— Оль, срочно выручай, нам нужен акушер-гинеколог! — голос диспетчера в трубке перекрывает звон посуды на моей кухне.

Я смотрю на кружку с остывшим кофе и часы. Воскресенье. От моего единственного выходного за последние двенадцать дней прошло двадцать семь минут.

— У вас дежурная бригада есть, — напоминаю я.

— Одна врач ушла с температурой. Вторая застряла на сложном кесаревом и до вечера оттуда не выйдет. Приёмник забит, родзалы заняты. Оленька, выручай! — слова диспечера переходят в крик о помощи, — Ты ближе всех и знаешь наше отделение.

— Я у вас работала четыре года назад.

— Стены с тех пор не разбежались. Оль, ну пожалуйста. Хотя бы до семи.

На столе лежит список дел, которые я собиралась выполнить в редкий свободный день. Купить корм кошке. Разобрать папины бумаги, привезённые из загородного дома. Хотя до бумаг я всё равно бы не добралась. Последние полгода они стоят в коробке возле шкафа, и каждое воскресенье, стабильно, я переношу разбор на следующую неделю.

После смерти папы я соглашаюсь на дополнительные смены раньше, чем успеваю подумать. Работа оставляет мало свободного места в голове. В родзале невозможно часами смотреть на его номер в телефоне и вспоминать последний разговор, который закончился обычным «созвонимся завтра».

Наше завтра так и осталось непрожитым.

Полгода прошло, а я до сих пор иногда тянусь отправить ему фотографию кошки, уснувшей мордой в миске. Но едва вижу имя в списке контактов, как вспоминаю лестницу в загородном доме. Внизу лежал папа, а Кирилл держал меня за плечи, пока полицейский задавал вопросы.

Смерть признали несчастным случаем. Отец выпил вечером, и оступившись на ступенях, скатился по лестнице вниз головой. Я повторила эту версию родственникам столько раз, что научилась произносить её ровным голосом. Ровного сердца к ней не прилагалось.

— До семи, — с тяжелым вздохом сдаюсь я, — Потом вы обязаны найти замену.

— Ты святая женщина!

— Передай это главврачу вместе с заявлением на двойную оплату.

Кирилл ещё спит. Я оставляю ему сообщение, что меня вызвали в клинику, и быстро собираюсь. Ответ приходит уже в такси: «Понял». Ни вопроса, ни пожелания удачной смены. Последние месяцы муж разговаривает со мной так, словно за каждое слово с него сдирают по полмиллиона.

Но это я сама виновата — круглосуточно нахожусь в больнице, а мужу времени не уделяю. Он у меня самый лучший, раз терпит мои постоянные переработки. Хотя, когда-то Кирилл встречал меня после ночных дежурств с кофе и заставлял спать хотя бы четыре часа.

После похорон он сначала был рядом, затем всё чаще стал задерживаться на работе. Я благодарила его за терпение и старалась меньше жаловаться. Похоже, наша семейная близость тоже перешла на дежурный режим, а я слишком устала, чтобы заметить.

Вечером нужно будет заказать ему ужин из его любимого ресторана.

Очень предусмотрительно с моей стороны. Женщина всегда должна вовремя накормить человека, который её почти не замечает.

Через сорок минут я переодеваюсь в хирургический костюм и прячу волосы под шапочку. В ординаторской мне выдают бейдж с фамилией другого врача, потому что мой старый давно списали. Я переворачиваю карточку чистой стороной наружу.

— Главное, чтобы пациентки не решили, что я Наталья Викторовна, — со смехом говорю старшей акушерке.

— Наталья Викторовна ростом метр пятьдесят и ругается басом. Разберутся.

Отделение встречает меня звуком мониторов и суетой медсестер, что носятся по коридорам как кролики, которым подвесили морковку у носа. У поста стоят две каталки. Санитарка везёт контейнер со стерильными наборами, а из процедурной кричат анестезиолога. На доске уже записаны четыре фамилии и сроки беременности. Рядом красным маркером отмечена пациентка с преэклампсией.

Я принимаю короткую передачу смены и проверив готовность родзала, открываю истории. Прежний ритм быстро вовлекает меня в свое бушующее русло. Работа начинается с экрана КТГ. Затем звучат короткие команды. Всё здесь требует конкретного решения, и в кои-то веки мысли о папиной смерти отходят на задний план.

Первая роженица поступает с раскрытием восемь сантиметров. Воды отошли дома, схватки идут каждые две минуты. Она цепляется за мою ладонь и болезеннно стонет:

— М-можете засунуть ребенка обратно?! Я передумала рожать!

— Возврат после вскрытия упаковки невозможен, — сочувственно поглаживаю ее по руке и поправляю датчик КТГ, — Дыши вместе со мной, милая. Медленный вдох, длинный выдох.

— Да я к своему мужу больше никогда в жизни не притронусь!

— Это решение лучше обсудить после эпидуральной анестезии.

Она смеётся сквозь слёзы и чуть расслабляет плечи. Сердцебиение малыша держится около ста сорока ударов. Головка опускается правильно. Я объясняю, когда можно тужиться, и убираю мокрые волосы с её лица.

Через сорок минут рождается девочка с густым тёмным пушком. Я кладу малышку матери на грудь. Та смотрит на неё, а по ее щекам градом катятся слезы счастья.

— Какая она сердитая, — шепчет с нежностью женщина.

— После такого переезда имеет право.

Пока акушерка измеряет ребёнка, я проверяю родовые пути. Разрывов нет, матка сокращается хорошо. В карте появляются время рождения и оценка по Апгар. Обычные цифры, за которыми только что изменилась жизнь целой семьи.

Вторая пациентка приходит с плановым направлением. Полное раскрытие обнаруживается ещё в смотровой. Потуги уже начались.

Мы успеваем перевезти женщину в родзал и открыть стерильный набор. Я надеваю перчатки, пока она с ужасом смотрит на кресло.

— Я не готова! — цепляется она за дверь и кричит.

— Зато ваш сын готов за двоих, — говорю спокойно, — Подбородок к груди. На схватке работаем.

— А обезболивание?

— Сейчас оно уже не успеет подействовать. Хорошая моя, не волнуйся. Я буду рядом и уже скоро мы познакомимся с твоим малышом.

Благодарно кивнув, женщина усаживается на кресло с помощью санитаров. Через несколько минут родильный зал наполняется бранными словами — пациентка старательно ругает мужа, хотя и врачам тоже достается.

— Раз-два, тужься! — мой крик прерывает ее поток ругательств.

Через час с лишним мальчик заявляет о себе таким криком, что за дверью смеётся персонал.

После рождения я накладываю два шва на небольшой разрыв и помогаю приложить ребёнка к груди. Муж пациентки ждёт в коридоре с букетом, который способен занять отдельную палату.

— С цветами перебор, — ворчливо тянет медсестра.

— Пусть компенсирует всё, что услышит от жены после выписки.

К четырём часам у меня дрожат пальцы от усталости. Я успеваю выпить половину сладкого чая, когда звонят из приёмного отделения.

— Скорая везёт первородящую, тридцать девять недель, — сообщает акушерка, — Потужной период близко. Воды отошли в машине.

— Давление?

— Стабильное. Обменная карта при ней.

— КТГ подключайте сразу.

— Уже готовим. Фамилия — Соколова.

Фамилия ничего мне не говорит. Я ставлю кружку на подоконник и иду в смотровую. Каталка появляется у дверей почти сразу. Женщина лежит на боку и сжимает ремень сумки. Её светлые волосы прилипли ко лбу, а лицо напряжено от схватки.

Очень знакомое лицо.

Я узнаю её раньше, чем фельдшер называет имя.

Валерия.

Молодая жена моего отца. На похоронах она стояла возле гроба в свободном чёрном пальто. Помню, как ее волосы лежали идеально, а глаза оставались сухими. После поминок мы почти перестали общаться.

Наследство оформили через нотариуса. Ей досталась городская квартира и большая часть счетов. Мне же оставили загородный дом, который папа купил ещё до второго брака, и его любимая кошка.

Сейчас пальто на Валерии нет, зато есть огромный живот, который невозможно спрятать.

Я останавливаюсь на полшага и быстро считаю срок. Тридцать девять недель. Папа умер шесть месяцев назад.

Ребёнок мог быть зачат при его жизни.

В груди болезненно сжимается, а следом приходит надежда. У папы осталась ещё одна частичка. У меня никогда не было брата или сестры. В детстве я просила их на каждый день рождения, пока мама не объяснила, что взрослые редко исполняют такие заказы.

Судьба сама привезла мне брата на скорой.

— Ольга?! — Валерия бледнеет так резко, что я машинально смотрю на монитор.

— Я сегодня на замене, — не могу скрыть радостную улыбку и подхожу ближе, — Как давно начались схватки?

Но реакция Валерии на нашу встречу далека от радости. Громче чем кричала от схваток, она требует:

— Позовите другого врача!

— Свободного врача сейчас нет. Я проведу осмотр, дальше решим.

— Я сказала, что хочу другого!!!

Очередная схватка сгибает её пополам. Я подхватываю Валерию за плечо и помогаю повернуться на спину.

— Сейчас важен ребёнок. Между нами могут быть любые отношения, но в родзале я ваш врач. Дышите спокойно.

Она смотрит на меня с такой злостью, будто я сама лично вызвала схватки и назначила их на воскресенье. Но ничего, рожающим женщинам можно злиться на кого угодно.

Акушерка подаёт обменную карту. Беременность наблюдали в частной клинике, результаты обследований спокойные. В графе «отец ребёнка» пусто — наверное это потому что она вдова. Возможно, ей все еще тяжело видеть папино имя в документах.

— Почему вы ничего не сказали? — тихо спрашиваю я, пока измеряют давление, — Мы ведь виделись на похоронах.

— Сейчас неподходящее время.

— Согласна. Но я бы помогла.

— Мне от тебя ничего не нужно!

Жёсткий ответ задевает, хотя ждать тепла от Валерии глупо. Мы всегда были почти ровесницами и никогда не понимали, кем приходимся друг другу. Она называла меня по имени и раздражалась, когда я шутила про «молодую маму».

При осмотре головка уже в полости таза. Раскрытие почти полное, сердцебиение сто сорок. Ждать другого врача времени нет.

— Рожаем здесь, — говорю я, — Переводите в третий зал.

— Я не хочу, чтобы она принимала роды, — цедит Валерия.

— Ваш сын ждать смену персонала не согласен, — отвечает старшая медсестра, — Упрямый мужчина.

Слово «сын» отзывается во мне теплом. Братик. Маленький мальчик, которого папа уже никогда не возьмёт на руки. Я смогу рассказать ему, как отец смеялся, когда нервничал. Как за улыбкой прятал свою боль. Ещё расскажу, что он всегда покупал два мороженых, хотя собирался съесть одно.

В родзале Валерия снова требует телефон. Акушерка передаёт ей аппарат, но пальцы дрожат так сильно, что она промахивается мимо экрана.

— Кому позвонить? — предлагаю свою помощь.

— Никому.

Она прячет телефон под подушку. Схватки становятся почти непрерывными. Я надеваю стерильный халат и проверяю положение головки, параллельно объясняя все в слух.

— Слушайте мой голос. На следующей схватке тужимся. Между потугами отдыхаете.

— Не командуй мной, — шипит она.

— Это моя работа. Сейчас мои команды вам пригодится.

Валерия хватает меня за запястье. Ногти впиваются в кожу.

— Я не могу.

— Можете. Ещё одна сильная потуга, и увидите сына.

КТГ выдаёт короткое урежение сердцебиения. Я помогаю Валерии сменить положение и снова проверяю головку. Акушерка подаёт кислород. Через несколько секунд показатели восстанавливаются.

— Что с ним? — в голосе Валерии впервые появляется страх.