Брачный договор лежал на серебряном подносе между двумя бокалами, и Миревана поняла, что муж собирается развестись с ней, прежде чем он произнёс первое слово.

Олларис никогда не ставил документы рядом с вином. Он считал, что деловые бумаги требуют отдельного стола, хорошего света и свидетелей, которых можно убедить в собственной правоте. Сегодня свидетелей было больше трёх сотен.

Зимний приём рода Вейр достиг своей самой шумной части. Под высоким куполом бального зала плавали созданные магией снежинки, не таявшие от тепла свечей. Музыканты на галерее только что закончили торжественный танец, слуги разносили горячее вино с пряностями, а приглашённые обсуждали новую королевскую пошлину и помолвку младшей дочери канцлера. Никто ещё не смотрел на Миревану открыто, но слишком многие уже старались оказаться поближе к возвышению, где стоял её муж.

Значит, объявление подготовили заранее.

Она медленно перевела взгляд с подноса на Оллариса.

Восемь лет назад он обещал никогда не ставить её в положение, при котором она узнает важную новость последней. Тогда Миревана поверила не словам, а тому, как уверенно он держал её руку перед семейным алтарём. Теперь ладонь мужа лежала на спинке кресла молодой женщины в жемчужно-сером платье.

Севрайна Келль смотрела прямо перед собой. Её лицо сохраняло безукоризненно спокойное выражение, однако пальцы, лежавшие на подлокотнике, были сжаты так сильно, что тонкая перчатка натянулась на костяшках.

Олларис дождался, когда последний аккорд стихнет, и поднял руку.

Разговоры оборвались не сразу. Сначала притихли гости у возвышения, затем замолчали стоявшие возле колонн, и лишь спустя несколько мгновений зал погрузился в внимательное ожидание.

— Друзья моего дома, — начал Олларис, обращаясь к присутствующим с той мягкой уверенностью, которой всегда пользовался на заседаниях совета. — Я благодарен каждому, кто разделяет с нами этот зимний вечер. К сожалению, прежде чем мы продолжим праздник, я вынужден объявить о решении, которое далось мне нелегко.

Кто-то неподалёку от Миреваны едва слышно втянул воздух.

Она не обернулась.

Только придвинулась на полшага ближе к подносу, чтобы лучше видеть верхний лист. На нём стояла дата сегодняшнего дня. Под основным текстом уже были проставлены две печати: семейная печать Вейров и знак королевского нотариуса.

Её собственной подписи она пока не видела.

— Мой брак с госпожой Миреваной Ардель исчерпал себя, — продолжил Олларис. — Я долго пытался сохранить наш союз, но различия между нами оказались слишком значительными. Поэтому сегодня я подал прошение о расторжении брака.

В зале зашевелились веера.

Миревана услышала обрывок шёпота справа, другой — за спиной, а затем всё слилось в ровный шелест, похожий на ветер в сухих листьях. Несколько женщин посмотрели на неё с плохо скрытым любопытством. Пожилой казначей рода Вейр поспешно опустил глаза. Начальник охраны, ещё утром докладывавший ей о расходах на праздничное освещение, сделал вид, будто заинтересовался резьбой на колонне.

Только теперь Миревана заметила, что среди слуг нет ни одного человека, которого нанимала она сама.

Олларис предусмотрел даже это.

— Я не намерен подробно говорить о причинах, — заявил он, выдержав паузу. — Семейные разногласия не должны становиться развлечением для общества. Однако ради сохранения доброго имени моего рода я обязан сообщить, что госпожа Ардель в течение последних лет распоряжалась средствами дома без должной осмотрительности.

Шелест стал громче.

Миревана посмотрела на мужа внимательнее.

Он стоял у края возвышения в парадном чёрном камзоле, расшитом серебряными драконьими крыльями. Тёмные волосы были убраны назад, на груди блестел родовой знак. Высокий, спокойный, безупречно собранный, Олларис выглядел именно так, как должен был выглядеть великодушный мужчина, вынужденный исправлять последствия чужих ошибок.

Он всегда умел выбирать подходящий образ.

— За последний год расходы на содержание поместий возросли почти на треть, — продолжил он. — Были заключены сомнительные договоры, проведены необоснованные ремонты и оплачены услуги людей, чья работа не принесла дому пользы.

Миревана могла бы ответить немедленно.

Она могла бы напомнить, что северная крыша главного поместья едва не обрушилась прошлой зимой и что именно её «необоснованный ремонт» спас семейный архив. Могла бы перечислить хозяйства, которые после трёх лет убытков начали приносить доход. Могла бы назвать сумму, сэкономленную на новых договорах с поставщиками, и сообщить, сколько долгов Оллариса пришлось погасить до того, как он успел узнать об их существовании.

Но муж не обращался к ней.

Он выступал перед залом, где уже заранее решил, кто виноват.

Любое возражение сейчас прозвучало бы как оправдание.

— Несмотря на всё случившееся, — сказал Олларис, и в его голосе появилась тщательно отмеренная печаль, — я не хочу оставлять женщину, носившую имя моего рода, без средств к существованию.

Севрайна едва заметно повернула голову.

Её взгляд встретился со взглядом Миреваны лишь на мгновение, но этого хватило, чтобы заметить в серых глазах не торжество, а настороженность. Новая избранница Оллариса не выглядела счастливой. Впрочем, это уже не имело значения.

Слуга поднял поднос выше.

— По моей воле госпоже Ардель передаётся здание бывшего аукционного дома на площади Девяти Фонарей, — объявил Олларис. — Вместе со всем находящимся в нём имуществом.

В дальнем конце зала кто-то тихо рассмеялся.

Смех тут же оборвался, но Миревана успела понять: подарок известен присутствующим не хуже, чем причины внезапного развода.

Аукционный дом на площади Девяти Фонарей стоял закрытым больше десяти лет. Когда-то там проходили самые дорогие торги столицы, затем владелица исчезла, наследники перессорились, а здание несколько раз пытались продать. Последние два года его окна были заколочены, крыша протекала, а городские сборщики долгов наведывались туда чаще покупателей.

Олларис дарил ей не имущество.

Он передавал ей обузу, которая должна была окончательно доказать обществу её неспособность распоряжаться деньгами.

— Разумеется, госпоже Ардель также переходят обязательства, связанные с содержанием здания, — добавил он. — Это справедливо, поскольку она всегда утверждала, что умеет самостоятельно управлять делами.

Несколько гостей опустили головы, скрывая улыбки.

Миревана почувствовала, как внутри поднимается знакомое желание немедленно исправить чужую ложь. Восемь лет она именно так и поступала. Находила ошибку в отчёте, пока Олларис выступал в совете. Договаривалась с недовольными арендаторами, пока он принимал гостей. Сокращала расходы, пока муж рассказывал, как умело управляет родовыми землями.

Она привыкла чинить всё прежде, чем трещину замечали окружающие.

Сегодня трещиной оказалась её собственная жизнь.

— Госпожа Ардель, — произнёс Олларис, впервые обращаясь непосредственно к ней. — Документы готовы. Вам достаточно поставить подпись, после чего мы сможем завершить эту неприятную процедуру достойно.

В его взгляде не было сомнения.

Он ожидал слёз, возмущения или просьбы поговорить наедине. Возможно, рассчитывал, что Миревана откажется подписывать бумаги при свидетелях и тем самым подтвердит его рассказ о неразумной женщине, которая не умеет принять неизбежное.

Она подошла к подносу.

Серебро отражало свет сотен свечей, и мелкие буквы на верхнем листе казались особенно чёткими. В первом разделе говорилось о прекращении брачного союза. Во втором — об отказе Миреваны от любых притязаний на имущество рода Вейр. В третьем перечислялось всё, что переходило к ней после развода.

Здание аукционного дома.

Земля под ним.

Предметы, оставшиеся в хранилищах.

Долговые обязательства.

Последняя строка была написана особенно мелко.

Миревана наклонилась чуть ближе.

Сумма долга превышала стоимость среднего городского особняка.

— Щедрый дар, — произнесла она.

В зале стало так тихо, что с галереи донёсся скрип стула.

Олларис чуть расслабил плечи, приняв её спокойствие за согласие.

— Я надеялся, что ты оценишь мой поступок.

— Обязательно оценю. С точностью до последнего медяка.

На этот раз кто-то кашлянул, скрывая смешок.

Выражение лица Оллариса не изменилось, но в его глазах появилось предупреждение.

— Нам обоим будет лучше сохранить уважение друг к другу.

— Уважение особенно удобно сохранять, когда обвинения произносит только одна сторона.

— Я не хотел говорить о подробностях.

— И поэтому сообщил всему двору о моей предполагаемой расточительности.

Севрайна опустила взгляд на свои руки.

Олларис сделал шаг вперёд.

— Не превращай это в представление.

Миревана посмотрела на гостей, окруживших возвышение плотным полукругом.

— Представление началось до моего прихода.

Несколько лиц вокруг мгновенно стали непроницаемыми.

Она снова перевела внимание на документы. Под текстом оставили место для её подписи, рядом лежало перо. Всё было подготовлено так, чтобы решение казалось окончательным и неоспоримым.

Однако Олларис совершил одну ошибку.

Он слишком хорошо приучил её читать то, что другие подписывали не глядя.

— Где перечень предметов, находящихся в здании? — спросила Миревана.

— Они не имеют значительной ценности.

— В документе сказано, что я принимаю их вместе с возможными притязаниями третьих лиц. Значит, перечень должен существовать.

— Старые столы, кресла, несколько витрин. Ничего, что заслуживало бы отдельного внимания.

— Тогда составить список было бы нетрудно.

Уголок рта Оллариса дрогнул.

— Ты получишь опись завтра.

— После того как подпишу отказ от права требовать изменения условий?

Он выдержал её взгляд.

— Нотариус подтвердил законность документа.

Миревана посмотрела на мужчину в тёмно-синей мантии, стоявшего возле первой колонны. Королевский нотариус Эрдис Ларвен был известен тем, что никогда не спешил высказывать мнение, пока не понимал, чья сторона окажется сильнее.

Сейчас он слегка поклонился.

— Все условия соответствуют действующим законам, госпожа Ардель.

— Вы лично проверяли перечень имущества?

Его пальцы сомкнулись на рукояти церемониального жезла.

— Я удостоверил брачное соглашение и передачу права владения.

Ответ прозвучал правильно, но вопроса не касался.

Миревана это запомнила.

— Ты можешь продолжать искать причины для отсрочки, — сказал Олларис, — но решение уже принято.

— Кем?

Его лицо наконец утратило прежнюю мягкость.

— Мной.