Мы умирали у одного моря

ГЛАВА 1. ТУМАН И ШНУРОВКА

(Расширенная версия)

---

Октябрь тысяча шестьсот сорок восьмого года от Рождества Христова выдался на юге Англии таким сырым, что, казалось, сама земля взмокла от ужаса, ибо ветер, врывающийся с пролива, пах не просто солью и водорослями — он пах железом и кровью, которой было пропитано всё королевство, как старая тряпка, которой вытирали руки после бойни. Туман, что опустился на болота Седжмура, не был привычным английским туманом, тем ленивым молоком, которое стелется над Темзой в ноябрьские утра, — нет, это был туман иного свойства, липкий, холодный, почти одушевлённый. Он облизывал камни и корни деревьев, как язык старой ведьмы, и каждый, кто входил в его объятья, чувствовал на коже не влагу, а чьё-то дыхание.

Элизабет Хартвуд стояла на краю топкого рва, в том месте, где, по слухам, тридцать лет назад утопилась дочь мельника, обесчещенная солдатом короля. Она думала не о том, как бежать дальше. Она думала о том, что лёгкие её уже не слушаются — они наполнились этим проклятым туманом, и каждый вдох был похож на глоток ледяной воды, которую пьёшь, когда тонешь. Она была одета в серое шерстяное платье, слишком тонкое для такого октября, и её корсет, зашнурованный горничной Дороти ещё на рассвете, теперь впивался в рёбра с той жестокостью, с какой совесть впивается в душу грешника. Каждое движение причиняло боль, но боль эта была сладкой, ибо она напоминала Элизабет, что она жива, что она не в часовне, не стоит перед алтарём, где её жених, Иезекииль Мортон, уже, наверное, перебирает чётки с такой яростью, что они вот-вот рассыплются в прах.

Она убежала.

За час до венчания.

Она не знала, когда приняла это решение. Может быть, в тот момент, когда горничная Дороти затянула последний узел на её корсете и прошептала: «Бог с вами, мисс». А может быть, раньше — когда она увидела своё отражение в зеркале и поняла, что не узнаёт себя. Она смотрела на женщину в белом платье, с кружевами на вороте и с фатой, которая закрывала половину лица, и думала: «Кто это? Это не я». Она попыталась улыбнуться отражению, но улыбка вышла чужой, как маска, которую надевают на чучело.

Она помнила, как мать говорила ей: «В день свадьбы ты будешь самой красивой». Но мать не сказала, что красота может быть тюрьмой. И что иногда сбегают не от страха, а от того, что не хотят быть красивыми для того, кого не любят.

Иезекииль Мортон был старше её на тридцать лет. Его лицо напоминало недопечённый хлеб — бледное, рыхлое, с глубокими морщинами вокруг глаз, которые никогда не улыбались. Он говорил с ней так, как говорят с лошадью, которую только что купили: оценивающе, с прищуром, без всякого намёка на тепло. Он сказал её отцу: «Я возьму её, но пусть она не смеет носить кружева и петь песни, ибо это грех». Он сказал это, когда она стояла в углу и слышала каждое слово. И отец, сэр Ричард Хартвуд, человек с благородной фамилией и гнилыми зубами, кивнул, потому что двести фунтов стерлингов могли закрыть его долги перед ростовщиками из Лондона — теми самыми, которые уже грозились отобрать поместье Хартвуд-Мэнор, замок, где стены помнили ещё Генриха Восьмого.

Элизабет сжала в пальцах серебряный крест — единственное наследство от матери, умершей, когда ей было семь лет. Она помнила мать — высокую, с рыжими волосами, такими же, как у неё, и с глазами, которые смотрели на мир с усталой мудростью. Мать часто говорила: «Выбирай не того, кто даёт тебе больше, а того, кто не просит тебя стать кем-то другим». Элизабет тогда не понимала этих слов. Теперь она понимала их слишком хорошо.

Она сделала шаг вперёд.

И ещё один.

Она шла по мху, чувствуя, как холодная вода просачивается сквозь дорогие испанские башмаки, которые она взяла, сбегая. Она не взяла ничего лишнего — только этот крест, только это платье, только свои рыжие волосы, которые мать называла «огнём предков». Она не знала, куда идёт. Знала лишь: надо идти как можно дальше от церкви Святого Кутберта, где в эту минуту, наверное, собрались гости, и викарий уже надел ризу, и орган играл ту самую музыку, которую она ненавидела с детства, потому что под эту музыку хоронили её мать

в тюрьме за то, что сбежали от такого благочестивого христианина, как Мортон. Остаётся лишь одно — я увезу вас туда, где кончается карта.

— Куда? — спросила она, и ветер сорвал с её головы капюшон, и её рыжие волосы, те самые волосы, которыми она гордилась и которые её мать называла «огнём предков», рассыпались по плечам, пахнущим вереском и сыростью.

Он улыбнулся.

Улыбнулся впервые — не глазами, не кончиками губ, а всей своей душой, которая, как показалось Элизабет, уже давно не улыбалась. Это была улыбка человека, который нашёл что-то, что искал всю жизнь, и не верит в свою находку.

— К морю, — ответил он, и слово это прозвучало как заклинание, как обещание, как прощание, — к той самой соли, которая разъедает цепи и смывает клейма. Но предупреждаю: море — это такая же тюрьма, только без решёток. И там, за горизонтом, нет ни короля, ни парламента. Есть только ветер. И мы.

Она не раздумывала.

Она позволила ему подсадить её на коня. Конь, огромный и чёрный, фыркнул, но не дёрнулся, будто признал в ней ту, которую ждали. Томас вскочил в седло позади неё, и она почувствовала его тепло через тонкую ткань платья, и сердце её, которое до этого билось как птица в клетке, вдруг успокоилось.

Он обхватил её руками, взял поводья, и конь двинулся.

— Не оглядывайтесь, — сказал он тихо, и голос его прозвучал у самого её уха, — там осталось только прошлое.

И она не оглянулась.

Она смотрела вперёд — в туман, который начинал редеть, в просветы, за которыми угадывалось небо, и впервые за много лет она не чувствовала страха. Она чувствовала странное, почти забытое ощущение свободы, той свободы, которая не зависит от обстоятельств, а рождается внутри, когда ты решаешься сделать шаг в неизвестность.

Они ехали молча.

Туман обволакивал их, но теперь это не был враждебный туман — он стал их союзником, укрытием, завесой, за которой прятались от мира. Где-то позади остался труп человека, который хотел вернуть её к алтарю. Где-то позади остался замок, отец, жених, долги, ложь. Впереди было только море, и соль, и ветер.

Элизабет закрыла глаза.

Она не знала, что будет завтра. Она не знала, доверять ли этому человеку, который сказал, что пришёл убить её, но вместо этого спас. Она не знала, где они остановятся, что будут есть и как выживут в этом мире, раздираемом войной и ненавистью.

Но она знала одно: впервые за двадцать два года она дышала полной грудью.

И это было началом.

---

ГЛАВА 2. ЧЕЛОВЕК БЕЗ ИМЕНИ

(Расширенная версия)

---

Они ехали молча.

Долго. Так долго, что Элизабет перестала чувствовать свои пальцы. Они онемели от холода, и она сжимала их в кулаки, пытаясь вернуть кровоток, но холод был сильнее. Он проникал под одежду, под корсет, под кожу, он забирался в самые глубины её существа и оставался там, как гость, который не собирается уходить.

Томас не говорил ни слова.

Он сидел позади неё, и она чувствовала его дыхание на своей шее — тёплое, ровное, спокойное. Такое дыхание бывает у людей, которые привыкли ждать. Которые привыкли не торопиться. Которые знают, что в мире есть вещи, не терпящие суеты, например, смерть или любовь.

Она думала о том, что он сказал ей. О том, что он должен был убить её, но передумал. О том, что он увидел в её глазах что-то, что заставило его опустить оружие. Она пыталась понять, что это было. Что он увидел такого, чего не видели другие? Может быть, он увидел ту самую пустоту, которую она носила в себе с детства? Или, может быть, он увидел что-то другое — что-то, чего она сама в себе не замечала?

Она не знала. Но она знала, что её жизнь теперь зависела от этого человека. И что она не боялась этого. Странно, но она не боялась.

— Вы молчите, — сказала она наконец, и голос её прозвучал хрипло.

— Молчу, — подтвердил он, и в его голосе не было ни удивения, ни раздражения, просто констатация факта.

— Почему?

— Потому что вы заслуживаете тишины, сударыня. Вы не заслуживаете пустых слов, которые произносят, чтобы заполнить пустоту. Слова должны быть либо правдой, либо молчанием. Я не готов говорить правду. Значит — молчу.

Она повернула голову, пытаясь увидеть его лицо, но видела лишь смутный

а услышала, как ветер колышет его плащ, — я умею хорошо стрелять.

И тогда он вытащил из-за пояса пистоль.