Измена. Ты предал меня дважды
Зоя Вьюга

БЕСПЛАТНО В ПРОЦЕССЕ!

— Ну что, как назовём моего брата? — улыбаюсь я, передавая мачехе новорождённого мальчика. Роды были утомительными.

Она морщится и крепче прижимает ребёнка к груди.

— Он тебе не брат, Оля!

Дверь родильной палаты распахивается. Внутрь врывается мой муж, бросается к мачехе и целует её в мокрый висок.

— Как ты? С нашим сыном всё хорошо? — заметив меня, он равнодушно спрашивает, — Неужели в этой больнице не нашлось нормальной акушерки?

— Почему с ней? — спрашиваю, задыхаясь от боли, — Почему ребёнка ты захотел от неё, а со мной годами просил подождать?

— Потому что с тобой я детей не хотел, — спокойно чеканит муж, — Ты была удобной женой, а Лерочка стала моей семьёй. Я подаю на развод. Собери вещи и освободи квартиру до её выписки.

Полгода назад я хоронила отца и даже не догадывалась, что его молодая вдова беременна. Сегодня судьба поставила меня за акушерский стол и заставила собственными руками принять ребёнка, которого я считала последним по

====================

1 глава

— Оль, срочно выручай, нам нужен акушер-гинеколог! — голос диспетчера в трубке перекрывает звон посуды на моей кухне.
Я смотрю на кружку с остывшим кофе и часы. Воскресенье. От моего единственного выходного за последние двенадцать дней прошло двадцать семь минут.
— У вас дежурная бригада есть, — напоминаю я.
— Одна врач ушла с температурой. Вторая застряла на сложном кесаревом и до вечера оттуда не выйдет. Приёмник забит, родзалы заняты. Оленька, выручай! — слова диспечера переходят в крик о помощи, — Ты ближе всех и знаешь наше отделение.
— Я у вас работала четыре года назад.
— Стены с тех пор не разбежались. Оль, ну пожалуйста. Хотя бы до семи.
На столе лежит список дел, которые я собиралась выполнить в редкий свободный день. Купить корм кошке. Разобрать папины бумаги, привезённые из загородного дома. Хотя до бумаг я всё равно бы не добралась. Последние полгода они стоят в коробке возле шкафа, и каждое воскресенье, стабильно, я переношу разбор на следующую неделю.
После смерти папы я соглашаюсь на дополнительные смены раньше, чем успеваю подумать. Работа оставляет мало свободного места в голове. В родзале невозможно часами смотреть на его номер в телефоне и вспоминать последний разговор, который закончился обычным «созвонимся завтра».
Наше завтра так и осталось непрожитым.
Полгода прошло, а я до сих пор иногда тянусь отправить ему фотографию кошки, уснувшей мордой в миске. Но едва вижу имя в списке контактов, как вспоминаю лестницу в загородном доме. Внизу лежал папа, а Кирилл держал меня за плечи, пока полицейский задавал вопросы.
Смерть признали несчастным случаем. Отец выпил вечером, и оступившись на ступенях, скатился по лестнице вниз головой. Я повторила эту версию родственникам столько раз, что научилась произносить её ровным голосом. Ровного сердца к ней не прилагалось.
— До семи, — с тяжелым вздохом сдаюсь я, — Потом вы обязаны найти замену.
— Ты святая женщина!
— Передай это главврачу вместе с заявлением на двойную оплату.
Кирилл ещё спит. Я оставляю ему сообщение, что меня вызвали в клинику, и быстро собираюсь. Ответ приходит уже в такси: «Понял». Ни вопроса, ни пожелания удачной смены. Последние месяцы муж разговаривает со мной так, словно за каждое слово с него сдирают по полмиллиона.
Но это я сама виновата — круглосуточно нахожусь в больнице, а мужу времени не уделяю. Он у меня самый лучший, раз терпит мои постоянные переработки. Хотя, когда-то Кирилл встречал меня после ночных дежурств с кофе и заставлял спать хотя бы четыре часа.
После похорон он сначала был рядом, затем всё чаще стал задерживаться на работе. Я благодарила его за терпение и старалась меньше жаловаться. Похоже, наша семейная близость тоже перешла на дежурный режим, а я слишком устала, чтобы заметить.
Вечером нужно будет заказать ему ужин из его любимого ресторана.
Очень предусмотрительно с моей стороны. Женщина всегда должна вовремя накормить человека, который её почти не замечает.
Через сорок минут я переодеваюсь в хирургический костюм и прячу волосы под шапочку. В ординаторской мне выдают бейдж с фамилией другого врача, потому что мой старый давно списали. Я переворачиваю карточку чистой стороной наружу.
— Главное, чтобы пациентки не решили, что я Наталья Викторовна, — со смехом говорю старшей акушерке.
— Наталья Викторовна ростом метр пятьдесят и ругается басом. Разберутся.
Отделение встречает меня звуком мониторов и суетой медсестер, что носятся по коридорам как кролики, которым подвесили морковку у носа. У поста стоят две каталки. Санитарка везёт контейнер со стерильными наборами, а из процедурной кричат анестезиолога. На доске уже записаны четыре фамилии и сроки беременности. Рядом красным маркером отмечена пациентка с преэклампсией.
Я принимаю короткую передачу смены и проверив готовность родзала, открываю истории. Прежний ритм быстро вовлекает меня в свое бушующее русло. Работа начинается с экрана КТГ. Затем звучат короткие команды. Всё здесь требует конкретного решения, и в кои-то веки мысли о папиной смерти отходят на задний план.
Первая роженица поступает с раскрытием восемь сантиметров. Воды отошли дома, схватки идут каждые две минуты. Она цепляется за мою ладонь и болезеннно стонет:
— М-можете засунуть ребенка обратно?! Я передумала рожать!
— Возврат после вскрытия упаковки невозможен, — сочувственно поглаживаю ее по руке и поправляю датчик КТГ, — Дыши вместе со мной, милая. Медленный вдох, длинный выдох.
— Да я к своему мужу больше никогда в жизни не притронусь!
— Это решение лучше обсудить после эпидуральной анестезии.
Она смеётся сквозь слёзы и чуть расслабляет плечи. Сердцебиение малыша держится около ста сорока ударов. Головка опускается правильно. Я объясняю, когда можно тужиться, и убираю мокрые волосы с её лица.
Через сорок минут рождается девочка с густым тёмным пушком. Я кладу малышку матери на грудь. Та смотрит на неё, а по ее щекам градом катятся слезы счастья.
— Какая она сердитая, — шепчет с нежностью женщина.
— После такого переезда имеет право.
Пока акушерка измеряет ребёнка, я проверяю родовые пути. Разрывов нет, матка сокращается хорошо. В карте появляются время рождения и оценка по Апгар. Обычные цифры, за которыми только что изменилась жизнь целой семьи.
Вторая пациентка приходит с плановым направлением. Полное раскрытие обнаруживается ещё в смотровой. Потуги уже начались.
Мы успеваем перевезти женщину в родзал и открыть стерильный набор. Я надеваю перчатки, пока она с ужасом смотрит на кресло.
— Я не готова! — цепляется она за дверь и кричит.
— Зато ваш сын готов за двоих, — говорю спокойно, — Подбородок к груди. На схватке работаем.
— А обезболивание?
— Сейчас оно уже не успеет подействовать. Хорошая моя, не волнуйся. Я буду рядом и уже скоро мы познакомимся с твоим малышом.
Благодарно кивнув, женщина усаживается на кресло с помощью санитаров. Через несколько минут родильный зал наполняется бранными словами — пациентка старательно ругает мужа, хотя и врачам тоже достается.
— Раз-два, тужься! — мой крик прерывает ее поток ругательств.
Через час с лишним мальчик заявляет о себе таким криком, что за дверью смеётся персонал.
После рождения я накладываю два шва на небольшой разрыв и помогаю приложить ребёнка к груди. Муж пациентки ждёт в коридоре с букетом, который способен занять отдельную палату.
— С цветами перебор, — ворчливо тянет медсестра.
— Пусть компенсирует всё, что услышит от жены после выписки.
К четырём часам у меня дрожат пальцы от усталости. Я успеваю выпить половину сладкого чая, когда звонят из приёмного отделения.
— Скорая везёт первородящую, тридцать девять недель, — сообщает акушерка, — Потужной период близко. Воды отошли в машине.
— Давление?
— Стабильное. Обменная карта при ней.
— КТГ подключайте сразу.
— Уже готовим. Фамилия — Соколова.
Фамилия ничего мне не говорит. Я ставлю кружку на подоконник и иду в смотровую. Каталка появляется у дверей почти сразу. Женщина лежит на боку и сжимает ремень сумки. Её светлые волосы прилипли ко лбу, а лицо напряжено от схватки.
Очень знакомое лицо.
Я узнаю её раньше, чем фельдшер называет имя.
Валерия.
Молодая жена моего отца. На похоронах она стояла возле гроба в свободном чёрном пальто. Помню, как ее волосы лежали идеально, а глаза оставались сухими. После поминок мы почти перестали общаться.
Наследство оформили через нотариуса. Ей досталась городская квартира и большая часть счетов. Мне же оставили загородный дом, который папа купил ещё до второго брака, и его любимая кошка.
Сейчас пальто на Валерии нет, зато есть огромный живот, который невозможно спрятать.
Я останавливаюсь на полшага и быстро считаю срок. Тридцать девять недель. Папа умер шесть месяцев назад.
Ребёнок мог быть зачат при его жизни.
В груди болезненно сжимается, а следом приходит надежда. У папы осталась ещё одна частичка. У меня никогда не было брата или сестры. В детстве я просила их на каждый день рождения, пока мама не объяснила, что взрослые редко исполняют такие заказы.
Судьба сама привезла мне брата на скорой.
— Ольга?! — Валерия бледнеет так резко, что я машинально смотрю на монитор.
— Я сегодня на замене, — не могу скрыть радостную улыбку и подхожу ближе, — Как давно начались схватки?
Но реакция Валерии на нашу встречу далека от радости. Громче чем кричала от схваток, она требует:
— Позовите другого врача!
— Свободного врача сейчас нет. Я проведу осмотр, дальше решим.
— Я сказала, что хочу другого!!!
Очередная схватка сгибает её пополам. Я подхватываю Валерию за плечо и помогаю повернуться на спину.
— Сейчас важен ребёнок. Между нами могут быть любые отношения, но в родзале я ваш врач. Дышите спокойно.
Она смотрит на меня с такой злостью, будто я сама лично вызвала схватки и назначила их на воскресенье. Но ничего, рожающим женщинам можно злиться на кого угодно.
Акушерка подаёт обменную карту. Беременность наблюдали в частной клинике, результаты обследований спокойные. В графе «отец ребёнка» пусто — наверное это потому что она вдова. Возможно, ей все еще тяжело видеть папино имя в документах.
— Почему вы ничего не сказали? — тихо спрашиваю я, пока измеряют давление, — Мы ведь виделись на похоронах.
— Сейчас неподходящее время.
— Согласна. Но я бы помогла.
— Мне от тебя ничего не нужно!
Жёсткий ответ задевает, хотя ждать тепла от Валерии глупо. Мы всегда были почти ровесницами и никогда не понимали, кем приходимся друг другу. Она называла меня по имени и раздражалась, когда я шутила про «молодую маму».
При осмотре головка уже в полости таза. Раскрытие почти полное, сердцебиение сто сорок. Ждать другого врача времени нет.
— Рожаем здесь, — говорю я, — Переводите в третий зал.
— Я не хочу, чтобы она принимала роды, — цедит Валерия.
— Ваш сын ждать смену персонала не согласен, — отвечает старшая медсестра, — Упрямый мужчина.
Слово «сын» отзывается во мне теплом. Братик. Маленький мальчик, которого папа уже никогда не возьмёт на руки. Я смогу рассказать ему, как отец смеялся, когда нервничал. Как за улыбкой прятал свою боль. Ещё расскажу, что он всегда покупал два мороженых, хотя собирался съесть одно.
В родзале Валерия снова требует телефон. Акушерка передаёт ей аппарат, но пальцы дрожат так сильно, что она промахивается мимо экрана.
— Кому позвонить? — предлагаю свою помощь.
— Никому.
Она прячет телефон под подушку. Схватки становятся почти непрерывными. Я надеваю стерильный халат и проверяю положение головки, параллельно объясняя все в слух.
— Слушайте мой голос. На следующей схватке тужимся. Между потугами отдыхаете.
— Не командуй мной, — шипит она.
— Это моя работа. Сейчас мои команды вам пригодится.
Валерия хватает меня за запястье. Ногти впиваются в кожу.
— Я не могу.
— Можете. Ещё одна сильная потуга, и увидите сына.
КТГ выдаёт короткое урежение сердцебиения. Я помогаю Валерии сменить положение и снова проверяю головку. Акушерка подаёт кислород. Через несколько секунд показатели восстанавливаются.
— Что с ним? — в голосе Валерии впервые появляется страх.

----------