляда от Гордея.
Гордей смотрел сверху вниз, медленно двигая рукой по своему члену.
— Смотри на меня, пока он тебя ебёт в рот, — тихо сказал он.
Аглая подняла на него глаза — мокрые, затуманенные, но полные желания. Савелий ускорился, трахая её рот всё жёстче.
— Вот так… хорошая сучка, — рыкнул он. — Принимай.
Через минуту он резко вытащил член, тяжело дыша.
— Хватит, — сказал Савелий Гордею. — Давай оба.
Гордей кивнул. Они встали ближе друг к другу, и теперь Аглая оказалась между двумя твёрдыми членами. Она взяла их в руки и начала по очереди сосать — то одного, то другого, быстро переключаясь. Иногда она пыталась взять оба члена сразу, прижимая головки к своим губам и облизывая их языком одновременно.
Гордей тихо застонал и положил руку ей на голову.
— Хорошая девочка, — произнёс он низко. — Ты отлично справляешься.
Савелий был менее сдержан. Он крепче сжал её волосы и снова начал трахать ей рот, пока она дрочила Гордея.
— Смотри вверх, — приказал он. — Хочу видеть твои глаза, когда я кончу.
Аглая подняла взгляд. Её щёки были красными, губы опухшие, подбородок мокрый от слюны. Савелий зарычал и начал двигаться быстрее.
— Глотай, — прорычал он и кончил ей в рот — горячими, густыми струями. Аглая старалась глотать, но часть спермы вытекла из уголка губ и стекла по подбородку.
Савелий не сразу вытащил член. Он медленно водил им по её губам, размазывая остатки по ним.
— Не вытирай, — тихо сказал он.
Гордей взял её за подбородок и повернул к себе.
— Теперь я, — тихо произнёс он.
Аглая сразу взяла его член в рот и начала сосать быстрее, глубже. Гордей держал её за волосы, но не так жёстко, как Савелий. Он двигал её головой в своём темпе — медленно, но глубоко.
— Вот так… — хрипло выдохнул он. — Возьми всё.
Через несколько минут он тоже кончил — тихо, но мощно, заполняя ей рот. Аглая глотала, глядя ему в глаза, как он и требовал. Когда он наконец вытащил член, она открыла рот, показывая, что проглотила почти всё.
Гордей провёл большим пальцем по её нижней губе, стирая остатки спермы.
— Хорошая, — тихо похвалил он. — Очень хорошая.
Савелий посмотрел на неё сверху вниз — на колени, на мокрое лицо, на грудь, испачканную слюной и спермой.
— Вставай, — сказал он низко.
Аглая послушно поднялась. Ноги слегка дрожали. Гордей подошёл вплотную, провёл ладонью по её мокрой груди, потом опустил руку ниже и легко провёл двумя пальцами по ткани трусиков. Они были насквозь мокрыми.
— Ты вся течёшь, — тихо сказал он, глядя ей в глаза.
Савелий встал сзади, прижался к ней всем телом и крепко обхватил за талию. Одна его рука сразу легла на грудь и грубо сжала сосок.
— Она уже готова, — низко проговорил он Гордею. — Смотри, как течёт.
Гордей медленно потянул её трусики вниз и провёл пальцами прямо по мокрой щели. Аглая тихо застонала.
— Тогда идём в гостиную, — сказал Гордей. — На диван. Здесь тесно.
Они молча прошли в гостиную. Гордей сел на большой диван, широко расставив ноги, и посмотрел на неё.
— Садись, — тихо сказал он.
Аглая встала коленями по обе стороны от его бёдер и медленно опустилась. Когда толстый член Гордея вошёл в неё до самого конца, она громко, протяжно застонала. Гордей сразу взял её за бёдра и начал трахать снизу — сильно, глубоко и жёстко. Каждый толчок был резким и мощным. Он не давал ей самой двигаться, а просто вбивал в неё член снизу, держа её на месте.
Аглая выгнулась. Ей было одновременно больно и невероятно хорошо. Жёсткий, глубокий трах снизу заставлял её терять дыхание. Каждый раз, когда Гордей входил до упора, внутри всё сжималось и вспыхивало горячей волной. Она чувствовала, как его член растягивает её, как глубоко он достаёт, как её киска обхватывает его и не хочет отпускать. От такой жёсткости у неё дрожали бёдра, а внизу быстро нарастало сладкое, тяжёлое напряжение.
Савелий встал перед ней. Он взял себя за член и провёл им по её губам. Аглая послушно открыла рот, и он сразу вошёл. Она начала сосать, но Гордей продолжал трахать её снизу всё так же жёстко и глубоко. Каждый его толчок заставлял её сильнее насаживаться ртом на член Савелия.
Аглая почти не могла думать. Её тело было разорвано между двумя ощущениями: жёсткий, тяжёлый трах снизу и твёрдый член во рту. От каждого мощного толчка Гордея внутри вспыхивало острое удовольствие, смешанное с лёгкой болью от глубины. Её киска сильно сжималась вокруг него, становясь всё мокрее. Она чувствовала, как по внутренней стороне бёдер стекает её возбуждение, как дрожат мышцы живота, как соски трутся о воздух и становятся ещё твёрже.
Гордей трахал её жёстко и ровно, не сбавляя темпа. Аглая стонала с членом Савелия во рту, слюна стекала по подбородку. Ей было тяжело дышать, но она не хотела, чтобы её остановили. Каждое жёсткое движение Гордея снизу отдавалась горячей вспышкой удовольствия, которая быстро собиралась где-то глубоко внутри и становилась всё сильнее.
Савелий держал её за волосы и медленно двигал её головой, засовывая член глубже. Аглая уже почти не контролировала себя. Её тело подчинялось им обоим: киска жадно принимала жёсткие толчки Гордея, а рот послушно работал над членом Савелия. От такой двойной стимуляции у неё быстро нарастал оргазм — тяжёлый, глубокий, почти болезненный от переизбытка ощущений.
Когда Гордей особенно глубоко и резко вошёл в неё, Аглая резко застонала и сильно сжалась вокруг его члена. Оргазм накрыл её волной — она дрожала всем телом, ноги подгибались, а киска пульсировала и сжималась. Гордей продолжал трахать её сквозь оргазм, не останавливаясь, продлевая это сладкое, почти невыносимое ощущение.
Аглая ещё дрожала после оргазма, когда Гордей замедлил движения, но не вышел из неё. Она тяжело дышала, опираясь руками ему на грудь. Савелий стоял перед ней, и она медленно отпустила его член изо рта.
— Пожалуйста… — выдохнула она хрипло, глядя то на одного, то на другого. — Мне нужно вас обоих. Сразу.
Гордей остановился и посмотрел на неё снизу вверх.
— Ты уверена? — тихо спросил он.
— Да, — быстро ответила Аглая, голос дрожал от возбуждения. — Пожалуйста… трахайте меня вместе. Я хочу чувствовать вас обоих.
Савелий провёл рукой по её мокрым волосам.
— Хорошая девочка, — тихо проговорил он. — Тогда переворачивайся.
Гордей лёг на спину и притянул её к себе. Аглая снова села на него сверху, и его толстый член легко вошёл в её мокрую киску. Она громко застонала, когда он полностью вошёл.
— Вот так… — тихо сказал Гордей, крепко взяв её за бёдра. — Сиди ровно.
Он начал медленно двигаться снизу. Савелий встал позади неё и провёл пальцами по её заднему отверстию, размазывая её соки.
— Расслабься, — тихо приказал он. — Будет тесно.
Аглая выгнулась, когда Савелий начал медленно вводить в неё пальцы. Она застонала громче, чувствуя, как Гордей продолжает трахать её киску снизу.
— Пожалуйста… — выдохнула она дрожащим голосом. — Я готова… входи.
Савелий убрал пальцы и приставил головку своего члена к её заднему отверстию. Он начал медленно входить. Аглая резко выдохнула, когда он начал растягивать её.
— Ах… — тихо застонала она. — Большой…
Гордей крепче сжал её бёдра.
— Дыши, — тихо сказал он. — Ты справишься.
Когда Савелий вошёл наполовину, Гордей слегка шевельнулся внутри её киски. Аглая громко, протяжно застонала — теперь её полностью заполняли два члена.
— Вот так… — выдохнула она, голос сорвался. — Ох, боже… так тесно…
Савелий медленно вошёл до конца и замер.
— Хорошая, — хрипло проговорил он. — Берёшь нас обоих.
Они начали двигаться. Гордей трахал её снизу — глубоко и жёстко, а Савелий двигался сзади чуть медленнее, но очень глубоко. Аглая дрожала между ними. Каждое движение отдавалось внутри мощной, сладкой вспышкой.
— Ах… — застонала она громче. — Это… слишком много… но так хорошо…
Гордей ускорился.
— Ты сама просила, — тихо сказал он. — Теперь бери.
Савелий наклонился ближе и тихо проговорил ей в ухо:
— Сжимай нас крепче. Вот так… молодец.
Аглая уже не могла сдерживаться. Она громко стонала, прижимаясь к Гордею и выгибаясь назад к Савелию. Её тело было полностью забито, растянуто и переполнено. Каждое движение мужчин вызывало новую волну острого удовольствия.
— Пожалуйста… — выдохнула она, голос дрожал. — Не останавливайтесь… трахайте меня сильнее… я хочу вас обоих…
Гордей посмотрел через неё на Савелия.
— Она просит жёстче, — тихо сказал он.
— Тогда давай, — ответил Савелий.
Они оба ускорились. Гордей начал вбивать в неё член снизу жёстко и глубоко, а Савелий двигался сзади быстрее и мощнее. Аглая уже почти кричала. Её тело дрожало, киска и зад сильно сжимались вокруг их членов, а внизу быстро нарастал новый, гораздо более сильный оргазм.
— Я… я сейчас… — выдохнула она захлёбываясь. — Кончаю… пожалуйста…
Гордей крепче сжал её бёдра.
— Кончай, — тихо, но жёстко приказал он.
Аглая кончила сильно и долго. Её тело билось в судорогах между двумя мужчинами, киска и зад ритмично сжимались вокруг их членов. Она громко стонала, почти плача от переизбытка ощущений, и вцепилась пальцами в плечи Гордея.
Гордей и Савелий не остановились. Они продолжали трахать её сквозь оргазм — Гордей снизу жёсткими, глубокими толчками, а Савелий сзади мощно и ровно.
— Блядь… она так сильно сжимает, — хрипло проговорил Савелий, ускоряясь.
Гордей крепче сжал её бёдра и тоже ускорил движения.
— Я чувствую, — тихо ответил он. — Она совсем обмякла.
Аглая уже почти не могла говорить. Она только стонала и дрожала, полностью отданная им. Её тело было на пределе — переполненное, растянутое, горячее. Каждый толчок теперь отдавался острой, почти болезненной волной удовольствия.
— Пожалуйста… — выдохнула она слабым, дрожащим голосом. — Кончайте… кончайте в меня…
Савелий зарычал и начал трахать её сзади уже совсем жёстко и быстро. Гордей тоже ускорился, вбивая в неё член снизу мощными толчками.
— Вот так, — тихо, но жёстко сказал Гордей. — Бери нас. Обоих.
Аглая громко застонала, когда почувствовала, как оба члена внутри неё стали ещё твёрже. Она уже не контролировала себя — только стонала и сжималась вокруг них, пока мужчины трахали её.
Первым кончил Савелий. Он глубоко вошёл в неё и зарычал, выпуская горячее семя прямо в её зад. Аглая громко вскрикнула от ощущения — как он пульсирует и заполняет её изнутри.
Гордей продержался ещё несколько жёстких толчков и тоже кончил — глубоко и мощно, заливая её киску горячими струями. Он крепко прижал её к себе и застонал низко, продолжая медленно двигаться, пока не опустошился полностью.
Несколько долгих секунд в комнате было только тяжёлое дыхание.
Аглая лежала на Гордее совершенно обессиленная. Её тело всё ещё мелко дрожало. Она чувствовала, как внутри неё пульсируют два члена, как их горячее семя медленно вытекает из неё, как сильно она заполнена.
Савелий медленно вышел из неё и провёл ладонью по её спине.
— Хорошая девочка, — тихо сказал он.
Гордей не сразу выпустил её. Он лежал под ней, всё ещё внутри, и гладил её по бёдрам.
— Ты справилась, — тихо проговорил он, целуя её в висок. — Очень хорошо справилась.
Аглая только слабо кивнула, прижимаясь лицом к его шее. Её дыхание было сбитым, тело — тяжёлым и разбитым. Она чувствовала себя полностью использованной, заполненной и странно спокойной.
Савелий лёг рядом с ними на диван и провёл пальцами по её мокрым волосам.
— Отдыхай, — тихо сказал он.

----------

Глава 19

Глава 19
Аглая проснулась медленно, не сразу понимая, где заканчивается сон и начинается утро.
Сначала она почувствовала тепло. Одно — за спиной, тяжёлое и спокойное, от руки Савелия, лежавшей у неё на талии. Второе — впереди, тише и осторожнее: пальцы Гордея всё ещё касались её ладони, будто даже во сне он не до конца её отпустил.
Савелий спал ближе к её спине, тёплый, большой, надёжный даже в этой расслабленной сонной близости. Гордей, кажется, уже не спал. Когда Аглая открыла глаза, он смотрел на неё спокойно и внимательно, будто ждал, что она скажет первой.
— Доброе утро, — тихо сказала она.
— Доброе, — ответил он.
За её спиной Савелий пошевелился и хрипло пробормотал:
— Если вы сейчас начнёте обсуждать документы, я вас обоих выгоню из собственного дома.
Аглая невольно улыбнулась.
— Ты уже проснулся?
— С такой компанией сложно было не проснуться.
Он прижал её чуть ближе к себе, совсем немного, но от этого простого движения по телу снова пошло тепло. Гордей заметил это и посмотрел на него с сонной, почти ленивой ревностью.
— Ты всегда так жадно держишься за то, что рядом? — спросил он.
Савелий приоткрыл глаза.
— Только если рядом действительно хочется держаться.
Аглая почувствовала, как щекам становится теплее. Она повернулась на спину, и теперь оказалась между ними лицом к потолку. Савелий не убрал руку. Гордей, наоборот, чуть сильнее сжал её пальцы.
И в этой тихой борьбе не было прежней остроты. Скорее привычка двух взрослых мужчин ревновать даже тогда, когда оба уже понимают: поздно.
— Вы оба невозможные, — пробормотала она.
— А ты только сейчас заметила? — спросил Савелий.
Гордей наклонился и коротко поцеловал Аглаю в пальцы.
Это был очень простой жест. Почти невинный.
Но именно от него у неё снова сбилось дыхание.
Савелий, заметив это, усмехнулся и коснулся губами её плеча. Уже не тайком, не украдкой, не как что-то запретное. Просто поцеловал. И от этого вдруг стало ещё горячее, потому что теперь никто не делал вид, будто такие вещи случайны.
Аглая закрыла глаза на секунду.
— Так нечестно.
— Что именно? — тихо спросил Гордей.
— То, как вы оба умеете делать вид, что ничего особенного не происходит, хотя происходит всё.
Гордей чуть приподнялся на локте и посмотрел на неё серьёзнее.
— Я не делаю вид.
— И я, — сказал Савелий.
Она повернула голову сначала к одному, потом к другому. В их лицах больше не было прежней настороженной обороны. Желание осталось. Ревность тоже. Но вместе с ними появилось что-то новое — почти спокойное принятие того, что ночь не была ошибкой и не исчезнет утром.
Первым поднялся Савелий.
— Кофе, — сказал он. — Иначе я стану злым, а вы решите, что это из-за чувств.
— А это не из-за чувств? — спросила Аглая.
Он посмотрел на неё сверху вниз.
— Из-за чувств тоже. Но кофе всё равно нужен.
Когда он ушёл вниз, в комнате стало тише. Аглая повернулась к Гордею. Тот лежал рядом, но уже собраннее, как будто утро постепенно возвращало ему привычную сдержанность.
— Ты всё ещё хочешь, чтобы я повторила? — спросила она.
Он понял сразу.
Утром скажешь это снова.
— Да, — ответил он.
Аглая смотрела ему в глаза и чувствовала, как внутри снова становится тревожно и спокойно одновременно.
— Я не хочу называть это ошибкой.
Гордей медленно выдохнул, будто хотя и ждал этих слов, всё равно надеялся, что услышать их будет легче.
— После этого всё станет сложнее.
— Я знаю.
— И всё же?
— И всё же.
Он долго молчал, потом коснулся её лица кончиками пальцев. Очень осторожно, как будто даже сейчас не хотел присваивать себе больше, чем она сама даст.
— Тогда нам придётся перестать врать хотя бы друг другу.
На кухне пахло кофе и дождём. Савелий стоял у острова в тёмной футболке и босиком, с той домашней небрежностью, которая шла ему куда больше, чем дорогие рубашки или строгие куртки. Он поставил перед Аглаей чашку, и она взяла её обеими руками, ощущая приятное тепло в ладонях.
— Замёрзла? — спросил он.
— Уже нет.
— Врёшь.
Он притянул её к себе за талию и поцеловал в висок. Просто, легко, будто теперь имел право на такие утренние прикосновения. Аглая не отстранилась. Наоборот, на секунду прикрыла глаза, позволяя себе это странное, новое ощущение: когда тебя касаются не втайне и не на грани, а спокойно.
Гордей спустился через минуту с телефоном в руке. Говорил с кем-то из экспертов, холодно и чётко, как всегда, и от этого в нём снова проступил тот самый мужчина, который умел одним голосом выстраивать порядок из чужого хаоса. Аглая поймала себя на том, что просто смотрит на него.
Он закончил разговор, подошёл к ним и на секунду задержал взгляд на руке Савелия у неё на талии. Потом перевёл глаза на Аглаю, взял её за подбородок и коротко поцеловал в губы.
Савелий тихо усмехнулся.
— Это что сейчас было?
— То, что должно было случиться ещё минуту назад, — сказал Гордей.
— Ревность с утра пораньше?
— Не называй это так легкомысленно.
Аглая посмотрела на них и вдруг поняла, что больше не чувствует прежней паники. Ничего не стало проще. Бывший по-прежнему был опасен, отец ничего бы не принял, а они сами всё ещё не до конца понимали, что делают. Но в этом утре уже не было лжи.
Они не делали вид, что она принадлежит кому-то одному.
Не делали вид, что нужно срочно выбрать.
Не делали вид, что всё можно забыть.
— Мне нравится, когда вы не спорите, — сказала она.
— Мы спорим почти постоянно, — заметил Савелий.
— Да. Но теперь хотя бы не притворяетесь, что спорите только из-за дела.
Гордей посмотрел на неё чуть внимательнее, потом поставил чашку на стол.
— Нам нужно кое-что решить.
— Звучит тревожно, — сказала Аглая.
Савелий выпрямился, уже понимая, куда он ведёт.
Гордей опёрся ладонями о край острова и несколько секунд молчал, подбирая слова. Для человека, который обычно говорил быстро и точно, это было почти признание собственной уязвимости.
— После вчерашнего мы больше не можем делать вид, что это просто желание, — сказал он. — И не можем продолжать прятаться. Если мы сами будем относиться к этому как к чему-то постыдному, то очень быстро превратим всё в грязную тайну. Я этого не хочу.
Он посмотрел на Аглаю.
— Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя чьей-то любовницей.
В кухне стало тихо.
Савелий отвёл взгляд первым, словно эти слова ударили и по нему тоже.
— А если правда всё только усложнит? — спросил он.
— Усложнит, — спокойно ответил Гордей. — Но ложь разрушит быстрее.
Аглая чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и тяжёлое. Не страсть даже. Что-то глубже. То, от чего становится страшнее, чем от поцелуев.
— И что вы предлагаете? — спросила она.
Гордей посмотрел сначала на Савелия, потом снова на неё.
— Для начала — перестать прятаться хотя бы друг от друга. Без красивых отступлений. Без попыток делать вид, что это случайно.
Савелий долго молчал, потом медленно кивнул.
— С этим я согласен.
Аглая обхватила чашку крепче. Ей вдруг стало ясно, что самым опасным в их истории может оказаться не секс и не ревность. Опаснее всего было именно это утро. Потому что в нём желание переставало быть только телом.
Оно начинало становиться чем-то, за что уже придётся отвечать.

----------

Глава 20

Глава 20
Они уехали на дачу почти не обсуждая это решение вслух.
Формально повод был безупречный: Гордею нужно было закончить подготовку пакета документов, сверить последние выписки и спокойно провести несколько звонков без риска, что Игнат приедет без предупреждения или очередной журналист снова окажется у ворот. Савелий хотел проверить новый маршрут, по которому можно было вывозить Аглаю, если бывший решится на ещё одну провокацию. Аглая ничего не возражала. После последних дней ей самой хотелось пространства, в котором не было бы отцовского контроля, чужих глаз и постоянного чувства, будто за каждым её шагом кто-то наблюдает.
Дача Савелия стояла дальше от города, чем она ожидала. Дом был деревянный, тёплый, с широкими окнами, запахом сосен и мокрой земли. Здесь не было городской тяжести, не было охраны у каждой двери, не было кабинетов, в которых всё напоминало о войне с бывшим. Даже тишина здесь была другой — живой, наполненной ветром, редкими звуками леса и ощущением, что мир впервые за долгое время не давит, а ждёт.
Днём они действительно работали.
Гордей разложил на большом столе папки, ноутбук и распечатки, Савелий несколько раз выходил на улицу, отвечал на звонки и возвращался с короткими, спокойными отчётами, будто за пределами этого дома всё ещё существовала опасность, но здесь он держал её на расстоянии. Аглая сидела между ними с чашкой кофе, в тёплом свитере и мягких домашних брюках, и впервые за последние недели чувствовала не только напряжение, но и странный покой.
Они больше не прятались друг от друга.
Гордей поправлял ей формулировки в письмах и иногда задерживал руку на спинке её стула дольше, чем было нужно. Савелий, проходя мимо, касался её плеча или ставил рядом новую чашку кофе так, будто это было самым естественным движением на свете. В другой жизни такие мелочи можно было бы не заметить. В их жизни именно они и значили больше всего.
К вечеру работа закончилась. Последний документ был отправлен, последние звонки сделаны, и Гордей впервые за день закрыл ноутбук без того выражения лица, с которым обычно смотрел на экран, будто собирался выиграть чужую войну.
— На сегодня всё, — сказал он.
Савелий открыл бутылку вина.
— Наконец-то ты заговорил как человек.
Гордей посмотрел на него устало, но без привычной колкости.
— Это временно.
Аглая рассмеялась. И в этом смехе не было истерики, злости или усталой обороны, только живое облегчение. Она сидела между ними за деревянным столом, слышала шум ветра за окном, чувствовала запах ужина, который Савелий всё-таки сумел приготовить без пожара, и понимала: страшнее всего не то, как сильно она привязалась к ним обоим, а то, как естественно это начинало выглядеть.
За ужином разговор впервые ушёл от дела.
Савелий рассказывал истории из своей прошлой службы коротко, без лишнего героизма, и от этого они звучали правдивее. Гордей вспоминал университет, первых клиентов и то, как Игнат однажды в молодости устроил драку из-за какого-то принципа, о котором теперь сам уже наверняка не помнил. Аглая смеялась, слушала, иногда вставляла свои замечания, а иногда просто смотрела на них и думала, что никогда не видела их такими. Не защитниками. Не друзьями её отца. Не мужчинами, которые боятся собственного желания.
Просто собой. Потом вино сделало тишину мягче.
Они пересели ближе к камину. Савелий сидел в большом кресле, вытянув ноги, Гордей — на диване чуть в стороне. Аглая устроилась на ковре между ними, облокотившись спиной о диван. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая тёплые блики на кожу.
Савелий протянул ей бокал, Гордей одновременно протянул руку и убрал выбившуюся прядь волос с её щеки. Их пальцы почти коснулись. Никто не отдёрнул руку.
— Ты жалеешь? — тихо спросил Гордей.
Аглая подняла взгляд.
— О чём?
— О нас.
Она сделала глоток вина и медленно поставила бокал на пол.
— Я жалею только о том, что слишком долго делала вид, будто это ошибка. Было бы проще. Но неправдой.
Савелий молча провёл ладонью по её волосам, потом опустил руку ниже — на шею, на ключицу. Гордей смотрел на это движение, но не остановил. Наоборот — он тоже протянул руку и медленно провёл пальцами по её плечу, стягивая тонкую бретельку платья вниз.
Аглая не сопротивлялась. Она только чуть запрокинула голову, когда Савелий наклонился и поцеловал её в шею — медленно, горячо, с лёгким прикусом. В этот же момент Гордей провёл ладонью по её груди поверх платья, большим пальцем легко коснувшись соска. Даже через ткань было видно, как он затвердел.
— А сейчас? — тихо спросил Савелий ей в кожу.
— А сейчас я устала притворяться, что могу хотеть вас меньше, — выдохнула она.
Гордей поставил свой бокал и наклонился к ней. Поцелуй получился глубоким и голодным, совсем не таким осторожным, как раньше. Он целовал её, словно наконец разрешил себе брать всё, что хотел. Аглая застонала ему в губы, когда его рука скользнула под платье и легла на внутреннюю сторону бедра.
Савелий тоже не остался в стороне. Он опустил вторую бретельку платья, и оно сползло вниз, открыв грудь. Гордей сразу наклонился и взял сосок в рот, медленно и жадно посасывая. Аглая выгнулась, тихий стон сорвался с её губ.
Савелий обхватил её сзади, прижал к себе и начал целовать шею и плечо, одновременно проводя ладонью по её животу и ниже. Когда его пальцы коснулись мокрых трусиков, он тихо, удовлетворённо хмыкнул.
— Уже мокрая, — проговорил он низко.
Гордей оторвался от её груди и посмотрел ей в глаза. Его взгляд был тёмным и тяжёлым.
— Раздвинь ноги, — тихо приказал он.
Аглая послушалась. Савелий тут же провёл пальцами по её мокрой щели через тонкую ткань, а Гордей снова наклонился и начал целовать и покусывать второй сосок. Аглая тихо стонала, закинув одну руку в волосы Савелия, а второй вцепившись в плечо Гордея.
Они не торопились. Но и не сдерживались больше.
Гордей спустил с неё трусики, а Савелий крепко обхватил её за бёдра, удерживая их широко разведёнными. Гордей провёл пальцами по её мокрой киске, медленно, изучающе, потом ввёл два пальца внутрь и начал двигать ими, глядя ей в лицо.
Аглая выгнулась и громче застонала.
Савелий наклонился к её уху и тихо, хрипло произнёс:
— Сегодня мы не будем останавливаться, пока ты не забудешь, как просить нас остановиться.
Гордей в этот момент ускорил движения пальцев, а второй рукой крепко сжал её грудь.
Аглая закрыла глаза и тихо, дрожащим голосом выдохнула:
— Тогда не останавливайтесь…
Аглая выгнулась, когда Гордей ускорил движения пальцев внутри неё. Он трахал её двумя пальцами глубоко и уверенно, большим пальцем при этом медленно кружа по клитору. Савелий держал её бёдра широко разведёнными, не давая ей сомкнуть ноги, и продолжал целовать и покусывать шею, иногда опускаясь ниже — к плечу и ключице.
— Смотри на него, — тихо приказал Савелий ей в ухо, когда она попыталась закрыть глаза. — Смотри, как он тебя трогает.
Аглая послушалась. Она открыла глаза и посмотрела вниз, на руку Гордея между своих ног. Вид того, как его пальцы входят и выходят из неё, как они блестят от её соков, заставил её громче застонать.
Гордей поднял на неё взгляд. Его глаза были тёмными, почти чёрными.
— Ты уже течёшь так сильно, — тихо сказал он. — И это только от пальцев.
Он добавил третий палец, и Аглая резко выдохнула, вцепившись пальцами в ковёр. Савелий в этот момент опустил руку вниз и начал медленно тереть её клитор, пока Гордей продолжал глубоко двигать пальцами внутри.
Два разных ритма. Два разных мужчины. Аглая уже не могла сдерживать стоны. Её бёдра дрожали, живот мелко подрагивал, а дыхание стало совсем сбитым.
— Ах… — выдохнула она, запрокидывая голову на плечо Савелия. — Это слишком…
— Нет, — тихо возразил Гордей. — Это ещё только начало.
Он вытащил пальцы, и Аглая тихо застонала от пустоты. Но Савелий сразу же подхватил её, легко перевернул и уложил на спину прямо на ковре перед камином. Гордей встал на колени между её разведённых ног, а Савелий остался у её головы.
Гордей провёл ладонями по внутренней стороне её бёдер, раздвигая их ещё шире, и наклонился. Он провёл языком по её мокрой щели — медленно, от самого низа до клитора, и Аглая громко застонала, выгнувшись.
Савелий взял её за запястья и прижал их к полу над головой.
— Не двигай руками, — тихо приказал он. — Просто лежи и принимай.
Гордей начал целовать и лизать её по-настоящему. Его язык двигался уверенно и жадно — он то медленно водил им по клитору, то глубоко проникал внутрь, то резко посасывал набухший бугорок. Аглая стонала громко и отчаянно, пытаясь выгнуться, но Савелий крепко держал её руки.
— Хорошая девочка, — тихо проговорил Савелий, глядя сверху на то, как она извивается. — Позволь ему тебя вылизать.
Гордей не торопился. Он работал языком медленно, но очень тщательно, доводя её до дрожи. Когда он ввёл два пальца обратно и начал двигать ими в такт движениям языка, Аглая уже почти кричала.
— Гордей… — выдохнула она дрожащим голосом. — Я сейчас… я сейчас кончу…
Он не остановился. Наоборот — ускорил движения языка и пальцев. Савелий наклонился и поцеловал её в губы, заглушая её стоны своим ртом, пока Гордей продолжал жадно вылизывать её киску.
Аглая кончила резко и сильно. Её тело выгнулось дугой, ноги задрожали, а киска сильно сжалась вокруг пальцев Гордея. Она застонала прямо в рот Савелия, и он не отстранился, продолжая целовать её сквозь оргазм.
Гордей медленно вытащил пальцы и провёл языком ещё раз по её пульсирующей киске, собирая всё, что вытекло. Потом он выпрямился, глядя на неё сверху вниз. Его губы и подбородок были мокрыми.
— Руки над головой. И не двигай их, пока я не разрешу.
Савелий сразу выполнил его слова. Он крепко взял Аглаю за запястья и прижал их к полу над её головой одной рукой. Второй рукой он обхватил её за горло — не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала его контроль.
Гордей расстегнул ремень и сбросил брюки. Его член был уже полностью твёрдым. Он встал на колени между её ног, провёл головкой по мокрой киске, и без всякого предупреждения вошёл в неё одним резким, глубоким толчком.
Аглая громко вскрикнула. Гордей не стал ждать, пока она привыкнет. Он сразу начал трахать её жёстко — мощными, тяжёлыми толчками, вбивая член до самого конца. Каждый раз, когда он входил, его бёдра с силой ударялись о неё.
Савелий крепче сжал её запястья и горло.
— Смотри на него, — тихо приказал он. — Не отводи глаз.
Аглая послушалась, хотя было тяжело. Гордей трахал её грубо и глубоко, глядя ей прямо в глаза. Его рука легла ей на бедро и сильно сжала, удерживая ногу широко разведённой.
— Вот так, — хрипло проговорил он. — Бери. Всю глубину.
Аглая стонала с каждым толчком. Ей было больно и хорошо одновременно. Гордей не жалел её — он трахал сильно, почти яростно, как будто хотел выместить на ней всё то время, что сдерживался. Савелий в это время наклонился и начал жадно целовать и покусывать её шею и грудь, не отпуская её рук.
Через несколько минут Гордей резко вышел из неё. Аглая едва успела перевести дыхание, как он перевернул её на живот одним движением. Савелий сразу перехватил её запястья и снова прижал их к полу над головой.
Гордей встал сзади на колени, грубо раздвинул ей ягодицы и вошёл в неё сзади — глубоко и резко. Аглая громко застонала, вцепившись пальцами в ковёр. Теперь он трахал её ещё жёстче — короткими, мощными толчками, сильно сжимая её бёдра.
Савелий отпустил её руки, но только для того, чтобы встать перед ней на колени. Он взял её за волосы и приподнял голову.
— Открой рот, — приказал он.
Аглая открыла, и он сразу вошёл ей в рот. Теперь она была на четвереньках: Гордей жёстко еб её сзади, а Савелий трахал ей рот, держа за волосы.
— Смотри на меня, — тихо сказал Савелий, когда она попыталась закрыть глаза.
Аглая подняла на него затуманенный взгляд. Гордей в этот момент сильно шлёпнул её по ягодице и ускорил темп. Каждый его толчок был резким и глубоким. Аглая мычала и давилась, но мужчины не давали ей передышки.
Гордей наклонился ближе и проговорил ей в ухо, продолжая жёстко трахать:
— Ты будешь кончать, когда мы разрешим. Не раньше.
Он снова шлёпнул её по заднице — уже сильнее. Аглая вскрикнула с членом Савелия во рту.
Савелий крепче сжал её волосы и тихо, но жёстко добавил:
— И ты будешь благодарить нас за каждый толчок.
Аглая уже не могла ответить. Её тело тряслось, слёзы выступили на глазах, но она продолжала сосать и принимать жёсткие толчки сзади. Её киска сильно сжималась вокруг Гордея, несмотря на грубость.
Аглая дрожала на четвереньках, едва держась после сильного оргазма. Гордей резко вышел из неё. Она тихо застонала от пустоты, но Савелий не дал ей опомниться.
Он отпустил её волосы, встал и легко, но грубо перевернул её на спину. Аглая попыталась приподняться, но Савелий сразу навалился сверху, раздвинул ей ноги и вошёл одним жёстким, глубоким толчком. Аглая громко вскрикнула — он был толще, и после Гордея вход был особенно ощутимым.
Савелий начал трахать её сразу жёстко и быстро. Он крепко держал её за бёдра, прижимая их к полу, и вбивал член мощными, резкими толчками. Каждый раз, когда он входил до упора, Аглая выгибалась и громко стонала.
Гордей встал на колени у её головы. Он взял её за волосы и повернул лицо к себе.
— Открой рот, — тихо, но холодно приказал он.
Аглая послушалась, и он сразу вошёл ей в рот. Теперь она лежала на спине: Савелий жёстко еб её снизу, а Гордей трахал ей рот, держа за волосы и слегка придавливая её голову к полу.
Савелий трахал её особенно грубо. Он сильно сжимал её бёдра, иногда шлёпал по внутренней стороне бедра и ускорялся до такой скорости, что Аглая уже не могла сдерживать стоны. Гордей в это время держал её голову и двигал ею в своём ритме, глубоко засовывая член ей в горло.
— Смотри на меня, — тихо сказал Гордей, когда она попыталась закрыть глаза.
Аглая подняла на него мокрый взгляд. Гордей не отводил глаз, продолжая жёстко двигаться в её рту.
Савелий наклонился ближе и проговорил хрипло, не сбавляя темпа:
— Ты уже совсем разбитая, а мы ещё даже не кончили.
Он резко ускорил движения. Теперь он трахал её по-настоящему жёстко — короткими, мощными толчками, сильно шлёпая кожей о кожу. Аглая дёргалась и мычала, но мужчины держали её слишком крепко.
Гордей крепче сжал её волосы и начал двигаться быстрее, почти грубо трахая ей рот.
— Готова принимать нас обоих до конца? — тихо спросил он.
Аглая не смогла ответить — только громко мычала.
Савелий вдруг резко вышел из неё, перевернул её обратно на четвереньки и снова вошёл сзади — ещё глубже и жёстче, чем раньше. Гордей встал перед ней и сразу втолкнул член ей в рот.
Теперь они трахали её одновременно с двух сторон, уже не сдерживаясь. Савелий бил её сзади мощными, тяжёлыми толчками, крепко держа за бёдра. Гордей трахал ей рот, держа за волосы и слегка прижимая её голову вниз.
Аглая уже почти не сопротивлялась. Её тело тряслось, слёзы и слюна текли по лицу, а стоны были громкими и беспомощными.
Гордей первым не выдержал. Он крепче сжал её волосы и резко ускорил движения.
— Глотай, — хрипло приказал он и кончил ей в рот — глубоко и обильно. Аглая попыталась глотать, но часть спермы вытекла из уголков губ.
Савелий, увидев это, тоже ускорился. Он трахал её сзади уже совсем грубо, сильно сжимая бёдра, пока не зарычал и не кончил глубоко внутри — мощными, горячими толчками, заполняя её киску до отказа.
Несколько секунд было только тяжёлое дыхание.
Савелий медленно вышел из неё. Гордей вытащил член из её рта и провёл большим пальцем по её нижней губе, размазывая остатки своей спермы.
Аглая обессиленно опустилась на ковёр, тяжело дыша. Её тело мелко дрожало, из неё медленно вытекало семя Савелия, а на губах и подбородке остались следы Гордея.
Утром Аглая проснулась всё так же между ними.
Свет был бледным, лес за окном — мокрым после ночного дождя, одеяло сползло к её бёдрам, а оба мужчины ещё спали. Она лежала тихо, не шевелясь, и прислушивалась к собственному сердцу. Ей казалось, что должна прийти неловкость, стыд, желание быстро встать, одеться и превратить произошедшее в красивую, но опасную слабость.
Ничего этого не было.
Она не хотела сбегать.
Не хотела делать вид, что ночью всё зашло слишком далеко.
Не хотела возвращаться к прежней лжи, в которой можно было притворяться, будто один из них — случайность, а второй — ошибка.
Савелий проснулся первым, провёл ладонью по её талии и, не открывая глаз до конца, тихо спросил:
— Кофе?
Аглая улыбнулась.
— Да.
Через секунду Гордей, всё ещё сонный, коснулся губами её плеча и пробормотал:
— Только без побегов до завтрака.
Она повернулась к нему и впервые ответила без внутреннего сопротивления:
— Не сегодня.
И, произнеся это, поняла, что говорит не только про утро.

----------

Глава 21

Глава 21
Они ещё не успели по-настоящему проснуться, когда телефон Гордея завибрировал на тумбочке. Аглая лежала между ними, тёплая после сна, всё ещё не до конца веря, что может проснуться так — без стыда, без спешки, без желания придумать оправдание тому, что между ними случилось. Но одного взгляда на лицо Гордея хватило, чтобы это хрупкое утро кончилось.
Он молча прочитал сообщение, сел на кровати и уже через секунду стал тем самым человеком, которого боялись в зале суда, за столом переговоров и по обе стороны любого конфликта. Не сердитым. Не нервным. Холодным.
— Что? — спросил Савелий, мгновенно проснувшись.
Гордей повернул к нему экран.
Сообщение было с незнакомого номера, но Аглая не сомневалась, от кого оно. К тексту прилагался архив.
Если до полудня не отзовёте заявление, я солью всё: фото, переписку, адреса, записи камер, банковские выгрузки. Пусть весь город увидит, как дочь Лебедева живёт на содержании у двух взрослых мужиков и пытается спасти свою шкуру через постель.
Аглая медленно села, натягивая на себя простыню не от стыда, а потому что внезапно стало холодно.
— У него ничего нет, — сказала она.
— Уже неважно, — ответил Гордей. — Даже если половина — мусор, шума хватит, чтобы добить тебя публично.
Савелий встал с кровати, взял свой телефон и уже набирал кого-то.
— Мне нужен маршрут утренних передвижений по периметру. И видео с трассы за последние два часа. Сейчас.
Аглая смотрела на них и чувствовала, как знакомый страх снова просыпается под кожей. Только теперь рядом с ним было что-то ещё — острое, почти болезненное понимание, что эти двое не отступят.
Гордей уже открывал ноутбук.
— Он не просто шантажирует. Он готовит новую конструкцию. Если сольёт это в таком виде, попытается связать интимную линию с зависимостью, а зависимость — с твоими показаниями по делу. Значит, мы делаем наоборот. Я сам вывожу тему в правовое поле раньше, чем он успеет подать её как грязный компромат.
Савелий остановился у окна, всматриваясь в двор.
— И физически он тоже может дёрнуться. Если у него есть адрес дачи, он может решить, что здесь меньше охраны, чем в городе.
Аглая повернулась к нему.
— Он знает, что я здесь?
— Скоро поймём, — сказал Савелий.
И словно в ответ на его слова где-то снаружи резко затормозила машина.
Звук был не громким, но в утренней тишине прозвучал так, что Аглая почувствовала, как внутри всё сжалось. Савелий вышел из спальни сразу. Не побежал. Просто за секунду стал другим: собранным, тёмным, опасным. Мужчиной, в котором не осталось ни утренней сонной мягкости, ни следов ночи.
Гордей поднял на Аглаю взгляд.
— Оденься. И никуда не выходи, пока я не скажу.
Она кивнула, хотя впервые за долгое время ей захотелось не спорить, а послушаться.
Через несколько минут внизу уже звучали короткие, резкие команды Савелия. Он говорил с охраной у ворот, потом с кем-то по рации, потом — так низко и спокойно, что это спокойствие пугало больше крика.
Аглая оделась и спустилась в гостиную.
Гордей стоял у стола с телефоном у уха. Лицо у него было неподвижным, голос — сухим, почти бесцветным.
— Да, подавайте немедленно. Не к обеду, а сейчас. И второе заявление тоже. О воспрепятствовании следствию, угрозах и распространении персональных данных. Нет, мне не нужны компромиссы. Мне нужен судья, который подпишет обеспечительные меры до полудня.
Он отключился, увидел её и на секунду смягчился.
— Савелий уже закрыл ворота. Машина не проехала.
— Чья?
— Скорее всего, его люди. Или он сам решил проверить, нервничаем ли мы.
За окном в это время хлопнула дверца автомобиля.
Аглая обернулась. Через стекло гостиной было видно не всё, только часть въезда и тёмную фигуру Савелия у ворот. Он стоял неподвижно, чуть в стороне от охраны, и даже на расстоянии выглядел так, будто ещё шаг — и он сорвётся не в крик, а в то холодное насилие, которое не нуждается в словах.
У ворот кто-то кричал.
Слов было не разобрать, но Аглая узнала интонацию. Бывший.
Она побледнела.
Гордей тут же оказался рядом.
— Не смотри.
— Я хочу видеть.
— Нет.
Но она всё равно сделала шаг к окну.
Савелий разговаривал с ним через ворота недолго. Почти не двигался. Один раз только наклонил голову, будто прислушивался, а потом подошёл ближе. Аглая не слышала, что он сказал, но человек с той стороны резко дёрнулся назад. Даже через стекло было видно, как меняется его уверенность.
Савелий не повышал голос. Не угрожал жестами. В нём было что-то хуже — взрослая, точная опасность мужчины, который знает, где проходит грань закона, и умеет стоять у неё так близко, что другой уже начинает верить: ещё слово — и обратно дороги не будет.
Бывший отступил первым.
Сел в машину слишком быстро, почти неловко. Ворота не открывались. Он ещё что-то крикнул из окна, но Савелий даже не пошевелился. Только дождался, пока машина развернётся и исчезнет за поворотом, и лишь тогда вернулся в дом.
Когда он вошёл, на нём всё ещё оставалась улица: мокрый воздух, запах дождя, глухая тьма в глазах. Аглая невольно сделала шаг назад.
Он заметил.
И сразу остановился.
Не приблизился к ней, не коснулся, будто понял, что в нём ещё слишком много того состояния, которое нельзя нести к ней руками.
— Всё, — сказал он. — Он уехал.
— Что ты ему сказал? — спросил Гордей.
Савелий коротко усмехнулся.
— Правду.
— Это какую именно?
— Что если он ещё раз появится у ворот, я перестану быть вежливым.
Гордей посмотрел на него внимательно, но не осудил.
— Я заблокировал слив до суда, — сказал он. — Плюс отправил пакет в управление и в банк. Если он попытается двинуться по деньгам, его счета проверят раньше, чем он успеет придумать новую схему.
Аглая стояла между ними и вдруг ясно поняла: вот она, их тёмная сторона.
Не страсть. Не ревность. Не то, как они смотрели на неё ночью.
Савелий был опасен почти физически. В нём жила сила, которая в другой жизни могла бы напугать её до онемения, если бы была направлена на неё. Гордей оказался ещё страшнее по-своему: без ярости, без лишних слов, без дрожи в голосе. Он просто методично уничтожал у бывшего все рычаги, один за другим, как будто речь шла не о живом человеке, а о грязной ошибке, которую нужно стереть из системы.
И именно это одновременно пугало и странно, мучительно возбуждало.
Впервые в жизни мужская сила не давила на неё, не заставляла прогибаться, не требовала платы за защиту. Она была обращена вовне. Ради неё.
Гордей подошёл ближе и остановился в полушаге.
— Ты в порядке?
Аглая посмотрела на него. Потом на Савелия.
— Не знаю.
— Он тебя больше не тронет, — сказал Савелий.
— Не в этом дело.
Гордей нахмурился.
— Тогда в чём?
Она долго молчала, пытаясь подобрать слова. Потому что честный ответ звучал почти неприлично. Неуместно. Но лгать им сейчас значило бы снова сделать вид, что она сама себе не принадлежит.
— Я видела вас, — сказала Аглая тихо. — Настоящих. Не тех, кто спорит со мной, ревнует, останавливается в последний момент или пытается быть правильным. Других.
Савелий опустил взгляд, будто понял раньше Гордея.
— И тебя это испугало, — произнёс он.
— Да.
Гордей смотрел на неё молча.
Аглая сделала вдох.
— Но не только.
Никто не попросил объяснить. И от этого было ещё тяжелее.
Она подошла сначала к Гордею. Коснулась его рубашки на груди, там, где под тканью билось спокойное, сильное сердце. Потом повернулась к Савелию и коснулась его ладони. В ней до сих пор оставалось напряжение улицы.
— Я хочу вас не за то, что вы меня защищаете, — сказала она. — И не потому, что рядом с вами безопасно. Я хочу вас за то, что рядом с вами чувствую себя живой.
Тишина после этих слов была долгой.
Савелий смотрел на неё так, будто она только что коснулась в нём того, что он сам себе запрещал называть.
Гордей медленно поднял руку и провёл пальцами по её щеке.
— Это опасное признание, Аглая.
Она чуть улыбнулась.
— Знаю.
Савелий подошёл ближе. Не вплотную, но теперь она снова оказалась между ними, и в этом уже не было случайности.
— Тогда будь готова, — сказал он низко, — что мы тоже перестанем врать.
И от того, как он это произнёс, у Аглаи снова перехватило дыхание.

----------

Глава 22

Глава 22
Слишком долго бывший присутствовал в её жизни как тень, как фон, как постоянная угроза, которая могла испортить любой день одним сообщением, одним звонком, одной подлостью. Слишком долго она жила в ожидании удара, чтобы теперь принять тишину как нечто настоящее. Даже после звонка Гордея, даже после короткого и почти сухого: «Всё. Он больше не сможет к тебе подойти», — внутри оставалась натянутая струна, которая никак не хотела ослабнуть.
Вечером в доме было непривычно спокойно.
Ни срочных вызовов, ни новых документов на столе, ни разговоров на повышенных тонах. Савелий вернулся позже обычного, усталый, с мокрыми от дождя волосами и тем особенным молчанием, которое бывало у него после тяжёлого дня. Гордей приехал почти одновременно с ним, снял пальто, положил телефон на комод и впервые за долгое время не открыл ноутбук сразу.
Аглая стояла в гостиной и смотрела на них обоих, будто пыталась понять, как теперь дышать в мире, где бывший больше не держит её жизнь в кулаке.
— Всё правда? — спросила она.
Гордей подошёл ближе.
— Да.
— Он не вернётся с новой схемой? Не вытащит что-то ещё? Не найдёт другой способ?
— Найдёт адвоката, — сказал Савелий. — Может, попытается торговаться. Может, начнёт жалеть себя. Но к тебе он больше не подойдёт.
Аглая кивнула, но не потому, что наконец успокоилась. Скорее потому, что поняла: верить придётся не ситуации, а им. Их словам. Их присутствию. Их рукам, голосам, тем лицам, которые стали для неё надёжнее собственных мыслей.
Савелий посмотрел на неё внимательно.
— Ты вся напряжённая.
— Я не умею выключиться за один день.
— Тогда не выключайся одна, — тихо сказал Гордей.
Эти слова задели сильнее, чем могли бы. Не из-за смысла даже, а из-за тона. В нём не было приказа, привычной сдержанной властности или попытки утешить красиво. Только спокойная правда человека, который уже давно решил, что не отпустит её в одиночество, если сможет остаться рядом.
Позже Савелий наполнил ванну. Не в своей комнате, а в большой ванной на втором этаже, где было достаточно места, тепла и тишины, чтобы никто не чувствовал себя чужим. Вода шумела, наполняя пространство паром, пахло чем-то древесным и немного горьким. Аглая сидела на краю, закутавшись в халат, и смотрела, как он проверяет температуру ладонью, как Гордей складывает её вещи на стул, аккуратно, почти слишком аккуратно для мужчины, который обычно живёт среди документов и решений.
— Вы обращаетесь со мной так, будто я сейчас рассыплюсь, — сказала она.
Савелий посмотрел на неё через плечо.
— Нет. Просто впервые за долгое время тебе не нужно держаться.
Гордей подошёл ближе и медленно развязал пояс её халата. Не как мужчина, который хочет раздеть. Как тот, кто хочет снять с неё ещё один слой напряжения.
— Мы не думаем, что ты слабая, — сказал он. — Мы видим, насколько ты устала.
Она позволила им снять с себя халат, помочь войти в воду, убрать волосы с шеи. Всё это было странно и почти невозможно по нежности. После всего, что между ними уже произошло, именно отсутствие спешки оказалось самым интимным.
Савелий сел на край ванны и кончиками пальцев провёл по её влажным волосам. Гордей опустился рядом с другой стороны и взял её руку. Они не торопили её к поцелуям, не превращали близость в продолжение вчерашней страсти. Просто были рядом. И от этой тишины, от воды, от тепла их тел и рук Аглая вдруг почувствовала, как из неё уходит то, что держалось внутри слишком долго.
Она закрыла глаза.
— Мне всё ещё кажется, что это ненадолго, — призналась она. — Что сейчас обязательно что-то случится и всё начнётся сначала.
Гордей провёл большим пальцем по её запястью.
— Это пройдёт не сразу.
— Спасибо, — тихо сказала она.
— Не за что, — ответил Савелий. — За такое не благодарят.
Она открыла глаза и посмотрела на него. В обычный день он сказал бы это грубее, с усмешкой, будто хотел спрятать серьёзность за привычной жёсткостью. Сегодня нет. Сегодня в нём было слишком мало защиты, и от этого слова стали ещё ближе.
Потом Гордей наклонился и поцеловал её в мокрое плечо. Не страстно. Медленно. Почти строго, как он умел. Савелий следом коснулся губами её виска, и Аглая поняла: вот она, та близость, которой им всем так не хватало. Не борьба за право. Не ревность. Не срыв. А что-то совсем другое, от чего внутри становится не жарко, а спокойно.
Они помогли ей вытереться, надели на неё мягкую футболку Савелия, слишком большую и тёплую, отвели в спальню и уложили между собой, как будто это уже давно стало привычным. В комнате горел только торшер у стены. За окном темнели деревья, дом тихо жил своей жизнью, а Аглая впервые за много недель чувствовала не готовность к удару, а мягкую, почти незнакомую пустоту после бури.
Гордей лежал на спине, заложив руку за голову. Савелий — на боку, лицом к ней. Аглая смотрела в потолок и понимала, что сейчас страшнее всего сказать не «хочу», а «люблю».
Будто почувствовав это, Гордей заговорил первым.
— Я не умею говорить красиво, — сказал он, не глядя на неё. — И, возможно, сейчас скажу это не так, как следовало бы. Но лучше уж плохо, чем поздно.
Аглая повернула голову к нему.
Он всё ещё смотрел вверх, как будто признавать что-то подобное легче потолку, чем живому человеку.
— Я люблю тебя, — произнёс он. — Не так, как должен был бы мужчина в моём положении. Не правильно. Не спокойно. И уже слишком сильно, чтобы делать вид, будто смогу это пересмотреть.
У Аглаи перехватило дыхание.
Это было очень в духе Гордея — признаться так, будто подписывает документ, от которого уже нельзя отказаться. Сдержанно. Почти строго. Но именно потому каждое слово ощущалось правдой.
Савелий фыркнул негромко.
— Всё-таки умеешь, когда прижмёт.
Гордей повернул голову к нему.
— Не начинай.
— Не начинаю.
Савелий посмотрел на Аглаю и провёл ладонью по её щеке.
— Я скажу проще, — произнёс он. — Я люблю тебя. С того дня, как ты появилась в дверях после дождя и посмотрела на нас так, будто уже знала, что всё испортишь. Люблю твой характер, твою злость, то, как ты не умеешь быть удобной. Люблю, что рядом с тобой мне вообще хочется быть не только силой, а чем-то большим. И мне плевать, насколько это неудобно, неправильно и поздно.
Аглая зажмурилась на секунду. Не от слёз даже. От того, что сердце не успевало за реальностью.
Потом она подняла голову и посмотрела сначала на одного, потом на другого.
— Я люблю вас обоих, — сказала она тихо. — Но не одинаково.
Они молчали, не перебивая.
— И не потому, что во мне чего-то не хватает, — продолжила она. — Просто вы разные. С вами я чувствую разное. Гордей, рядом с вами я всегда помню, что меня можно не только хотеть, но и видеть целиком. Савелий, рядом с вами я помню, что мне не обязательно быть сильной каждую секунду. Я люблю вас не одинаково, но одинаково честно.
После этих слов в комнате стало так тихо, будто дом перестал дышать вместе с ними.
Потом Гордей повернулся к ней, убрал с её лица прядь волос и поцеловал в лоб.
Савелий притянул её ближе к себе и уткнулся носом в макушку.
И именно в эту секунду Аглая вдруг поняла, что между ними уже давно не только секс. Не только желание. И даже не только спасение, ревность и риск. Между ними возникла связка, которую нельзя было объяснить одной страстью, потому что страсть не держит так бережно после тяжёлого дня и не говорит о любви с таким страхом потерять.
Она почти уснула между ними, когда телефон на тумбочке коротко завибрировал.
Гордей первым потянулся к нему, посмотрел на экран и замер.
— Кто? — тихо спросила Аглая.
Он поднял на неё взгляд.
— Игнат.
Сон ушёл мгновенно.
На экране было всего одно сообщение:
«Мне нужно поговорить с Аглаей. Наедине.»

----------

Глава 23

Глава 23
Аглая долго смотрела на экран, пока буквы не начали расплываться. Она лежала между Гордеем и Савелием, ещё чувствуя на коже их тепло, ещё слыша в памяти их признания, и именно поэтому эти несколько слов ударили особенно сильно. Будто отец, даже не находясь рядом, снова встал на пороге и потребовал, чтобы всё сложное, взрослое и уже случившееся немедленно прекратилось.
— Что он хочет? — спросил Савелий.
Гордей молча показал ему экран. Савелий прочитал, коротко выругался и сразу сказал:
— Нет.
— Я поеду, — ответила Аглая.
Оба посмотрели на неё одновременно.
— Одной — нет, — жёстко сказал Савелий.
— Если мы поедем с тобой, разговора не будет, — спокойнее заметил Гордей. — Будет новый скандал.
Аглая села в постели, прижимая к себе простыню. После тепла, в котором она только что проснулась, отцовское сообщение снова сделало всё холодным.
— Я всё равно поеду одна.
Савелий провёл ладонью по лицу.
— Твой отец сейчас не в том состоянии, чтобы слышать.
— А я не в том состоянии, чтобы всю жизнь разговаривать с ним через мужчин.
Гордей долго смотрел на неё, потом произнёс:
— Если он начнёт давить, ты уедешь сразу.
— Хорошо.
— И будешь на связи.
Она горько улыбнулась.
— Это уже почти похоже на доверие.
— Это похоже на страх, что ты снова окажешься одна против человека, который привык решать за тебя.
Она коснулась сначала руки Гордея, потом ладони Савелия.
— Я вернусь.
Никто не ответил, но оба услышали в этом больше, чем обещание закончить тяжёлый разговор. Они услышали её выбор.
Игнат назначил встречу не дома.
Он ждал её в старом загородном клубе, куда когда-то возил по воскресеньям: чай на веранде, шахматы, взрослые разговоры, которые в детстве казались ей скучными и бесконечными. Дом почти не изменился. Те же тёмные панели, тяжёлые шторы, запах полированного дерева и старого табака. Только теперь всё это не успокаивало, а давило, словно само место было придумано для разговоров, в которых одна сторона всегда права заранее.
Игнат сидел в небольшом кабинете у окна. Перед ним стоял нетронутый чай. Когда Аглая вошла, он сразу поднялся. Выглядел он плохо: старше, чем вчера, жёстче, измученнее. Но самое неприятное было даже не в этом. Злость, с которой он ворвался в дом Савелия, ушла. На её месте осталось другое — тяжёлое, обиженное, почти ледяное упрямство.
— Ты пришла, — сказал он.
— Ты просил.
— Садись.
Она села напротив. Несколько секунд отец просто смотрел на неё. Внимательно. Слишком внимательно. Будто искал на её лице не следы бессонной ночи, а следы чужого влияния.
Аглая не выдержала первой.
— Откуда ты вообще узнал? — спросила она. — Что я с ними. Что между нами не просто работа и охрана.
Игнат медленно опустился в кресло.
— Думаешь, я слепой?
— Я думаю, ты очень хотел не видеть.
Он коротко усмехнулся, но без тепла.
— Сначала я действительно не хотел. Слишком удобно было считать, что всё это у меня в голове. Что ты просто держишься за тех, кто рядом, потому что тебе страшно. Что они оба ещё помнят, кто ты для них. Но потом я увидел, как ты смотришь на них. И как они смотрят на тебя. А вчера мне хватило нескольких чужих слов и пары деталей, чтобы понять всё до конца.
— Каких слов?
Игнат отвёл взгляд к окну.
— Мне передали, что ты ночуешь не одна. Что Гордей и Савелий уже не слишком стараются держать дистанцию. Что дом, в котором тебя якобы прятали от угроз, давно перестал быть только убежищем.
Аглая почувствовала, как по спине проходит холод.
— Кто передал?
— Неважно.
— Для меня важно.
— А для меня важнее другое, — резко сказал он. — То, что мои друзья, взрослые мужчины, вместо того чтобы защитить тебя, позволили себе перейти черту. Они тебя совратили, Аглая. И ты, похоже, слишком увлеклась, чтобы это понять.
Она смотрела на него молча несколько секунд. Потом выдохнула и сказала очень спокойно:
— Нет.
Игнат побледнел от этого спокойствия сильнее, чем от крика.
— Не начинай.
— Нет, пап. Это ты не начинай говорить обо мне так, будто я не понимаю, что чувствую. Меня не совратили. Меня не сломали. И мной не воспользовались.
— Ты правда хочешь, чтобы я поверил, будто это был твой выбор?
— Да.
— После Москвы? После всего, что с тобой сделали? После того, как тебя предал один мужчина, ты влезаешь в отношения сразу с двумя взрослыми, сильными, опытными мужиками — и хочешь, чтобы я назвал это свободным выбором?
Аглая сжала руки на коленях, чтобы не выдать дрожь.
— Именно после Москвы я и знаю разницу. Очень хорошо знаю. Тот человек делал меня меньше каждый день и называл это любовью. А рядом с Гордеем и Савелием я не становлюсь меньше. Я становлюсь собой.
Игнат подался вперёд.
— Ты говоришь их словами.
— Нет. Я наконец-то говорю своими.
Тишина повисла тяжёлая, почти физическая. За окном ветер трогал мокрые ветви, где-то в коридоре скрипнула дверь, но в кабинете будто не осталось ничего, кроме отца и дочери, слишком упрямых, чтобы отступить.
Игнат заговорил тише:
— Я всю ночь думал, где ошибся. Когда упустил момент, в который ты перестала видеть, что рядом с тобой не мальчики, а мужчины, которые старше тебя вдвое и знают, как влиять.
Аглая почувствовала укол боли. Не потому, что он кричал. Наоборот. Потому что в его голосе впервые было не только осуждение, но и настоящее отчаяние.
— Ты не ошибся в любви ко мне, — сказала она. — Ты ошибся только в одном: решил, что твоя любовь даёт тебе право решать за меня, кого мне хотеть.
Игнат резко поднял глаза.
— Хотеть? Ты так спокойно это произносишь?
— А как я должна произносить правду? Со стыдом?
— Хотя бы с пониманием того, что это ненормально.
— Для кого? Для тебя?
Он ничего не ответил. Аглая смотрела на него и вдруг ясно понимала: если сейчас снова смягчит, отступит, подберёт удобные слова, он так и останется в уверенности, что кто-то должен говорить за неё.
— Я люблю их обоих, — произнесла она.
Игнат даже не сразу понял смысл.
Потом побледнел.
— Что?
— Я люблю Гордея и Савелия. Не одинаково. Но обоих.
Он резко встал.
— Не смей.
— Почему? Потому что тебе больно это слышать? Мне тоже много чего больно, пап. Больно, что ты смотришь на меня и первым делом думаешь не о том, что я чувствую, а о том, что меня якобы увели, развратили, заставили. Больно, что тебе проще считать меня слабой, чем взрослой.
— Взрослая женщина не приходит к друзьям своего отца.
— Взрослая женщина приходит туда, куда сама решает.
— Ты путаешь желание с зависимостью.
— Нет. Это ты путаешь любовь с контролем.
Игнат отвернулся, тяжело провёл ладонью по лицу и несколько секунд молчал. Аглая видела, как трудно ему сдержаться. Не только не закричать — не разрушиться от этих слов.
Когда он снова заговорил, голос был низким и усталым:
— Знаешь, что самое страшное? Я ведь доверял им. Не просто как друзьям. Как мужчинам, которым можно доверить твою жизнь. И теперь не понимаю, что во мне сильнее — желание выбить из них всё это или понимание, что ты всё равно встанешь между нами.
Аглая медленно поднялась.
— Да. Встану.
Он посмотрел на неё почти с ненавистью, но под этой ненавистью было так много боли, что у неё сжалось горло.
— Если один из них когда-нибудь сделает тебе больно, — сказал он, — я не стану разбираться, кто начал первым.
— А если они делают меня счастливой?
Игнат закрыл глаза на секунду, как будто этот вопрос оказался хуже всех предыдущих.
— Тогда мне придётся жить с тем, что я этого не понимаю.
Это не было принятием. Но это уже не было и прежней слепой яростью.
Аглая подошла ближе. Теперь их разделял всего шаг.
— Я не прошу тебя благословлять меня, — тихо сказала она. — Я прошу только не называть это тем, чем оно не является.
— А чем это является?
Она выдохнула.
— Моей жизнью.
Игнат долго смотрел на неё. Потом очень медленно, почти через силу, кивнул. Один раз. Так, будто не соглашался, а просто признавал: спор дошёл до той точки, где силой уже ничего не исправишь.
Аглая повернулась к двери.
— Ты к ним вернёшься? — спросил он ей в спину.
Она остановилась, но не обернулась сразу.
— Да.
Пауза затянулась.
Когда Игнат заговорил снова, голос у него стал совсем другим — глухим, усталым, почти старым:
— Я не простил их.
Аглая медленно повернулась.
Он смотрел прямо ей в глаза.
— И тебя тоже не простил.
Эти слова ударили сильнее, чем она ожидала. Не потому, что отец имел право прощать или не прощать её любовь. А потому, что в его голосе было слишком много настоящей боли. Не власти. Не гнева. Боли человека, который чувствовал, что потерял дочь в тот самый момент, когда она впервые пришла к нему не ребёнком, а женщиной.
У Аглаи защипало в глазах, но голос остался ровным.
— Я не просила прощения, пап.
Он вздрогнул от этой фразы, однако не отвёл взгляда.
— Знаю, — сказал он. — Это, наверное, и есть самое трудное.

----------

Глава 24

Глава 24
Аглая увидела Савелия машину ещё из окна клуба, до того, как вышла на крыльцо. Она стояла под навесом, глядя на мокрый двор, на фонари в лужах, на тёмный силуэт внедорожника, и чувствовала, как после встречи с отцом внутри всё ещё дрожит — не от страха, а от той боли, которая остаётся после слов, сказанных слишком честно.
Савелий вышел из машины, не хлопнув дверью. На нём была тёмная куртка, волосы чуть влажные от дождя, лицо — собранное, тяжёлое. Он не стал сразу спрашивать, как всё прошло. Сначала просто подошёл ближе, остановился в полушаге и внимательно посмотрел на неё, будто проверяя, цела ли она.
— Он тебя обидел? — спросил он.
Аглая покачала головой.
— Нет. Просто сказал правду так, как умеет только он.
Савелий протянул руку к её лицу, но не коснулся сразу. Дал ей возможность самой выбрать расстояние. Аглая сама подалась ближе, и тогда его ладонь легла ей на щёку — тёплая, тяжёлая, успокаивающая.
— Поехали домой, — сказал он.
Аглая села в машину молча. Он завёл двигатель, потом вдруг потянулся к ней.
Аглая не вздрогнула. Только замерла, когда его лицо оказалось совсем близко. Как в первый раз. Тогда он пристёгивал её после угроз бывшего, и его рука задержалась у её талии на секунду дольше, чем позволяла случайность.
Савелий взял ремень, медленно протянул его через её грудь и защёлкнул замок. Его пальцы на мгновение коснулись её груди через ткань свитера, и от этого простого движения по коже пошла дрожь. Он услышал, конечно. Поднял глаза.
— Всё ещё так реагируешь на ремень? — спросил он глухо.
Аглая чуть облизнула губы.
— Всё ещё так реагирую на вас.
— Как прошло? — спросил он, трогаясь с места.
Аглая смотрела в окно на мокрую дорогу, пока машина выезжала со двора клуба.
— Я спросила, откуда вообще узнал, что я с вами.
— И что ответил?
— Что не слепой. Что вы меня совратили.
Савелий коротко выдохнул через нос, и руль в его руках чуть крепче качнулся на повороте.
— Очень на него похоже.
— Я сказала, что люблю вас обоих.
На этот раз он посмотрел на неё сразу. Недолго. Но достаточно, чтобы она увидела, как изменилось его лицо.
— И?
— Он сказал, что не простил вас.
Пауза.
— А тебя?
Аглая опустила взгляд на свои руки.
— Меня тоже.
Несколько секунд в машине слышался только шум шин по мокрому асфальту. Потом Савелий протянул руку и положил её на её колено.
— Тогда хорошо, что ты не осталась там.
Аглая накрыла его большую ладонь своей и медленно потянула её вниз, между своих ног. Она была в мягком свитере и обтягивающих джинсах, но это не стало преградой. Савелий хрипло выдохнул, когда его пальцы легли точно между её бёдер и сильно, по-мужски прижались к горячему бугорку через плотную ткань.
— Я и не хотела оставаться.
— Из-за него?
Она покачала головой, слегка раздвигая ноги шире.
— Из-за себя. Я бы задохнулась.
Савелий не стал убирать руку. Напротив, он сильнее прижал ладонь и начал медленно, грубо тереть её киску через джинсы. Движения были уверенными, жадными — вся широкая ладонь полностью накрывала её, сильно массируя чувствительное место. Пальцы давили ритмично, то круговыми движениями, то длинными движениями вверх-вниз, заставляя ткань тереться о её уже набухший клитор.
Аглая тихо выдохнула, вцепившись в сиденье.
— Гордей ждёт? — спросила она чуть севшим голосом.
— Да.
— Злится?
— На Игната — да. На меня — возможно. На тебя — нет.
Савелий продолжал ласкать её не останавливаясь — сильно, настойчиво, почти животно. Его пальцы давили так, что она чувствовала каждое движение прямо через джинсы. Он то сжимал всю ладонь, то сосредотачивался на клиторе, быстро и жёстко потирая его подушечкой среднего пальца.
— Вы с ним опять спорили? — выдохнула Аглая, едва сдерживая дрожь в голосе.
Савелий усмехнулся, но в голосе было мало веселья. Его рука продолжала уверенно работать между её ног, не сбавляя темпа.
— Мы с ним теперь, кажется, всегда будем спорить. Даже если молчим.
Когда они подъехали к дому, в окнах первого этажа уже горел свет. Аглая заметила силуэт Гордея ещё до того, как Савелий выключил двигатель. Тот стоял в холле у лестницы — неподвижно, напряжённо, словно ждал их уже давно. От одного его вида у неё слегка сбилось дыхание.
Дверь открыл сам Гордей.
Он ничего не спросил на пороге. Просто долго и внимательно посмотрел на Аглаю — так, будто хотел убедиться, что с ней всё в порядке. Потом его взгляд переместился на Савелия. Между ними пролетело что-то молчаливое, мужское, тяжёлое. Без слов, но очень красноречиво.
— Проходи, — тихо сказал Гордей.
Аглая шагнула внутрь. Тёплый воздух дома сразу окутал её. Савелий молча снял с неё куртку. Гордей взял сумку. Всё это они сделали так просто и естественно, будто уже давно привыкли встречать её вдвоём.
На кухне Гордей налил ей стакан воды, Савелий поставил чайник. Никто не торопил с разговором, но и молчать дальше было уже невозможно — тишина слишком сильно давила.
— Он кричал? — спросил Гордей.
— Нет.
— Это хуже, — заметил Савелий.
Аглая кивнула.
— Он спросил, люблю ли я вас.
Гордей замер у стола.
— И ты сказала?
— Да.
— Обоих? — спросил Савелий.
— Обоих.
В кухне стало очень тихо. Гордей отвёл взгляд первым, как будто именно это признание, произнесённое уже не в спальне, а после разговора с отцом, делало всё окончательно реальным. Савелий стоял напротив, упираясь ладонями в край острова, и смотрел на неё так, будто хотел подойти сразу, но ждал ещё хоть одного слова.
— И что он сказал? — спросил Гордей.
— Что не простил.
— Тебя? — тихо уточнил он.
— Нас всех.
После этого что-то внутри неё не выдержало. Не истерика, не слёзы даже. Просто усталость от того, как много мужских решений, запретов, страхов и любви прошло через неё за последние дни. Аглая поставила стакан на стол так резко, что вода качнулась о стекло.
— Я не хочу больше это обсуждать как проблему, — сказала она. — Не сегодня. Не после того, как впервые за долгое время сказала правду и услышала в ответ только боль.
Никто не перебил.
Она подняла глаза сначала на Гордея, потом на Савелия.
— Я никогда не считал тебя постыдной, — тихо сказал он, голос низкий и хриплый.
Савелий бесшумно встал у неё за спиной. Его большие, горячие ладони легли ей на талию и медленно, собственнически сжали. Аглая почувствовала его жар даже сквозь свитер.
— И я, — глухо добавил он.
Аглая закрыла глаза.
Первым её поцеловал Гордей — глубоко, жадно, но всё ещё сдержанно, словно хотел забрать всю боль, которую она принесла с собой. Савелий в ту же секунду припал губами к её шее, целуя горячо, влажно, с лёгким прикусом. Два разных поцелуя одновременно — один спереди, второй сзади — заставили её тихо застонать.
Они поднялись наверх молча, но воздух между ними буквально искрился от напряжения.
В спальне Савелий сразу взял всё в свои руки. Он резко развернул Аглаю к себе лицом, крепко обхватил за талию и впился в её губы жадным, почти животным поцелуем. Пока он целовал её глубоко и требовательно, Гордей встал сзади и медленно стянул с неё свитер, освобождая грудь. Его ладони тут же легли на неё — тёплые, ласковые, но уже не такие сдержанные.
Савелий оторвался от её губ лишь для того, чтобы хрипло приказать:
— Смотри на меня.
А потом снова завладел её ртом, целуя грубо, настойчиво, полностью подчиняя себе. Его большая ладонь тяжело легла ей на грудь, сильно сжал её, пощипывая твёрдый сосок. Вторая рука спустилась ниже, уверенно расстегнула пуговицу на джинсах и резко потянула молнию вниз.
— Подними руки, — коротко бросил он.
Аглая послушно подняла руки, и Савелий одним движением стянул с неё джинсы вместе с трусиками, оставив её полностью обнажённой между ними двумя. Гордей тихо выдохнул ей в шею, целуя кожу, но Савелий уже снова прижал её к себе, крепко сжимая попу обеими руками и притираясь к ней уже полностью твёрдым, горячим членом.
— Хорошая девочка, — низко прорычал он ей в губы, одной рукой удерживая её за волосы на затылке, а второй бесцеремонно скользнув между её ног.
Его пальцы сразу нашли её мокрую, горячую киску и уверенно, жадно начали ласкать — сильно тереть клитор, затем два толстых пальца глубоко вошли в неё, двигаясь резко и ритмично. Аглая громко застонала, выгнувшись в его руках.
Гордей стоял сзади, целуя её плечи и спину, сжимая грудь, но главным был именно Савелий. Он полностью контролировал её тело: держал за волосы, трахал пальцами, не давая отвести взгляд, и рычал ей в губы:
— Дыши. И смотри на меня, когда я тебя трогаю.
Аглая дрожала всем телом, зажатая между ними — нежными руками Гордея сзади и грубой, требовательной силой Савелия спереди. Она не могла думать. Только чувствовать, как Савелий полностью владеет ею в этот момент.
— Вот так, — хрипло одобрил он, ускоряя движения пальцев. — Мокрая уже вся… для нас.
Савелий резко развернул Аглаю и толкнул её на кровать лицом вниз. Она едва успела опереться на локти, когда он накрыл её своим тяжёлым телом, прижимая к матрасу.
— Руки вверх, — жёстко приказал он.
Аглая послушно вытянула руки вперёд. Савелий схватил её за запястья и крепко прижал их одной рукой к кровати над головой. Второй рукой он сильно шлёпнул её по попе — звонко, властно. Аглая вздрогнула и тихо застонала.
— Ноги шире, — рыкнул он.
Она раздвинула бёдра. Савелий сразу встал между ними, грубо провёл ладонью по её мокрой киске и без предупреждения вошёл в неё одним резким толчком. Аглая громко вскрикнула от внезапного, глубокого проникновения. Он был большой, твёрдый и не собирался быть нежным.
Савелий начал трахать её жёстко, глубоко, с животной силой. Каждый толчок заканчивался громким шлепком кожи о кожу. Свободной рукой он снова и снова шлёпал её по ягодицам, оставляя горячие следы.
— Не прячь лицо, — приказал он, потянув её за волосы, чтобы приподнять голову. — Хочу слышать, как ты стонешь.
Гордей стоял рядом у края кровати. Он наклонился, взял её за подбородок и поцеловал глубоко, заглушая её стоны, пока Савелий продолжал мощно входить в неё сзади. Каждый толчок заставлял Аглаю двигаться вперёд, но Савелий крепко держал её за бёдра, не давая уйти ни на сантиметр.
— Сильнее… — выдохнула она в губы Гордея.
Савелий услышал. Он резко усилил темп, трахая её так глубоко и жёстко, что кровать начала скрипеть. Его ладонь снова опустилась на её попу — несколько быстрых, обжигающих шлепков подряд.
— Ты просила почувствовать себя живой? — прорычал он, не сбавляя ритма. — Тогда кричи громче.
Гордей запустил пальцы в её волосы, удерживая голову, пока Савелий продолжал жёстко и ритмично брать её. Аглая уже не могла сдерживать стоны — они вырывались громко, прерывисто, почти жалобно от переизбытка ощущений.
Савелий наклонился ближе, прикусил её плечо и прошептал хрипло, не переставая глубоко входить в неё:
— Ты наша. И сегодня мы будем трахать тебя до тех пор, пока ты не начнёшь умолять остановиться.
Он снова сильно шлёпнул её по попе и ускорил движения, вгоняя в неё свой толстый член снова и снова, полностью контролируя каждую секунду её удовольствия.
Гордей смотрел на это потемневшими глазами, гладя её по волосам, и тихо добавил:
— И ты выдержишь. Правда ведь?
Савелий резко вышел из неё, оставив Аглаю пустой и дрожащей. Он сел на край кровати, широко расставив ноги, и потянул её за волосы.
— На колени. Ко мне.
Аглая послушно сползла с кровати и встала перед ним на колени. Савелий крепко взял её за волосы, направляя.
— Открой рот.
Она послушно приоткрыла губы, и он сразу вошёл в неё глубоко, заполняя рот своим толстым, горячим членом. Аглая застонала вокруг него, обхватывая губами как можно плотнее. Савелий начал медленно, но глубоко трахать её в рот, удерживая голову обеими руками.
— Вот так… глубже, — хрипло командовал он, толкаясь бёдрами.
В этот момент Гордей встал позади неё. Он провёл ладонью по её мокрой киске, раздвинул бёдра шире и медленно, но уверенно вошёл в неё одним длинным толчком. Аглая громко застонала, но звук получился приглушённым — рот был полностью занят Савелием.
Гордей начал двигаться — сначала глубоко и размеренно, постепенно ускоряясь. Каждый его толчок заставлял Аглаю продвигаться вперёд, глубже насаживаясь на член Савелия. Она оказалась полностью зажата между ними: спереди грубый, требовательный рот Савелия, сзади — глубокие, сильные толчки Гордея.
— Хорошая девочка, — рычал Савелий, трахая её в рот всё жёстче, иногда полностью вгоняя член до упора и удерживая там несколько секунд. — Соси сильнее.
Гордей крепко держал её за бёдра, входя в неё глубоко и ритмично. Его движения были мощными, но чуть более контролируемыми, чем у Савелия. Каждый толчок доставал до самой глубины, заставляя Аглаю дрожать и стонать вокруг толстого члена в её рту.
— Ты чувствуешь, как мы оба тебя имеем? — тихо спросил Гордей, ускоряя темп.
Савелий сильнее сжал её волосы, заставляя смотреть ему в глаза, пока он трахал её рот.
— Не останавливайся, — приказал он низко. — Соси, пока Гордей тебя не выебет как следует.
Аглая уже едва успевала дышать. Слёзы от глубокого горла текли по щекам, но она не отстранялась. Напротив — она старалась взять Савелия ещё глубже, пока Гордей сзади жёстко и ритмично входил в неё, шлёпая бёдрами по её попе.
Два мужчины полностью контролировали её тело — один в рот, другой в киску — и Аглая тонула в этом остром, оглушительном удовольствии, полностью отдаваясь им.
Савелий смотрел на неё сверху вниз потемневшими глазами и хрипло выдохнул:
— Вот так… Наша. Полностью наша.
Савелий лёг на спину и резко притянул Аглаю к себе. Она оказалась сверху, оседлав его мощные бёдра. Его толстый, пульсирующий член уже стоял вертикально, и Савелий сразу направил его в неё, одним движением насадив Аглаю до самого основания. Она громко застонала, чувствуя, как он заполняет её полностью.
— Двигайся, — хрипло приказал он, крепко сжимая её бёдра.
Аглая начала медленно покачиваться на нём, когда почувствовала, как Гордей встал сзади на колени. Его горячие ладони раздвинули её ягодицы.
— Я хочу в попу… — выдохнула она дрожащим от возбуждения голосом.
Но Гордей, вместо этого, приставил головку своего члена к уже занятой киске и начал медленно, но настойчиво проталкиваться внутрь рядом с Савелием.
Аглая ахнула, глаза расширились.
— О боже… — простонала она.
Гордей продолжал входить, растягивая её до предела. Два толстых, твёрдых члена медленно заполняли одну киску, плотно прижимаясь друг к другу внутри неё. Ощущение было невероятным — жгучее, тесное, почти невыносимо приятное. Она чувствовала каждую вену, каждую пульсацию обоих членов. Стенки её киски были растянуты до предела, и это создавало сумасшедшее давление на клитор и самую чувствительную точку внутри.
— А-а-а… слишком много… — застонала Аглая, но её голос тут же сорвался в громкий, протяжный стон удовольствия.
Когда Гордей наконец вошёл полностью, оба мужчины оказались глубоко внутри неё одновременно. Аглая дрожала всем телом, прижатая между ними. Два члена в одной киске создавали невероятное ощущение переполненности, трения и давления. Каждый даже небольшой толчок заставлял её чувствовать их обоих — как они скользят друг по другу, как растягивают её, как заполняют до самой матки.
Савелий снизу начал мощно толкаться вверх, а Гордей — входить сзади. Они двигались не одновременно, а в противофазе: когда один выходил, второй входил глубже. Это сводило Аглаю с ума.
— Ох… блядь… — стонала она, не в силах сдерживаться. — Я чувствую вас обоих… так глубоко… так тесно…
Каждое движение отдавалось вспышками острого, почти болезненного удовольствия. Её киска пульсировала вокруг двух членов, обильно смазывая их. Ощущение было таким интенсивным, что у неё дрожали ноги, а изо рта вырывались только бессвязные, громкие стоны.
Савелий схватил её за волосы, притянул к себе и рыкнул в губы:
— Терпи. Ты будешь принимать нас обоих, пока не кончишь так, что ноги не будут держать.
Гордей сильнее сжал её бёдра и вошёл особенно глубоко. Два члена одновременно надавили на самую чувствительную точку внутри неё, и Аглая закричала от удовольствия, выгнувшись дугой между ними.
Аглая дрожала всем телом, полностью насаженная на два толстых члена одновременно. Ощущение было безумным — её киска была растянута до предела, горячие, твёрдые стволы плотно прижимались друг к другу внутри неё, создавая невероятное трение. Каждый толчок заставлял её чувствовать, как они скользят вместе, как головки обеих упираются глубоко, почти в самую матку.
— Ох… блядь… я вас обоих чувствую… — хрипло стонала она, голос срывался.
Савелий снизу начал мощно толкаться вверх, вбиваясь в неё резкими, глубокими ударами. Гордей двигался сзади в том же ритме, вгоняя свой член рядом с Савелием. Два члена одновременно входили и выходили из её мокрой, переполненной киски, растягивая её до сладкой, жгучей боли, которая мгновенно превращалась в острое удовольствие.
Аглая почти кричала. Её тело тряслось, грудь тяжело колыхалась, соски были твёрдыми до боли. Савелий одной рукой сильно сжал её грудь, щипая сосок, второй держал за бедро, помогая себе входить ещё глубже.
— Смотри на меня, — рыкнул он, когда она закрыла глаза от переизбытка ощущений. — Я хочу видеть, как ты сходишь с ума от наших двух хуёв в твоей тесной пизде.
Гордей за её спиной тяжело дышал, крепко держа её за бёдра. Он входил особенно глубоко и медленно, словно наслаждаясь тем, как её стенки судорожно сжимают их обоих.
— Ты такая мокрая… — выдохнул он хрипло. — Тебя так сильно распирает… но ты принимаешь нас обоих. Хорошая девочка.
Они ускорились. Теперь оба двигались почти синхронно — резко, жёстко, глубоко. Каждый раз, когда они входили вместе, Аглая громко кричала от удовольствия. Ощущение было нереальным: два толстых члена одновременно терлись о все её чувствительные точки, давили на клитор изнутри, растягивали вход до предела. Её киска обильно текла, смачивая оба члена и бёдра мужчин.
— Я… я сейчас… — стонала она, почти рыдая от удовольствия. Тело начало судорожно сжиматься.
Савелий резко приподнял бёдра, вгоняя член ещё глубже, и прорычал:
— Кончай. Кончай на наших двух хуях, Аглая.
Гордей в тот же момент сильно шлёпнул её по попе и вошёл максимально глубоко.
Аглая закричала. Оргазм накрыл её с такой силой, что она задрожала всем телом, киска начала сильно и часто пульсировать вокруг двух членов, сжимая их так, будто пыталась удержать внутри себя навсегда. Волны удовольствия были такими интенсивными, что у неё потемнело в глазах.
Но мужчины не останавливались. Они продолжали жёстко трахать её сквозь оргазм, продлевая его, пока Аглая не начала бессвязно всхлипывать от переизбытка ощущений.
— Мы ещё не закончили, — хрипло сказал Савелий, глядя ей прямо в глаза. — Сейчас ты получишь ещё.
Аглая уже едва дышала. Её тело было мокрым от пота, ноги дрожали, а киска пульсировала вокруг двух толстых членов, которые продолжали жёстко и глубоко входить в неё одновременно.
Савелий внезапно перевернул её на спину, не выходя из неё, и лёг сверху. Гордей сразу пристроился рядом, и они снова вошли в неё вместе — теперь лицом к лицу. Два члена снова растянули её до предела, заполняя так плотно, что Аглая выгнулась дугой и громко закричала.
— Я больше не могу… — всхлипывала она от переизбытка удовольствия.
— Ещё можешь, — рыкнул Савелий, ускоряя темп. Его мощные толчки были грубыми и глубокими. Гордей двигался рядом, и их члены постоянно тёрлись друг о друга внутри её тесной, горячей киски.
Ощущение было нереальным. Она чувствовала каждую венку, каждое движение, каждое пульсирующее набухание. Два члена одновременно массировали все её чувствительные точки, создавая такое давление, что каждый толчок вызывал вспышку острого, сладкого удовольствия, граничащего с болью.
Савелий схватил её за горло — не сильно, но властно — и посмотрел прямо в глаза.
— Кончай ещё раз. На этот раз вместе с нами.
Гордей сильнее сжал её грудь, укусив сосок, и они оба начали трахать её максимально жёстко и глубоко. Аглая кричала, не сдерживаясь. Её тело билось в конвульсиях, киска судорожно сжималась вокруг двух членов.
Первым сорвался Гордей. Он глухо застонал и начал кончать глубоко внутри неё, заполняя горячим семенем. Савелий последовал за ним почти сразу — с низким, животным рыком он вонзился в неё до самого конца и мощно кончил, добавляя свою сперму.
Аглая закричала от третьего, самого сильного оргазма. Её киска сильно пульсировала, сжимая оба члена, выдавливая из них последние капли. Ощущение было ошеломляющим — горячая, густая сперма обоих мужчин заполняла её до краёв, вытекая наружу при каждом толчке.
Она дрожала и всхлипывала, полностью обессиленная, зажатая между двумя сильными телами.
Савелий медленно вышел из неё и поцеловал жёстко, почти грубо. Гордей поцеловал её в шею, нежнее, но всё ещё тяжело дыша.
Аглая лежала между ними, вся мокрая, с ног до головы покрытая потом и их следами, и чувствовала, как из её переполненной киски медленно вытекает горячая смесь их семени.
— Теперь ты точно наша, — тихо прорычал Савелий, проводя пальцами по её губам.
Аглая только слабо улыбнулась, не в силах сказать ни слова. Она и не хотела никуда уходить.

----------

Глава 25

Глава 25
К весне жизнь наконец перестала напоминать бесконечную осаду.
Это случилось не в один день. Сначала были суды, документы, встречи, проверки, звонки и недели, в которых Аглая жила так, будто каждое утро приходится отвоёвывать заново. Потом пришла первая настоящая победа: бывший окончательно выпал из её жизни, его попытки вернуть власть рассыпались одна за другой, а бизнес снова стал её — не на словах и не по красивым обещаниям, а по-настоящему.
Первую коллекцию под своим именем она запускала уже совсем другим человеком.
В день показа за кулисами царил привычный хаос: свет, отпариватели, стилисты, модели, кто-то искал серьги, кто-то бегал с кофе, кто-то в последний момент подшивал ткань. Но внутри у Аглаи было неожиданно спокойно. Она больше не чувствовала себя девушкой, у которой когда-то что-то отняли и которая теперь обязана доказать миру, что имеет право стоять прямо. Сегодня она просто выходила к людям с тем, что сделала сама. Без оправданий. Без страха. Без оглядки на прошлое.
Гордей появился за несколько минут до начала. Как всегда собранный, в тёмном костюме, с тем самым лицом, по которому никто бы не понял, что он волнуется сильнее, чем говорит. Он подошёл к ней, поправил манжет на рукаве и сказал:
— Всё готово.
Аглая усмехнулась.
— Это я должна говорить вам.
— Нет, — спокойно ответил он. — Сегодня тебе не нужно никого убеждать. Просто выйди и сделай своё.
Через минуту в дверях показался Савелий. Без пиджака, с закатанными рукавами, слишком большой для тесной гримёрки и слишком спокойный для человека, который переживает. Он окинул её взглядом и произнёс:
— Если кто-то там решит, что это получилось случайно, я испорчу ему вечер.
Аглая не удержалась и рассмеялась.
— Не надо никому портить вечер. Я сама справлюсь.
Савелий кивнул, и в этом коротком движении было всё, что ей так хотелось услышать:
— Знаю.
Именно это было важнее всего. Они не заслоняли её собой, не забирали её победу и не превращали её успех в собственную заслугу. Просто были рядом. Гордей — тихой уверенностью, от которой становилось легче дышать. Савелий — той самой силой, за которую не нужно было платить страхом.
Когда начался показ, Аглая вышла одна.
Под светом, под музыку, под сотнями взглядов она вдруг очень ясно почувствовала: всё это больше не про выживание. Не про бывшего. Не про месть. Даже не про отца. Это про неё. Про то, что она выстояла. Про то, что её имя снова принадлежит ей. Про то, что никто больше не сможет рассказать её жизнь вместо неё.
После показа вокруг сразу стало шумно. Поздравления, вопросы, фотографии, знакомые лица, люди, которые ещё недавно сомневались, а теперь улыбались слишком уверенно. Аглая отвечала спокойно, не торопясь и не играя в чужую радость. Она уже научилась отличать искренность от привычки присоединяться к победителю в удобный момент. И только потом, среди этого света и шума, заметила Игната.
Он стоял чуть в стороне.
Не рядом с Гордеем и Савелием. Не рядом с прессой. Не на первом плане. Просто ждал.
Аглая подошла к нему сама. Несколько секунд они молчали, и это молчание не было неловким. Скорее тяжёлым, взрослым, наполненным всем, через что им уже пришлось пройти. Потом Игнат сказал:
— Красиво получилось.
Для любого другого это прозвучало бы как обычная вежливость. Для него — почти как признание.
— Спасибо, — ответила Аглая.
Он кивнул и посмотрел на неё внимательнее, дольше, чем требовала простая отцовская гордость.
— Я видел, как ты вышла.
— И?
Игнат вздохнул и произнёс то, чего она ждала от него куда дольше, чем от жизни — справедливости:
— И понял, что ты действительно выросла.
У Аглаи внутри защемило сильнее, чем от всех аплодисментов за вечер.
— Папа…
Он остановил её лёгким движением руки.
— Я не обещаю, что мне всё нравится. Не обещаю, что мне легко. И уж точно не обещаю, что однажды я посмотрю на этих двоих совсем спокойно.
Аглая невольно улыбнулась сквозь подступившее тепло.
— Но?
Игнат выдержал паузу и посмотрел ей в глаза так прямо, что отвести взгляд было невозможно.
— Но я больше не буду называть тебя жертвой. И не стану делать вид, что ты не понимаешь, что выбираешь.
Это не было полным примирением. Не было благословением. Но этого оказалось достаточно. Потому что за этими словами стояло главное: он перестал спорить с самой её взрослостью.
Аглая обняла его первой. На секунду он замер, потом всё-таки обнял в ответ — сдержанно, неловко, немного устало, но по-настоящему. Когда она отстранилась, Гордей и Савелий всё ещё ждали в стороне, не вмешиваясь. Игнат заметил это, перевёл на них взгляд и тихо сказал:
— Они ждут.
— Да.
— Тогда иди.
В этих двух словах было больше, чем она могла бы ожидать ещё несколько месяцев назад.
Аглая пошла к ним через почти опустевший зал. Савелий первым взял у неё клатч и посмотрел с той привычной, тёплой насмешкой, которую она научилась любить.
— Ну что, Лебедева, теперь официально можно зазнаваться?
— Почему?
— Потому что сегодня ты всех очень красиво поставила на место.
Гордей мягко коснулся её локтя и спросил:
— Устала?
Аглая посмотрела сначала на одного, потом на другого и вдруг поняла, что усталость действительно есть. Но в ней больше не было той пустоты, которая раньше приходила после борьбы. Только тихое, ровное счастье.
— Очень, — сказала она. — Но счастливо.
Дом встретил их тишиной, в которой больше не было ничего тревожного.
Без спешки, без разговоров, без прежнего напряжения. Савелий бросил ключи на тумбу, Гордей снял с неё пиджак, и в этих простых движениях было больше близости, чем когда-то в самых опасных и запретных поцелуях. Они больше не скрывались, не оглядывались, не делали вид, что между ними есть что-то случайное или временное. Всё уже случилось. Всё уже было названо.
Аглая сама поцеловала сначала Гордея, потом Савелия. Не торопясь, без внутренней паники, без прежней необходимости что-то доказывать. В этой близости больше не было борьбы за право, не было страха перед утром, не было мучительного вопроса, кто отступит первым. Остались только тепло, руки, знакомые голоса и то редкое чувство, которое приходит, когда перестаёшь защищаться от собственного счастья.
Позже она лежала между ними, сонная, тёплая, укрытая их руками и этой новой, взрослой тишиной. За окном жил город, в котором всё ещё были работа, новые коллекции, сложные разговоры и обычная жизнь со всеми её трудностями. Но впервые за долгое время Аглая не думала о завтрашнем дне как о новом испытании.
Потому что теперь он был её.
И, закрывая глаза, она подумала без страха, без стыда и без сомнений:
«Я больше не папина маленькая девочка. Я Аглая Лебедева, женщина, которая сама выбрала, кому принадлежит её сердце, её желание и её завтрашнее утро».

----------