После смерти Дин Кунц, Валерий Иванович Ледовской Майкл Мэйс, начальник службы безопасности сверхсекретного исследовательского центра, открывает глаза в морге через двадцать четыре часа после события, в результате которого погибли все, включая его самого и его лучшую подругу Шелби Шрусберри. Проснувшись с экстраординарной способностью, не похожей ни на что, что он — или кто-либо другой — когда-либо мог себе представить, Майкл способен быть неуловимым, как призрак. Он намеревается почтить память своего покойного друга, помогая Нине Дозье и ее сыну Джону, которым Шелби очень восхищалась. Хотя то, что Майкл делает для Нины, меняет ее жизнь, его действия также вызывают гнев отца Джона, члена одной из самых жестоких уличных банд Лос-Анджелеса. Но надвигается еще большая угроза: самый жестокий убийца Агентства внутренней безопасности, Дюран Калафас. Он не остановится ни перед чем, чтобы убить свою цель. И не известно, сможет ли Майкл вернуться к жизни, если он умрёт ещё раз. ==================== От переводчика От переводчика Перед вами перевод романа «После смерти» (After Death), опубликованного впервые в 2023 году. На февраль 2026 года официальных изданий на русском не было. Перевод создан в ознакомительных целях, чтобы русскоязычные читатели не теряли связь с автором в период длительного отсутствия изданий новых романов Дина Кунца на русском. При этом я надеюсь, что настанет время, когда данный роман будет издан официально и подобные любительские переводы (надеюсь, не по качеству, а по статусу) будут не нужны. Это временная культурная подпорка. При переводе использовалась генеративная модель, которая сокращает время перевода буквально на порядок, а Дин Кунц пишет много и нам приходится спешить, чтобы за ним угнаться. Это больше вынужденная мера. Но будет честным и правильным об этом прямо написать. При этом я слежу за качеством перевода, исправляю неудачные формулировки, некоторые улучшаю и постоянно уточняю промты, т.к. имеется значительный опыт «ручных» переводов и редактуры текстов в прошлом, и мне хочется держать качество переводов произведений любимого писателя на достойном уровне. Ваши Goudron и ChatGPT 5.2 (Extended thinking) Дин Кунц После смерти Дэвиду и Робин Гаулке, с восхищением и любовью. Итак стойте в свободе… и не подвергайтесь опять игу рабства. —Павел из Тарса ---------- Часть первая Часть первая Майкл в движении Немного ночной работы Звёзды погасли, и утонувшая луна плывёт прямо под поверхностью полупрозрачного озера облаков. Крысы плодятся в кронах финиковых пальм — измученные блохами незваные гости, которые по большей части держатся у себя наверху и редко попадаются на глаза в этом блистательном сообществе, где хозяева искусства и индустрии живут затворниками в охраняемых поместьях, делая вид, будто никакой нечисти не существует. В 3:10 ночи, когда Майкл Мейс быстрым шагом идёт по элегантному жилому кварталу, упитанная длиннохвостая крыса замирает, спускаясь по стволу пальмы; глаза у неё, как масляные капли, затянуты желтоватым отблеском фонаря. Он не представляет для неё угрозы, но она решает иначе и поспешно взмывает обратно в каскад листьев, из которого выбралась. Меньше чем в десяти милях к югу улицы, когда-то столь же величавые, как эта, теперь опасны и для крыс, и для людей. Грязные тротуары и парки местами непроходимы: их загромождают убогие лагеря наркоманов и психически больных, из-за которых незаслуженно страдает репутация куда меньшего числа трезвых, вменяемых, по-настоящему бездомных людей, чьи нужды власти игнорируют. В тех дальних кварталах кишат одичавшие кошки, прекрасно знающие, где в изобилии водятся грызуны, тараканы и прочие лакомства. В отличие от них, это богатое сообщество не терпит подобных унылых вакханалий. Городской совет недавно увеличил штат полиции в ответ на резкий рост преступности, которая перетекает через границы из соседних юрисдикций, где представители правящего класса считают себя образцово терпимыми и просвещёнными. Dodge Charger — излюбленная машина здешней полиции — выруливает из-за угла в полуквартале отсюда. Тени расползаются, выгибаются дугой и снова сжимаются, когда фары скользят по проспекту, по которому когда-то в любой час шёл поток машин. Теперь полосы пусты. На тротуаре — лишь один пешеход. Освещённый фарами, Майкл не ищет укрытия в тенях и не сбавляет шага. Впереди у него срочное дело — возможно, оно останется срочным до тех пор, пока он ходит по этой земле. После полуночи одинокий мужчина, идущий пешком, неизбежно вызывает интерес у полиции в городе, так густо обросшем богатством. Однако световая балка на крыше патрульной машины остаётся тёмной. Автомобиль прибавляет скорость, приближаясь к нему. Возможно, человек за рулём рассеян и клонится ко сну под конец смены. А может, он получил вызов и спешит на помощь другому офицеру. Когда машина проносится мимо, в свете бортового терминала и цифрового принтера для штрафных квитанций водитель кажется призраком — не столько человеком, сколько очертанием: бледный овал лица, призрачный, без черт. Через два квартала Майкл входит в коммерческий район. Гул невидимых грузовиков и других машин поднимается и, странно отражаясь между рядами высоких зданий, звучит так, словно доносится от таинственных механизмов глубоко под землёй. Здесь фонари не горят. Город получает электричество от региональной энергокомпании, которая в это время дефицита ограничила потребление и штрафами, и высокими тарифами. Ради сдерживания взломов и разбойных нападений на дома наружное освещение в основном оставлено жилым кварталам. На этих знаменитых улицах ресторанов и дорогих магазинов с товарами класса люкс заведения, которые когда-то сияли от сумерек до рассвета, теперь после закрытия стоят во тьме. Волна налётов по схеме «разбей и хватай» была в значительной степени остановлена после того, как витрины и двери заменили на пуленепробиваемое стекло со скрытыми стальными ставнями с обратной стороны: если стекло начинает поддаваться удару, ставни с пневматической силой мгновенно падают вниз. Эти ставни выдерживают даже машины, используемые как тараны. Ещё на тротуаре потенциальных покупателей сканируют на оружие — пистолеты, ножи, молотки, что угодно, — пока они только подходят к дверям; а двери могут мгновенно блокироваться при обнаружении угрозы. Постоянные, ценные покупатели и клиенты не знают, что их распознают программы идентификации по лицу, и потому впускают без лишних объяснений, избавляя от унижения оправдываться, если они носят оружие для самообороны. Благодаря этим мерам магазины с самым дорогим товаром могут поддерживать иллюзию вневременного гламура и безрисковой привилегии. Удивительно чистый мощёный кирпичом переулок выводит к дверям чёрных входов и помещений для приёмки товара; они защищены не хуже дверей складов боеприпасов и при этом оформлены с той простой элегантностью, какую редко встретишь в задних улицах торговых кварталов. Даже мусорные контейнеры здесь в отличном состоянии, свежевыкрашенные и неброские. Во мраке, который скрытая облаками луна почти не рассеивает, Майкл — предпочитающий свет, но хорошо приспособленный к темноте — подходит к пятиэтажному кирпичному зданию справа. Одинарная дверь и широкие гаражные роллетные ворота матово-чёрные; на них нет ни номера, ни названия компании. Ему нужно открыть электронный замок и удержать контур охранной системы, пока он входит в слабо освещённый вестибюль и тихо закрывает за собой дверь. Он ещё так недавно живёт этой жизнью и владеет своими способностями, что по-прежнему сам себе удивляется. Юридическая фирма «Вудбайн, Кравиц, Бенедетто и Спакман» владеет этим зданием, занимает все пять надземных этажей и держит в штате шестьдесят одного сотрудника. Слева от Майкла — дверь, ведущая к двум подземным уровням парковки. Он проходит через маятниковую дверь прямо перед собой и идёт по коридору первого этажа, мимо архивных комнат и кабинетов части сотрудников юридической поддержки. В конце коридора он проходит через ещё одну маятниковую дверь. О богатстве и власти фирмы говорит уже сам непомерный объём бесполезного пространства, отведённого под вестибюль, который в этот поздний час освещён лишь мягким отражённым светом. Полы из чёрного гранита. Панели из анигре медового оттенка. Купольный, волнисто-лепестковый потолок, покрытый сусальным белым золотом. Большие, эффектные — и, по мнению Майкла, утомительные — полотна Джексона Поллока стоимостью в миллионы долларов представляют собой клубки бессмысленного цвета, отвлекающие от лощёной элегантности панелей, отполированных до рояльного блеска. Два лифта с дверями из нержавеющей стали украшены сдержанным ар-деко-узором. Из соображений безопасности попасть в них можно, только набрав на клавиатуре пять цифр. У каждого, кто здесь работает, свой уникальный код доступа. В рабочие часы клиентов и гостей в лифты сопровождает одна из двух секретарей. Хотя у Майкла нет кода, он может узнать код любого сотрудника и воспользоваться лифтом, если захочет, но даже при тихой работе пневморельсового механизма звук может насторожить тех, к кому он пришёл. На случай пожара здесь обязана быть аварийная лестница. Она указана на чертежах, хранящихся в городском строительном департаменте, и Майклу они без труда доступны. Лестница скрыта за панелью, на которой висит большая вертикальная работа Поллока, убедительно изображающая и прославляющая душевный хаос крайнего алкоголизма. Потайная нажимная защёлка в раме картины освобождает замок, и скрытая дверь отворяется. Лестничные пролёты с поворотами — бетонные, не металлические, а каждая ступень покрыта рифлёной резиной, чтобы снизить риск судебного иска из-за падения. Светодиодные бра на стенах, развешанные через равные промежутки, работают круглосуточно, семь дней в неделю. На площадке пятого этажа Майкл слушает собственное дыхание — вдох, выдох, — такой тихий звук, что он может быть и вовсе внутренним, ритмическим расширением и спадом лёгких. Наблюдателю его неподвижность могла бы показаться неподвижностью мертвеца, стоящего на ногах, но он больше не мёртв. С этой стороны дверь не скрыта, а электронный замок открывается простой рычажной ручкой. Он входит в комнату, отделанную панелями из анигре. Пол — из мерцающего белого кварцита, уложенного плитами шесть на четыре фута, а не дешёвой плиткой. Стойка секретаря — чудо из матовой нержавеющей стали, изогнутой так, будто металл расплавлен и течёт, с верхом из селадонового кварцита. Восемь удобных кресел приготовлены для посетителей, которых заставят ждать достаточно долго, чтобы они усвоили: они менее важны, чем человек, за советом к которому явились. Сейчас комнату освещают лишь два алебастровых бра по сторонам двери в дальней стене. Слева, за стеклянной стеной с вытравленным силуэтом города, в тени ждёт конференц-зал — двадцать пустых кресел вокруг длинного стола. Справа окна смотрят на улицы, обедневшие светом и разбогатевшие угрозой. Майкл обходит стойку и подходит к двери, утопленной в стене. Она ведёт в кабинет Картера Вудбайна, основателя фирмы «Вудбайн, Кравиц, Бенедетто и Спакман». Обычно Вудбайн назначает встречи только между десятью утра и четырьмя дня. Но сегодня он встречается не с обычными клиентами, и даже такой великий человек поднимется до рассвета, если дело, требующее его внимания, сулит достаточную выгоду. Как и общественные помещения в этом здании, кабинет Вудбайна — безупречный, педантичный союз высокой драматичности и хорошего вкуса. Письменный стол — необычайно крупная работа Рульманна, около 1932 года. Лампа на нём — не из Office Depot, а из давно исчезнувших мастерских Луиса Комфорта Тиффани; мотив стрекозы — редкий образец, выполненный главным образом из золотистого стекла с ярко-синими насекомыми, и, несомненно, нравится Вудбайну потому, что намекает на тайну и власть — два плаща, в которые он кутался всю свою карьеру. Хотя у адвоката есть особняк площадью пятнадцать тысяч квадратных футов на двух акрах земли, в получасе езды от офиса, здесь, на пятом этаже, у него тоже есть квартира. Помимо гостиной, столовой, кухни шеф-повара, спальни, ванной и спортзала, здесь имеется скрытая комната-убежище, способная выдержать любую атаку. Его третья жена, сорокалетняя Ванесса, на двадцать два года моложе его, живёт с ним в особняке, но доступа в эту квартиру не имеет; она считает — или делает вид, что считает, — что квартира скромная по размеру и служит исключительно для тех случаев, когда он так завален юридической работой, что не может выкроить время даже на короткую дорогу домой. Это позволяет Вудбайну вести параллельную жизнь — тихий, но напряжённый разврат, полностью расходящийся с его публичным образом. Вход в квартиру скрыт в панелях кабинета, за большой и мучительно претенциозной кубистской картиной, которая могла бы быть написана Пикассо или Браком — а могла и парикмахером, который их стриг. Замок срабатывает на сигнал электронного ключа, если поднести его к синему треугольнику, символизирующему что-то на картине; считыватель кода за полотном подтверждает сигнал и отпирает дверь. У Майкла нет ни ключа, ни нужды в нём, чтобы обойти считыватель. Дверь открывается, и он входит в маленький холл, а оттуда проходит в гостиную. Охранная система квартиры отслеживает всех находящихся внутри по тепловым сигнатурам и отмечает их на плане этажа, выведенном на большой экран в комнате-убежище. В случае кризиса Вудбайн, укрывшись за стальной плитой и бетоном, видел бы, где находится каждый нарушитель, и мог бы координировать по телефону действия полицейской группы SWAT, помогая им найти преступников и зачистить помещение. Теперь на экране в комнате-убежище Майкл обозначен мигающей красной точкой, но в эту минуту смотреть на экран некому. Там мигают ещё три отметки. Хотя Майкл предпочёл бы быть обычным человеком, по любым меркам он уникален, и возврата к нормальной жизни для него нет. Он идёт дальше. Трое мужчин собрались у кухонного острова, на котором высокими стопками лежат пачки стодолларовых купюр. По толщине видно, что в каждой пачке по десять тысяч долларов. Все вместе аккуратные стопки тянут как минимум на три-четыре миллиона. Высокий, красивый, беловолосый Картер Вудбайн одет в шёлковый халат цвета полуночной синевы поверх такой же пижамы. Его сообщники, Руди Сантана и Делман Харрис, только что с улицы; их дорожная сумка уже освобождена от наличных. Они уверены, что охранную систему здания невозможно взломать, не вызвав тревоги, так же как уверены и в том, что никто не может знать об этой встрече. Когда Майкл входит в комнату, изумление троих так велико, что не оставляет им возможности отреагировать сразу. Их головы поворачиваются в идеальной синхронности, а лица становятся такими жуткими, словно перед ними кто-то, кого они убили и кто теперь восстал из могилы, хотя на самом деле он им совершенно незнаком. Харрис первым стряхивает оцепенение. Он вытаскивает Heckler & Koch .45 из наплечной кобуры под серым кожаным спортивным пиджаком. На Руди Сантане чёрная джинсовая куртка до середины бедра, распахнутая, и он достаёт пистолет из кобуры на поясе. Поскольку у Майкла в руках нет оружия, а входит он с улыбкой и выглядит настолько самоуверенным, что это почти похоже на умственную неполноценность, головорезы колеблются: взгляды жёсткие, губы сжаты, но при этом они озадачены и гадают, не окажется ли ошибкой то, что они выхватили оружие. Майкл говорит: — Я без оружия и один. Я предпочёл бы никого не ранить. Мне нужны только деньги. Дайте мне полмиллиона, а остальное оставьте себе. Разговор на кухне Если определение убийства требует, чтобы обвиняемый сам нажал на спуск, всадил нож или махнул мачете, то из троих мужчин, собравшихся вокруг кухонного острова, самым плодовитым убийцей, безусловно, является Руди Сантана. Если же смысл слова убийство расширить и включить в него любого, кто финансирует незаконные предприятия, по самой своей природе связанные с жестоким соперничеством и смертоносным насилием, тогда лавры достаются Картеру Вудбайну. Уже тридцать лет этот адвокат даёт стартовый капитал новым бандам, откалывающимся от традиционных преступных организаций, и использует своё политическое влияние, чтобы его сообщники избегали преследования. Он лоббирует открытость южной границы Соединённых Штатов для перевозки наркотиков и способствует торговле людьми, которая обеспечивает бордели молодыми женщинами в кабале, а мужчин, жаждущих этого, — совсем маленькими детьми. Даже при всех источниках информации, доступных Майклу, он не может приписать ни одному из этих двоих скрупулёзно точное число убийств. К тому же общий счёт растёт безостановочно — в случае Сантаны ежемесячно, в случае Вудбайна еженедельно. Достижения Делмана Харриса оценить проще. Майкл почти уверен, что мистер Харрис совершил от семи до десяти убийств — лишь малую долю тех смертей, в которых можно обвинить Вудбайна или Сантану. Возможно, эта всего лишь россыпь трупов за его спиной его смущает, заставляет чувствовать себя хуже этих двоих, и, вероятно, именно поэтому он, а не Сантана, не только выхватывает пистолет, но и безрассудно направляет его на Майкла, вытянув руку, держа палец на спуске, и требует: — Ты, на хрен, кто такой? — Никто. Вудбайн негромко возражает: — Нет, ты кто-то. — Я не коп, — заверяет их Майкл. — Не похож он на обычного уличного пацана, — говорит Сантана. — Дерьмо какое-то, — говорит Харрис. — Выглядит как пижон. — Ссыкло, — соглашается Сантана. — Ты просто вошёл сюда, — говорит Вудбайн. Майкл пожимает плечами. — Вам бы пожаловаться своей охранной компании. — Назад-то ты так просто не выйдешь, — обещает Харрис. Сантана хмурится. — Чего? Какая ещё охранная компания? — Хватит. Без понтов, — говорит им Вудбайн, переходя на их жаргон. — Руди, проверь, правду ли он сказал, что пришёл один. Руди Сантана смотрит на Майкла волком. Он в ярости, но держит себя в руках. Выходит из кухни — на поиски. Харрис дёрганый. Ему хочется, чтобы Майкл посмотрел в ствол его пистолета и как следует об этом подумал. Рука с оружием у него чуть подрагивает. Дышит он слишком часто и слишком поверхностно. Вудбайн спокоен, и это не игра. Стоит, сунув руки в карманы халата, и разглядывает незваного гостя. Он не выглядит встревоженным. С ним никогда в жизни не случалось ничего по-настоящему плохого, и потому он уверен, что и не случится. Мир, который перекраивается величайшей в истории концентрацией власти, всё больше становится миром, выращивающим нарциссов с бредом бессмертия — таких, каких человечество ещё не видело и, вероятно, не переживёт. Отсутствие Сантаны нервирует Харриса, будто он боится, что напарник не вернётся. — Тупой ты хрен, вломился сюда, требуешь отстегнуть тебе пол-ляма. Сколько ты снега в нос запихал? — Подожди Руди, — говорит Вудбайн. Три минуты проходят в молчании. Сантана возвращается. — Всё ровно. Квартира и офис чистые. Лифты заблокированы. Если этот говнюк пришёл не один, то его дружки внизу не торчат и приглашения не ждут. — Обыщи его, — говорит Вудбайн. Сантана предупреждает Майкла: — Только дай повод. — Я не пришёл причинять вреда, — напоминает Майкл и позволяет Сантане быстро, но тщательно проверить себя на оружие. — Чисто, — говорит Сантана Вудбайну. — И документов нет. До сих пор Майкл стоял у самой двери. Теперь он подходит к острову. — Мистер Харрис, мне было бы спокойнее, если бы вы опустили пистолет. У вас тремор, а меня это нервирует. — Куда сильнее тебя занервирует, — говорит Харрис, — сорок пятый калибр в цельнометаллической оболочке, в упор в рожу. Вудбайн жестом велит Харрису опустить оружие и говорит Майклу: — Этот разговор — между мной и тобой. — Так будет лучше. — Кто ты? — Я уже сказал. — Никто. — Вот именно. — Я могу снять твои отпечатки и пробить их. — Ничего вам это не даст. — Я серьёзно. Могу намазать тебе пальцы краской и через час получить отчёт из ФБР. Никто, кроме моего контакта там, не узнает, что я вообще запрашивал эти данные и что мне их прислали. — Я знаю, что можете. В системе полно гнили, а вы гниль чуете носом. Но моих отпечатков ни у кого нет. — У тебя же есть прошлое. — Стёрто. — Невозможно. — Для вас, может быть. — Останутся фотографии и досье, которые ты пропустил. — Ничего не осталось. — Мы можем подержать тебя здесь, пока будем искать. — Только если убьёте меня. — А почему бы нам этого не сделать? — Я вам не позволю. Харрис бормочет ругательство, Сантана презрительно фыркает. Вудбайн выглядит скорее позабавленным, чем встревоженным. Он человек с запредельной уверенностью в себе. — К чему ты клонишь? — Я уже сказал. — Полмиллиона долларов. — Рад, что Альцгеймер до вас ещё не добрался. — С чего бы мне давать тебе полмиллиона? — У вас нет выбора. — Чтобы ты не причинил мне вреда. — Именно. — Ты понимаешь, как это звучит? — Безумно? — Полностью. — Просто положите мои деньги в дорожную сумку, а остальное оставьте себе. — Твои деньги? — Я бы не пришёл сюда, если бы они мне и правда не были нужны. Сантана и Харрис ёрзают. Им хочется немного насилия — успокоить нервы. Когда Вудбайн вынимает руки из карманов халата, видно, что они не знают тяжёлой работы и не покрыты старческими пятнами. Ногти у него ухоженные, с прозрачным лаком. — Как ты узнал правду? — спрашивает он. — О вас? Я волшебник по части исследований. — Я осторожен. Я принимаю все меры. — Можно объясню метафорой? Допустим, интернет — это густые джунгли информации, где триллионы подсказок ведут к миллиардам тайн. Каждый из вас оставляет след, стараетесь вы замести его или нет. Я прямо как у Киплинга. — Редьярда Киплинга. — Значит, чему-то в Гарварде вы всё-таки научились. Так вот, я в джунглях интернета ориентируюсь лучше, чем Маугли в настоящих. Для моего глаза вы оставили след шириной со стадо слонов. — Хватит метафор. Дай пример. Майкл показывает на Сантану и Харриса. — С этими двумя придурками и другими вы пользуетесь одноразовыми телефонами. — Я за год через пару сотен одноразовых трубок прохожу. Все уничтожаю. И покупаю не сам. — Я знаю. Их покупает вам дядя мистера Сантаны, священник Игнасио, а Сантана передаёт вам вашу долю. Сантана вскипает. — Мой дядя — святой человек Божий. Не трогай Тио Игнасио, кусок дерьма. Утихомиривая Сантану жестом, Вудбайн спрашивает Майкла: — Как ты мог это знать? — Когда говорите друг с другом, вы используете свои одноразовые телефоны с урезанными функциями. Но для переписки пользуетесь смартфонами. — Наши сообщения зашифрованы. Очень серьёзно зашифрованы. — Ага. Знаю. Лучшее шифрование в мире, разработано в Москве, им пользуется российский премьер-министр. Даже ЦРУ его не взломало. — А ты взломал? — Скажем так: я сделал бэкдор в компьютерной системе российского аналога ЦРУ и поставил руткит, чтобы заходить и выходить незаметно. — Руткит? — Хакерский жаргон. На самом деле я так не работаю. Я не хакер, просто хотел объяснить в терминах, которые вы поймёте. — То есть каким-то образом ты подключаешься к нашим телефонам и читаешь наши сообщения, несмотря на шифрование. Поэтому и знал, что мы будем здесь и сейчас. Майкл пожимает плечами. — Ну так подайте на меня в суд. — Ты хочешь, чтобы я поверил, будто ты оставил компромат какому-то своему дружку, и если не вернёшься, он отдаст его властям. Прямо как в кино. — Нет, вовсе нет. И что бы мне это дало, если учесть, что вы можете купить политиков, судей, важных шишек в аппарате генпрокурора и нужных журналистов? Вудбайн долго смотрит на него. Наконец говорит: — Ты меня завораживаешь. — Спасибо. Но это не дело моей жизни. Он подтягивает к себе пустую дорожную сумку и начинает сгребать в неё пачки стодолларовых купюр. Ища указаний, Сантана говорит: — Картер, какого хрена? Смартфон Харриса лежит во внутреннем кармане спортивного пиджака, смартфон Сантаны — в левом заднем кармане джинсов, смартфон Вудбайна — в кармане халата. Ни один из аппаратов не стоит на вибрации, но все три начинают трястись — в три раза сильнее, чем когда-либо прежде. Одновременно из телефонов вырывается жуткий вой — в три раза громче обычного, протяжный, пронзительный, похожий на яростный визг какого-то нечестивого чудовищного насекомого. Батареи мгновенно перегреваются. Трое мужчин так ошарашены, что на мгновение теряются. Сантана вскрикивает: «Что, что, что?» — Харрис ругается, Вудбайн, отшатнувшись от острова, выскакивает из тапочек, и все трое срывают с себя одежду, пытаясь избавиться от угрозы, внезапно возникшей прямо на них. За первые три секунды, пока Руди Сантана выдёргивает телефон из заднего кармана, обжигая пальцы — «Чёрт, чёрт, чёрт!» — Майкл бьёт его в лицо, ломая нос; Сантана падает; Майкл наступает ему на запястье руки с пистолетом; пальцы Сантаны судорожно разжимаются, и Майкл успевает наклониться и перехватить оружие за ствол. В следующие три секунды Майкл разворачивается к Харрису: тот уже положил свой .45 на остров и в панике стаскивает пиджак, который начал дымиться, — и Майкл бьёт его рукоятью пистолета Сантаны, ровно настолько сильно, чтобы вырубить на несколько минут. Картер Вудбайн прижимается спиной к холодильнику и сосёт большой и указательный пальцы правой руки — на них пошли волдыри, когда он выхватил из кармана раскалённый смартфон и швырнул его через комнату. В суматохе он выдернул левую руку из рукава, и теперь распахнутый халат висит у него на правом плече. Босой, в растрёпанной пижаме, он выглядит не внушительнее крупного ребёнка, которого поймали на запретном ночном набеге на банку с печеньем. Дымящиеся телефоны смолкают. Опустив пистолет Сантаны в дорожную сумку и держа в правой руке .45 Харриса, Майкл говорит: — Не испытывайте меня. Вудбайн вынимает изо рта влажные большой и указательный пальцы. — Я не дурак. — Доказательств у меня нет, так что поверю вам на слово. Сантана на полу баюкает повреждённое запястье здоровой рукой; кровь пузырится в раздроблённых хрящах ноздрей; он дышит ртом и между вдохами выплёвывает ругательства. Левой рукой Майкл сгребает в сумку пачки денег. — Как ты это сделал? — спрашивает Вудбайн. — Что именно? — Ты знаешь что. С телефонами. — Коммерческая тайна. — Думаешь, ты смешной. — Моя мать так считала, а я вот никогда этого не видел. — Я тебя найду. — Дерзайте. — Ты труп. — Уже проходил. Не понравилось. Он взял, может быть, десять процентов наличных с кухонного острова. Сумка тяжёлая. — Надо бы сжечь всё остальное, зная, как вы это добыли и что ещё более плохое вы с этим сделаете. При мысли, что можно потерять вообще всё, Вудбайн решает: уважительное молчание — лучшая реакция. Застёгивая сумку, Майкл говорит: — Что с такими, как вы, не так? Подавленная ярость заставляет Вудбайна говорить сквозь стиснутые зубы. — С какими это? — С теми, у кого были все преимущества, но кто всё равно скатился. — Нет ни плохого, ни хорошего. — А что есть? — Возможности. Либо берёшь их, либо нет. — Как в Гарварде называют такую философию? — Нигилизм. Работает. Похоже, ты тоже по нему живёшь. — Я беру только у нигилистов. Это не делает меня одним из них. — Значит, считаешь себя добродетельным. — Нет. Просто я другой тип вора. Майкл пятится из кухни, держа в правой руке .45, а в левой — свисающую дорожную сумку. С учётом направленного на него Heckler & Koch Картер Вудбайн не спешит идти следом. Скорее всего, он попробует воспользоваться стационарным телефоном. Это не сработает. Майкл выходит из прихожей квартиры в публичную часть офиса Вудбайна и закрывает дверь, скрытую кубистской картиной. На ней стоит подпись Пикассо. Он с минуту рассматривает полотно — вдвое дольше, чем в этом есть какой-то смысл. Он пересекает комнату и уже собирается выйти в приёмную, когда слышит, как Вудбайн возится с дверью-Пикассо. Электронный замок завис и останется таким, пока Майкл не позволит ему заработать снова — может быть, через час, а может, через два. По скрытой лестнице он спускается в вестибюль первого этажа, проходит по коридору к задней части здания и через дверь выходит на верхний уровень двухэтажного гаража для сотрудников и клиентов, где включает свет. Белый седан Bentley адвоката стоит на самом удобном месте. Для парковщика предусмотрен стеклянный кабинет: в рабочие часы он дежурит исключительно затем, чтобы подгонять машины четырёх партнёров фирмы ко входу и от входа, избавляя их от необходимости самим маневрировать в переулке. Эта кабина защищена электронным замком, связанным с общей охранной системой здания. Майкл открывает его, не поднимая тревоги, входит, находит ключ от Bentley на щите с крючками и закрывает дверь за собой. Часто он любит ходить пешком. Люди, которые проживают свои дни на большой скорости, всё время запертые в машине, не видят тонких деталей ни в природе, ни в мире, построенном человечеством. Чем меньше они видят, тем меньше понимают — и тем вероятнее живут в пузыре нереальности. Но сегодня ему нужно преодолеть много миль и сдержать обещание, которое он надеется выполнить до рассвета. Десять дней назад: Исследования по совершенствованию внешности Еда в столовой менее вкусная, чем армейские пайки K-ration, но по крайней мере обстановка здесь лучше, чем на крошащихся, изрытых воронками улицах какого-нибудь города у чёрта на куличках, где обед с большой вероятностью прервала бы перестрелка. Если учесть, что этот объект — государственно-частное партнёрство между Агентством внутренней безопасности и двумя технологическими компаниями, каждая из которых стоит больше триллиона долларов, досадно, что питание здесь обеспечивает государство, а не департамент по работе с персоналом одной из технокомпаний, где лучше понимают и в питательности, и во вкусе. Сотрудникам не оставляют выбора, кроме как обедать здесь, потому что перед выходом с территории они обязаны пройти семидесятипятиминутную деконтаминацию, и никому не хочется терпеть это дважды за день. Ланч-боксы из дома запрещены по причинам, известным только чиновникам, придумавшим эти протоколы и работающим в кроличьем лабиринте кабинетов за три тысячи миль отсюда, где с ними никто не может связаться. Майкл сидит за угловым столиком со своим лучшим другом, Шелби Шрусберри, который, возможно, единственный в Соединённых Штатах иммунолог, одновременно специалист по мозговому кровообращению и гематоэнцефалическому барьеру, ростом шесть футов пять дюймов, весом двести тридцать фунтов, да ещё и афроамериканец. Шелби — гений, свой первый медицинский диплом он получил в двадцать два, а у Майкла интеллект лишь чуть выше среднего. Шелби играет на фортепиано, скрипке и саксофоне. Майкл освоил губную гармошку. У Шелби лицо кинозвезды — у Майкла не очень. Они лучшие друзья уже тридцать восемь лет, с шести лет, когда их семьи жили по соседству в районе нижнего среднего класса, где и Майкла, и Шелби — по разным причинам — большинство других детей считало ботаниками. Шелби, старший биолог в этом проекте, обладает полномочиями, равными полномочиям доктора Саймона О. Бистури, который выступает здесь верховным специалистом по технологиям. Бистури — убеждённый адепт того, чем они занимаются в проекте с обманчивым и абсурдным названием «Исследования по совершенствованию внешности». Шелби же глубоко сомневается в разумности и моральности этой работы — и скрывает свою позицию, чтобы при необходимости выйти в публичное поле и взорвать всю схему. Если он это сделает, то рискует финансовым крахом и тюрьмой — как и Майкл, которого Шелби привёл в это дело начальником службы безопасности. В нашу эпоху, когда плоды коррупции и жажда власти любой ценой, похоже, движут слишком многими на самых верхах общества, Шелби и Майкл остаются такими же чужаками, как и в детстве; большая часть нынешней правящей элиты отмахнулась бы от них как от ботаников, если бы только знала, какими принципами они руководствуются. Они никогда не обсуждают своё положение потенциальных разоблачителей; сейчас, здесь, в столовой, они обсуждают романтическое томление Шелби по женщине по имени Нина, с которой он виделся всего трижды и до сих пор не пригласил её на свидание. Познакомился он с этой драгоценностью, когда она как бухгалтер вела зарплаты и налоги у его кузена Карла, владельца трёх прачечных самообслуживания. Шелби был очарован не только её внешностью, но и умом, остроумием и трудолюбием. — Значит, — говорит Майкл, — вместо того чтобы пригласить её на свидание, ты нанял её своим бухгалтером. Я даже не понимаю, это более ловко, чем глупо, или более глупо, чем ловко, или вообще ни то ни другое. У Шелби есть бессознательная привычка закатывать глаза, признавая свои ошибки и слабости. — Ну да. Я всегда плохо переносил отказы. Сжимаюсь в комок и сосу большой палец. — Ты высокий, смуглый, красивый, успешный, остроумный, и о тебе говорят, что ты умный. Ни одна женщина тебя не отвергнет. — До того как я встретил Таню и женился на ней, отказов у меня было предостаточно. — Тогда ты был просто высоким, смуглым, красивым, остроумным, и о тебе говорили, что ты умный. Успешным ты ещё не был. — Я был слишком высоким, шириной с грузовик, с ручищами как у наёмного душителя и привычкой смотреть исподлобья. Я и сейчас такой. — Просто улыбнись — и у тебя лицо сразу становится милым, как у котёнка. Глаза Шелби проворачиваются в глазницах так, будто он одна из тех сувенирных кукол с утяжелёнными глазными яблоками. — Вот именно. Рядом с Ниной я так боюсь произвести хорошее впечатление, что забываю улыбаться. Я такой нервный и такой серьёзный, что выгляжу пугающе. Отодвинув тарелку с недоеденной говядиной в сливочном соусе на цельнозерновом тосте, с морковью и салатом из красной свёклы, Майкл качает головой. — Загадка, как у тебя вообще получилось завести двоих детей с Таней. — Таня была не просто красивой. Она была почти сверхъестественно проницательной. Через десять минут после знакомства она знала меня лучше, чем я сам себя. — Может, эта Нина тоже знает тебя лучше, чем ты думаешь, и понимает, какой ты князь среди мужчин. Шелби проглатывает вилку свекольного салата, и лицо у него морщится. Он запивает салат холодным чаем — и морщится снова. — Неужели это не слишком большое везение для одного человека — встретить двух женщин, которые полностью понимают, кто он у себя в сердце? Сделав вид, что обдумывает это, Майкл говорит: — А наёмные душители вообще бывают? — С нашим всё более мрачным миром — почему бы и нет? — Они душат голыми руками или проволочной гарротой? — Руками, проволокой, верёвкой, шарфами, резиновой трубкой — надо же менять подход, а то работа наскучит. Ещё вопрос — разница в возрасте. Мне сорок четыре, а Нине тридцать. — Гумберт Гумберт пускает слюни на Лолиту. Произвожу гражданский арест, извращенец. — Может, для тебя это смешно, а вообще-то это серьёзный вопрос. Когда Нине будет шестьдесят пять, мне будет семьдесят девять. — Да, ты прав. А когда ей будет сто десять, тебе будет сто двадцать четыре. Осторожнее, а то глаза совсем выкатятся. Шелби отпивает ещё холодного чая. — По-моему, эту бурду делают те же люди, что и питьё, которое дают перед колоноскопией. — Знаешь, что я думаю? Хотя прошло уже восемь лет с тех пор, как рак забрал Таню, тебе кажется, что если у тебя с Ниной всё станет серьёзно, это будет как измена Тане. — Нет, нет, ничего подобного. — Предательство. — Нельзя предать того, кто умер. — Осквернение её памяти. Шелби вздыхает. — Ты неотвязный. Из тебя бы вышел отличный прокурор во времена испанской инквизиции. — Твои дети выросли, и тебе не хватает их в доме. — И при чём тут это? — Ты живёшь один. Ты не из тех, кто умеет жить один. Сейчас ты одинокий, заброшенный, несчастный столпник, а мог бы быть счастлив, если бы позволил себе потянуться к Нине. — «Столпник». Это ты уже что-то посерьёзнее обычных комиксов читать начал? — Ты говорил, у неё сын особенный. Хмурое лицо Шелби смягчается, становится почти нежным. — Джон. Хороший мальчишка. Из тех мальчишек, на которых ещё держится надежда мира. — Значит, если Нина согласится с тобой встречаться, если ей настолько не хватает здравого смысла, что она в тебя влюбится, а потом если ей хватит глупости выйти за тебя, у тебя будет не только жена, но и маленькая семья, новый приёмный сын, которого ты будешь наставлять, вдохновлять и делать таким же невротиком, как ты сам. Шелби вздыхает. — Такая мечта стоит того, чтобы её иметь, да? — Так преврати её из мечты в реальность. — Думаю, наверное, так и сделаю. — Не думай. Делай. Никто из нас не знает, сколько нам осталось, дружище. На следующей неделе нас уже может не быть. Судьба никого не щадит — особенно такого слишком высокого, широкого как грузовик, хмурого потенциального душителя, как ты. Шелби смотрит мимо Майкла, в сторону входа в столовую, и бормочет: — А этот наш сукин сын тут что делает? Речь о докторе Саймоне О. Бистури, содиректоре проекта, технологическом эксперте и главной занозе в заднице. В девяноста девяти случаях из ста он велит приносить себе обед в кабинет. А в редкие разы, когда появляется здесь, приходит не за едой, а чтобы поныть кому-нибудь — да хоть кому — о том, из-за чего у него в данный момент трусы узлом. Саймон Бистури — человек несчастливый. Майкл постукивает пальцем по подносу Шелби. — Давай доедай быстрее. — Я хочу десерт. Я не откажусь от десерта, даже если ради этого придётся слушать Саймона. Десерт — единственное, что здесь вообще стоит есть. — Наверное, его бесит, что он услышал о каком-то крупном успехе с робопсами-убийцами. Хотя Бистури верит в то, чем они занимаются, он считает, что до успеха им ещё минимум пять лет. Должность, которую он хочет на самом деле, — директор проекта на объекте к северу от Сан-Диего, где тратят многие миллиарды на создание четырёхногого роботизированного солдата с ИИ и серьёзной огневой мощью, построенного по образцу собачьего скелета и с такой же гибкой позвоночной колонкой. На собак они не похожи. Они похожи на что-то из Ада; гладить их никто не захочет. Однако Бистури уверен, что их можно спроектировать, произвести и подготовить к бою куда раньше, чем здесь, в «Исследованиях по совершенствованию внешности», случится хоть какой-то прорыв. Доктор Бистури — учёный, но его больше интересует успех, чем наука. Успех и слава. — Чёрт, — говорит Шелби, — взял кофе и идёт сюда. Майкл вздыхает. — Я же только что сказал: никто из нас не знает, сколько нам осталось. Саймон Бистури подходит и нависает над ними, мрачно глядя сверху вниз. — Эти ублюдки из Энсинитаса выбили мяч со стадиона. — Я за бейсболом не слежу, — говорит Шелби. — Они получили своих ботов в форме собак. Ограниченная автономность ИИ или дистанционное управление, способны к согласованным действиям в автономном режиме. Майкл говорит: — У меня есть приятель, у которого собака умеет держать в пасти сразу три теннисных мяча. — Их бюджет вдвое больше нашего. Что мы вообще должны сделать с этими жалкими двумя миллиардами в год? Голубой дом Даже в этот час, когда черти из реального мира только-только улеглись спать, а честные работяги уже готовятся к благословению труда, Майкл не может остановить Bentley Картера Вудбайна прямо у дома Нины Дозьер. Если он так сделает, она станет для бандитов, которые и без того её донимают, предметом ещё большего интереса. Он оставляет седан на стоянке у стоматологического кабинета — там, где больший беспорядок её района встречается с меньшим беспорядком соседнего. По дороге он остановился, вынул из полумиллиона сто тысяч долларов и спрятал эти десять пачек в нише запасного колеса в багажнике. Теперь он набрасывает лямки дорожной сумки на правое плечо, держит руку внутри раскрытого верха сумки, сжимая пистолет Сантаны в расслабленном хвате, и отправляется пешком — восемь кварталов. Хотя район кишит преступностью, он не думает, что неприятности неизбежны или хотя бы вероятны. При всей его опасности это не форпост Ада. И всё же безопасных районов теперь не осталось, и любой местный пацан с богатым воображением может так же заинтересоваться дорожной сумкой, как и блеском цельнозолотого Rolex. Это жилой квартал, где в эпоху дефицита ещё позволена драгоценная роскошь освещения; однако фонари здесь старые и светят тускло, а молочно-белые плафоны на некоторых столбах либо прострелены, либо разбиты камнями. Уличные деревья почти так же стары, как сам город, и десятилетиями не знали должного ухода; сквозь затейливую чащу ветвей скрытое облаками сияние уходящей к западу луны ложится на тёмный тротуар лишь редкой серой рябью. Когда какая-нибудь машина, подъезжающая сзади, сбрасывает скорость, он напрягается, ожидая, что она остановится и может начаться стычка. Но все они едут дальше на восток — к тонкому пепельному свечению по восточному краю мира, которое поднимается так, будто затерянный континент Атлантида медленно всплывает из моря ночи. Дома здесь в основном одноэтажные — оштукатуренные или обшитые доской, на маленьких участках. За одними ухаживают с гордостью. Столько же других медленно рассыпаются на пути к признанию аварийными, с давно запущенными лужайками. Процентов десять, наверное, заброшены. Это территория банды «Виг» — не менее опасной, чем «Бладс» или «Крипс»; её название образовано от слова vigorous , чтобы намекнуть на напор, силу и мощь. Оштукатуренный домик Нины Дозьер в хорошем состоянии; в последние минуты перед рассветом он бесцветен, но днём — бледно-голубой, с белой отделкой. Две маленькие спальни. Одна ванная. Гостиная, которая заодно служит домашним кабинетом. Кухня со столовой зоной. Всего, может, семьсот квадратных футов. Дом принадлежал её матери и отцу. Она унаследовала его вместе с ипотекой, когда их сбили насмерть на пешеходном переходе — они возвращались с местного рынка с пакетами продуктов. Водителем, скрывшимся с места наезда, оказался метамфетаминовый наркоман с длинным послужным списком; его недавно выпустили под залог после обвинения в угоне с применением насилия. Он ехал на краденом Lincoln Aviator, который позже в тот же день разбил вдребезги, сам при этом не пострадав. Поскольку сын Нины в это время должен спать, Майкл, как они и договорились, обходит домик сзади. Она сидит за кухонным столом с чашкой кофе — стройная, с юным свежим лицом, из тех женщин, что кажутся слишком хрупкими для бурь этого мира, но проходят через них, не сгибаясь, — мадонна цвета красного дерева. Он тихо постукивает в одно из четырёх стёкол в верхней половине двери, и она вскидывает голову. Несмотря на доказательства, которые он ей предоставил, она явно поражена, что он действительно пришёл, как обещал. В её удивлении нет облегчения; она слишком привыкла к тому, что люди и сама судьба подводят её как раз тогда, когда надежды особенно велики. Она отодвигает оба засова и открывает дверь. Майкл входит в этот скромный дом, в котором живёт надежда мира. Мост над бурными водами Нина наливает Майклу кофе в тяжёлую белую фарфоровую кружку, подливает себе и садится напротив. Кофеин ей нужен: этой ночью она не спала совсем. Да и вообще с тех пор, как он впервые подошёл к ней позавчера, она живёт в таком напряжённом ожидании, что ей трудно сосредоточиться и на работе, и вообще на чём бы то ни было. В тридцать лет, окончив колледж своими силами, она уже шестой год работает дипломированным бухгалтером. Её клиенты — владельцы небольших бизнесов в этом районе. Она ведёт им бухгалтерию, готовит налоги и следит, чтобы всё соответствовало требованиям штата по части найма сотрудников. Никто из них не богатеет — и она тоже, — но она считает своим достижением, почти триумфом, что может содержать себя, обеспечивать сына и понемногу копить, чтобы когда-нибудь дать мальчику шанс на жизнь лучше той, какую она смогла устроить себе. В этом суровом и всё более мрачном мире она гордится тем, чего добилась, — и благодарна за то, что стала мудрее, чем прежде, и больше не нуждается в том, чтобы зависеть от кого-то. Когда ей было шестнадцать, она совершила роковую ошибку. Его звали Алим Саттер. Обаятельный, харизматичный, лжец, способный заставить юную девушку поверить, будто он до мозга костей настоящий. Он сделал ей ребёнка — и ушёл. Все говорили, что беременность не надо сохранять, но она сохранила. Она надеялась, что, узнав о сыне, Алим поможет. Не помог. И всё же почти с самого рождения ребёнок, который должен был стать для неё тяжестью, оказался радостью. Он не капризничал, всегда улыбался, с первых дней был любопытным и пытливым, учился быстро — и с каждым годом всё быстрее. Сейчас Джону тринадцать: добрый, надёжный, честный — всё то, чем его отец не был и не стал. Как и любая мать, Нина считает своего мальчика особенным, но ей и в голову не могло прийти, что однажды незнакомец постучит к ней в дверь и скажет: Шелби Шрусберри считает, что такой мальчик, как Джон, может стать надеждой мира; что этот незнакомец поразит её своими необъяснимыми способностями. Но появился Майкл. Тринадцать лет Нина жила ради сына — а теперь в её жизни стало ещё больше любви и надежды, хотя вместе с ними пришли и риски, и опасности. Способности, которые продемонстрировал Майкл, кажутся волшебством, но Нина понимает: его дар родился из странного сплетения науки и безумной удачи. Вероятность того, что из ужаса и трагедии вырастет нечто столь чудесное, не поддаётся расчёту. Она считает это чудом, а Майкл — нет. Он настаивает, что не мессия, не помазанник-спаситель, а всего лишь человек, оказавшийся не в то время и не в том месте, где посреди катастрофы одна вещь внезапно пошла правильно. Он понимает, как развращает власть, и как нужна человеку скромность, чтобы не стать ещё одним чудовищем на стороне тех, кто готов ввергнуть большую часть человечества в рабство. Из дорожной сумки у ножки стула он достаёт перетянутую резинкой пачку стодолларовых купюр и кладёт на стол. — Как и обещал. Это одна из сорока. Хотя она ему верит, она не сразу решается прикоснуться к тому, что он предлагает. Джон спит в передней комнате, поэтому Нина говорит тихо — и Майкл тоже. — Откуда у тебя всё это? — Я отобрал это у плохих людей. — Насколько плохих? — Наркотики и торговля людьми. — Грязные деньги, — говорит она. — То, на что они собирались их пустить, сделало бы их ещё грязнее. А ты пустишь их в правильное дело. Сделаешь их чистыми. — Так много… — Мне, возможно, понадобится год, а то и больше, чтобы понять, как лучше использовать эту безумную силу, прежде чем я рискну сделать то, что должен. И всё это время я хочу, ради Шелби, знать, что с тобой и Джоном всё в порядке. Он был моим лучшим другом. Я ему должен. Больше я для него уже ничего не могу сделать. Он хочет, чтобы она продала этот дом и переехала туда, где перестрелки из проезжающих машин — редкость, где улицами не правят бандиты. Туда, где их с Джоном не найдут, где они будут в безопасности. Месяц назад Алим Саттер снова объявился в её жизни. Теперь он главный у «Вигов» в этом округе. Наличие сына-подростка, который живёт по-честному, для него унизительно и даёт его корешам повод думать, будто он пляшет под дудку женщины. Он уже кружит возле их жизни — пока осторожно, но становится всё наглее. — Если я брошу бухгалтерию, как я объясню, откуда у меня эти деньги? — Перестань пользоваться кредиткой. Когда платишь наличными, твои деньги становятся невидимыми. — Но некоторые вещи можно оплатить только чеком и всё такое. — Каждый месяц вноси на счёт столько наличных, сколько тебе нужно. — Налоговая всё равно рано или поздно почует нестыковку. — С налоговой тебе больше не придётся разбираться. — Красивая мечта. — Я всё устроил так, что в компьютерных записях Налоговой службы США будет видно: ты платишь поквартально и подаёшь декларации каждый год, но платить ты больше не будешь. — И что я скажу, когда меня проверят? — Я всё устроил так, что не проверят. — Ты всё устроил. — Ты же видела, что я могу. — Да, ладно, но… господи Иисусе. — Я пометил твой файл в налоговой так, что любая попытка назначить проверку будет автоматически отклоняться. — И как это работает? — Есть несколько сотен людей в правительстве, настолько влиятельных, что они освободили себя от проверок. Я спрятал тебя среди них. — Как им это сходит с рук? — Это очень тщательно охраняемый секрет. И потом, люди, которые говорят им, что чего-то нельзя… с такими людьми случаются тяжёлые несчастья. — Коррупция везде. — Мы играем по их правилам только ради того, чтобы потом привести их к ответу. Она смотрит в кружку. В отражении на тёмной поверхности её глаза то распухают, то сжимаются, уродливо искажаемые движением жидкости, словно некая сила, говорящая лишь символами и намёками, предупреждает её: то, что она сейчас делает, исказит ей и зрение, и душу. Майкл говорит: — Алим сходил к адвокату. — В смысле? — Мне доступна запись GPS его Cadillac Escalade. Вчера Алим сорок семь минут простоял у здания, где располагается «Баклин и Эймс» — юридическая фирма, которая рьяно защищает таких бандитов, как он. И сегодня у него там ещё одна встреча. — Это как-то связано со мной? — Мистер Баклин заносит заметки о встречах в ноутбук. В этом случае я не стал уважать адвокатскую тайну. Подсмотрел. Алим приходил выяснить, какие у него есть отцовские права в отношении Джона. Сердце Нины забилось быстрее. — Права? Никаких прав у него нет. Хоть цент он мне когда-нибудь дал? Хоть на один день рождения он принёс Джону подарок? Ни разу. Он ни разу даже не разговаривал с мальчиком. — Всё не так просто. Закон не всегда идёт от А к Б по прямой. На деле это чаще длинный и извилистый путь. Во рту у неё пересохло. Она смачивает губы кофе. Край кружки на миг дребезжит о зубы. Она говорит: — Когда Джон ездит в частную школу «Сент-Энтони», я вожу его сама — туда и обратно, держу рядом. Но неправильно делать из него пленника. Он выходит играть в мяч с друзьями, идёт куда-то — и я боюсь, что Алим его увезёт. Но про адвокатов я не подумала. — В конце концов, я сомневаюсь, что Алим достаточно терпелив, чтобы действовать через суд. Ты правильно боишься: скорее он просто схватит Джона. — Меня с тех пор, как ты впервые пришёл, всё время бросает — то вверх, то вниз, то снова вверх. — А если бы он всё-таки пошёл в суд, знаешь, сколько закон будет тянуть, прежде чем решить дело в твою пользу? — Слишком долго. А если Алим схватит Джона, он всё будет отрицать. Спрячет его и скажет, что ничего не знает. — А ты? Что будет с тобой? Она встречается с ним взглядом. Она видит в его глазах доброту. Или ей хочется её видеть. После смерти отца и матери в её жизни было слишком мало доброты. — Алим не даст мне шанса вернуть Джона. Он сделает так, что меня найдут мёртвой от передозировки и скажут, что я была наркоманкой. Я знаю, что мне надо от него уйти, но… Голос Майкла смягчается, становится сочувственным шёпотом. — Трудно уходить из жизни, которая работает. — Она работала . А сейчас — не знаю. — Я понимаю больше, чем тебе кажется, Нина. Ты думаешь: Алим хочет твоего мальчика, и я хочу твоего мальчика — так не одно ли это и то же? — Одно? — Он хочет сделать из мальчика бандита. Я хочу, чтобы он раскрыл всё, на что способен. И чтобы он всегда был рядом с тобой. — Это прямо какая-то «Сумеречная зона». Очень уж большое, чёрт возьми, дело — решиться на такое. — Огромное, — соглашается он. — Но я всё время возвращаюсь к тому, что ты сразу сказал правду, откуда деньги. Не стал ничего приглаживать. — Я не лгу. С тех пор как умер — ни разу. До этого бывало. С тех пор — нет. — Ты мой мост? Мой мост над бурными водами? — Буду им, если ты позволишь. — Из-за Шелби Шрусберри. — Да. И из-за твоего сына. — Хотела бы я, чтобы Шелби сказал мне, что чувствует. Он казался… таким хорошим человеком. — Он был самым близким к святому из всех, кого я знал. Не просто мой лучший друг… возможно, вообще единственный. — Хорошие мужчины редко встречались мне на пути. — Выбери этот новый путь. Может, это всё изменит. Мальчик Небо затянуто, утренний свет тусклый, но после решения Нины кухня полна тихой надежды — словно здесь начинается освящение мира, который пошёл не туда; и, возможно, так оно и есть, если Майклу удастся исполнить задуманное. Она ставит дорожную сумку с деньгами в кладовку и даёт ему непрозрачный пластиковый пакет на шнурке, с каким ходит за продуктами. Майкл убирает туда оба пистолета: теперь он меньше беспокоится о том, чтобы держать один наготове, — его путь в восемь кварталов пройдёт уже при дневном свете. — Я могла бы тебя подвезти, — говорит она. — Спасибо, но я лучше пешком. Когда иду пешком, мне легче быть в двух местах сразу. — Сегодня же выставлю дом через риелтора, продам с мебелью. Сообщу клиентам, что закрываюсь, скину им все их данные обратно. Собирать почти нечего — только одежду и воспоминания. Может, дня через четыре уже уедем. — Чем раньше, тем лучше. Что будешь делать, если что-то пойдёт не так и тебе понадобится помощь? — Сделаю в точности то, что ты сказал. — Я просто хочу услышать это от тебя. — Я держу сайт своей фирмы открытым. Если ты мне понадобишься, я вывешу объявление: «Девятый час». Но как часто ты будешь проверять? — Я узнаю в ту же секунду, как это появится. — Ох… да. Я всё ещё не могу уложить это в голове. — В некоторые дни я и сам не могу. Маятниковая дверь со скрипом открывается. Из коридора входит босой мальчик и замирает на пороге в помятой пижаме, костяшками пальцев вытирая из глаз остатки сна. При виде Майкла он окончательно просыпается. — Это вы. Во время первого визита в этот дом Майкл пришёл под видом потенциального клиента, которому нужны бухгалтерские услуги Нины. Джон тогда был на занятиях в школе «Сент-Энтони». — Рад познакомиться, Джон. — Мама мне о вас рассказывала, но не всё. — Она ждала, сдержу ли я обещание. Теперь, думаю, она расскажет тебе остальное. Джон хорош собой, с большими коньячно-карими глазами, будто подсвеченными изнутри. Майкл не умеет читать мысли и не может с помощью лозы определять, что за человек перед ним, но, судя по тому, что рассказывала Нина и что писали учителя школы «Сент-Энтони» в отчётах об успеваемости, перед ним умный, надёжный мальчик — будущий хороший мужчина. Осанка Джона, наклон головы, тихий голос и чуть застенчивая манера держаться говорят о здоровой уязвимости, которая привьёт ему иммунитет к той психотической степени самовлюблённости, что превращает других мальчишек в бандитов вроде Алима. Он напоминает Майклу Шелби. — Вы моложе, чем я думал, — говорит Джон. По одному счёту Майклу сорок четыре, но в другом смысле ему всего четыре дня от роду. — А я подозреваю, что ты старше своих лет. — Это точно, — подтверждает Нина, и мальчик, смутившись от похвалы, опускает голову. — Тебе будет непросто оставить друзей. — Каких друзей? — спрашивает мальчик. — Я знаю, что они у тебя есть. — Вы про школьных друзей. — Для большинства детей это трудная вещь. — Школьные друзья не навсегда. Все вырастают и расходятся. Так уж устроено. Впечатлённый, Майкл говорит: — Я знаю, ты поможешь маме пройти через всё это. Если Джон вообще умеет смотреть на мать так, чтобы в этом взгляде не читалась его огромная любовь, то сейчас точно не такой случай. Он явно её обожает. — У нас всегда всё в порядке. — Всегда, — говорит она. — Сегодня в школу не ходи, — советует Майкл. — Я не боюсь, — говорит мальчик. — Дело не в страхе. Дело в том, чтобы поступить умно. — Помоги мне собираться, милый, — говорит мать. — Значит, мы уезжаем. — Если очень постараемся, — говорит она, — к завтрашнему дню после обеда уже можем отсюда выбраться. — Куда? — Куда захотим. У нас теперь есть средства. — Чем раньше, тем лучше, — напоминает Майкл. Он улыбается Джону, и мальчик отвечает на улыбку серьёзным выражением лица, словно давно знает, насколько высоки ставки. Рука государства Заявленная цель разросшегося Агентства внутренней безопасности — искать, выявлять, отслеживать и устранять любую угрозу стране, которая может возникнуть в её границах, и АВБ действительно кое-что из этого делает. Однако по мере развития агентства его главными задачами стали обеспечение вечного существования запутанной и никем не избранной бюрократии, которая на самом деле и управляет страной, защита привилегий правящего класса и надзор за тем, чтобы у государственной кормушки обжирались только правильные люди. С десятками миллиардов долларов годового бюджета АВБ — это огромное осиное гнездо, способное отправлять рои агентов на любой кризис: реальный, выдуманный и воображаемый. Среди этих деловитых шершней закона Дуранд Калафас — фигура особая. Если другие агенты могут быть просто преданы работе, то Калафас ею одержим . У него нет ни жены, ни детей, ни постоянной подруги. Отец и мать живы, но он считает их слишком скучными, чтобы тратить на них внимание. Его IQ — 178, значительно выше порога, с которого человека называют гением. У Джеймса Бонда есть лицензия на убийство, но, учитывая важность дел, поручаемых Калафасу, он не просто имеет такую лицензию — он почти обязан убивать и делает это регулярно. Убивать ему ничуть не трудно, независимо от того, оправдано это или нет. Лёгкость, с которой он совершает смертельное насилие, обеспечила ему самый высокий показатель закрытых дел во всей организации. Поэтому, хотя другие оперативники работают парами и группами, желание Калафаса действовать в одиночку уважают — к большому облегчению многих агентов, которые просто боялись бы оказаться с ним в паре. Через шесть дней после катастрофы к северу от города Калафас обосновался в кабинете покойного Саймона О. Бистури, содиректора объекта, где погибли пятьдесят четыре человека, а один пропал без вести. Последние шесть часов он пьёт бутылки зелёного чая с мёдом и просматривает видео высокого разрешения с камер наблюдения на пятидесятипятидюймовом LED-экране. Его зациклило на сорока шести секундах записи, снятой камерами во временном морге, который после катастрофы устроили в этом здании. Официально этот объект был частным предприятием — исследовательским подразделением компании, выпускающей косметику, которой поручили разрабатывать формулы увлажняющих кремов, средств от морщин, эксфолиантов, макияжа, губной помады и прочих товаров. На деле это был сверхсекретный проект, совместно финансируемый федеральным правительством и двумя высокотехнологичными компаниями, чьи названия американцам известнее, чем имена их собственных сенаторов. Микроорганизмы, которые здесь разрабатывали, не были ни вирусами, ни бактериями: это был гибрид наномашин и архей — первые созданы учёными, вторые Природой. До 1978 года архей считали бактериями, но они сильно отличаются: бактерии — организмы на основе сложных эфиров, а археи — на основе простых эфиров, и из этих двух типов именно археи устойчивее. Поскольку ни наномашины, ни археи не могут вызывать инфекции, никто не предполагал, что такие исследования нужно вести в изоляторе четвёртого уровня по самым жёстким протоколам, но, по крайней мере, само здание было построено с расчётом на герметичность, эффективную на 99,65 процента. Когда лёгкие, а затем и кровотоки сотрудников были поражены новейшей версией гибридного микроба, эти мужчины и женщины не были заражены в классическом смысле слова — но умерли за считанные минуты. Один из погибших — пока неизвестно кто — оказался достаточно смел и сообразителен, чтобы запустить режим изоляции до того, как кто-либо успел бы бежать и вынести эту загадочную заразу во внешний мир. Все возможные выходы перекрыты несколькими камерами, и ни одна из них не зафиксировала, чтобы кто-то покинул здание. Тем не менее из пятидесяти пяти дежуривших один человек исчез, словно обратился в туман. Все данные говорят о том, что он погиб вместе с остальными. Но его тела среди мёртвых нет. Через три часа после происшествия, когда удалённый осмотр здания по камерам показал, что живых не осталось, специалисты АВБ воспользовались герметичностью объекта: закачали внутрь серию газов, уничтоживших все микроорганизмы и разъевших все созданные человеком наночастицы. Стерилизацию и фагоцитарную очистку сочли завершёнными через шесть часов, после чего агенты вошли в здание в надувных пластиковых костюмах и герметичных шлемах, дыша кислородом из баллонов за спиной. Шесть часов они проверяли поверхности во всех лабораториях и прочих помещениях, выясняя, не пережили ли смертельные организмы газовую зачистку. Затем, через шестнадцать часов после первого сигнала тревоги, здание заполнили очищенным воздухом и принудительно проветрили, чтобы исключить любые остатки газа в помещениях; на это ушло два часа. Уже без спецкостюмов агенты провели следующие восемь часов, тщательно фотографируя всех мёртвых на местах обнаружения и перенося тела в большой зал, прежде служивший столовой, а теперь превращённый во временный морг, где ряды складных столов выполняли роль катафалков. Переносные холодильные установки поддерживали температуру между тридцатью четырьмя и тридцатью шестью градусами. Конец первого дня. К вечеру второго дня АВБ определило четырёх военных коронеров, которые подходили по уровню допуска к самым чувствительным материалам и при этом не возражали подписать соглашения о неразглашении настолько жёсткие, что за нарушение их ждало бы разорение и тюрьма. Этих четверых доставили на объект, где крупнейшую лабораторию переделали в четыре полностью оборудованных секционных поста. Вот уже четыре дня эти опытнейшие судебные патологоанатомы исследуют пятьдесят четыре тела, охлаждающиеся в бывшей столовой. Теперь, в кабинете директора проекта, Дуранд Калафас сидит в удобном офисном кресле Herman Miller, которое подкатил на расстояние трёх футов от огромного экрана на стене. Пультом Crestron он снова и снова прокручивает эти сорок шесть секунд загадочной записи: то увеличивает отдельные квадранты изображения на весь экран, то смотрит последовательность в исходном формате. На экране отметка времени подтверждает: видео снято через сорок часов после смертельного события. Четыре дня назад. К тому моменту судебных патологоанатомов уже доставили сюда. Тогда они находились в соседней лаборатории с секционными столами, где их инструктировали перед началом работы. На записи — столовая, превращённая в морг. Три группы потолочных светильников включаются независимо друг от друга. Чтобы не перегружать переносные холодильники лишним теплом, включена только одна группа — самая маленькая из трёх, над длинной линией раздачи с пустыми лотками. Остальная часть зала слабо обрисована, но не тонет во тьме. Возможно, из-за какого-то дефекта объектива сцена выглядит так, будто снята под водой: свет напоминает подсветку аквариума, который чистят не так тщательно, как следовало бы. Всё ещё в той одежде, в которой умерли, жертвы лежат под простынями на пятидесяти пяти столах. У мёртвых никого нет. Первое необъяснимое событие происходит на столе в среднем ряду из пяти. Камера, зафиксировавшая этот момент, закреплена на потолке — одна из трёх в помещении. Контур под покрывалом ничем не отличается от очертаний на остальных пятидесяти четырёх столах. И вдруг простыня вздымается, словно тело под ней пытается сесть. Белый хлопковый саван соскальзывает на пол, открывая — ничего. Будто воскресший исчез в самом движении подъёма. Если бы простыня явно не покрывала что-то, Калафас мог бы решить, что сквозняк и сила тяжести совместно разыграли призрачный фокус. Но простыня не лежала пустой на голом столе; под ней было тело. Второе необъяснимое событие происходит десять секунд спустя — на столе всего в нескольких шагах от первого. Видимо, невозможным образом, простыня сама отдёргивается от лица и торса жертвы — женщины лет сорока, уставившейся невидящими глазами. Рот у неё открыт в беззвучном крике. Через три секунды саван снова ложится на место, снова закрывая её. Как будто невидимый человек хотел убедиться, что за место вокруг него, и, убедившись, почтительно прикрыл мёртвую. Третье необъяснимое событие начинается через тридцать семь секунд после первого, когда дверь в зал приоткрывается внутрь, впуская узкий клинок света из коридора. Никто не входит. Через три секунды дверь открывается шире. Коридор кажется пустым. Возможно, дверь была прикрыта неплотно и распахнулась под собственной тяжестью. Нет. Теперь она закрывается и остаётся закрытой. Дуранд Калафас не суеверен — совсем наоборот, — но ему кажется, что призрак открыл дверь, выглянул убедиться, что в коридоре никого нет, и быстро покинул временный морг. Будучи человеком, который верит, что у мира нет ни великого момента, ни смысла, что Земля — не более чем поле смерти, где тем, у кого вкус к кровавым забавам, следует получать удовольствие, он не готов пересматривать свою философию из-за этих призрачных явлений. Заинтригованный, он прокручивает сорок шесть секунд до изнеможения, силясь найти объяснение, — пока не замечает четвёртую вещь, которую много раз упускал. Из-за плохого освещения и, возможно, потому, что именно эта камера даёт картинку худшего качества, чем остальные, ему приходится пересматривать запись много раз, прежде чем он замечает три момента, когда из ниоткуда возникают слабые бледные облачка и быстро рассеиваются. Несколько минут они ставят его в тупик, но как раз когда он уже готов списать их на сбои цифрового видеопотока, он вспоминает, что в морге поддерживается температура от тридцати четырёх до тридцати шести градусов по Фаренгейту. Эти облачка — выдохи воскресшего, который каким-то образом остаётся невидим для камеры. Призраки не дышат. Как не бывает и невидимых людей. Звонит телефон Калафаса. Это Хьюго Шуммер, один из агентов, которые изымают исследовательские файлы и надзирают за патологоанатомами, проводящими вскрытия. Все пятьдесят четыре тела опознаны. Единственный сотрудник проекта из дежурного списка, чьё местонахождение до сих пор не установлено, — начальник службы безопасности Майкл Мейс. Передышка Облака сгущаются в серую равнину, которая местами складывается в узкие тектонические долины, где скопившаяся чернота постепенно набирает силу, способную расколоть небо и обрушить ливень. В нынешнем состоянии духа, когда мысли Майкла вновь и вновь возвращаются к Шелби Шрусберри и к безвременной гибели, постигшей этого хорошего человека, он думает: не предвещают ли нынешние знаки Армагеддона скорое наступление настоящего конца света. Он также думает, сможет ли своим даром отсрочить схождение этой окончательной тьмы. А может, наоборот, сам того не ведая, он станет орудием последней великой войны и последующего Апокалипсиса. В Bentley Картера Вудбайна он едет на юг по Тихоокеанскому прибрежному шоссе. Элегантная машина ещё не внесена в список угнанных автомобилей Национального информационного центра по преступности, NCIC. Майкл установил триггер в компьютерной системе NCIC: как только номерной знак Bentley появится в реестре, он сразу получит сигнал, немедленно удалит запись оттуда, а затем пройдёт по цепочке назад и сотрёт её из файлов любого городского, окружного или штатного правоохранительного ведомства, которое передало эти данные в NCIC. Ни один патрульный и ни один дорожный полицейский не будут искать эту машину. К тому же вряд ли продажный адвокат заявит об угоне и рискнёт тем, что Майкл, если его задержат, объяснит, откуда у него взялись четыреста тысяч долларов наличными. С тем же успехом Майкл может заменить имя Вудбайна на своё в записях Департамента автотранспорта, оформив машину на себя, если бы захотел. Будь его целью кража, он подчистил бы всю цепочку прав собственности: проник бы в базы автосалона, где был куплен Bentley, и заменил бы имя Вудбайна на своё в графе покупателя; после этого пришлось бы взломать файлы банка, через который адвокат оплатил покупку, и стереть следы этой операции. На всё это ушло бы несколько минут, но время тратить бессмысленно. Скоро Майкл уже не будет жить под своим именем — вместо него у него будет длинная череда фальшивых личностей, созданных с такой тщательностью, что опровергнуть их не получится. Bentley он всего лишь позаимствовал на день-два. Справа от шоссе пустые парковки тянутся вдоль широкого безлюдного пляжа. Песок уходит вниз под углом всего в два-три градуса к морю, которое, как всегда, берёт цвет у неба, — теперь пепельно-серому, без обычной белой пены на волнах. С севера подул ветер, закручивая мелкий песок и бумажный мусор в бледных призраков в рясах и капюшонах, что бродят днём, словно духи монахов неведомой веры, и, петляя, тянутся к югу в своей неровной паломнической дороге. Майкл едет дальше, в Ньюпорт-Бич, вдоль знаменитой яхтенной гавани: справа — рестораны с видом на воду, слева — салоны люксовых автомобилей и верфи. Ещё южнее, в районе Ньюпорта, известном как Корона-дель-Мар, в оживлённом квартале с бойкой торговлей, он сворачивает с прибрежного шоссе направо — в лабиринт обсаженных деревьями улиц, где уютные одноэтажные дома в основном уже уступили место крупным особнякам, выстроенным в архитектурном попурри. Оушен-бульвар идёт по гребню высокого обрыва над общественным пляжем. Со стороны суши многомиллионные дома теснятся на узких участках. Со стороны моря травянистый парк то тут, то там прорезан подъездными дорожками к домам, пришпиленным к склону стальными конструкциями и бетонными опорами. К одному из таких домов Майкл и подводит Bentley — даже не заглядывая в навигацию седана. Дом ультрасовременный, с улицы не слишком впечатляющий: тёмная сланцевая крыша, гладкая стена, облицованная плитами белого кварцита, сильно тонированные окна и трое гаражных ворот из шлифованной нержавеющей стали. Проникнув в компьютерные записи компании, которая по всему миру сдаёт частные дома в аренду туристам, Майкл знает, что хозяева этого дома, Фредерико и Джессика Колумбия, сейчас наслаждаются чьей-то просторной квартирой в Париже и пробудут там ещё месяц. Семья из Парижа, которая в данный момент отдыхает в Бразилии, прилетит сюда через шесть дней. Через пять дней клининговая служба подготовит дом к приезду французских гостей. Четыре дня это место будет для Майкла убежищем. Он оставляет машину на подъездной дорожке, подходит к входной двери и открывает откидную крышку большого декоративного почтового ящика. Фредерико и Джессика оформили трёхнедельную приостановку доставки почты на время поездки. Майкл через интернет отменил эту заявку, и письма должны начать приносить уже сегодня. Пока ящик пуст. Хотя он уверен, что дома никого нет, он звонит в дверь, ждёт и звонит снова. Засов врезного замка здесь автоматический. Электронного ключа у Майкла нет, но рядом есть клавиатура, которой могут пользоваться родственники, домработницы и управляющие недвижимостью — каждому из них выдают личный код. Коды запрограммированы в компьютер охранной системы дома, который постоянно в сети и доступен для компании «Виджилант Игл», обслуживающей сигнализацию. Хорошенько поплавав в цифровом море данных «Виджилант Игл», Майкл знает эти коды. Он набирает пять цифр, закреплённых за управляющей компанией, — дверь отпирается, а охранная сигнализация одновременно отключается. Дом имеет четыре уровня, уступами спускающиеся по склону обрыва. Майкл входит в поразительный вестибюль двадцать на двадцать футов, с полом из чёрного гранита и потолком из синего стекла. Пространство отделано панелями из нержавеющей стали, на которых вытравлена круговая лесная сцена — призрачные олени среди серебристых деревьев, — и освещено так искусно, что источник света невозможно увидеть напрямую. На этом верхнем уровне, помимо вестибюля, есть ещё крытый бассейн — за скрытой дверью слева, — и гаражи, куда можно пройти по коридору за другой скрытой дверью справа. Прямо впереди двери лифта и дверь на лестницу встроены в ту же сновидческую лесную панораму. Он идёт в гараж, где оставил Bentley перед первым машиноместом. Пульта у него нет, поэтому приходится поднимать ворота настенным выключателем. Он загоняет Bentley внутрь, опускает секционные ворота, возвращается в вестибюль и спускается на лифте на следующий уровень. Верхний этаж дома стоит на твёрдой земле, а этаж под ним закреплён на склоне обрыва, поэтому из главных комнат открывается панорамный вид на Тихий океан. Лифт и винтовая лестница выходят в нишу при гостиной. Слева на этом уровне — столовая и кухня шеф-повара; справа — библиотека, два гостевых санузла и просторные апартаменты для гостей. Остальные уровни ниже, на стороне обрыва, включают хозяйскую спальню, ещё три семейных спальни, полностью оборудованный спортзал и домашний кинотеатр на десять мест. Здесь, на главном уровне, белая современная библиотека с отделкой из выбеленного платана включает бар с яркой подсвеченной стеной из художественного стекла. В холодильнике под стойкой — выбор пива и сыров. В одном винном шкафу стоят шардоне, пино-гриджо и шампанские, другой отведён под превосходные каберне-совиньоны. В шкафчиках бара он находит закуски — орехи в банках, крендельки, несколько видов крекеров, — а также бокалы, приборы, тарелки и разнообразные тканевые салфетки. Он открывает банку миндаля. Ещё одну — с макадамией. Готовит тарелку сыров, обложив их крекерами. Поставив еду на столик рядом с креслом, обращённым к окну, он открывает бутылку каберне Caymus. Наливает несколько унций в бокал Riedel, возвращается в кресло, ставит бутылку рядом с сыром и, обхватив бокал обеими руками, подносит его к лицу, наслаждаясь ароматом перед первым глотком. — За Шелби, которого не забудут и чью смерть не оставят без возмездия, — говорит он, намереваясь приятно захмелеть. Он не знает, может ли теперь вообще опьянеть — после того как поднялся со стола во временном морге, — но чёрт побери, он твёрдо решил это проверить. За последние четыре суматошных дня сон его избегал. Похоже, больше он ему и не нужен — словно те часы, что он провёл в смерти или в чём-то очень похожем на неё, дали ему весь сон, который когда-либо понадобится отныне. Он думает, почему из пятидесяти пяти жертв к жизни вернулся только он. Подозревает, что некая уникальная особенность его генома дала ему защиту. Однако при тех силах, которые, несомненно, уже выстроились против него, вопрос о том, почему он воскрес, сейчас для него не главный. ---------- Часть вторая Часть вторая Полые люди Майкл делает несколько дел сразу Ветер быстро течёт с севера, и небо низко нависает, тяжёлое, беременное дождём, который вот-вот хлынет. Море — серая загадка, в которой пёстрое население того мира, исчисляемое миллиардами, плавает над его равнинами и долинами, ползает по его бессветным донным просторам и склонам подводных гор, невидимое и безразличное к сухопутным существам, что строят великие города и оружие для их уничтожения. Сидя в кресле лицом к большим окнам библиотеки, Майкл смакует суровый вид, каберне-совиньон и сыры, одновременно отслеживая вещи, которые надеется получить сегодня днём по почте. Четыре дня назад, через двадцать минут после того, как он ускользнул из «Исследований по совершенствованию внешности», он сидел на скамейке в парке в шести кварталах от этого комплекса, с удивительной быстротой привыкая к своему возвращению к жизни и к странной силе, пришедшей вместе с ним. Домой он вернуться не мог. Не смел. У него не было ни денег, ни телефона — только одежда, что была на нём. Однако из-за того, чем он стал, всё, что ему могло понадобиться, можно было добыть с минимальным риском и усилиями. Через шесть часов после того, как он встал из-за столика в кафетерии, куда его положили дожидаться вскрытия, он укрылся в доме в нижней части Беверли-Хиллз. Хозяева, Роджер и Мэри Пуллман, отдыхали в Австрии, обменявшись домами с австрийской парой, Хайнцем и Эрикой Гурлицер; подробности их договорённости он без труда извлёк из записей компании, предоставлявшей такую услугу. После первой недели в Калифорнии Гурлицеры перебрались в другой красивый дом Пуллманов — этот выходил на поле для гольфа в Пеббл-Бич и на океан к северу от Кармела. Одежда Роджера Пуллмана пришлась Майклу впору, а холодильник был отлично заполнен. В первый день в доме Роджера и Мэри он отправился исследовать интернет вдоль и поперёк и глубоко в недра множества компьютерных систем, включая несколько самых защищённых в мире. Проявив осмотрительность, он сначала определил своё следующее убежище — дом, примостившийся на обрыве в Корона-дель-Мар, где теперь он наслаждался вином и сыром, — а потом стал рыскать по Сети и даркнету в поисках источника денег, которые можно было бы присвоить без юридических и нравственных последствий; так он и наткнулся на неприглядную правду о Картере Вудбайне, адвокате и финансисте наркоторговли. В тот же первый день своей новой жизни он полез спелеологом в мрачные пещеры плохо спроектированной и устаревшей системы калифорнийского Департамента автотранспорта. За двадцать минут он понял, как именно создаётся водительское удостоверение, и добыл названия частных компаний, с которыми штат заключал контракты на их изготовление и рассылку. Он смог перенести фотографию со своего прежнего удостоверения на пустой шаблон, по которому оформлялись все права, ввести вымышленное имя и указать собственные рост, вес, цвет глаз и цвет волос. Он решил сделать себя на четыре года моложе, чем был на самом деле, — а почему бы и нет? — и выбрал своим днём рождения четвёртое июля. В качестве адреса он указал адрес дома в Корона-дель-Мар, который должен был занять следующим. Когда все необходимые данные были введены, после того как он заявил статус нового жителя штата, система автоматически присвоила ему номер водительского удостоверения. Затем он повторил этот процесс ещё дважды, используя другие имена. Обычно заявка на водительское удостоверение могла обрабатываться месяц, а то и шесть недель, проходя через несмазанный механизм Руба Голдберга — этой неправдоподобно громоздкой и адской бюрократии, — прежде чем драгоценная ламинированная карточка с её защищёнными от подделки голографическими элементами прибывала из Департамента автотранспорта. Однако Майклу оказалось легко протолкнуть созданные им удостоверения на вершину производственно-выдающей системы, а затем аккуратно спустить их в нужный канал приоритетной почты. Они должны прийти сюда сегодня — три удостоверения личности, которые выдержат самую тщательную проверку, если ему придётся ими воспользоваться. Он смотрит, как первый косой дождь, гонимый ветром, налетает с севера: нити сверкающих капель распускаются, проносясь мимо дома на обрыве и не смачивая стекло, защищённое крышей наружной террасы. Он отпивает каберне и одновременно просматривает архивы данных сканера адресов местного почтового отделения, где обнаруживает, что девять почтовых отправлений с этим номером дома были отсортированы ночью и сейчас находятся в развозном фургоне, обслуживающем этот район. В то же время он успевает любоваться эскадрильей пеликанов, скользящих на юг строем, к укрытию от шторма. Имея немедленный и ничем не ограниченный доступ к каждому уголку цифровой вселенной, без всякой нужды в настольном компьютере или ноутбуке, без планшета, без смартфона и без какого-либо другого устройства, Майкл чувствует себя немного так же, как чувствовал в раннем подростковом возрасте, когда ему иногда снились захватывающие сны, в которых он мог летать без усилий, как парящие пеликаны. Охота за призраком Внезапные потоки дождя хлещут по тройным, герметично закрытым окнам кабинета покойного Саймона Бистури. Дождь, гонимый ветром, который льёт без грома и без всякой небесной пиротехники, при особом качестве угрюмого дневного света и в такой яростной плотности, способен вызвать драгоценное воспоминание и наполнить Дуранда Калафаса томлением. Это не сентиментальное чувство, ни в малейшей степени не слезливое и не меланхоличное. Это более острый вид ностальгии — жгучее желание заново пережить минуту торжества, соединённое с пылкой надеждой, что однажды ему снова доведётся испытать нечто столь же глубоко удовлетворяющее, как лучший миг его прошлого. Он поворачивает кресло, чтобы смотреть на серебряный дождь, рассекающий серое утро. Хотя его нынешнее дело требует неотложного внимания, он позволяет себе две-три минуты вообразить, что снова переносится на четыре года раньше, на задание, которое вывело его на неожиданного врага государства. Красивый обшитый гонтом дом в нантакетском стиле у самой гавани. Французские окна, из которых льётся мягкий свет, обещание тепла посреди холодного дождя. Жена, мельком увиденная на кухне, занятая выпечкой. Патио в лужах, заставленное тиковыми столами и стульями. Причал, сходня, слип, пятидесятишестифутовый прибрежный круизер, уютно стоящий у единственного места швартовки. Свет в иллюминаторах нижней палубы. Дробь дождя заглушает те негромкие звуки, которые он производит, поднимаясь на борт и спускаясь по винтовому трапу. Гиффорд в камбузе, готовится чистить средством для металла раковину из нержавейки. Он поднимает взгляд, удивлённый, и говорит: — Фелисия не сказала, что вы придёте. Следует короткий разговор. Однако Дуранд пришёл не затем, чтобы слушать оправдания Гиффорда или его признание. Он расстёгивает молнию на плаще, будто собирается его снять, выхватывает пистолет со снотворным дротиком и попадает Гиффорду прямо в шею. Тот оседает без сознания. Калафас оттаскивает его в единственную каюту, где есть встроенные шкафчики, койка и одно кресло. Он усаживает Гиффорда в кресло. Оружейный сейф закреплён на перекладине каркаса койки; цифровой код — день рождения Гиффорда. Калафас достаёт пистолет, вставляет ствол Гиффорду в рот и сносит ему затылок. Пистолет он кладёт убитому на колени. АВБ позаботится, чтобы предстоящее расследование было поверхностным. В тот миг Калафас знает, что он — великан среди людей. У него хватает мужества и стойкости сделать всё, что от него потребуется, абсолютно всё; он предназначен для величия. В наш век, когда у большинства людей настолько мягкий хребет, что удивительно, как они вообще держатся прямо, редок тот, кто может по зову долга и без раскаяния убить своего брата. Воспоминание не сладостное. Он не из тех, кто мог бы упиваться подобным воспоминанием. Он не социопат. Он всего лишь человек долга и реалист в отношении будущего, которое неизбежно лежит впереди. Скоро это уже не будет мир, где на первом месте семья, друзья и вера. Тот мир быстро уходит. Судьба человечества зависит от того, насколько жёстко мы ограничим свою преданность только системой, которая нас поддерживает, и решительными визионерами, которые поддерживают систему. Калафас не может упиваться таким воспоминанием, но он может испытывать глубокое удовлетворение от того факта, что убийство Гиффорда доказывает: его приверженность Новой истине полна и окончательна, и он не станет реакционером, который ищет хотя бы минутного утешения в старом, несовершенном прошлом. Он отворачивает кресло от окна и снова переключает внимание на компьютер. В каждом личном деле сотрудника в «Исследованиях по совершенствованию внешности» есть фотография — кроме одного. На первом экране файла директора службы безопасности, Майкла Мейса — без второго имени, — там, где должна быть фотография, пустое белое поле. Не проблема. У Департамента автотранспорта фотография есть. Среди данных в деле указан номер водительского удостоверения Мейса. Дуранд Калафас, как старший агент АВБ, имеет полный и беспрепятственный доступ ко всем государственным компьютерным системам — федеральным, штатным и местным, — без необходимости получать судебный ордер или хотя бы подавать запрос по закону о свободе информации. Когда он защищает страну от внутренних угроз, Билль о правах ему не помеха. Он знает, что некоторые называют само АВБ главной внутренней угрозой Соединённым Штатам; разумеется, именно за теми, кто так говорит, агентство следит наиболее пристально. Теперь, используя компьютер в кабинете Саймона Бистури, чтобы через бэкдор проникнуть в систему калифорнийского Департамента автотранспорта, он вводит номер удостоверения из личного дела сотрудника — и приходит в замешательство, когда на экране появляются слова: НЕВЕРНЫЙ НОМЕР ПОВТОРИТЕ ВВОД. Калафас сверяется с делом Мейса и вводит номер ещё раз — с тем же результатом. Когда он вводит имя Майкл Мейс, то получает два совпадения. У каждого есть второе имя. Майклу Дэвиду Мейсу восемьдесят четыре года. Майкл Морли Мейс, тридцати двух лет, — человек маленького роста, четыре фута два дюйма. Калафасу нужен сорокачетырёхлетний мужчина ростом шесть футов. Чтобы попасть в этот проект, Мейс должен был получить высший уровень допуска от Министерства обороны США. В Минобороны никто не знает, что АВБ внедрило в их систему руткит, позволяющий старшим агентам рыскать по архивам всех видов вооружённых сил, оставаясь незамеченными, но, разумеется, армия и Конгресс входят в число институтов, за которыми нужно следить особенно пристально на предмет подрывных намерений. Файла на Майкла Мейса в системе Минобороны больше не существует. Когда Разведывательное управление Министерства обороны проводило углублённую проверку Майкла Мейса для допуска, АВБ, ФБР, ЦРУ, АНБ и Министерство внутренней безопасности должны были узнать об этом и провести собственные исчерпывающие проверки его прошлого. У всех у них должны быть его фотографии. Калафасу требуется ещё семьдесят пять минут, чтобы выяснить: ни одна из этих организаций больше не хранит у себя дело Мейса. Похоже, кто-то убрал всё подчистую. Из бури Такой ливень мог бы гарантировать, что этот год в Калифорнии не будет засушливым. Буря — дело хорошее, её встречают с благодарностью, но Нина Дозьер даже из-за самой лёгкой мороси начинает тревожиться и чуть ли не по комнатам обходит дом, высматривая на потолке первые следы намокшего гипсокартона. Крыша старая, и когда она начнёт всерьёз сдавать, парой заплаток уже не отделаешься. Даже на таком маленьком доме, как у неё, новая крыша — это дорого. Но сейчас она не думает ни о протечках, ни о возможном ущербе от воды. Имея при себе четыреста тысяч долларов, чтобы начать новую жизнь, она может смотреть на бурю так же, как на неё смотрят люди в Беверли-Хиллз, — просто как на перемену погоды. Поскольку они с Джоном ездили в Диснейленд на три дня отмечать его десятый день рождения, чемодан у него есть уже три года. Все его вещи в одну сумку не влезут, поэтому Нина приготовила ещё две архивные коробки, в которых хранит рабочие документы. Помогая сыну начать собираться, она выходит из его спальни и по короткому коридору проходит в гостиную, направляясь на кухню. В кресле, закинув кроссовки Common Projects на пуф, сидит Алим Саттер. — Девочка, а ты всё ещё прям чертовски свежа. Она замирает, слегка качнувшись на каблуках, будто налетела на стеклянную дверь. — Время на тебя не действует. Как это ты всё такая же спелая, как раньше? Нина молчит. Она думает о пистолете, закреплённом на раме кровати в её комнате. — Я не к тебе пришёл, да вот увидел тебя вблизи — и, чёрт, старое чувство как нахлынет. — Уходи. — А мне больше некуда идти. Он опускает ноги с пуфа, но из кресла не встаёт — расслабленный, наглый. — Раньше-то ты больше всего любила прокатиться на машине Алима. Мне, вообще, школьницы больше по вкусу, но если захочешь ещё разок — тебе и четвертака не надо. — Ты мерзкая свинья. Он мягко смеётся, тепло, но глаза выдают, что это только притворство. — А огонёк в тебе всегда был. — Это мой дом. — Дрянная конура для ребёнка. — Я сказала тебе убираться. — Ты сказала «уходи». Спроси любого адвоката — он тебе объяснит: неточно сказала, значит, не приказала. Хочешь по закону — формулируй как надо. Я много права выучил с тех времён, когда ты моего пацана вынашивала. — Пошёл на хер, Алим. Он поднимается с кресла и потягивается нарочито широко, раскинув руки, будто его распяли, перекатывает головой, разминая шею. Зевает. — Вот что ты сейчас сделала — это подорвала свой статус жертвы. Каждое слово, что ты говоришь, тебе надо думать: а не ссышь ли ты им на свой драгоценный статус жертвы. Красивая девка заговорила грязно — мужик может решить, что она к нему подкатывает, а тогда то, что он сделает, уже не считается преступлением. — Я вызываю полицию. В голосе у него насмешка. — И зачем тебе это, вместо того чтобы просто со мной расстаться? У нас же красиво всё, как ты мои нужды знаешь, а я твои, как мы друг друга удовлетворяем, как наш старый огонь снова горит. Но, эй, если ты тут гормоны включишь, скажешь мне катиться, — у меня к тебе столько уважения, детка, что я уйду, без вопросов. Р-Е-С-П-Е-К-Т. В доме тепло, а Нину пробирает холод — до плоти, до костей. Холодно, но она держится. Не даст ему удовольствия увидеть, что она дрожит. — Твой бред меня не пугает. Он изображает недоумение. — Бред? В любви ничего бредового нет, детка. Это любовь мир вертит. Когда он делает шаг мимо пуфа, она не отступает. Любой признак слабости его только подзадорит. Доставая что-то из кармана куртки Our Legacy, которая стоит бог знает сколько, он говорит: — А вот это лучше всего доказывает нашу любовь. Ключ. Вот как он сюда вошёл. — Где ты его взял? — Где взял? Не помнишь? — Только не говори, что это я тебе дала. — Ты меня знаешь, сладкая. Я говорю только правду. — Не говори, что он от меня. — Хочешь его обратно? — Я хочу его. Никакого «обратно» тут нет. — А второй тоже хочешь? Она молчит. — Помнишь? Ты мне второй дала — на случай, если этот потеряю. — Ты его не получишь. — Его? У ключа нет ни «он», ни «она». — Будь ты проклят. — А я-то думал, ты у нас церковная дама. — Положи оба ключа вон на тот стол. — Третий хочешь? Четвёртый? Он делает шаг к ней, потом ещё один. Между ними футов пять. Ключ он убирает обратно в карман куртки. — У меня кореш есть, раньше у слесаря по замкам работал. Хочешь — придёт, все замки сменит, будешь себя в безопасности чувствовать. Джон выходит из коридора в гостиную. Он принёс пистолет из маминой спальни. Держит его обеими руками, стволом в пол. — Пулю всадишь, пацан? Джон смотрит на мать. Она велит ему положить пистолет, но он не слушается. — Знаешь, что значит «пулю всадить»? — спрашивает Алим. — Нет. — Это значит — в кого-то стрелять. Ты собрался в кого-то стрелять, пацан? — Оставь его в покое, Алим. — Не могу его оставить в покое, если всё тут — из-за него. — Джон, иди в свою комнату. Улыбнувшись ей змеино, Алим заговорил сладким голосом, совсем не вязавшимся с его словами: — Сладкая, я тебя, конечно, люблю, но иногда ты тупая пизда. Всё пройдёт куда лучше, если ты будешь держать рот на замке, когда я с сыном говорю. Сможешь, сладкая? Она уберегала Джона, не подпускала к нему уличную заразу. Он хороший мальчик, но жёсткого опыта у него нет. Он не безрассуден и уж точно не вспыльчив, но кто знает, что он сделает, если Алим ударит её. Он может принять обычную пощёчину за начало убийства. Даже если он только ранит Алима — что тогда будет с ним? Не колония для несовершеннолетних, нет. Но что-то будет. Его заберут органы опеки на психологическую оценку, их разлучат на несколько дней, а может, и дольше, может, намного дольше. А с детьми иногда случается плохое, когда они попадают под опеку государства. Нине кажется, будто она идёт по проволоке над бездной. Алим говорит Джону: — В этой вашей школе «Сент-Энтони» вас вообще чему-нибудь, кроме тупой херни, учат? Мальчик смотрит на пистолет в своих руках. — Если на мужика ствол достал — будь готов его пустить в ход, потому что он в ответ свой достанет. Если только он не твой отец. С той секунды, как Алим впервые заговорил, Нина не слышала, как дождь барабанит по крыше. Для неё дом словно утонул в тишине какой-то чудовищной возможности. И вдруг она снова различает этот грохочущий водопад дождя — звук, от которого её охватывает ужас, будто к ним по рельсам несётся тяжёлая и неостановимая судьба, которой уже не свернуть. Алим говорит: — Тебя эти попы учат, что родного отца шлёпнуть — это праведно, и так ты в рай попадёшь, Иисуса увидишь? Джон всё так же не отрывает взгляда от пистолета. — Единственное будущее, которое есть, пацан, — здесь, в этом одном мире. Видел своё будущее, Джонни? Алим ждёт. Джон не отвечает. — Это что ж за алтарник такой, что родному папаше ответить вежливо не может? Ну-ка скажи мне — видел ты своё будущее? — Нет. — А я его вижу ясно. В школе этой в тебя льют иисусову отраву, тут, в этом говёном доме, тебя обабят, а потом всю жизнь тебя будут гнуть и ломать все, у кого яйца есть, пока тебе не станет невмоготу, пока на трубку не сядешь — может, крэк фрибейзить, а может, вляпаешься в дуло грёбаного двенадцатого калибра, картечь глотая, лишь бы свалить из своей никчёмной жизни. Слышишь меня? — Да. — Веришь мне? Помедлив, Джон говорит: — Не знаю. — Не знаешь? — Не знаю. — Тебе лучше об этом подумать. Крепко подумать. За своё надо вписываться, как я за своё вписался. Я весь этот округ держу, пацан, крепко держу. У меня есть сила тихо ввести тебя в «Виг», поднять там, как надо. К твоим шестнадцати ты уже будешь жить по-крупному, бабки грести лопатой. Джон поднимает голову и смотрит на мать. Ему стыдно — и за себя, и за неё. — На меня смотри, пацан. Джон смотрит на него. — Не будь бабой. Не будь чмом. Скажи, что не будешь. — Ладно. — Скажи. Скажи это. Давай, пацан, хочу услышать. — Я не буду бабой. — Всё скажи. — Я не буду чмом. — А ты знаешь, что такое чмо? — Кажется, да. — Чмо — это фальшивка и слабак. Джон прикусывает нижнюю губу. — Ни один мой сын не будет ссать сидя и ни перед кем на колени не встанет. — Хватит, — говорит Нина. Лицо, которое Алим поворачивает к ней, — уже не его лицо, а лицо чего-то такого, что вечно лежит, свернувшись кольцом, на дне мировой ямы и ждёт своего часа, чтобы пожрать. Такой яростью, такой злобой, такой жаждой власти, таким голодом до насилия его взгляд ещё никогда не был так отточен, а черты — так отчётливы. — Хочешь зубы сохранить — заткни свой поганый рот. Он говорит всерьёз. Он действительно покалечит её. Джон издаёт тонкий, чистый звук мучения. Пистолет всё ещё направлен в пол, но качается туда-сюда, как маятник в напольных часах, будто отсчитывает секунды до мгновения, которое уже никогда нельзя будет ни забыть, ни искупить. Алим говорит мальчику: — Ты моя кровь. Я не могу не любить свою кровь. Знаешь, как сильно я тебя люблю? Джон продолжает издавать этот страшный звук. — Я тебя так люблю, что не дам никакому иисуснику и никакой недо-Опре размягчить тебя, сделать из тебя сопливого косильщика газонов или раба на зарплате, который перед всеми голову гнёт. Я тебя убью раньше, чем увижу, как тебя опустят из настоящего мужика в жалкую ползучую тварь, позорящую меня перед всем миром. Тринадцать лет — это уже возраст, чтобы делать себе имя, быть там, где всё решается, правила устанавливать, а не жить по чужим, любую сучку брать, когда захочешь. Я тебе место готовлю, сладкое. Всё устраиваю чётко, как надо. Так что и ты готовься. Джон молчит. — Готовься, пацан. Слышишь меня? — Да. — Слышишь меня? — Ага. Это хорошо. — Что хорошо? — Уехать отсюда. — Дыра же, да? — Скука, — говорит Джон. — Тут никогда ничего интересного не происходит. — И не будет, — уверяет его Алим. — Не здесь. — Я про тебя слышал. — Всё это херня. — Я не про то, что она говорила. Я про другое — на улице про тебя слышал. Ты человек известный. — Не просто известный, сынок. Сам увидишь. Время придёт — и ты станешь человеком. Не Джон Дозьер уже. Джон Саттер. А хочешь — придумаем тебе новое имя, по-настоящему уличное, такое, чтобы все знали и когда-нибудь кланялись. Джон бросает на мать вызывающий взгляд. Она боится, что он переигрывает. Молится, чтобы он ничего больше не сказал — ни слова. Если отец почувствует обман, он может забрать его прямо сейчас. Торжествуя, Алим поворачивается к Нине, глядя на неё с тем ледяным презрением, которое он испытывает ко всем женщинам. — Ты знала, что этот день придёт. Он был твоим только до тех пор, пока не дорос до того, чтобы стать моим. Она отвечает почти шёпотом, яростно: — Ненавижу тебя. — И хорошо. Ненависть — это то, за что можно держаться, чтоб не развалиться. Неправда, что любовь мир вертит. Ненависть его вертит. Только запомни, кто из нас — ты или я — умеет ненавидеть лучше. Теперь я знаю, что у пацана в голове, так что начну ему дорогу в «Виг» мостить, своих к нему приучу, через несколько дней всё будет готово. И не думай, что сможешь схватить его и сбежать. Нет такого места, где я вас не найду. Ни один закон тебе не поможет. Это закон позволяет мне быть тем, кто я есть. Настоящего закона больше нет. А когда тебя найдут — что ты будешь делать со своей жизнью? Никому не нужна слепая бухгалтерша. — Он всё равно со мной не пойдёт, — лжёт она. — В нём слишком много тебя. Я тринадцать лет пыталась это из него выговорить, но оно у него в крови. Алим уходит так же, как пришёл, — через входную дверь. Пользуется своим ключом, потом дёргает ручку, проверяя, что засов встал как надо, и тем самым даёт понять: он запер их во всех смыслах этого слова. Удобные руины Один в служебном седане, Дуранд Калафас пробирается через затопленные перекрёстки, объезжает древесные ветви, обломанные словно рукой какого-то разъярённого великана и вышвырнутые на мостовую, спорит за дорогу с бестолковыми водителями, не привыкшими вести машину под тяжёлым, гонимым ветром дождём, или с теми, чьё сознание затуманено какой-нибудь дрянью. Он едет через пригороды с романтическими названиями, которые когда-то будоражили американское воображение образами пышных пальм, солнца и девушек вроде тех загорелых красавиц из песен Beach Boys. Всё изменилось. Даже самые сильные ливни не смывают этой убогости. Мимо заколоченных магазинов. Мимо разросшегося лагеря наркоманов, изгнавших себя из цивилизации на её осыпающиеся бастионы. За четыре мили до места назначения он почти останавливается, заинтригованный: на тротуаре лежит на спине длинноволосый и бородатый бродяга в одежде такой рваной и грязной, будто это истлевшие остатки погребальных пелёнок древней мумии. Человек либо не замечает бури, либо принимает её как предпочтительный способ помыться, — либо мёртв. Именно последняя из этих возможностей заставляет Калафаса прижаться к бордюру и присмотреться. В наши дни люди, которые когда-то умирали незаметно, теперь обнаруживаются в парках и других общественных местах, сражённые передозировкой или насилием. Его отец, Айвор, — похоронных дел мастер, владелец трёх успешных похоронных домов, над самым большим из которых старик до сих пор живёт вместе с матерью Дуранда. В детстве и юности Дуранд имел много дела с трупами, которых Айвор называл «нашими тихими и достойными гостями». Дуранд был заворожён — если не одержим — мёртвыми как минимум с семи лет, когда без четверти двенадцать в ночь на Хэллоуин, оставшись наедине с покойником в холодильной комнате рядом с бальзамировочной в подвале похоронного дома, он услышал, как с ним заговорил восьмидесятипятилетний мужчина, которого тем же вечером ранее убил инсульт. Бродяга на тротуаре вдруг садится и с недоумением озирает промозглый дождливый день, словно последнее, что он помнит, — как ложился спать в номере четырёхзвёздочного отеля. Калафас мгновенно теряет к нему интерес и снова вливается в поток машин. Покойный — и, по-видимому, воскресший — Майкл Мейс живёт в городке, меньше других развращённом близостью к мегаполису. Это одно из тех мест, которые называют «спальным пригородом» — термином, призванным обозначить его как скучное, бездушное сонное царство в представлении людей, уверенных, будто вся жизнь, дух и мудрость сосредоточены только в больших городах. На самом деле городок привлекателен, в разумной мере ухожен, с обсаженными деревьями улицами, и, похоже, им управляют люди, у которых хватает мужества защищать свой уклад от тех, кто требует перемен ради самих перемен. Навигационная система седана приводит Калафаса к адресу в середине квартала, где всё выглядит так, будто сюда обрушился разумный смерч с вполне определёнными намерениями и с катастрофическим результатом. Каким бы красивым ни был дом Мейса прежде, теперь это груда развалин из раскрошенной каменной кладки и обуглившихся рухнувших конструкций, а всё содержимое превращено в лом и золу. Калафас выходит из машины, запирает её, натягивает капюшон плаща и идёт по дорожке ко входу, хрустя под ногами осколками оконного стекла. Пожар, должно быть, был очень сильным. Всё, что могло гореть, сведено в шлак, который дождь превратил в углеродистую грязь. Металлические трубы наполовину оплавились, став похожими на бородатых змей и другие фантастические существа. Несмотря на ярость пожара, соседние дома не пострадали. Хотя участки в этом пригороде широкие, то, что огонь не оказал ни малейшего воздействия за пределами границ владения, выглядит странно. Осторожно ступая, Калафас обходит руины кругом, изучая место с разных точек. Садовая мебель разбросана по заднему патио из плитняка — шесть стульев, два шезлонга, маленькие столики, — металлические каркасы целы, а разбросанные подушки сильно подпалены и в копоти. Бассейн превратился в болото. Когда он, описав полный круг, возвращается к передней дорожке, то понимает: даже с опытной командой судебных раскопщиков он не найдёт здесь того, ради чего приехал больше всего, — фотографии Майкла Мейса. Склонившись друг к другу, с головами, набитыми соломой Поскольку Нина, возможно, знает, что он ездит на чёрном Cadillac Escalade, Алим передвигается в белом внедорожнике Lexus, за рулём которого сидит его кореш Куба Франклин. Раньше Куба припарковался в двух кварталах от вонючей хибары Нины, а Алим пошёл к ней пешком. Теперь, когда Алим вернулся в Lexus и сел рядом с водителем, Куба заезжает на её улицу и ставит машину через дорогу — не вплотную, но так, чтобы дом был на виду и они могли видеть всё, что там может начаться. Двигатель он не глушит, чтобы работала печка, но дворники выключает, чтобы не слишком бросаться в глаза. — Ты мне всю обивку залил, — говорит Куба. — Грёбаное погодное приложение сказало — дождя до четырёх не будет. Если я куртку испорчу, надо будет на них в суд подать. — А меня вот приложение для здоровья заставляет хотеть кого-нибудь отмудохать. — У тебя есть приложение для здоровья? — Слишком много данных, братан. Слишком много нудежа. Говорит: жри это. Потом сразу: если это сожрёшь — рак схватишь. — У тебя есть приложение для здоровья? — Шлёт мне оповещение: мол, может отслеживать мой менструальный цикл, предсказывать, когда у меня следующая менструация. Они чё, думают, я в трансуху собрался, что ли? — Ты их сам путаешь, пишешь Cuba через K , как девчонка какая-нибудь. Нахрена вообще таким, как мы, с нашими делами, приложение для здоровья? — К шестидесяти пяти хочу, чтоб у меня и мозги, и яйца работали как надо. — К шестидесяти пяти? — Хочу на пенсии пожить в кайф. — Тебе сколько, кореш? Двадцать восемь, двадцать девять? — Двадцать семь. — Единственный способ, чтоб ты хотя бы до пятидесяти дотянул, — это если Иисус ради тебя чудо устроит. — Я верю в позитивное мышление. — Да ну? — Ага. — Ну вот подъезжает к нам тачка, набитая «Крипс» или «Бладс», все при стволах, выехали на дело, и тормозят рядом, из ниоткуда. — Тут слишком глубоко территория «Виг». — Нигде не слишком глубоко. У них может быть полный автомат, заряженный слагами, с магазином размером с конский хер. — Ты вечно самый худший расклад берёшь, лишь бы доказать своё. — Они нас через твоё окно изрешетят. И чем тут поможет твоё позитивное мышление? — Оно лучше, чем негативное. — Правда, что ли? — Ещё как. — И чем лучше? — Если о какой-то херне переживаешь, ты её к себе и притягиваешь. — Это у тебя философия такая? — Часть философии, ага. — Тогда я сейчас буду переживать, как бы в это окно не постучалась какая-нибудь красотка и не сделала мне самый сладкий минет в жизни. Надеюсь, долго ждать не придётся. Куба смеётся. — Видишь, где ошибка в твоей философии, — говорит Алим. — Ни хрена. Я смеюсь вопреки себе. Это ещё не значит, что ты Сократ. — Неважно, сколько ты проживёшь, кореш. Важно, чтобы ты получал, чего хочешь, когда хочешь. Важно, чтобы ты нагибал, а не тебя нагибали. Важно, чтобы никто и никогда не захотел сдохнуть настолько, чтоб тебя не уважить. Некоторое время они сидят молча, укрытые рёвом ливня, который для Алима — звук и обещание силы, в лад с более тихим, но настойчивым гулом внутри него, с той силой, что позволяет навязывать свою волю насилием и прослыть уличным богом войны. — И что мисс Нина сделала, когда ты ей объяснил, как теперь будет? — спрашивает Куба. — А что она сделает, кроме того, что уже сделала? Голову повесила, говорит: «Да, сэр». Она знает, что мне лучше не перечить. — Но ты ей всё равно не доверяешь. — Ты хоть раз видел тёлку, которой можно доверять? — Даже родной матери — и то нет. — Ну вот. — Долго ещё тут сидим? — Если я её как следует шуганул — сорвётся после темноты. Если нет — день тут проторчит, может, два, свои дела доделает. — Ты точно уверен, что она дом на продажу выставила? — Кларис, та страшная сука, что дурью торгует в этом районе, знала: если мне не скажет, её лавчонке лучше иметь страховку от пожара. — Может, пацана прямо сейчас схватим? — А братец, которого ещё убеждать надо? С ним что? — Да просто сделаем это — и Антуан потом подтянется. — А может, и не подтянется. Не тот риск, на который стоит идти. У Антуана амбиции. — А у кого их нет? — говорит Куба. — У Антуана они слишком большие. Пока что. — Пока что? — Послезавтра уже не такие будут. Куба обдумывает это. — Антуана просветят? — Внезапное просвещение. Куба ещё какое-то время думает, потом говорит: — Значит, у кого-то может появиться шанс подрасти послезавтра. — Есть кто на примете? — Может, и есть. Алим улыбается. — Будешь готов дать рекомендацию — я её очень высоко оценю. Очень-очень высоко. День медленно меркнет, а дождь льёт в таком объёме, что впору спускать на воду ковчег — достаточно большой, чтобы спасти все виды на свете от вымирания. Виртуальное путешествие Понимая, что GPS в почтовом фургоне показывает: машина стоит прямо перед домом, Майкл отставляет бокал, поднимается на лифте на этаж выше и пересекает фойе, где вытравленный в стали лес не знает ни дождя, ни солнца, где неподвижные, безмолвные олени вечно смотрят вслед всем, кто входит и выходит. Он выходит под дождь как раз в тот момент, когда почтовый грузовик отъезжает от бордюра. Из ящика у входной двери он достаёт девять конвертов, возвращается в дом, шесть оставляет на полу в фойе, а с тремя письмами спускается в библиотеку — все три из Департамента автотранспорта. Удостоверения, каждое с его фотографией, но на другое имя, должны помочь ему продержаться ближайший год. Однако скоро он станет самым разыскиваемым беглецом в истории. И по мере того как охотящиеся за ним будут всё лучше понимать, на что он способен, они начнут применять такие стратегии и тактику, что ему придётся менять личности так же часто, как хамелеон меняет окраску, шныряя по яркой палитре тропического леса. Выпив две щедрые порции каберне, он приходит к выводу, что изменения в его обмене веществ сделали его невосприимчивым к опьяняющему действию алкоголя — что досадно, — хотя некоторое расслабление он всё же чувствует. Но вино такого уровня, как Caymus, он с удовольствием пьёт и ради одного вкуса, и потому наливает себе третий бокал. Сидя в кресле, Майкл смотрит на Тихий океан, где ещё недавно вдали маячил остров Каталина, а контейнеровозы тяжело покачивались на якоре в длинной очереди к порту Лонг-Бич. Сейчас всё бесформенно: хлещущий дождь, клубящийся туман, океан — серая аморфная масса валов, впадин и взметённой пены. Он постоянно связан с интернетом электромагнитными волнами, которые порождает и контролирует его собственная странно изменившаяся физиология. Без всякого компьютера он, по большей части, может проникнуть на любой знакомый ему сайт или в оцифрованный архив, изучить содержимое и за считаные секунды получить нужную информацию, при этом полностью осознавая реальный мир и продолжая действовать в нём. Кроме того, если он оставляет в системе триггер данных, то мгновенно узнаёт, когда происходит событие, которое он предусмотрел: предупреждение приходит в виде короткого текстового сообщения, которое он сам задал при установке триггера, — неоново-синие буквы вспыхивают перед его внутренним взором, словно у ясновидца, получившего видение. Иногда, когда ему нужно собрать и понять сложную цепочку сведений или когда он знает, что именно искать, но не совсем понимает, где именно, ему приходится входить в ярмарочный лабиринт, отражающий этот мир в бесконечных фрактальных проходах, — в интернет и все связанные с ним компьютерные системы, — не просто тянуться к нему, а нырять в него. В таких случаях на всё время этих поисков он полностью теряет осознанность по отношению к реальному месту, где находится его тело. Он закрывает глаза и готовится войти в чудеса этого альтернативного мира, построенного из единиц и нулей, который порой кажется таким же текучим и хаотичным, как любой миг любой бури. Он уже понял, что ориентироваться в его мегасложной сети каналов легче, если представлять себя в каком-нибудь виде транспорта — например, в автомобиле, несущемся по многоярусному лабиринту магистралей, или в стремительном катере, летящем по планете бесконечных венецианских каналов. На этот раз он воображает себя за рулём самоуправляемой Tesla, мчащейся к пункту назначения, который он вслух называет её ИИ-водителю. Его тело остаётся расслабленным в кресле, пока Tesla уносит его из реального мира в виртуальный. Хотя он знает, что тело покоится в библиотеке, он больше не видит комнату; он не слышит и не видит даже океан за окнами, вздымаемый штормом. Поскольку полное погружение в абстрактный мир закодированных данных, несущихся на электромагнитных волнах, спутало бы чувства и вызвало бы такую дезориентацию, что неудержимая паника быстро перешла бы в безумие, гибридные частицы архей и наноустройств, проникшие в мозг Майкла, дают ему возможность мгновенно переводить эти данные в образы, соответствующие выбранному им виду транспорта. В данном случае — это беспилотная Tesla на системе магистралей, столь фантастической, словно её придумали бы Кристофер Нолан и Джордж Лукас, вместе снимая научно-фантастический фильм по идее Хорхе Луиса Борхеса. В его восприятии полосы — это дикий клубок, извивающийся во тьме, освещённый указателями съездов с жутковатым зелёным свечением. Он пролетает под эстакадами, несётся вверх ногами по мёртвым петлям, влетает в спиральные съезды, которые роняют его вертикально сквозь несчётные горизонтальные ярусы автострад, и сходит по съезду под знаком ИССЛЕДОВАНИЯ ПО СОВЕРШЕНСТВОВАНИЮ ВНЕШНОСТИ. Безо всяких последствий удара он проходит сквозь стену виртуальной версии здания, в котором умер, и останавливается. Информация, ради которой он предпринял это мысленное путешествие, появляется прямо на лобовом стекле Tesla, словно на экране компьютера. По архивному видео, полученному с множества камер наблюдения высокого разрешения, он просматривает действия следователей, вошедших в комплекс после его дезактивации. На некоторых чёрные куртки с крупными белыми буквами — АВБ. Среди множества агентов АВБ, наводнивших здание, один явно держится особняком: во время осмотра он лишь ненадолго примыкает к остальным. Он подолгу задерживается один в кабинете Шелби Шрусберри, а затем устраивается в кабинете доктора Саймона Бистури. Голова у него бритая, черты лица резкие, профиль — как на древнеримской монете. Из воображаемой Tesla, через своего аватара, Майкл теперь смотрит архивную запись из кабинета Бистури, где агент АВБ смотрит более раннее архивное видео из кафетерия, превращённого во временный морг. Майкл перематывает и снова смотрит, как агент снова и снова перематывает и просматривает один и тот же фрагмент в морге. Воскресший Майкл видит, как агент находит момент, когда простыня на мёртвом Майкле приподнимается, а затем соскальзывает на пол. * * * Майкл очнулся от смерти за час до того, как поднялся с позы трупа. Несколько минут, понимая, что он — всё тот же он, но одновременно и нечто большее, чем прежде, он лежал, осмысливая невозможное. Он не смел пошевелиться, пока не поймёт своего состояния. Сначала сердце у него не билось; не было и дыхания. Прислушиваясь к смертной неподвижности собственного тела, он испытал двойной страх — ужас перед тем, что тьма снова и навсегда поглотит его, и одновременно страх перед будущим, которое может ждать его впереди, за пределами человеческого знания. Если бы им овладел настоящий, тотальный ужас, он бы сразу вскочил со своего импровизированного катафалка. Однако он знал достаточно о работе, которая велась в «Исследованиях по совершенствованию внешности», и понимал, что, при всей её опасности, из неё с той же лёгкостью, что и зло, может родиться и добро. Он понял, что союз живых архей и нанороботики сработал так, как не ожидали ни учёные биогруппы, ни специалисты технической группы. Оцепенение, из которого прежде всего восстал его разум, теперь отпустило и тело; через три минуты после возвращения сознания он почувствовал, как сердце снова забилось, и он вдохнул. Ещё пятьдесят семь минут он лежал неподвижно, в изумлении самопознания, дотягиваясь до мира за пределами этого мира — кодированного мира, рождённого этим миром, но не явного и не осязаемого, мира интернета, облака и всего виртуального, тени реальности, которая всё же способна формировать ту истину, чьим тёмным отражением является. Вскоре он понял, что больше не просто пользователь интернета и всех связанных с ним сайтов и систем, но что он может быть и частью этого мира — не просто как рыба принадлежит среде, в которой плывёт, а скорее как сама вода принадлежит реке. Ему не нужен был компьютер, чтобы погружаться в потоки данных. Там, в холодном морге, лёжа под простынёй, он просмотрел записи с камер и другие архивы комплекса, чтобы понять, как заразился персонал «Исследований по совершенствованию внешности» и увидеть, как стремительно они погибали. Он увидел, как сам упал замертво. Он заподозрил, что может быть уникален — единственный из умерших, кто поднялся, как Лазарь. Если это действительно так, правительство и технологические компании, участвовавшие в этом предприятии, сочтут его чудесным образом преобразованной лабораторной крысой, которую необходимо изучить дальше; возможным разоблачителем, способным вызвать общественное возмущение и расследование Конгресса; вероятным истцом, который сможет опустошить их банковские счета; и угрозой их власти — уже силой собственной власти. Одного они в нём не увидят: человека, такого же, как они, с неотъемлемыми, данными Богом правами и наследием свободы. Когда он наконец поднялся со стола в кафетерии и простыня с него соскользнула, он проник в видеопоток с камеры и заменил пиксели, из которых складывалось его изображение. Секунда за секундой, пока он выходил из комнаты, а затем и из здания, он стирал визуальную запись своего побега. Он знал, что рано или поздно они поймут, что он исчез. Он лишь надеялся выиграть время — чтобы лучше понять силу, которая ему дана, и то, как ею распорядиться. Он мог бы выиграть больше времени, стерев видео со всех камер; в первые часы после своего возвращения к жизни он не всегда мыслил ясно. И всё же он видел смысл в том, чтобы они постепенно узнавали, чем он стал. Когда у них будет время осмыслить его поразительные способности, они будут всё сильнее бояться и разделятся на группы, каждая со своим взглядом на то, как его найти и схватить. Беглец в наибольшей безопасности тогда, когда облава, идущая по его следу, испугана и расколота. * * * Теперь, в своей странной новой жизни, аватар Майкла сидит на переднем сиденье виртуальной Tesla, а на лобовом стекле идёт архивная запись, сделанная ранее в тот же день, — безымянный агент снова и снова просматривает видео из морга, записанное четыре дня назад. Майкл вслух задаёт новый пункт назначения — компьютерную систему Агентства внутренней безопасности, — и в тот же миг снова мчится по фантастическому лабиринту магистралей, словно мальчишка, играющий на треке с машинками в натуральную величину и бесконечной сложности. За считаные секунды воображаемая Tesla проникает в хорошо охраняемый центр данных АВБ, который в реальном мире находится в Юте. В этих архивах Майкл ищет и быстро находит приказ о направлении группы агентов в «Исследования по совершенствованию внешности» после катастрофы, случившейся там. По одному он открывает личные дела агентов — в каждом есть фотография и имя, — пока не находит человека с гордыми римскими чертами, благородной внешностью Юлия Цезаря, но глазами Нерона, который поджигает ради удовольствия и наслаждается чужими страданиями. Дуранд Калафас. Пожарный инспектор Дуранд Калафас равнодушен к большинству людей. Их жизни ему неинтересны. По его оценке, их убеждения по большей части глупы, а их страсти утомительны. Никакой судьбы у них нет, кроме как работать, платить налоги, потреблять и умирать — желательно при этом не создавая лишних проблем. В мире, устроенном по более разумному плану, таких было бы меньше — это один из базовых догматов Новой истины. Он называет их «статистами», потому что для него они — как несостоявшиеся актёры, заполняющие массовку в кино: им не дают реплик, да у них и таланта нет, чтобы их заслужить. Калафас вносит свою лепту в решение проблемы этого избыточного населения. Единственные люди, к которым он испытывает нечто большее, чем мимолётный интерес, — те, кого ему разрешено ликвидировать. В отличие от статистов, те, кто заслуживает устранения, — фигуры хотя бы с каким-то весом, пусть даже лишь потому, что сделали нечто такое, за что им положен смертный приговор, и тем самым стали частью судьбы самого Калафаса, а его судьба — величие. Иногда ему попадается человек, которого нет в его списке на убийство, но к которому он всё равно неравнодушен — к которому он сразу и сильно проникается неприязнью. Нолан Фримен, пожарный инспектор этого округа, — как раз из таких. Первое, что видит Калафас, входя в кабинет Фримена на верхнем этаже трёхэтажной пожарной части, — мемориальная стена с фотографиями пожарных, погибших при исполнении в этом округе. Каждый изображён на небольшой табличке, закреплённой на большом стенде с местом для новых добавлений; под фотографией — имя, срок службы и дата смерти. Наверху этого почётного списка, по центру, затейливым шрифтом выведено: «АМЕРИКАНСКИЕ ГЕРОИ». Над всем этим — флаг, распластанный и закреплённый на стене. Калафас ненавидит саму идею героев: по его мнению, это всего лишь инструмент, с помощью которого доверчивых заставляют выполнять всю грязную и опасную работу общества за гроши, отдавая свои бессмысленные жизни ради проигранного дела. Он презирает флаг и Америку, которую скоро смоет Новая истина. Мемориальную стену он воспринимает как творение либо дурака, верящего в долг, жертву, справедливость, свободу и священную ценность жизни, либо лицемера, у которого каждое слово и каждый жест рассчитаны лишь на то, чтобы полировать свой образ в глазах начальства. При всей бескомпромиссности принципов, по которым живёт Калафас, ему трудно улыбнуться Нолану Фримену и пожать ему руку. Куда охотнее он бы убил этого сукина сына, отрезал ему гениталии и прибил их к мемориальной стене. Но ему нужна информация о Майкле Мейсе — она может оказаться ключевой, чтобы понять этого беглеца и найти его; поэтому приходится играть роль преданного госслужащего, который верит во все заблуждения, которыми живут — или притворяются, что живут, — такие люди, как пожарный инспектор. За столом Фримен сидит как по стойке смирно: спина прямая, плечи расправлены, подбородок поднят — будто он вечно гордится тем, что дорос от рядового пожарного до нынешней должности. Или будто у него геморрой. — Это дело вопит о поджоге, но доказать я не могу. В том пожаре в доме было что-то очень странное. Мне было бы проще разобраться в уликах, если бы я больше знал о Майкле Мейсе — почему он, как вы говорите, в бегах и в розыске. Сидя в кресле для посетителей, Калафас развлекается тем, что копирует осанку Фримена — тонкий способ проявить неуважение, одновременно изображая искреннего коллегу по системе. — Я бы с радостью помог вам, инспектор Фримен, но могу сказать только, что Мейс — террорист, разыскиваемый по делу о гибели более чем пятидесяти патриотически настроенных американцев. Всё остальное засекречено, вопрос национальной безопасности. Когда Калафас упоминает пятьдесят жертв, мясистые черты на широком смуглом лице инспектора напрягаются от негодования. Видимо, он считает себя человеком, чей гнев всегда праведен, чьё недовольство безлично и бескорыстно, не требует сожаления и не нуждается в покаянии. Гиффорд, покойный брат Дуранда, был точно так же уверен, что не способен ни на злопамятство, ни на мстительность. — Пожарная нагрузка в том доме, — говорит Фримен, — должна была дать более медленное распространение огня, чем вышло на деле. — Пожарная нагрузка? — Это масса всего горючего в конструкции плюс горючее содержимое, умноженная на количество БТЕ, которое даёт каждый тип материала. Фунт древесины — в зависимости от породы — даёт от восьми до девяти тысяч БТЕ на фунт, смолистая сосна больше, чем дуб. Пластик выделяет вдвое больше тепла, чем дерево. Дальше — скорость тепловыделения, то есть как быстро горит конкретный материал; измеряется в БТЕ в секунду. Чем быстрее и горячее горит топливо, тем быстрее распространяется пожар. Здесь не было фазы тления. Огонь пронёсся по дому с момента возгорания — от фазы свободного горения — до флэшовера в рекордное время. — Бензин, керосин? — спрашивает Калафас. — Мы не нашли ни следа жидкого ускорителя горения. Выгорание почти полное, но даже в таком случае следы ускорителя всё равно бы остались, если бы он применялся. Они остаются всегда. И одна из странностей здесь — экстремальная теплопроводность. — Теплопроводность? — Теплопроводность. При горении одни вещества долго удерживают тепло, а другие быстро передают его соседним материалам. Бумага, большинство тканей, ковры, набивка матрасов — всё это очень теплопроводно. Сам воздух тоже очень теплопроводен. Большинство пожаров распространяется за счёт конвекции, когда перегретый воздух циркулирует по всему дому. Это уже больше подробностей, чем, по мнению Калафаса, ему нужно. Фримен красуется, смакуя возможность показать, что такой, как он, может подняться с нуля до подобной экспертности. И всё же Калафас подаётся вперёд, будто зачарован. — Воздух? Но воздух ведь не горит. — О-о-о, ещё как горит, агент Калафас. Вы должны понимать: воздух богат кислородом. Любое пламя — это горящие газы. Когда любой материал воспламеняется, он окисляется, выделяя горючий газ. Чем больше воздуха циркулирует в доме, тем быстрее он горит. Огонь ищет воздух. Поэтому пламя тянется вверх. Фримен явно доволен своим превосходящим образованием, как будто природа огня — самое важное знание на свете. Калафаса особенно задевает это «о-о-о» , протянутое, как ему кажется, с насмешкой, и слова «вы должны понимать» , в которых он слышит то же самое, как если бы Фримен сказал: «ты, невежественный дурак» . Неприязнь к инспектору становится такой сильной, что он убьёт этого ублюдка уже просто из принципа — не сейчас, не здесь, а через неделю или через месяц, когда дело Майкла Мейса будет закрыто и у него появится время спланировать и устроить по-настоящему сладкий конец этому чародею огня. — В этом пожаре, — продолжает Фримен, — дом был принудительно вентилирован непосредственно перед возгоранием. Калафаса бесит, что инспектор делает паузу, ожидая, пока его ученик попросит дополнительного просвещения. Подавляя враждебность, он говорит: — Простите. Что значит «принудительно вентилирован»? — У дома Мейса было четыре наружные двери. Три на первом этаже: одна спереди, одна сзади и ещё одна с восточной стороны. Четвёртая — в хозяйской спальне, с выходом на балкон над задним патио. Непосредственно перед возгоранием все четыре двери были одновременно разблокированы и распахнуты. — Откуда вы знаете, что одновременно? Инспектор принимает вид мудреца и кивает, словно с достоинством принимая похвалу за тщательность расследования. — По данным, которые нам удалось собрать, мистер Мейс — давний специалист по безопасности. В его доме стояли электронные замки, которые можно было отслеживать со смартфона и по желанию включать или отключать. По словам его домработницы, он предпочитал никому не доверять ключ, хотя у неё был свой код для входной двери. Охранная компания, которую он основал девятнадцать лет назад, продал, но в которой до сих пор сохраняет долю, отслеживала и архивировала всю активность системы этого дома. Их записи показывают, что двери были открыты удалённо и одновременно — за минуту до начала пожара. — Вы сказали: «распахнуты». — Они были противовзломные, со скрытыми пневматическими петлями, что позволяло управлять ими дистанционно: захлопнуть перед злоумышленником или открыть полиции, если кто-то всё же проник внутрь и там забаррикадировался. — «Дистанционно». Значит, Мейса в доме тогда не было. — Похоже, что нет. — Тогда как начался пожар? Кто его устроил? — Улики указывают на три первичные точки возгорания. Камины. Один — в хозяйской спальне наверху. Два внизу — в гостиной и семейной комнате. Во всех были керамические поленья, природный газ и электронный поджиг. Клапан, регулирующий подачу газа в дом, перестал ограничивать давление до безопасного уровня, и после розжига каминов поток, судя по всему, начал увеличиваться — дозированно, но быстро, — так что из трёх топок пламя должно было хлестать наружу, по полу и вверх по стенам. — Как клапан мог выйти из строя? Фримен приподнимает брови. — Когда вы арестуете мистера Мейса, мы бы хотели получить возможность задать ему этот и ещё несколько вопросов. — Дом был достаточно большим, чтобы там требовались пожарные спринклеры, разве нет? — Да, но спринклерная система не сработала. Мы считаем, что стояк получил команду техобслуживания и слил воду из себя — и из всех меньших труб тоже. — Незадолго до пожара? — Доказать это в суде я не смогу. Калафас вдруг снова слышит рёв дождя по крыше — звук, который на время совсем исчез из его сознания. Он смотрит в окно, за которым мир будто расплывается, словно можно выйти наружу — в таяние этой цивилизации, или симуляции, — в серую пустоту, где нет вещества даже для того, чтобы создать самый простой предмет. В детстве, до пятнадцати лет, с ним случались ночи, когда он не мог уснуть и его захлёстывало ощущение, что тьма за окнами — это бездна, что он — и всегда был — единственным реальным человеком в драме собственной жизни, а всё остальное было порождением его воображения, которое теперь начинает отказывать. Иногда это ощущение превращалось в убеждённость, и он лежал в парализующей панике, пока его не одолевала усталость и более глубокая тьма снаружи не затапливала тёмную спальню, не вливалась ему в глаза и не уносила спиралью в убежище слепого, беспросветного сна. Однако убеждённость в том, что ты единственный реальный человек на Земле, — это состояние, называемое солипсизмом, и теперь он понимает, что его положение не так мрачно. Его положение куда удивительнее, а его судьба — великолепна. — С вами всё в порядке? — спрашивает Фримен. Калафас отрывает взгляд от дождливого дня. — Простите? Фримен смотрит в окно, потом снова на Калафаса. — Вы побледнели, как призрак. Немного взяв себя в руки, Калафас говорит: — Похоже, будто Майкл Мейс устроил высокотехнологичный дистанционный поджог собственного дома. — Да, правда похоже. Но зачем? С его опытом в сфере безопасности он должен был понимать, что сразу окажется под подозрением. При таких обстоятельствах страховая компания, застраховавшая этот дом, предпримет крайние меры, лишь бы не платить. — Он скрывается от закона, — говорит Калафас. — Страховку он всё равно не смог бы получить. Мейс устроил пожар, чтобы уничтожить улики. — Если это и было его целью, — говорит Фримен, — то справился он чертовски хорошо. Убираемся отсюда С опущенными шторами, приглушённым светом ламп и грохотом дождя маленький дом кажется тесным бомбоубежищем-лабиринтом под городом, который находится под обстрелом. Нина и Джон торопливо выполняют каждый своё дело, вытянув головы вперёд и ссутулив плечи, будто боятся, что потолок вот-вот рухнет им на голову. Нина может представить только одну причину, почему Алим не забрал мальчика с собой. Чтобы похитить ребёнка, даже собственного сына, ему нужно одобрение кого-то выше него или на его уровне в иерархии банды. Он может получить такое добро уже сегодня вечером. Но, не терпя никаких ограничений — такова уж его натура, — он может решить схватить мальчика и без разрешения. Закон Нине не помощник. Полиция недофинансирована и деморализована. Важные фигуры в правительстве покровительствуют бандам и получают свою долю от наркоторговли. Её пистолет когда-то принадлежал отцу. К нему шла поясная кобура. Разрешения на скрытое ношение у отца не было, но иногда он всё равно носил оружие. Поскольку преступники не уважают никакую законную власть, закон часто ограничивает только законопослушных — от них ждут, что ради общественного порядка они будут ходить беззащитными. Она надевает кобуру на ремень и вставляет в неё пистолет. Когда чемоданы уже уложены в её видавший виды Ford Explorer, когда они с Джоном надели дождевики, она достаёт из кладовки спортивную сумку и ставит её на кухонный стол. Вынимает четыре пачки стодолларовых купюр — сорок тысяч долларов — и две из них подвигает к Джону. — По двадцать тысяч каждому. Это наши деньги на крайний случай, если с сумкой что-то случится или её у нас отнимут. — Сорок тысяч. — Мой сын — математический гений. — Это же куча денег. — Не такая уж куча, если нам надо строить совершенно новую жизнь. Он вытаскивает из пачки одну сотенную и разглядывает её почти с благоговением. — Настоящая. — Я завязала с фальшивомонетничеством. — А сколько в сумке? — спрашивает он. — Ещё триста шестьдесят тысяч. — Серьёзно? — А когда я несерьёзно? — Где ты их взяла? — Копила мелочь по карманам. — По чьим именно карманам? — Это подарок, — говорит она. — Кто вообще дарит четыреста тысяч? — Лучше поблагодари Бога, что кто-то подарил. У тебя в куртке карманы на молнии. Спрячь туда эти две пачки, держи их в сухости. Он кладёт отдельную купюру в наружный карман. — Это как счастливая монетка. Только счастливая монетка, умноженная на десять тысяч. Он прячет пачки во внутренние карманы. — Это тот Майкл дал. — Ну не Алим же вдруг совесть обрёл. — А почему этот тип даёт тебе столько? Убирая в карманы свои две пачки, она говорит: — Помнишь Шелби Шрусберри? — Ну, здоровенного такого, твоего клиента. — Майкл делает это ради него. — А при чём тут Шрусберри? — Майкл лучше меня это объяснит. — Когда? — Когда время придёт. Возьми сумку. Джон подхватывает спортивную сумку и идёт за ней в гараж. — А Майкл богатый? — Он лучше, чем богатый. Он чудо. Поставь сумку перед своим сиденьем, ноги на неё. Надо держать её так, чтобы можно было быстро схватить. Уже в Explorer, пока Нина с пульта поднимает гаражную дверь, мальчик говорит: — Мы в доме свет оставили. Я сбегаю. Хотя Нина обычно бережлива до копейки, сейчас она отвечает: — Сиди. Мы отсюда уезжаем. Пусть свет горит — так даже лучше, если дружки Алима проедут мимо. Она выезжает из гаража, опускает дверь и сворачивает налево на улицу. В каком-то улично-бандитском настроении ветер громко бахвалится, швыряет дождь в лобовое стекло, катит по улице пустой мусорный бак. Грязная вода несётся по канавам и взлетает из-под колёс, когда Explorer пересекает затопленный перекрёсток. — Он белый, — говорит Джон. — Кто? — Этот Майкл. — У тебя что, проблема с белыми? — Нет. — И не должно быть. Мы по цвету кожи людей не делим. — Я знаю, что не делим. — Вот и знай. — Я просто понять пытаюсь. — Ну, скажи. — Ну, ты понимаешь. — Да, милый, понимаю. — Мне обязательно это говорить? — Скажи вслух, чтобы самому это признать. — У вас с ним…? — Нет. Он симпатичный. Умный. Может, что-то и могло бы быть — у меня с ним, — если бы у меня было время как следует его узнать. Но сейчас не об этом. — Я просто пытаюсь понять. — Я тоже. Всё это безумно, но это правда. Пока он сам тебе не объяснит, просто думай о нём как… ну, не знаю… как о Моисее, наверное. — Моузес Гомперс через дорогу? — Нет. Не Моузес-торчок. Моисей. Как будто Майкл увидел куст, который горит и не сгорает. Как будто он спустился с горы с силой внутри и знает, как исправить неправильный мир. — Ты меня как-то пугаешь, — говорит Джон. — Я и сама, если честно, немного напугана. — Ты же не боишься. Раньше не боялась. — Не так, чтобы ты это видел. Держа курс на юг, к автостраде, она сворачивает направо. Белый внедорожник появился у неё за спиной через несколько секунд после того, как она выехала из гаража. Он по-прежнему висит на хвосте. Может, это проблема. А может, и нет. — Милый, достань мой телефон из сумки и включи. И будь готов позвонить, когда я скажу. — Кому звонить будем? — Майклу. Это наш самый близкий вариант «Охотников за привидениями». Для протокола Теперь, когда я вижу смутные очертания будущего — а это больше, чем удаётся увидеть большинству людей за всю жизнь, — и теперь, когда я знаю человека, который намерен выследить меня и убить, я пришёл к выводу, что должен в свободные минуты записывать самое существенное и архивировать это в облаке — в таком месте, которое смогут найти только другие, подобные мне, если они вообще когда-нибудь появятся. Возможно, они сумеют чему-то научиться на моих ошибках, если меня всё-таки убьют. Абсолютное знание — это абсолютная власть. После заражения, видимой смерти и воскресения всё, что может быть познано, теперь доступно мне почти без усилий. Данные текут в меня мегабайтами в минуту, усваиваются, понимаются. Говорят, абсолютная власть развращает абсолютно. Я не считаю себя неподверженным порче, но думаю, что в некоторой степени привит от жажды власти и склонности злоупотреблять ею — привит тем узким, вечно осыпающимся путём, по которому мне пришлось идти над обрывом детства; но это история для другой записи. Я не стремлюсь к власти; это события наделили меня ею. Я верю, что тем, как намерен распорядиться этой властью, я помогу создать лучший мир; однако я понимаю, что и я, как любой человек, способен заблудиться в собственных иллюзиях и во имя справедливости, равенства или множества иных благородных целей превратиться в чудовище, которое поведёт толпы в трясину страданий. Я могу лишь надеяться, что само осознание этого риска поможет мне его избежать. Щедро профинансируйте сотню психологов, чтобы они изучили агента Дуранда Калафаса, — и они выдадут сотню погонных футов отчётов, где объяснят его как продукт недостатков и пороков его родителей, или как невинную душу, которую толкнули к преступлению и насилию несправедливостями порочного общества, или как порождение исторических сил — столь же расплывчато определяемых, сколь и невозможных для исправления задним числом. Агентство внутренней безопасности, архивы которого я изучил, отвергло бы все эти сотни отчётов как вздор и отправило бы в шредер. Они определили его как «управляемого социопата», что считают даром Природы. Лучшая наука, какая у нас есть, говорит, что социопаты распределены примерно поровну среди всех рас, всех этнических групп и всех экономических классов и, возможно, составляют до 10 процентов населения. Поскольку они умеют сходить за нормальных, агентство считает их бесценным ресурсом и довольно тем, что у них есть Калафас: его «полное отсутствие совести и удовольствие от применения крайнего насилия» делают его ценным активом. Те, кто руководит АВБ, — жёсткие мужчины и жёсткие женщины. Честолюбивые и преданные своей идеологии, они верят, что цель оправдывает средства, что злые поступки, санкционированные ради их повестки, не просто допустимы, но и мужественны. Их совершенно секретные дела рисуют мир как тёмную страну чудес — мир самодовольного обмана, жестокости, насилия и зверств, совершаемых так же буднично, как Онан сеял семя на землю Иудеи. Доктор Гиффорд Калафас, старший брат Дуранда, был выдающимся и весьма уважаемым вирусологом, чьи исследования частично финансировались Национальными институтами здравоохранения, NIH. Судя по всем данным, я считаю, что он был хорошим и честным человеком. Он получил доказательства того, что один высокопоставленный чиновник NIH на протяжении многих лет брал десятки миллионов откатов с многочисленных учёных, получавших гранты этого института. Он передал эту информацию в ФБР, откуда она утекла к сенатору — шурину того чиновника NIH, который делил с ним откаты. Сенатор был ярым покровителем Агентства внутренней безопасности и обеспечивал ему всё более щедрое финансирование. Когда Дуранду Калафасу сообщили, что Гиффорд — предатель и угроза национальной безопасности, ему предъявили лишь самые поверхностные — да ещё и сфабрикованные — доказательства, но убийце большего и не требовалось. Если я снова окажусь мёртв — и на этот раз окончательно, — и если к тому моменту каким-то образом появится другой, подобный мне, чтобы пойти по моим следам, то этим другим окажешься ты, читающий эти строки. Возможно, ты, как и я, уже понимаешь, что зло реально и что жестокости твоего врага нет предела; но если у тебя ещё есть сомнения, поразмысли немного о Дуранде Калафасе и о тех, кто послал его за Гиффордом, а затем изучи и их другие дела. Ты никогда не должен становиться таким, как они, но всегда должен стараться мыслить, как они, чтобы не недооценить глубину зла, до которой они способны опуститься. Голоса, бессмысленные, как ветер в сухой траве Над бурей солнце уже уходит с этой половины планеты. Здесь, в непогоде, все эти зарплатные ссыкуны едут на свой счастливый час — пропустить пару бокалов чего-нибудь такого, что разгладит складки у них в мозгах. Паломники автострад, которым несколько коктейлей не по карману, ползут домой, в свои никчёмные домишки, чтобы перед ужином прочитать молитву за фасоль с рисом, которые им послал их бог. Рабочий день отмучили — и теперь им только смотреть кино по стримингу да готовиться завтра снова лизать начальству задницу. Для Алима Саттера обычный рабочий день — часа три, максимум четыре: полчаса тут, пятнадцать минут там. Подрючит связных, чтобы не забывали свои обещания по поставкам товара, проследит, чтобы мулы помнили, как жёстко их разнесут, если груз по дороге похудеет хоть на унцию, прижмёт дилеров, чтобы выполняли план, подбодрит своих работяг щелчком пальцев и пачками соток. Алим не обязан пахать все сорок часов в неделю — на него и так трудится целый улей. Прямо сейчас, в двух кварталах отсюда, четыре когда-то горячие тёлки, а теперь слишком старые и уторчанные, чтобы продать задницу даже любителям взрослых дамочек, сидят по восемь часов, набивают капсулы барбитуратами из опта и фасуют их в пакетики по пятьдесят центов — неучтённая наличка в довесок к пособиям, которые они незаконно получают с тех пор, как им стукнуло пятьдесят. Когда он не работает, как сейчас, Алим обычно зависает с корешами, или крутит хвост, или, как он это называет, «ходит за приключениями» — то есть ищет какую-нибудь неприятность просто ради того, чтобы проверить, не растерял ли ещё мозги и яйца выбраться из неё. Сейчас он сидит рядом с водителем во внедорожнике Lexus у Кубы, занимается семейным делом: следит, чтобы его права как отца уважали, висит на хвосте у Нины в её Explorer и пытается понять — эта коварная сука просто за молоком поехала или реально рвёт когти. — Ненавижу эту хрень, — говорит Куба. — Какую хрень? — Эту погоду. — У нас засуха. — Не сегодня ночью. — Дождь нужен, брат. — У нас и так океан есть. — Океанскую воду не попьёшь. — Это всё сёрферы в неё ссут. — Дело в соли, — говорит Алим. — Я соль на всё сыплю. — Попей солёной воды — у тебя кишки раздует. — Раздует, да? — Раздует. — Ты мужик, Алим. — А то. — Ты мужик, уважаю тебя, но всё же... — Ну? — Соль не взрывается. — Съешь коробку «Мортона» — увидишь, что будет. — Соль — это тебе не кирпич С-4. — Ну вот и увидишь. — Алим, откуда у тебя такие идеи? — Ты вообще в школу ходил, Куба? — Семь лет отходил, пока того учителя не грохнул. — Я и забыл. — Пришлось бросить школу, имя сменить, в банду вступить. — Лучшее, что ты в жизни сделал. — Тут я шарю, — соглашается Куба. — Тебе сколько тогда было — тринадцать? — Двенадцать. Учитель всё свои большие идеи втирал. — Есть такие — идей больше, чем мозгов. — Он всё грузил меня про будущее, всё расписывал, кем я могу стать. — Кем ты можешь стать? — Если бы я был не тем, кто я есть. — И кем же он тебя видел? — В смысле — видел для чего? — Кем, по его мнению, ты мог бы стать? — Каким-нибудь университетским дрочилой в галстуке-бабочке и глаженых штанах, который ничего тяжелее книжки не поднимает. — И что это за будущее такое? — Никакое. Эй, брат, твоя баба движ делает. Алим подаётся вперёд, щурится сквозь залитое дождём лобовое стекло между снующими дворниками. — Топит. — И полосы меняет, прячется, чтобы мы её не видели. Может, срисовала нас. — Держи дистанцию. Пусть думает, что ушла в призраки. Он смотрит на смартфон. На экране приложения для отслеживания Нина, Джон и Explorer сведены к мигающему значку. Четыре дня назад, когда пацан был в школе, а Нина делала волосы в салоне в двух кварталах от дома, Алим зашёл к ней по своему ключу и подкинул в её Ford собственный GPS-маячок. — Это техника уровня сорок пятого, а не какая-нибудь дешёвая лажа под двадцать второй. Куда бы она ни поехала — найдём. Сейчас скорость набирает. — Я её больше не вижу, — говорит Куба. Алим хмурится, глядя на экран. — В «Чизкейк Фэктори» ужинать она не едет. Сука куда-то рвёт. — Твоего пацана увозит, как будто ты ей и не нужен был, чтоб его сделать. Что с бабами вроде неё не так? — Она ребёнком была, родители избаловали. Слишком высокого о себе мнения, — ставит диагноз Алим. — Ни капли благодарности. — А если приложение с GPS ляжет? — Не ляжет. — А если она бросит Explorer? — Ты ж у нас весь такой позитивный. — Я могу и позитивно мыслить, и по-реальному смотреть. — У неё нет столько бабок, чтоб новыми колёсами разбрасываться. — Она бухгалтер, брат. Деньги рубила. У бухгалтеров чемоданы соток стоят. Алим так не думает, хотя, может, и такое бывает. Мысль о том, что у Нины могут быть деньги, чтобы сменить машину, его тревожит. К счастью, Алим умеет думать наперёд и всегда готовит меры на случай неожиданностей. У троих его лучших бойцов, самых надёжных ребят, приложение для отслеживания тоже стоит на смартфонах, и каждый может вести дополнительный GPS-маячок в Нинином внедорожнике. У каждого есть и одноразовый телефон — как и у самого Алима, — и сейчас он берёт такой телефон и обзванивает их по одному, ставя на дело. У каждого из этих троих — свой напарник. Нина, может, и скинет один хвост, но не четыре машины и восемь корешей. Только двигаться им надо быстро — пока она не ушла слишком далеко, не бросила Explorer, не слиняла пешком и не пересела на другие колёса. Отложив одноразовый телефон и уставившись в экран iPhone, Алим говорит: — Надо было сразу понять, во что я с ней влезаю. Эта сука всегда была проблемной. Куба кивает, втягивает воздух сквозь зубы. — Они все такие, рано или поздно. Хоть эта — горячая. — Раньше ещё горячее была. На это и ловят. — Когда тёлка горячая, — говорит Куба, — это как нахлыст. Она — крючок, спрятанный в красивых перьях, а мы — рыба, у которой шансов нет. — Вот это ты сейчас мудро сказал, — отвечает Алим. — Нахлыст. У нас шансов не больше, чем у торчка, который хочет завязать, а сам снова набивает свой набор китайским белым. Я давно на игле. Куба, как не в первый раз, понимает не то. — На игле? Да ну. Не видел я, чтоб ты дорожку нюхал или хотя бы затягивался. — На бабах я на игле, — уточняет Алим. — Меня зовут Алим, и я бабоголик. — Мужик рядом с этим всё здравое теряет, — соглашается Куба. Алим вздыхает. — Всё здравое. Нету у тебя этого — не спишь, не ешь, делами с ясной башкой заниматься не можешь. Ну, ты её имеешь, она в жизни так не кайфовала, зовёт тебя малышом, зовёт Суперменом. А через тринадцать лет уже тебя не уважает, сбегает с твоим ребёнком, сносит твою жизнь с рельс, выставляет тебя лохом. Тема Кубу задевает. — Это трагедия, вот что это. — Это больше, чем трагедия. — Трагедия и преступление. — И то и другое, — говорит Алим. — Но хуже всего — это аффронт. — Какой «фронт»? — Оскорбление. Плевок мне в рожу. — Баба только рот открыла на мужика — её уже надо учить жалеть. Плюнула тебе в рожу — значит, будут последствия. — Больно думать, как она, наверное, ломает пацану дух. — Если по её выйдет, — говорит Куба, — он у тебя балет танцевать будет и краситься. — Этого не будет никогда. — Ты у неё его заберёшь — она ведь не остановится. Не она. Алим молчит, глядя на мигающий значок, пока Куба ведёт машину сквозь хлещущий дождь. Через минуту-другую он говорит: — Ладно, слушай сюда. Наши её блокируют, у суки вариантов не остаётся. Хаким и Карлайл забирают пацана ко мне, успокаивают. Остальные четверо возвращаются к своим делам. А мы с тобой проследим, чтобы Нина больше уже никогда и никому свой крючок не вонзила. — А что Антуан скажет? — Антуан больше не в теме. Мы ему не говорим. Пацана я спрячу. Послезавтра уже не будет важно, чего хочет Антуан. Он больше никому, нигде и ни в чём приказывать не будет. План Кубе так нравится, что он кивает, как собачка на торпеде. Когда перестаёт кивать, спрашивает: — А с Ниной ты как это видишь? — А ты как видишь? — спрашивает Алим. — Я не про оскорбление. — Ты мне брат, Куба. Говори как есть. — Ну, она ж была твоей бабой. — Теперь она для меня никто. Только геморрой. — Думаю, будет упущенная возможность, если сразу — быстрый выстрел из тридцать восьмого в голову. — Какая ещё возможность? — Не будь она когда-то твоей, я бы давно на неё полез. — Хочешь кусок оторвать, пока мы её не хлопнули? — Было бы что в старости вспомнить. Алим знает, что Куба любит тяжёлый экшен. Если какая-нибудь свежая девчонка, которую пустили в оборот, слишком серьёзно выходит из-под контроля и вернуть её в товарный вид уже нельзя, Куба отводит целый день на то, чтобы так её доломать, что на неё потом никто смотреть не хочет — не то что трогать. На таких сеансах Алим не присутствовал ни разу, но последствия видел. Его это интригует. Нина так ударила по его репутации и так высокомерно держалась со своими церковными замашками, что заслужила всё, что с ней будет. — Я и сам не прочь припрятать себе такое воспоминание, — говорит Алим. У Кубы такая милая улыбка, что мало кто смог бы представить, что за ней скрывается. — Давай снова её нагоним, — говорит Алим. Куба жмёт на газ — в ветер, в дождь, в ночь и в обещание такой страсти, для которой не существует открытки ко Дню святого Валентина. В сумеречном царстве За угловым столиком с панорамным видом на элегантный зал Дуранд Калафас заказывает бутылку вина за четыреста долларов — выпьет он её до конца или нет, ещё неизвестно. Он никуда не торопится. Позже возьмёт филе-миньон, которое в меню значится по семьдесят шесть долларов, гарниры оплачиваются отдельно, а через месяц, вероятно, будет стоить уже восемьдесят два. По работе ему положен такой щедрый представительский счёт, что ни одну его покупку ещё ни разу не поставили под вопрос, а у кредитной карты, выданной агентством, насколько ему известно, вообще нет лимита. Такова новая смелая эпоха Современной монетарной теории, согласно которой у излишеств нет последствий, потому что государство может обложить экономику налогами до процветания, а казна бездонна, или что-то в этом роде. Ресторан — за углом от улицы всех улиц, в квартале, где десятилетиями покупали безумно дорогие вещи миллионеры и миллиардеры и где они будут покупать их и дальше, пока существуют тщеславие и общественный порядок. Первое никогда не иссякнет, а вот второе уже не так очевидно в стране, где многие на верхних этажах власти, похоже, жаждут анархии в духе заклятого врага Бэтмена, Джокера, — анархии и того грубого авторитаризма, который придёт за ней. Калафас всем сердцем одобряет этот управляемый спуск от демократии к анархии, а от неё — к мягкой тирании. Скатерти здесь из тонкого хлопка, обработанного и сшитого так тщательно, что они ложатся тяжёлым шёлком, мягкими складками, напоминающими ему толстый слой сухого, пудрового снега, осевшего в полном безветрии. Свет мягкий, тени вылеплены и расставлены с расчётом, пламя свечей мерцает в полированном стекле, на стальных приборах, на архитектурных элементах с бело-золотой отделкой и в украшениях ослепительных женщин, уверенных, что показная роскошь — это добродетель. Калафас смакует первый бокал вина и изучает закуски в меню, когда к столу без приглашения подходит Джулиан Грантворт и садится напротив. Джулиан — заместитель директора АВБ, сейчас на этом побережье из-за катастрофы в проекте «Исследования по совершенствованию внешности». Мужчина слегка за сорок, высокий, сухощавый, как борзая, с голубыми глазами, носом из светской хроники и в остальном — с заострёнными чертами человека, много лет страдающего хроническим запором; счастливый сын филадельфийского Мэйн-Лайна, продукт дорогих подготовительных школ и Принстона. Если он не летает дважды в год в Лондон и не проводит два дня с командой портных на Сэвил-Роу, то эти портные приезжают к нему сами — каждую весну и осень. Хотя Джулиан — начальник Калафаса, держится он всегда почтительно, потому что боится своего подчинённого. — Прости, что прерываю твой ужин, Дуранд, но, боюсь, в этом деле возникла заминка. — Заминка, — произносит Калафас, стараясь вложить в это слово едва заметное веселье и ещё более тонкое презрение, чтобы Грантворт не чувствовал почвы под ногами. Власть Калафаса — целого отдела в одном лице внутри АВБ — основана на его готовности выполнять самую грязную из грязных работ, даже не пытаясь обезопасить себя от юридических последствий собственных действий. Он знает, что за его телефоном и интернетом следят, что оценивают всё, что он делает, пытаясь понять, не припрятывает ли он доказательства, способные их скомпрометировать, — а он не припрятывает. Никто другой в АВБ не стал бы так беспечно рисковать свободой и привилегиями. Некоторые зовут его — как Джулиан Грантворт, только не в лицо, — monstre sans souci , чудовищем без забот. Калафас не просто бесценен для агентства — он ещё и приобрёл статус основополагающего мифа, словно именно он стоял у истоков АВБ и навсегда останется душой этой смертоносной машины. Люди помельче смотрят на него почти с суеверным трепетом — и это тоже своего рода страховка от тех, кто мог бы попытаться его потеснить. — Так в чём заминка? Пока что ближайшие столики пустуют. Грантворт отмахивается от подошедшего официанта и говорит тихо: — Сегодня в три тридцать утра был один инцидент. Он смотрит на часы на запястье — вероятно, только затем, чтобы Калафас заметил: старинный Rolex Daytona, тысяч на двести. — Четырнадцать с половиной часов назад. Всего в паре кварталов отсюда. — Какой инцидент? — Одного нашего друга вне агентства — человека, который верит в Новую истину и чьи связи представляют для нас огромную ценность, — ограбили на полмиллиона наличными. — Что, он вместо бумажника тачку с собой возит? — Он адвокат, но не только. — Кокаин или фентанил? — Скажем так: он представляет разные центральноамериканские и китайские интересы. — Ну, скажем так. — Он сидит в своём офисе с двумя партнёрами… — В три тридцать ночи. — Он из тех, кто всегда работает сверх меры. Здание — крепость: электронные замки, скрытые двери со стальным сердечником, дорогущая система безопасности, тайная квартира. А вор проходит через всё это, как по бальному залу. — Один? — И он даже не вооружён. — Их трое, он один — и он всё ещё жив? — Лучше ты услышишь остальное от нашего друга. Картера Вудбайна. Грантворт подвигает по столу визитку адвоката. — Вудбайн в бешенстве и хочет использовать наши отношения, чтобы мы нашли этого вора. — Как будто мы его личная полиция? — Я же сказал: он для нас ценный актив. — Твой актив, не мой. Я ему ничего не должен. — Вудбайн и те, с кем он работает, обеспечивают нужные нам объёмы наркотиков через границу. Массовая зависимость — один из ключей к тем социальным изменениям, ради разжигания которых и создавалась АВБ. Хаос и насилие, которые рождает мощная наркосреда, выпавшие из жизни люди, сломанные психически и непригодные к работе, — всё это помогает мостить дорогу Новой истине. Грантворт постукивает по визитке, которую Калафас так и не взял. — Он сможет принять тебя у себя в офисе в девять вечера, если тебе подходит. — Поставь на это кого-нибудь другого. То, за чем я сейчас охочусь, гораздо крупнее, чем этот Вудбайн когда-либо сможет стать. Улыбка Грантворта тонка, как след ножа на бруске белого чеддера. — Это связано с твоим заданием. Один из партнёров Вудбайна, который был там во время ограбления, — человек по имени Руди Сантана. Шесть лет назад он три дня просидел в зале суда — как зритель, оказывая моральную поддержку подсудимому, своему знакомому. — Сейчас у всех есть знакомые. Скорее, он сидел и сверлил подсудимого взглядом, чтобы тот не сдал своих корешей. Грантворт пожимает плечами. — Как бы то ни было, Сантана говорит, что человек, забравший те полмиллиона, шесть лет назад был свидетелем по этому делу — специалистом по безопасности, который давал показания со стороны обвинения. Имени он не помнил. Мы подняли судебные материалы и выяснили, что это был Майкл Мейс. Ещё до того, как он продал свою компанию, до того, как Шелби Шрусберри нанял его в проект «Исследования по совершенствованию внешности». Покатав вино во рту, Калафас говорит: — У этого адвоката есть видео с камер, где Мейс? — Нет. Он призрак — как и там, в лаборатории в долине. Но у Сантаны есть фотография со времён суда. Он её тебе распечатал. И у Вудбайна есть ещё кое-что, о чём он хочет поговорить с тобой, — что-то, чем он не горит желанием делиться со всеми подряд, даже со мной. — Ты знаешь, что случилось в той лаборатории? Что случилось с Мейсом? — У нас довольно неплохое представление. Калафас считает, что «довольно неплохое представление» означает: высокообразованные болваны на верхнем уровне власти в лучшем случае поняли половину. — Техноволшебники с восторгом предсказывали это лет тридцать, если не больше, — но не продумали до конца, на что это будет похоже, какая власть и какие способности с этим придут. А теперь, благодаря археям, это происходит. Археи — микробная форма жизни, которую когда-то считали бактериями, — способны к горизонтальному переносу генов, перенося генетический материал от одной особи к другой, от одного вида к другому. В природе это случайный процесс, возможно, служащий эволюции, а возможно, и почти ни на что не влияющий. В проекте «Исследования по совершенствованию внешности» учёные проводили эксперименты, чтобы выяснить, можно ли приспособить археи для доставки сложных наномашин в человеческие клетки, в надежде объединить знания и навыки человеческого мозга с большей ёмкостью хранения данных, скоростью обработки и свободным обменом знаниями, свойственными компьютерам. Миллиардеры из технокульта считают, что это неизбежно и приведёт к появлению значительно улучшенной человеческой расы, в миллионы раз более разумной. Они называют эту революцию «Сингулярностью». У них хватает дерзости верить, что они доживут до момента, когда технологии шагнут так далеко, что позволят им превзойти биологические ограничения и стать бессмертными киборгами. А Калафасу выпало разгребать последствия за учёных, которых финансировали технокороли и правительство. Он говорит: — Как элитный класс, они хотят первыми получить выгоду от Сингулярности. Общество богоподобных владык. — Это несправедливо по отношению к их мотивам, — возражает Грантворт. — Они считают себя благодетелями всего человечества. Калафас улыбается. — Как скромно с их стороны. Он делает паузу, наслаждаясь вином. — Когда произошёл преобразующий инцидент, это был несчастный случай. Пятьдесят четыре человека погибли, и только один… возвысился. Майкл Мейс и есть Сингулярность, вся целиком. Ты это понимаешь? Грантворт выглядит глубоко неуютно. — На этот счёт уже начались некоторые предположения. — Вся ирония, — говорит Калафас, — в том, что мы не знаем, что делает его таким особенным. Почему он, а не остальные пятьдесят четыре? Прорыв произошёл, но мы не знаем почему — и воспроизвести его нельзя. — Воспроизвести можно, — возражает Грантворт. — Если мы найдём Мейса и изучим его. Калафас вдыхает букет превосходного каберне, не сводя глаз с заместителя директора поверх края бокала. Наконец, не выдержав этого взгляда, Грантворт спрашивает: — Что? — Задержать этого человека — примерно так же реально, как найти и арестовать Бигфута. — Если ты не чувствуешь, что тебе это по силам… Калафас ставит бокал и перебивает его, коротко описывая лишь некоторые из тех невероятных способностей, которые, по его мнению, авария в лаборатории дала Майклу Мейсу. К тому времени, как Калафас заканчивает и снова берёт бокал, Джулиан Грантворт не просто бледнеет — он становится серым. — Ни один человек не должен обладать такой властью. Калафас приподнимает бокал, словно для тоста. — А, внезапное просветление. Лучше поздно, чем никогда. Отодвигая стул, Грантворт говорит: — Я должен немедленно посоветоваться с директором. — Иди советуйся. Собери комитет экспертов. Пусть разработают стратегию. Это всегда так эффективно. Грантворт ненавидит своего подчинённого почти так же сильно, как боится его. Поднимаясь, он выглядит так, будто собирает в кулак решимость отчитать Калафаса за дерзость или даже отстранить его от дела, — но не способен набраться храбрости и сделать это. Его раздувшаяся грудь опадает, хотя вздувшаяся артерия на левом виске пульсирует всё быстрее, всё заметнее. Он произносит фразу, которая на самом деле является вопросом: — Ты остаёшься в деле. — После ужина. — Вудбайн и Сантана в девять. — Ни за что не пропущу. И ещё кое-что. — Что? Другие столики в этой части ресторана всё ещё пусты, но Калафас понижает голос до театрального шёпота. — Задержать Мейса почти невозможно, и найти его будет трудно. Но если я смогу его найти, я смогу его убить. — У директора могут быть другие идеи. — Он человек больших идей. — Никаких исполнительных мер, пока не получишь указаний. — «Исполнительные меры». Как же ты любишь эвфемизмы. Грантворт прикусывает нижнюю губу, обдумывая резкий ответ, но снова не находит в себе мужества сделать то, что, как он знает, должен был бы сделать. Наверняка он думает о своей второй жене, ослепительной Жизель, чья красота вызывает зависть у других мужчин, и о первой жене, Марте, чья внешность была столь же заурядной, как и у её мужа, и которая погибла в трагическом несчастном случае, не только освободив Джулиана, но и обогатив его наследством в тридцать два миллиона долларов. И Калафас, и Грантворт знают, кому он обязан своей удачей, хотя никогда это не обсуждали; Калафас готов сказать правду о том, что случилось с Мартой, но её вдовец не смеет поднимать эту тему. Грантворт вскидывает подбородок, ноздри у него раздуваются, как у выставочного жеребца, выходящего на соревнования по выездке, и он смотрит на Калафаса с тем презрением, которое сам считает испепеляющим. — Вудбайн и Сантана в девять. Он поворачивается и идёт через ресторан. Высокий, стройный, с выправкой дворцового караульного у Букингемского дворца, в безупречно сшитом костюме — квинтэссенция самого себя. Он думает, что хорошо играет в эту игру, но не понимает правил симуляции, в которой они существуют. Триггер В библиотеке дома в Корона-дель-Мар с видом на океан все книги белые — как и выбеленные полки из сикомора, на которых они расставлены. На корешках нет ни названий, ни имён авторов, ни логотипов издательств. Майкл берёт с полки несколько томов и обнаруживает, что родные суперобложки заменены плотным, но гибким белым веленем, точно подогнанным под каждый том. Триллеры Джанет Иванович и Дэвида Балдаччи, романы Джона Ирвинга и Дона Делилло, любовные романы Норы Робертс и нехудожественные книги на самые разные темы стоят вперемешку, без малейшего учёта жанра и предмета. Будто их купили на вес у букиниста — не для чтения, а чтобы они обозначали саму концепцию книги. Форма без облика. Тень без цвета. Это идея библиотеки — такой, какой она могла бы быть в виртуальном мире игры-шутера, где аватары слишком заняты убийством и тем, что их убивают, и читать им некогда, где единственное назначение библиотеки — стать сценой очередной жестокой схватки, во время которой белоснежный интерьер будет ярко забрызган кровью. Среди триггеров данных, которые Майкл внедрил в подключённые к интернету системы, один установлен в АВБ. Он уведомляет его всякий раз, когда его имя и имя Дуранда Калафаса оказываются в письменных отчётах на расстоянии не более двухсот символов друг от друга или звучат в записанных заявлениях и разговорах с разницей не более тридцати секунд. Как сейчас. В его мысленном взоре вспыхивает голубой неон, указывая местоположение в архивах АВБ. Стоя с книгой в руке, он мысленно тянет этот голубой свет к себе, словно выуживает рыбу. Он открывает архивную аудиозапись разговора Калафаса с Джулианом Грантвортом, заместителем директора АВБ, состоявшегося всего несколько минут назад и только что пересланного Грантвортом единственному человеку выше него в агентстве. Если бы в библиотеке кто-то ещё присутствовал, они не услышали бы того, что слышит Майкл. — Прости, что прерываю твой ужин, Дуранд, но, боюсь, в этом деле возникла заминка. — Заминка. Что за заминка? — Сегодня утром в три тридцать произошёл инцидент… Майкл возвращает биографию в белой обложке на полку. В конце концов, все книги — белые книги: и мудрые, и глупые, с белыми обложками и белыми страницами. Мир читает, но помнит недолго, а ту правду, которую люди находят в книгах, чаще всего объявляют несущественной. Род человеческий, как сказал поэт, не может вынести слишком много реальности. Людям больше по душе заблуждения — заблуждения и уют виртуальной реальности. — Вудбайн в бешенстве и требует, чтобы мы, по старой дружбе, нашли этого вора. — Как будто мы его личная полиция. — Я же сказал: он для нас ценный актив. Майкл подходит к окну. Буря и вздымающееся море говорят об одной истине — не выдуманной мужчинами и женщинами, не такой, которую можно объявить устаревшей очередными так называемыми Новыми истинами, от которых у них жар в голове. Метавселенная — это не вселенная, а лишь смутная и искажённая тень, карикатура на величие пространства-времени. Как бы изощрённо ни были устроены виртуальные реальности — те, что люди выдумывают для себя сами, или те, что наколдованы техноволшебниками, — они всегда останутся пустотами, в которые смятённые души выливают себя без остатка. — В общем, Сантана говорит, что человек, забравший те полмиллиона, шесть лет назад выступал свидетелем по тому делу — специалист по безопасности, который давал показания со стороны обвинения… Майкл Мейс. Мужчины и женщины определённого круга — самодовольная элита, много знающая о том, что в данный момент считается важным, и мало понимающая в собственной человеческой природе, — мечтают о бессмертии через стремительную самоэволюцию в киборгов, о мгновенном доступе ко всем знаниям без труда учёбы, о богоподобной власти. Это ещё одна пустота, всего лишь новейшая версия фантазии об абсолютном господстве, погубившей за тысячелетия столько цивилизаций. Майкл — воплощение Сингулярности, но использовать свою силу так, как мечтатели мечтают использовать свою, он не собирается. Он хочет прожить достаточно долго, чтобы вернуть мир к реальности, прежде чем тот безвозвратно скатится в бред. — У этого адвоката есть видео с камер, где Мейс? — Нет. Он призрак, как и в той лаборатории в долине. Но у Сантаны есть фотография со времён суда. У Руди Сантаны есть фотография. Возможно, сначала она была у него в телефоне, где Майкл мог бы найти её и удалить. Но теперь Сантана её распечатал. Майкл вычистил все свои фотографии со всех сайтов, из всех файлов и устройств, подключённых к интернету. Он сжёг мосты к своему прошлому, когда сжёг собственный дом и всё, что в нём было. Как консультант по безопасности, он давно следовал собственным советам, которые давал богатым клиентам, и всегда избегал камер, хотя несколько бумажных снимков, конечно, где-то существуют. И всё же он полагал, что АВБ, даже при её огромных ресурсах, понадобятся недели, чтобы найти подходящее изображение для общенационального розыска. Недели дали бы ему время где-нибудь затаиться и подготовиться к тому, что, как он чувствует, ему предназначено сделать. Теперь же, в зависимости от качества снимка Сантаны, у Майкла может остаться всего день-два, прежде чем АВБ сможет распространить его фото среди тысяч агентов старым дедовским способом — через ориентировки и плакаты с розыском, отпечатанные на устаревшей технике и развезённые вручную. Одна мысль заставляет его резко отвернуться от окна. Теперь, когда они так неожиданно и удачно связали его с Картером Вудбайном, им должно быть известно, что он бежал из Беверли-Хиллз на Bentley адвоката. Они могут отслеживать уникальный GPS-сигнал машины и быстро вывести её текущее местоположение — гараж на верхнем этаже этого дома. Более того, им уже следовало бы перекрыть улицу и окружить дом. Однажды уже умерев, Майкл не сомневается, что может умереть снова. Да, его оживили, но следующая смерть будет окончательной, потому что она окажется настолько жестокой, что не оставит никакой возможности для воскрешения. Его враги об этом позаботятся. Он — Сингулярность, но слияние человека и машины не даёт бессмертия; машину, превращённую в радиоактивный расплав и разметанную клочьями металла, не починишь. После прежнего вторжения в компьютерную систему АВБ Майкл запомнил всё, что содержится в служебном досье Дуранда Калафаса, включая номер его iPhone. Выходя из библиотеки, проходя через гостиную и поднимаясь по лестнице на верхний этаж, он одновременно выходит в онлайн — в бездонное море микроволн, несущих данные. Поскольку номер и GPS-сигнал телефона Калафаса ему уже известны, он мгновенно находит агента в ресторане в Беверли-Хиллз. Быстро входит в этот телефон, молниеносно пролистывает список контактов и находит номер Грантворта. К тому времени, как он добирается до прихожей, он уже в телефоне заместителя директора, где открывает КОНТАКТЫ и забирает номер директора АВБ — Кэтрин Ормонд-Уоттли. Пересекая прихожую и входя в коридор, ведущий в гараж, он мысленно входит в телефон Ормонд-Уоттли, когда та как раз ведёт зашифрованный разговор с советником президента по национальной безопасности Пирсом Лейтоном. Майкл слышит, что говорит Кэтрин Ормонд-Уоттли, и слышит также то, что слышит она , когда зашифрованные сообщения Лейтона переводятся в обычный английский — или в такой обычный, на какой Лейтон вообще способен. Они обсуждают ведущего прайм-тайма на кабельном телеканале, которого хотели бы профессионально уничтожить, если бы только можно было сделать это так, чтобы не было видно, что именно они стоят за какой-нибудь ложью о нём, которую сами же и придумают, а затем подтвердят сфабрикованными доказательствами. Когда Майкл входит в гараж и включает свет, он прокручивает контакты в телефоне директора Кэти и находит номер Картера Вудбайна. Затем он скользит в аудиоархивы агентства и прослушивает первый разговор адвоката с директором. Полмиллиона он забрал у Вудбайна вскоре после трёх часов ночи, но сам адвокат позвонил Ормонд-Уоттли только в 13:35, примерно через десять часов. Странно. В разговоре Вудбайн просит АВБ помочь не только вернуть деньги, но и найти Майкла, а также выяснить, как удалось проникнуть в пятиэтажную крепость, где располагается юридическая фирма «Вудбайн, Кравиц, Бенедетто и Спакман». Но ещё страннее то, что за весь разговор он ни разу не упоминает, что у него угнали Bentley, хотя должен был узнать об этом на несколько часов раньше. Адвокат хочет, чтобы они нашли Майкла и деньги, хочет, чтобы вора допросили так, пока тот не выложит все секреты, но не хочет, чтобы они искали Bentley. Майкл обходит седан сзади. На фирменной рамке номерного знака указаны название дилерского центра Bentley и город, где он находится. Он садится на переднее пассажирское сиденье и захлопывает дверь. Открывает бардачок, перебирает содержимое и достаёт конверт с действующим регистрационным свидетельством, выданным Департаментом автотранспорта. Это как раз тот случай, когда ему нужна сложная цепочка сведений и он не знает точно, где именно искать всё необходимое. Придётся исследовать. Вместо того чтобы вообразить у себя в мысленном взоре самоуправляемую Tesla, он представляет, будто Bentley умеет перемещаться по микроволновым связям и потокам данных интернета, символически превращённым в лабиринтные ярусы супермагистралей, улиц и переулков. Ни заводить двигатель, ни пристёгиваться ему не нужно, потому что ни машина, ни он сам не покинут этот дом. Гараж растворяется. Майкл разгоняется в виртуальной реальности Всемирной паутины. Через несколько секунд седан съезжает по съездной рампе и останавливается внутри компьютера автосалона — фигурально выражаясь. Майкл вызывает досье Вудбайна из клиентской базы, и оно появляется на лобовом стекле, словно на экране. За последние шестнадцать лет адвокат купил в этом дилерском центре два Rolls-Royce и три Bentley. За третий Bentley он заплатил наличными четырнадцать месяцев назад. Машину он не забирал лично, а распорядился отправить её прямо в мастерскую дорогого тюнинга — «Классик Уилс» в Окснарде, Калифорния. Bentley — не та машина, которую кто-то станет пилить, занижать, обвешивать эффектными прибамбасами и превращать в стрит-род. К тому же этот, последний Bentley Вудбайна внешне выглядит точно так же, как в салоне. Через несколько секунд Майкл уже в компьютере «Классик Уилс» в Окснарде. Вывод данных на лобовое стекло там не такой гладкий, как у дилера Rolls и Bentley, но нужное он находит. В любой машине с GPS-навигацией транспондер, который связывается со спутниками, передаёт уникальный сигнал. Этот сигнал — идентификатор машины, а значит, и владельца, — известный Департаменту автортранспорта. Правоохранительные органы могут попытаться получить навигационный идентификатор вашего автомобиля, чтобы просмотреть архив его перемещений или безостановочно отслеживать вас в реальном времени. Полиция штата и местная полиция в большинстве случаев всё же утруждают себя получением судебного ордера, хотя в последние годы бывали случаи, когда некоторые федеральные ведомства, похоже, исходили из того, что защита Конституции распространяется не на всех. Картер Вудбайн переделал навигационную систему Bentley так, чтобы она оставалась рабочей для удобства, когда он занимается честными делами, но при этом одним щелчком переключателя он мог отключить транспондер и убрать спутниковое отслеживание машины. Сейчас система вне сети, и отследить машину нельзя. Ещё одна модификация — хитроумная перестройка заднего пассажирского отсека и багажника. Майкл изучает заказ-наряд и механические чертежи, пока не убеждается, что полностью понял суть внесённых изменений. Поскольку эти изменения существенно влияют на работу автомобиля и могут затрагивать вопросы безопасности, по закону о них требуется сообщать в Департамент автотранспорта. Это обязанность владельца, а не тюнинговой мастерской. Из «Классик Уилс» в Окснарде Майкл быстро переезжает в компьютер Департамента автотранспорта в Сакраменто и, используя семнадцать букв и цифр из действующего регистрационного свидетельства автомобиля, проверяет записи, подтверждая, что Вудбайн этого требования не выполнил. Bentley переделан так, чтобы служить адвокату машиной для бегства, если она вдруг понадобится. Учитывая его связи с верхушкой власти, маловероятно, что ему когда-либо придётся скрываться от закона, но именно готовность ко всем вариантам и позволила ему преуспеть в опасном бизнесе. Виртуальные, жутковато освещённые шоссе, взмывающие в бесконечной тьме, теперь блекнут, и вокруг Майкла снова сгущается реальность гаража. Он возвращает регистрационное свидетельство Bentley в бардачок, выходит из машины, обходит её и садится за руль. Заводит двигатель. Он опускает стекло в своей двери, опускает стекло у передней пассажирской двери, поднимает крышку центрального бокса, поднимает стекло в пассажирской двери, поднимает стекло в своей двери и закрывает крышку бокса — без паузы между действиями. Как он узнал из документов «Классик Уилс», эта комбинация из шести действий активирует доработку в заднем пассажирском отсеке: моторизованная подушка заднего сиденья с тихим урчанием уезжает в багажник. Майкл выходит из седана и открывает заднюю дверь. Спинка остаётся на месте, но там, где только что была роскошная мягкая подушка сиденья, теперь открывается тайник глубиной шесть дюймов, почти во всю ширину машины и примерно восемнадцать дюймов в длину. Внутри — винтовка AR-15 с четырьмя запасными магазинами и упакованные в пластик пачки стодолларовых купюр. Он не готов пересчитывать этот запас на случай конца света, но там никак не меньше двух миллионов долларов. У Картера Вудбайна наверняка есть офшорные счета на десятки миллионов, спрятанные в налоговых гаванях, у которых нет соглашений об экстрадиции с Соединёнными Штатами. Однако, если грянет катастрофа и его политические связи рухнут, он может мгновенно превратиться из драгоценного друга сильных мира сего в изгоя. И тогда ему понадобятся эти деньги, чтобы выбраться из страны, уйти в глубину Центральной — а то и Южной — Америки, купить за одну ночь гражданство под новым именем в какой-нибудь дыре с диктаторским режимом, а потом зафрахтовать подходящий джет, который доставит его в горное княжество или островное государство, где хотя бы значительная часть его состояния уже хранится в безопасности. Майкл забрал у Вудбайна не только пятьсот тысяч долларов, но, возможно, и все три миллиона, если прибавить стоимость Bentley и его тайника к общей добыче. По воле взбешённого адвоката чрезвычайно опасные люди — возможно, многие, надеющиеся на щедрую награду, — будут высматривать эту машину по всей Южной Калифорнии. И всё же, по крайней мере пока, ни полиция, ни федеральные агенты её искать не будут. Он возвращается в дом, в библиотеку, к вину, сыру и крекерам, к поразительному виду на бурю, которая утешает его своей фактурной, бодрящей реальностью. Несмотря на сверхчеловеческие способности, которыми он теперь обладает, он ещё не знает, что меньше чем через час его вырвет из этого убежища и швырнёт в отчаянные обстоятельства. ---------- Часть третья Часть третья Похоронить живых Эдем Следуя по трёхполосному шоссе, прорезанному в чёрном асфальте, Нина знает, что скрывают дождь и ночь. На востоке поднимаются травянистые холмы, за ними лежит малая пустыня, а за первой пустыней ждёт настоящая — более бесплодная. К западу раскинулась паутина маленьких городов и пригородов, теснящихся у морского берега, далеко от Лос-Анджелеса, но кипящих коммерцией и принуждением, восторгом и ужасом, благодатью и жестокостью, — там большинство людей живут в тисках времени и устают сильнее, чем сами понимают. Эта широкая плодородная долина лежит между двумя мирами, как тихое убежище. Нина уже бывала здесь однажды — восемь лет назад, когда Джону было пять, а до встречи её родителей с водителем, скрывшимся с места наезда, оставался год. Они вчетвером провели редкий семейный отпуск: три дня в семейном мотеле с бассейном. Городок в южной части долины, куда они с Джоном сейчас и направляются, — живописная смесь викторианской и испанской архитектуры, с множеством художественных галерей и ремесленных лавок; отчасти это фермерский край — яблоневые сады, ореховые рощи, — отчасти тихое туристическое место благодаря местной истории и двум популярным ежегодным фестивалям. Её отец называл это место Эдемом. По сравнению с районом, где выросла Нина, это действительно почти Эдем. Иногда она мечтает выйти на пенсию и поселиться здесь. Как было бы хорошо начать новую жизнь в этой долине не через тридцать лет, а прямо сейчас. Когда дорога изгибается, фары скользят по садам. Плодоносящие рощи южнее. Здесь, на северном краю долины, в последние годы погибли и ещё не вырублены целые поля деревьев — последствие бездарной водной политики штата, которая уничтожила также десятки тысяч акров некогда плодородных земель в Центральной долине. Сейчас дождя вдоволь, но Калифорния — край периодических засух, к которым надо готовиться с умом. В лучах фар эти безлистные деревья ощетиниваются иссохшими ветвями, и на ветру они дёргаются, как растревоженные колонии паукообразных в кошмаре, кишащем тарантулами. Это край, где ложатся рано и где те, кто трудится по-настоящему, встают до рассвета. Такая мерзкая погода ещё сильнее отбивает охоту куда-то ехать. В зеркале заднего вида — тёмные, пустые полосы дороги. С тех пор как у Нины в последний раз возникло подозрение, что за ней хвост, прошли часы. И вот теперь позади появляются фары — на уровне высокого пикапа на перекачанных шинах. Она представляет подростка с девушкой, которые спешат успеть к назначенному родителями часу. Но, выйдя из поворота, она видит, что прямая впереди перекрыта парой больших Lincoln Aviator, поставленных наискось. Она убирает ногу с газа, и сразу выясняется, что сзади их преследует не одна машина, а две. Они быстро приближаются, бок о бок. Заметив погоню в зеркале со стороны пассажира, Джон подаётся вперёд и, щурясь сквозь лобовое стекло на массивные Aviator, говорит: — Это не копы. Нина, отчаянно шаря взглядом по земле слева и справа, пока скорость падает, отвечает: — Нет. — Алим? — говорит Джон. — Алим забрался аж сюда? Они забрались аж сюда, потому что хотят забрать мальчика. Забрались аж сюда, потому что хотят покончить с ней. — Они нас пометили, — говорит она. Хотя Алим и его люди не могли знать, куда именно она едет, они, должно быть, довольны: она сама привела их к сотням акров заброшенных яблоневых садов, в глушь под ливнем и свирепым ветром — идеальное место, чтобы похитить мальчика и втянуть его в жизнь преступления и насилия, а женщину убить и закопать так, что её тело не найдут годами, если вообще найдут. — Телефон, — говорит она, и Джон вытаскивает его из подстаканника, чтобы сделать то, о чём они заранее договорились. — Загрузи пост. Глубину водоотводной канавы вдоль шоссе не оценить — по ней несётся поток воды, — но шириной она футов в три. От канавы к саду земля поднимается примерно на четыре фута, угол подъёма преодолимый, но если канава не в один фут глубиной, а все три, то, когда передние колёса провалятся вниз, днище Ford может сесть на грунт. Explorer — полноприводный, созданный для езды по бездорожью, но сама Нина водила его только по асфальту. Она не знает всех его возможностей и пределов. Они катятся к заграждению, а две машины сзади стремительно нагоняют. Белый свет бьёт в стекло задней двери и заливает салон Ford так, словно на них снизошло сверхъестественное явление. Впереди мутная бурлящая вода уходит в трубу под дорогой, а над трубой проходит подъезд к мёртвому саду — выход из смыкающейся ловушки, пусть и не гарантия спасения. Нина тормозит. Шины дробно стучат по скользкому асфальту, она резко выворачивает руль вправо, Ford валится в поворот, и она задерживает дыхание, думая: Пожалуйста. И вот они уже съехали с шоссе и несутся на запад. Голые яблони стоят плотным строем, не давая проехать между стволами, но проезды между рядами деревьев когда-то делали достаточно широкими для уборочной техники и грузовиков. За годы редких дождей и жёсткого солнца землю спекло в твёрдый панцирь, и нынешние потоки почти не размягчили её. Кое-где разлились лужи — тёмные зеркала, по которым скачут лучи фар, — и Explorer снова и снова вздымает крылья воды, разбрасывая их по саду. — Опубликовал, — объявляет Джон. В подсветке iPhone его лицо похоже на призрак со спиритического сеанса. — Но что это значит — «Девятый час»? — Это код, сигнал о помощи, который ни для кого, кроме Майкла, не будет выглядеть сигналом. — Но что он может сделать, когда он... где бы он ни был? Проезды слева и справа вдруг заливает свет, который вырезает силуэты тощих деревьев и превращает свинцово-серый дождь в серебро: эскадра внедорожников входит в сад, мчась наперерез, чтобы отрезать Нину от большинства путей к спасению. Призрачный сад Куба идёт за Ниной, сокращая дистанцию, а кореша в других внедорожниках заходят с флангов по параллельным проездам. Он говорит: — Что это, мать его, за место, с этими жуткими деревьями? — Какой-то сад, — отвечает Алим. — А фруктов не видно. — Это мёртвый сад. — А смысл? — В чём смысл? — Смысл мёртвого сада? — Да ни в чём. Деревья просто сдохли. — А чего их не срубят? — Наверное, слишком дорого, — предполагает Алим. — Да тут до хрена дров. — Трухлявую древесину, изъеденную термитами, не продашь. Срубят, когда придумают, что получше сделать с этой землёй. Большинство проездов между тесными рядами деревьев идут с востока на запад, но время от времени попадается и такой, что уходит с севера на юг. Вдруг у Explorer вспыхивают стоп-сигналы, и Нина резко бросает машину влево, уходя на юг. Застигнутый врасплох, Куба проскакивает перекрёсток. Он бьёт по тормозам и втыкает заднюю. Шины буксуют, взрывая грязь фонтанами. Они уходят на юг по следу этой сучки. Теперь по бокам у них не сплошные стены голых деревьев, а торцы рядов, разделённые широкими уборочными проездами с востока на запад. — Жуткие, блин, деревья, — говорит Куба. — Ну так приезжай в свободное время, руби их. — А что тут выращивали? — Откуда мне знать? Персики, яблоки, канталупы. — Канталупы на деревьях не растут. — А где тогда? На прилавках в магазине? Куба говорит: — На плетях растут. — А-а, как огромные гроздья винограда, да? — Я их видел один раз. — Ты был под кайфом. Что ты видел — так это в кино, эти инопланетные стручки, в них людей-копий выращивают. Братан, прижми суку, пока не ушла. — Да жму я. Сижу у неё на хвосте. — Куба косится в зеркало заднего вида. — Чёрт. У нас тут уже караван из пяти тачек. Алим проверяет боковое зеркало и видит, что ещё три внедорожника из их «эскадры» свернули в этот же южный проезд. — Если они быстро не выйдут с ней в параллель, — говорит Куба, — она может ломануться куда угодно. И, словно в подтверждение, три машины позади тут же расходятся по пересекающим проездам — две на восток и одна на запад; водители лихорадочно ищут другие проходы с севера на юг, чтобы выйти параллельно Explorer. — Тут лабиринт, — говорит Алим. Куба говорит: — Это кладбище. Как деревянные надгробия. Меня аж передёргивает. — Тут ничего мёртвого, кроме деревьев. — Говорят, у деревьев есть духи. — Какие ещё духи? — Ну, типа души. — Кто говорит? — Некоторые. Алим пренебрежительно бросает: — Торчки, которые каждый день нюхают кокс по локоть. — Да нет, умные люди. В одном подкасте. — У тебя приложение для здоровья, а теперь ты ещё и подкасты слушаешь? — Только один подкаст. — Когда ты в колледж соберёшься, диплом получишь, костюм наденешь, станешь этим... хорнологом, будешь всех учить про деревья? — Слово не «хорнолог». — А какое же слово, профессор? — Я только говорю: если у деревьев есть души, то это место, блин, точно с привидениями. — Слова ты всё равно не знаешь. Забудь про души. Давай газу и тарань суку. — Чуешь, как её колбасит? Земля уже скользкая, как лёд. Ещё прибавлю этой махине — её развернёт. — Прибавь, — настаивает Алим. — Если летать не умеет, нечего называться «Aviator». Опасение Кубы оказывается чем-то вроде предчувствия. Впереди Explorer начинает мотать: вправо, влево, вправо; тени деревьев скачут, как духи, пытающиеся вырваться из мёртвого дерева, в котором были заперты долгие годы. Задний бампер со стороны пассажира цепляет ствол. — Тарань суку! — орёт Алим. — Тарань её, ТАРАНЬ! Дистанционное управление Время ужина давно прошло, вечер уже созрел. Майкл проверяет содержимое морозильных отделений в двух больших холодильниках Sub-Zero — ему хочется чего-то посерьёзнее сыра с крекерами, — когда слова ДЕВЯТЫЙ ЧАС, выведенные синим неоном, вплывают в его мысленный взор. Он закрывает морозильный ящик, поворачивается к кухонному острову и кладёт ладони на гранитную столешницу — прохладную, твёрдую, настоящую. Он входит в телекоммуникационную сеть Verizon так же легко, как открывают дверь, переводит номер смартфона Нины в двоичный код, вводит его в систему, и Джон отвечает после первого же гудка — всё это за семь секунд. У Джона и его матери серьёзные неприятности, но мальчик держится спокойно. — За нами четыре внедорожника. Не знаю, сколько там бандюков, но как целая армия. Мы в округе Сан-Диего… — Я знаю, — говорит Майкл, потому что уже вошёл в навигационное приложение на телефоне Нины. Карта, возникающая в его сознании, показывает их мигающий маркер: они в двухстах ярдах от ближайшей асфальтированной дороги — трассы штата — и быстро движутся. Он включает у них громкую связь, чтобы Нина тоже его слышала. — Я знаю, где вы, но почему вы съехали с дороги? — Блокпост, — говорит Джон. — Мы свернули в этот сад. Огромный, чёртов мёртвый сад. Только что чиркнули по дереву, но мы в порядке. — Нас, должно быть, пометили, — говорит Нина. — Они везде вокруг, пытаются нас отрезать. — Держитесь спокойно, — советует Майкл. Он вызывает второй дисплей, мягко светящийся в его мысленном взоре рядом с первым, — из международной системы GPS-мониторинга; на нём тот же участок земли, по которому мчится Нина. К счастью, местность там глухая: никаких сбивающих с толку россыпей мигающих меток, всего тринадцать. Её машина — точнее, её iPhone — даёт только один сигнал; Explorer слишком стар, навигационной системы в нём нет. Каждый из остальных внедорожников передаёт по три сигнала. В каждом случае один ID-номер на дисплее принадлежит машине, а два других — смартфонам людей в салоне. Алим собрал семерых своих корешей, чтобы помочь ему схватить Джона и сделать с Ниной бог знает что. Скорее всего, мать и сын оба в итоге окажутся мертвы: мальчик не дастся без борьбы и не позволит тронуть Нину, не кинувшись её защищать. — Алим и ещё семеро, — говорит он им. — Продолжайте ехать, пока я с этим разбираюсь. Продолжайте ехать, иначе вам конец. Правительство Соединённых Штатов — как и большинство других правительств в эту эпоху, скатывающуюся к всеобщей тирании, — запустило тайный проект дистанционного управления автомобилями; и, как всё прочее, после воскрешения Майкла Мейса это тоже не является для него тайной. Ещё много лет назад, когда стало ясно, что скоро появится технология, позволяющая оснащать все новые легковые и грузовые машины аварийным выключателем, способным заглушить двигатель по микроволновой команде, привязанной к GPS-идентификатору автомобиля, защитники свободы яростно протестовали. Все политики, желавшие выглядеть праведниками, клялись, что такого безобразия не допустят, пока дышат. Одни до сих пор не знают, что всё уже сделано под эгидой Агентства по охране окружающей среды, другие знают — и это знание их успокаивает. Эту возможность «ограничения мобильности» не раскрывали — и не раскроют — ни для одной обычной правоохранительной задачи: ни чтобы сорвать угон с захватом, ни чтобы пресечь ограбление банка, ни чтобы остановить похитителя ребёнка, удирающего со своей добычей. Она должна оставаться тайной, чтобы, если стране когда-нибудь придётся столкнуться с серьёзным мятежом, те, кто поднимет бунт, оказались застигнуты врасплох и обездвижены, когда колёса, на которые они рассчитывают, просто перестанут крутиться. В данном случае, когда речь об Алиме Саттере и его шайке, Майкл не испытывает ни малейших угрызений из-за того, что собирается нарушить право, которое они присвоили себе сами, — право похищать и убивать по собственному выбору. Идём к волшебнику Дуранд Калафас оставляет служебный седан на стоянке у ресторана — заберут потом. Надвинув капюшон дождевика, чтобы остаться неузнанным, он идёт на встречу пешком. Чёрный ход конторы «Вудбайн, Кравиц, Бенедетто и Спакман» — адвокатов и рьяных спонсоров смерти от героина и фентанила — всего в двух кварталах, но он делает крюк в пять, чтобы камеры на перекрёстках не сняли человека, идущего прямо от ресторана к юридическим офисам. Подъёмные ворота, как ему и сказали, открыты. Внутри, вне досягаемости дождя, который задувает с улицы, стоит жилистый мужчина в чёрных джинсах и чёрной джинсовой куртке поверх красной футболки. Когда Калафас подходит, этот взвинченный тип выражает своё нетерпение отборной бранью. Нос у него забинтован, синяки расползлись под глазами. — Где, мать твою, твоя тачка? Никто не говорил, что ты пешком припрёшься. — Я ужинал неподалёку. Такая погода меня бодрит. — Ты на девять должен был быть. — Разве сейчас не девять? — спрашивает Калафас. — Ты на двадцать пять минут опоздал. — Правда? Настолько? — И не позвонил даже. — Я же сказал, я ужинал. — У тебя часов нет, что ли? — Есть, и весьма хорошие, — говорит Калафас, подтягивая рукав и показывая золотой Rolex. — Это были часы моего брата. Его вдова хотела, чтобы они остались у меня — на память о нём. Мужчина отвечает ему тяжёлым взглядом — так смотрят люди, которые убивали и за меньшее, чем опоздание на встречу. — Заставил нас ждать. — После десерта и кофе я выпил хорошего портвейна. Ну ты понимаешь, с портвейном как — его хочется смаковать. Его не хлещут залпом. Раздражённо мужчина повторяет: — Заставил нас ждать. — И кто же вы такой? — Сантана. Вудбайн у себя в квартире сидит, бесится. Харрис тоже. Они тут с полдевятого. — Тогда зачем мы болтаем и заставляем их ждать ещё дольше? Помолчав и ещё немного разглядывая Калафаса, Сантана говорит: — С тобой что-то не так? — В каком смысле? — В каком смысле? — Если вы спрашиваете, не болен ли я, то нет. Если спрашиваете, не перебрал ли я, — тоже нет. Но, возможно, вы намекаете на что-то другое. После ещё одной паузы Сантана говорит: — Теперь я тебя понял. — Вот как? — Очень даже ясно. — Потому что я всегда могу провести проверку зрения. Пока Сантана подходит к блоку управления на стене и опускает большие подъёмные ворота, Дуранд рассматривает стеклянную будку с надписью «ПАРКОВЩИК» над дверью. У дальней стены — щит с крючками, на котором висит всего несколько электронных ключей. Опытный игрок часто замечает вещи, которые кажутся обыденными, но потом оказываются необходимыми для выигрышной стратегии. Сантана открывает внутреннюю дверь, и Калафас идёт за ним в тамбур. — Плащ оставь. Нечего тут всё заливать. Пока они идут по коридору к вестибюлю в передней части здания, Сантана называет имя и спрашивает: — Знаешь, кто это? — Сенатор США. Сантана называет другое имя. — Глава инвестиционного фонда. Ворочает триллионами. Третье имя — Кэтрин Ормонд-Уоттли, директор АВБ, которой Калафас подчиняется, если он вообще кому-либо подчиняется. — Эти трое, — говорит Сантана, — с Вудбайном так повязаны, будто сиамские близнецы. — Тогда уж четыре близнеца. — Понял, к чему я веду? — С некоторым усилием. — Выкинь из головы, будто Вудбайн — просто какой-то адвокатишка, которого можно мариновать, пока ты там свой портвейн цедишь. Я не на какого-то мелкого ссыкливого лоха работаю. Этот мужик на лестнице — и не просто на лестнице, а высоко. — Рад за него. И за вас. Послушайте, прошу прощения. Просто день был длинный, вот и всё. По стилю этот вестибюль совсем не из Франции семнадцатого века, но в стремлении внушить простолюдинам, что у живущего здесь карманы глубже моря, он вполне может соперничать с Зеркальной галереей Версаля. Лифт вызывается кодом, который Сантана набирает на клавиатуре. Кабина поднимается бесшумно, так плавно, что кажется, будто они вовсе не движутся. — Уважение должно быть отплачено, — говорит Сантана. — Я вас не подведу, — заверяет его Калафас. Эта встреча обещает быть куда интереснее, чем Калафас ожидал. И понимание это приходит к нему не как предчувствие — оно уже стало его обдуманным намерением сделать встречу интересной. Точки зрения Иногда Алим слишком уж заводится — себе же во вред. Он это знает. Он вообще очень хорошо себя знает. Он из тех, кто привык добиваться результата и не терпит помех. Самые худшие помехи — это люди, и он убил их больше, чем следовало бы. О чрезмерных убийствах он не жалеет и ничего аморального в этом не видит. Ничто не аморально, если ты сам не считаешь это аморальным, а даже если считаешь — всё равно ты неправ. Такова философия Алима Саттера. Когда он признаёт, что убил больше людей, чем стоило, он лишь имеет в виду, что иногда грохнуть коварного мудака не стоит связанных с этим рисков. Если бы он лучше держал свой азарт в узде, то порой не убивал бы, а просто калечил бы чувака на всю жизнь, или, если эта помеха любит свою мать, Алиму разумнее было бы только изуродовать суку и пригрозить её замочить, чтобы держать в узде её маменькиного сынка. Экстаз, всепоглощающее упоение от того, что стреляешь противнику в лицо или вываливаешь ему кишки на ботинки, если Алим неосторожен, быстро превращается в исступление — в такой дурманящий восторг, что можно допустить серьёзную ошибку. Он знает, что должен следить за собой, чтобы здоровый азарт не перерос в безумие. Он лучше всех, кого встречал, понимает самого себя. Сейчас, подгоняя Кубу, чтобы тот таранил Explorer, он понимает: злость на Нину уже раздулась в ярость, а ярость может испортить азарт и подтолкнуть к самым жестоким и самым глупым решениям. Но это не его вина. Это она его до такого доводит. Забрала мальчишку и сбежала, потом не сдалась на блокпосте, как должна была, а теперь ещё заставляет гоняться за собой по этому зомби-лесу. Будто прямо при его корешах всё время твердит, что отрежет ему хер, — или будто считает, что уже отрезала, опозорив его. Хуже всего то, что она ведёт Explorer так, словно закончила какую-нибудь голливудскую школу каскадёрского вождения с отличием. Не считая того, что чиркнула правым задним крылом по стволу, она так ловко гонит этот полноприводник, что Куба не просто не догоняет её — он уже начинает отставать. — Не дай этому случиться, — предупреждает Алим. — Всё нормально, босс. Всё не нормально, и то, что Куба называет его «боссом», лишь подтверждает: подлиза сам это понимает. — Хочешь кусок этой щёлки, — говорит Алим, — лучше догоняй её побыстрее. Чем дольше тянешь, тем больше шансов, что я сверну ей шею раньше, чем ты разденешь её для дела. — Меня это устроит, — отвечает Куба. — Устроит? Что именно устроит? — Ты сделаешь что тебе надо, потом и я своё сделаю, лишь бы она ещё тёплая была. — Блин, ты жутче этих мёртвых деревьев. Ухмыляясь, Куба признаёт: — У меня свои методы. * * * На пассажирском сиденье Джон сидит натянуто, как струна; в руках у него телефон — светящийся прямоугольник. — Что делает Майкл? — Спасает нас. — Откуда ты так уверена? — Увидишь. — Ничего не происходит. — С тех пор как он ответил на наш пост, всего минута прошла. — «Девятый час». — Ещё какой. Огромный сад кажется пространством выгоревшего мира: чёрные, измученные деревья с мучительно ломаными линиями ветвей стоят, как памятники гибели человечества в последней войне всех против всех, а внедорожники бандитов — как роботизированные кары, рыщущие по развалинам, чтобы добить уцелевших. Никогда в жизни Нине не было так страшно, как сейчас. Эти бесплодные, но упорядоченные заросли вызывают в памяти ужасы — от сцен из фильма Джеймса Кэмерона до Голгофы, погружающейся в полуденную тьму. И всё же в опасности — как и в утрате, и в скорби — она, как всегда, замечает мгновения странной красоты. Скользящий свет серебрит воду, бегущую по чёрной коре. Воздух на краткий миг густо усыпан алмазами дождевых капель, сорванных ветром. На секунду узор подсвеченных ветвей кажется логограммами, плывущими в воздухе и несущими мистический смысл, — словно утешительные послания на языке, который она знала в прошлой жизни и узнает снова в жизни после этой. Кто-то сказал бы, что это недостаток, но Нина считает это даром: видеть красоту и надежду, которую она означает, даже в самых уродливых мгновениях жизни. Нет ничего более отчаянного и более страшного, чем погоня Алима и семерых его холодноглазых варваров, разряженных в своё декоративное золото, у каждого из которых по два ножа и за плечами больше смертоносных операций, чем у врача из лагеря смерти. Если они заберут Джона, в ход пойдут и их мощное давление с угрозами, и все плотские соблазны — лишь бы сломать его, искривить, развратить. Он будет сопротивляться. Он хороший мальчик. Но он всё-таки мальчик. И даже если он будет держаться до тех пор, пока у них не лопнет терпение, кончит он в безымянной могиле. Такие извращённые люди насмехаются над добродетелью, но на самом деле боятся её и не станут долго терпеть её рядом. Как главарь банды, Алим не может допустить, чтобы его легионы решили, будто от его семени родился юноша чести и прямоты. Ещё сегодня он сказал: Я тебя убью раньше, чем увижу, как из полного мужика ты превратился в жалкую ползающую тварь и позоришь меня перед всем миром. Это были не просто понты. Он говорил всерьёз. И насчёт своей судьбы Нина тоже не питает иллюзий: столько из них, сколько захотят, пустят её по кругу, а потом, когда закончат, жестоко убьют и голую затолкают в глубокую яму. Другой машины у неё никогда не было, и на этом Explorer она намотала сто сорок тысяч миль, так что он почти как продолжение её тела, пока она маневрирует в яблоневом лабиринте, ожидая, что Майкл сотворит чудо. Несмотря на возраст машины, Нину меньше тревожит, что подведёт сам Explorer, чем то, что подведёт сад: что мёртвое дерево вдруг выдернет из размокшей земли гнилые корни и рухнет на неё. Несколько минут назад она объехала упавшее дерево, наполовину перегородившее перекрёсток. Несколько раз переезжала обломанные ветви, и они грохотали по днищу, но ветки были либо трухлявые, либо уже сильно надломленные, так что вреда не причинили. Везение вряд ли продлится долго. Сзади справа в Explorer возникает дребезг. Может, повреждённое крыло разболталось. Сбрасывать скорость нельзя. Плохие парни в своих гламурных тачках нашли другие проезды с севера на юг. Безрассудно ускоряясь, они снова выходят ей в параллель. Что бы Майкл ни смог сделать, Нине нужно вырваться из сада. Ряды здесь упорядоченные, но местность коварная, и рано или поздно она подбросит ей такой сюрприз, от которого не уйдёшь. И ещё ей нужно уйти вперёд достаточно далеко, чтобы выкроить пару минут и найти на машине транспондер-маячок, который они на неё поставили. Если быстро не найдёт, дальше они с Джоном пойдут пешком. Дребезг усиливается и превращается в яростный стук. * * * У Кубы своя философия: думай позитивно, не притягивай к себе беду переживаниями. Алим к этой философии относится с презрением — для неё он знает словечко, которое услышал в одном фильме, когда залипал в стриминге, потому что не спалось. Магическое мышление. В отзывах писали, что фильм ржачный, но он был смешон примерно как геморрой. Там один дурак-актёр обвинил другого дурака-актёра в «магическом мышлении», и Алим сразу понял: это точное и важное понятие. Почти все, кого он знает, в той или иной степени этим занимаются: убеждены, что если во что-то верить, то оно от этого становится правдой. Для Алима такие люди полезны: как только понимаешь, в какой фантазии они живут, их легко направлять и использовать. Философия Алима проще — чему улица научила, то и правда: дерьмо есть дерьмо, люди есть люди, и многих можно купить деньгами, виной или страхом. Так он и себя, и корешей держит подальше от тюрьмы — по большей части, — даже когда их стопки досье приходится хранить в папках с кольцами. Если политик или окружной прокурор хочет верить, будто ты жертва системы, — играешь жертву и фабрикуешь убедительные доказательства против обвинителя или против копа, который тебя взял. Если люди с магическим мышлением хотят верить, что ты борец с несправедливостью, — говоришь правильные слова и жертвуешь деньги или личное время группам общественных активистов, которые в это свято верят. А если, с другой стороны, у них хребет из масла и им хочется считать тебя всесильным и слишком опасным для конфликта, — подкрепляешь это ощущение, взяв страницу из «Крёстного отца» и подкинув им в постель отрубленную лошадиную голову. На деле это, конечно, не лошадиная голова и не постель. Иногда тебе рубят домашнего питомца и кладут в холодильник. Иногда твою любимую сестру неожиданно навещает крупный мужчина и восемь часов тихо и терпеливо объясняет ей, какой будет её жизнь, когда она ослепнет и станет парализованной. Иногда у соседа сгорает дом вместе с семьёй, а на похоронах к тебе подходит незнакомый скорбящий и на минуту задерживается, чтобы сказать, как ему будет ужасно жаль, если с тобой и твоими детьми случится что-то подобное. А сейчас, поскольку Алим не верит в магическое мышление, поскольку он за реальность, за то, чтобы смело встречать любой вызов и добиваться своего , он достаёт Heckler & Koch Mark 23 — больше двух с половиной фунтов веса, магазин на десять патронов, заряжен .45 с цельнометаллической оболочкой, — серьёзную пушку, которую не таскают для того, чтобы постреливать крыс на городской свалке. — Чёрт, Куба, мне плевать на это рысканье и заносы на скользкой, как лёд, грязи. Догоняй суку. Тарань её сейчас , или будут последствия. — Последствия? — Чего я сказал? Лоб у Кубы вдруг покрывается влажным блеском. — Иисусе, Алим. — Не приплетай тут Иисуса. — Х орошо. — Не приплетай тут Иисуса! — Понял. Всё понял. — Тарань суку! — Делаю, — говорит Куба и жмёт на газ. — Останови её сейчас . Даже если чувак тебе кореш и лучший друг, он всё равно должен где-то глубоко внутри тебя бояться, должен знать, что у тебя запал всегда короткий и уже горит. Иногда надо включать Джо Пеши — быть как тот псих, которого он играл в «Славных парнях». Иначе даже твой главный кореш может задуматься, что корона лучше сядет на него, чем на тебя. Как и всем, Алиму нужны друзья, но он никогда не забывает: лучший друг — это потенциально худший враг. Не полнолуние заставляет твоего кореша перекинуться на тебя оборотнем, а проявленная тобой слабость. Куба давит на газ, и Aviator рвётся вперёд. Всё, что сад за годы умирания скинул с себя — листья, плоды, кору, — гниющая жижа и грибок, который в ней живёт, — хлюпает по днищу и брызжет из-под колёс. Нос машины клюёт и подскакивает, раму трясёт, зад хочет сорваться в занос, но вспотевший Куба крепко держит вырывающийся руль. Они быстро нагоняют старенький Explorer: мотор у него слабее, от Lincoln ему не уйти. Всё ближе, всё быстрее. Лицо Алима пылает от возбуждения: он уже видит, как Explorer встаёт намертво, вжатый в дерево, как он рвёт водительскую дверь и вытаскивает Нину из-за руля, швыряя в грязь. Когда мальчишка это увидит, он поймёт, кто хозяин в этой семье, у кого власть и у кого она всегда будет. До тарана остаются считаные секунды, когда двигатель Aviator глохнет. Lincoln не чихает, не кашляет — просто отрубается. Ford уходит вперёд. Lincoln теряет ход в болотистой грязи и лесном опаде и быстро останавливается. — Это что за хрень? — требует Алим. Нажимая на стартер, Куба говорит: — Не я. — Заводи. — Он мёртвый. — Да ну нафиг. Ещё раз. — Мёртвый. Всё, мёртвый. Убери это. — Что убрать? — Эту пушку у тебя в руке. Я ничего не сделал. — Фары горят, дворники работают. — Значит, не аккумулятор. — Да без тебя понял. — Только мотор. Это не я. Задние огни Explorer уменьшаются в буре. Алим поворачивается и смотрит в пассажирское окно. В параллельных проездах три пары фар просвечивают сквозь мёртвые деревья и косой ливень, но видны достаточно, чтобы понять: они стоят на месте. Движется только Explorer. Куба тоже это видит. — Как они это сделали? — Кто? — Да копы, кто ж ещё. — Какие копы? Ты копов видишь? — Нам хана, если это копы. — Никаких тут копов. — Но что-то же тут творится, мать его. Алим смотрит в лобовое стекло как раз в тот момент, когда Explorer гаснет. Фары не тают в темноте — они просто разом выключаются. Explorer уже на пределе видимости в буре: маленькая серая масса, едва похожая на внедорожник, и больше не удаляется. — Её тоже остановили. — У неё даже света нет, — говорит Куба. Алим убирает пистолет в кобуру. — Пошли. — Он же мёртвый. — Машина — да. Мы — нет. Алим натягивает капюшон куртки и открывает дверь. * * * Aviator, который нагонял Нину, вдруг отстаёт, как и внедорожники в других северо-южных проездах. Похоже, все они внезапно встали. — Майкл, — говорит она, и у Джона вырывается короткий смешок облегчения. Передышка от ужаса длится недолго. Что-то, связанное с ударом о дерево, который казался пустяком, наконец даёт о себе знать. Дребезг превращается в громкий стук. Стук взрывается трёхнотным звоном, словно железный колокол. Explorer яростно трясёт. Приборная панель вспыхивает россыпью предупреждающих огней, некоторые из них Нина никогда раньше не видела, а стрелка топлива падает на ноль. Explorer катится и останавливается. Двигатель мёртв. Она выключает фары. Хочется верить, что от Алима и остальных они уже достаточно далеко и те подумают, будто она просто ушла из виду. Но рассчитывать на это нельзя. — Дальше пешком, — говорит она, забирая телефон у Джона. — Сумку бери. — А чемоданы? Вещи сзади? — Всё оставь. Возьми только Tac Light из бардачка, но не включай. Открывая дверь, под градом дождя, она слышит голос Майкла из телефона: — Почему вы перестали двигаться? — Машина встала, — говорит Нина. — В дерево влетели, бак пробило. И ещё что-то, не знаю. Нам надо бежать. — Выключи телефон и спрячься где-нибудь. Береги заряд. Я буду отслеживать вас по нему. Могу быть там часа через два, может, даже раньше. Она выключает телефон, натягивает капюшон, выходит в воющую ночь, закрывает дверь и смотрит в сторону далёкого Aviator. Всего лишь внедорожник, дорогой вариант грузовика, почти скрытый фарами и бурей, — но он выглядит загадочно, будто его сделали в далёком мире непостижимые существа, и он прилетел из-за луны, сквозь ночь, в этот сад с целью настолько странной, что человеческому разуму её не понять. У передка Ford она встречает Джона. — Держись рядом. И ведёт его из южного проезда на запад, сквозь темноту, шлёпая по размокшей земле, которая присасывается к их неподходящей обуви. Нина не слепая, но этот бесцветный ландшафт — чёрный и зернисто-серый, как КТ-снимок, — так урезает зрение, что всё вокруг приходится считывать почти как компьютерную томографию, а для этого нужен глаз рентгенолога. Деревья — бесформенные силуэты, но они темнее неба и потому обозначают уборочный проезд, хотя коварная почва не даёт ей двигаться так быстро, как хотелось бы. Включать Tac Light она не смеет — нельзя выдавать их положение. И между деревьями она пока идти не хочет: нужно, чтобы глаза хоть немного привыкли к темноте. Тогда она лучше увидит и низко нависающие ветки, и ловушки из павших яблоневых стволов, которые могут сбить их с ног или распороть рваными копьями сломанных сучьев. Они проходят ярдов пятьдесят или шестьдесят, когда страх Нины внезапно созревает в ужас — а для неё это верный знак, что интуиция предупреждает: сейчас будет смертельно опасная встреча. Она останавливается, останавливает Джона и смотрит на север, оглядывая замкнутую ночь с запада на восток. Раньше сквозь деревья виднелись огни четырёх машин, а теперь кругом темнота. Фары погашены. Алим и его семеро корешей никуда не делись. Они идут за ней и за Джоном. Да, темнота им мешает так же, как ей, но у них оружия в восемь раз больше, чем у неё, и ножей — бог знает сколько. И главное даже не оружие, а несокрушимая уверенность, рождённая той раздутой самоуверенностью, которая, кажется, есть у всех бандитов-социопатов. Они не остановятся — так же, как волки, взбудораженные запахом добычи, не бросают охоту. С тех пор как Джон вышел из неё и она впервые увидела его милое лицо, Нина больше всего на свете хотела одного: свободы — стать кем-то, самой обеспечивать себя и ребёнка, вырастить его мудрее, чем она сама бывала порой, и научить быть благом для других. Но в мире, где сильные слишком часто не видят в слабых людей и стремятся править страхом, свобода хрупка и держится только на жертве и яростной решимости. Она не заметила, как прижала правую руку к поясу куртки, под которым в поясной кобуре лежит пистолет. Ей не хочется стрелять, но если придётся — выстрелит. Мужчины, которые охотятся за ней, не из тех, кому можно подставить другую щёку, не вызвав у них желания ответить на твою покорность пулей в голову. Хотя её глаза ещё не до конца привыкли к темноте, она уводит Джона в ряд стучащих на ветру, уродливых деревьев вдоль южной стороны проезда. За этим валом мёртвого дерева они выходят к другому уборочному проходу с востока на запад и спешат через него дальше, в новые деревья, словно знают, где находится спасение, — хотя не знают. Боль жизни и наркотик грёз Когда Калафас и Сантана приходят в квартиру на пятом этаже, Картер Вудбайн и Делман Харрис стоят друг против друга по разные стороны кухонного острова — молча и мрачно, будто эта гранитная плита служит алтарём, на котором кого-то принесут в жертву в полночь, а то и раньше. Адвокат одет в Dior Homme — чёрный костюм, белая рубашка, полосатый галстук, — тысяч на шесть долларов, и всем видом изображает надёжного традиционалиста. Куртка Харриса на молнии, от Hermès, в дерзком абстрактном узоре из зелёного, серого и чёрного, стоит почти как Toyota; под ней чёрная футболка, чёрные брюки Berluti и кеды Converse, на правом запястье — четыре или пять ярких браслетов Montecarlo из серебра и алютекса, на левом — часы Cartier Drive. С первого взгляда видно: он уверен, что закон ему не писан, хотя любой коп, хоть раз работавший в отделе по наркотикам, сразу бы опознал в нём крупную фигуру наркоторговли. Оба выглядят так, словно одевались по одному и тому же номеру GQ , только каждый не заметил именно тех страниц, которые приглянулись другому. Объединяют их напиток — чистый Macallan без льда — и оскорблённое чувство из-за непунктуальности Калафаса, которое они выражают не словами, а сжатыми губами и взглядами, острыми, как ледорубы. Калафас не извиняется за опоздание. Он даже не признаёт его. У него своя повестка — как всегда. — У вас есть фотография Мейса? Снимок, напечатанный на глянцевой фотобумаге, лежит на острове лицом вниз. Не говоря ни слова, Вудбайн переворачивает его. Во внешности Майкла Мейса Калафас не находит ничего впечатляющего. Этот тип похож на ведущего телевизионной викторины, чья улыбка и любезная болтовня с участниками помогают одиноким, безработным и тем, кто не выходит из дома, как-то переносить боль жизни. — Джулиан Грантворт, возможно, уже сказал вам, что мы ищем этого человека. Фотография поможет. — Что сделал Мейс, раз вы на него охотитесь? — спрашивает Вудбайн. — Я не вправе это обсуждать. — Я не рядовой гражданин, мистер Калафас. — Да, я в курсе. — У вашего агентства и у меня общие интересы. — Но это, — говорит Калафас, — вопрос национальной безопасности. Вудбайн кивает и смотрит на свой скотч, не поднося стакан к губам. — Национальная безопасность. Тогда давайте поговорим наедине. — В другой комнате это всё равно останется национальной безопасностью. — Идёмте, — настаивает Вудбайн. Калафас вспоминает слова Грантворта в ресторане. У Вудбайна есть ещё кое-что, о чём он хочет поговорить с тобой, — что-то, чем он не горит желанием делиться со всеми подряд, даже со мной. Оставив Сантану и Харриса без объекта для их злобного раздражения, Калафас идёт за адвокатом через роскошно обставленную квартиру в спортзал. Комната примерно двадцать на двадцать футов. Тренажёров в ней нет. — Раньше здесь вдоль стен стояли машины для круговых тренировок, — говорит Вудбайн, — но в моём возрасте всё это уже скучно. Я велел убрать. Вместо тренажёров в комнате теперь один предмет — шезлонг, обитый тканью под леопардовую шкуру. Пока Калафас разглядывает эту мебель, Вудбайн считает нужным пояснить: — Теперь это комната для медитации. Стены отделаны зеркальными панелями от пола до потолка; такой же зеркальной отделкой закрыта и дверь, через которую они вошли. Если окно здесь и есть, его спрятали за зеркалом. Одно отражение повторяет другое, множа эту встречу двух мужчин, а потолок отражает всё, что внизу. Хотя Калафасу любопытно, что за медитации устраивает себе адвокат, он сдерживается и не спрашивает — не хочет, чтобы превосходный ужин у него в желудке скис. — Этот Мейс, — говорит Вудбайн, — все эти безумные штуки, которые он умеет… Я понимаю, это вопрос национальной безопасности. Вы не можете мне сказать, и я не хочу знать. Но у меня есть предложение, выгодное нам обоим. Они смотрят друг другу в глаза. Вудбайн, должно быть, видит то, что ему нужно увидеть, потому что продолжает: — Для некоторых из нас в новой Америке возможностей будет больше, чем вы когда-либо мечтали. — Поэтому я и в лодке, — отвечает Калафас. — Вы в курсе, что ваше агентство и я — деловые партнёры. — Мне намекали, да. — Бизнес прибыльный, прибыли хватит всем, к тому же у агентства и у меня общие идеологические цели. — Новая истина, — говорит Калафас. — Если бы вы немного поработали со мной, это ничем бы не отличалось от того, как со мной работают ваш директор Кэтрин Ормонд-Уоттли или заместитель директора. А они работают. Всё в семье. После паузы, в которой он выглядит так, будто вспоминает целую череду глубоких личных утрат, Калафас говорит: — Агентство — единственная семья, что у меня теперь осталась. Адвокат напускает на себя выражение сочувствия, отточенное в зале суда. — Сожалею. Калафас пожимает плечами. — Меня устраивает. Адвокат прикрывает рот ладонью, словно решает, осмелится ли сказать то, что хочет, и смотрит на зеркальный потолок, где сверху вниз глядит на своё запрокинутое лицо — неуверенная душа, которая сама себе и единственный бог. Наконец он решается. — Грантворту я не сказал, но Мейс уехал на моём Bentley. — Неплохая машинка. — Я хочу её вернуть. — Почему вы не сказали Грантвортy? — Я переделал Bentley. — Надеюсь, не просто добавили плавники. — Я могу отключать транспондер, когда не пользуюсь навигацией. — Чтобы вас нельзя было отследить. Это не незаконно. Пока что. — Тот же мастер ещё и сделал тайник. Не для наркотиков. Там незарегистрированная AR-15 и три миллиона наличными. — Деньги на случай побега, — заключает Калафас. — Вряд ли они мне понадобятся, но я сплю лучше, зная, что всё упаковано и готово. Я бы не хотел, чтобы АВБ узнало, что я сделал такие… приготовления. Это выглядит так, будто агентству я не до конца доверяю, а это не совсем так. Они изучают друг друга не напрямую. Вудбайн поворачивает голову направо, а Калафас — вправо со своей стороны, то есть влево для адвоката, так что оба смотрят на противоположные зеркальные стены, где их отражения уходят в бесконечность. — Так что за возможность вы упомянули? — спрашивает Калафас. — Если найдёте Bentley, можете забрать себе те три миллиона, а машину вернуть мне — и мы в расчёте. Они снова поворачиваются лицом друг к другу, и Калафас говорит: — Вы, должно быть, очень любите эту машину. — Дело не в машине. — Я и не думал, что в ней. — Дело в винтовке. В AR-15. — Вы её уже использовали. — Один раз. Четверо трупов. — Вы адвокат- активист , — одобрительно говорит Калафас. — Раз у ствола уже появилась история, почему вы от него не избавились? — Собирался, как только обзаведусь заменой. — Его рот кривится в оскале. — И тут, мать его, появляется Майкл Мейс. Адвокат — опытный лжец, но Калафас — живой полиграф. Подробности про переделанный Bentley — правда. Три миллиона долларов — тоже правда. Но заявление, будто из этой винтовки убили четверых, — ложь. Оскал неестественен для человека, который всю жизнь в судах изображал серьёзность и достоинство. Мат здесь тоже не его стиль; это расчётливый нажим, призванный продать и злость, и саму историю. Bentley нужен ему больше, чем три миллиона, и причина не имеет отношения ни к машине, ни к винтовке. — Три миллиона — сумма более чем подходящая, — говорит Калафас. — Но если транспондер навигационной системы отключён, как мне найти вашу машину? — Там в основном сотни, но есть и несколько трёхдюймовых кирпичей из двадцаток. В одном таком кирпиче выдолблено место под транспондер. — Он передаёт сигнал на ваш iPhone. — Да. Но, может, он сдох. Или, может, у него ограниченный радиус, и к тому времени, как мы поняли, что Мейс забрал Bentley, тот уже вышел из зоны. Он каким-то образом взял под контроль здешнюю систему безопасности, запер нас внутри и на несколько часов после своего ухода заблокировал нам телефоны. — Тогда чем этот транспондер мне поможет? — Думаю, это задача, которую вы — с технологиями агентства у вас за спиной — сумеете решить. Мне это не по силам, но уж точно не вам. Хотя действовать нужно… без лишнего шума. Это между нами. Без третьих лиц. Калафас хмурится и смотрит в пол, словно пытается распутать какой-то Гордиев узел. — Как вы объясняете, что Мейс не попал на ваши записи с камер? — Должно быть, он как-то захватил управление системой, заморозил камеры и просто прошёл мимо. — Что говорит ваша охранная фирма? — Сказали, это невозможно, — значит, их больше нет. Калафас поднимает взгляд. — Больше нет? — Как я мог им доверять? Я вышвырнул их и велел немедленно прекратить обслуживание. Кэтрин порекомендовала другую компанию. — Кэтрин Ормонд-Уоттли? — Да. Компания со связями в АВБ, военный подрядчик, техника у них лучше, чем у тех, с кем я работал. Завтра установят. — То есть сейчас охраны у вас нет? — Видео нет, сигнализации нет, но через электронные замки никто не пройдёт. — Майкл Мейс прошёл. — Не думаю, что Мейс вернётся, — говорит Вудбайн. — А жаль. Хотел бы я, чтобы вернулся: был бы шанс по нему отработать. Калафасу не нужно проходить через электронные замки. Он уже внутри. Смотря мимо адвоката, он разглядывает зеркальный фокус с бесконечными отражениями. Бесконечный Дуранд Калафас — верное выражение его судьбы, а вот истина о перспективах Вудбайна совсем не та, что обещают зеркала. — Слушайте, так что — да или нет? — спрашивает адвокат. — Да или нет чему? — Сделке. — Безусловно. И вы не пожалеете, что доверились мне. Но тут ещё вот что насчёт Руди Сантаны. Калафас делает паузу. — Ему показалось, что, опоздав, я проявил к вам неуважение. Он сделал одну глупость, чтобы произвести на меня впечатление. Выражение лица Вудбайна — изумительно многослойное: лёгкая, печальная досада; самый проницательный присяжный принял бы её за искренность. — Мне нужны люди, которые могут быть связующим звеном между мной и зверьём с улицы, обеспечивающим поток товара. Сантана и Харрис не идеальны, но лучше я не нашёл. — Понимаю. Но, думаю, вам стоит знать: Сантана назвал три имени, чтобы показать, насколько высоко вы стоите на лестнице. Калафас повторяет эти имена. Брови адвоката ползут вверх. — Для вашего же блага, мистер Вудбайн, вам бы поговорить с Сантаной о благоразумии. — Поговорю, — заявляет Вудбайн. — Сразу же, как только вы уйдёте. — А пока — этот транспондер привязан к вашему смартфону. — К одному из них. Я держу его только для этого. — Он мне понадобится. — Он на кухне, на столешнице, — говорит адвокат, направляясь к выходу, мимо шезлонга в леопардовой обивке, бесконечно размноженного отражениями и предлагающего безграничное число лож для сосредоточенного созерцания бог знает чего. Бывший спортзал, а ныне комната для медитации, кишит копиями Калафаса и Вудбайна, которые движутся к выходу из бесчисленных направлений, гибко складываются и выскальзывают из углов комнаты, отступают от двери в тех же отражениях, где одновременно идут к ней. Эти калейдоскопические образы могли бы сбить с толку, но Калафас не теряется: всё его внимание сосредоточено на действии, которое он должен совершить. В то же время этот стройный хаос из адвоката и нападающего во всех их вариантах мешает цели распознать опасность заранее. Калафас достаёт из кармана маленький аэрозольный баллончик с хлороформом. — Ах да, ещё одно, забыл сказать. Вудбайн поворачивается, и Калафас брызгает ему в лицо. Все Вудбайны в комнате — любого размера, идущие или возвращающиеся в отражениях, — валятся на пол. Уважаемый партнёр фирмы «Кравиц, Бенедетто и Спакман», чьи коллеги в этот момент заняты другими уголовными предприятиями, не мёртв — только без сознания, на полу комнаты для медитации. Пока что именно этого и хочет нападающий на него. Когда Калафас входит в кухню, Руди Сантана и Харрис пьют скотч и смотрят телевизор, который выдвинулся из острова на моторизованном лифте. Они зачарованно пялятся на декольте какой-то актрисы и оживлённо спорят, больше ли у неё великолепная грудь, чем у другой актрисы, которой они тоже восхищаются и которую с удовольствием бы уложили в постель. На миг они не замечают Калафаса. Ни у кого жизнь не бывает ровной дорогой от колыбели до могилы. Бедные и богатые, мудрые и глупые, умные и тупые, красивые и некрасивые — все время от времени страдают, идя по миру. Физическая боль, душевная мука, тревога и неудачи, одиночество и горе выпадают каждому, пусть и не поровну. Калафас пришёл к выводу, что боль жизни мы переносим, укрываясь в мечтах. Мы мечтаем разбогатеть, влюбиться — и быть любимыми — идеальным спутником, получить признание за тот талант, который у нас, возможно, есть, завалить в постель актрису с эпическим декольте. По мнению Калафаса, эти мечты — такие же наркотики, как марихуана, кокаин и героин, и все они, кроме одной, могут тебя погубить, если не знать меры. Единственная такая мечта, которая наверняка принесёт подлинное удовольствие и избавит от страданий, причиняемых людьми, — это мечта об абсолютной власти над другими, но лишь если ты осуществляешь эту мечту . Когда Сантана и Харрис наконец отрывают взгляд от декольте, на котором задержалась камера, — в правой руке у каждого по стакану Macallan, — Калафас осуществляет свою мечту. Он в упор всаживает Сантане одну пулю с цельнометаллической оболочкой в лицо, Харрису — вторую в горло, затем обходит угол острова и смотрит вниз, на их тела, рухнувшие в брызгах крови, мозгов и пролитого скотча. Руди мёртв; архитектура его лица переделана так, как не вообразил бы и Пикассо. Из Харриса вырывается хрип вместе с кровью, которая бьёт между пальцами руки, прижатой к горлу. Калафас говорит: — Куртка Hermès — это высокая мода, но быть модным — мечта особенно мелкая. И всаживает в него ещё одну пулю. Немного ночной музыки Алим плохую погоду не переносит. Снег — это кокаин, которым он торгует, но настоящий товар его совсем не прельщает. Лыжная экипировка делает любого чувака, который её надевает, похожим на героя рекламы таблеток от тупости. Чтобы освоить склоны, надо пару сотен раз навернуться и выставить себя идиотом, а у Алима слишком много самоуважения для такого. Под дождём шлёпаются только те, у кого нет выбора: либо они рабы работы и должны пахать, когда мокро, либо они под каблуком у какой-нибудь бабы и бегают по поручениям, которые она сама не сделает, пока солнце не светит и птички не поют, либо они психи, которые рано или поздно утонут, как индюки: просто стоят под дождём, рот разинув. По мнению Алима, когда с неба валится дерьмо, правильных мест всего четыре: бильярдная, подпольная покерная, казино с коктейльными официантками, у которых декольте стоит разглядывать, а вот карты — нет, или постель с парой свеженьких девчонок. В плохую погоду с людьми случается всякое. Они скользят, падают и оказываются в инвалидном кресле, или их бьёт молнией, или они подхватывают пневмонию и неделями кашляют кровью — или что там делают при пневмонии, — потому что матушка-природа злая сука. И всё же вот он — в бурю, месит грязь, ботинки уже убиты, всё на нём — прямиком в мусорный контейнер. И ради чего? Ради того, что четырнадцать лет назад Нина Дозьер так его хотела, что обманом вытянула из него ребёнка, а теперь хочет забрать мальчишку себе, будто сама его сделала — вырезала из дерева и оживила, как Пиноккио. Алим промок, замёрз, ему хреново. Он так взбешён Ниной, что уже совсем не хочет иметь её вместе с Кубой; ему хочется только одного — убить её, жёстко, но медленно, если удастся затащить её куда-нибудь в сухое место. Он зол так, что не может представить, что ещё способно разогнать эту ярость сильнее, — и именно в этот момент они с Кубой превращаются в живые джукбоксы. Его iPhone лежит сухой и целый во внутреннем кармане на молнии, когда из него взрывается музыка — на такой громкости, какой он от этого устройства никогда прежде не слышал. Он так пугается, что спотыкается, скользит и едва не падает в грязь, а Куба вскрикивает так, будто холодная призрачная рука схватила его за мошонку. Музыка орёт так, что телефон вибрирует в кармане Алима и быстро нагревается. Они крадутся за Ниной, прислушиваясь: не донесётся ли сквозь свист ветра и барабанящий дождь хоть какой-то звук от неё и мальчишки, — а она-то наверняка ловит любой звук, который издают они , и если это происходит с ним и Кубой, то, скорее всего, то же самое творится и с шестерыми их корешами. Алим теперь в ярости — той самой, когда успокоить может только кровь, — не только потому, что какой-то шутник-технарь их троллит, но и потому, что музыка — да чтоб её — это «Macarena» Los Del Río, чёртова танцевальная музыка , возможно, дольше всего державшаяся в чартах песня на свете: ничего жёсткого, ничего уличного — на шесть ступенек ниже Bee Gees. Мало того что эта музыка выдаёт их местоположение, так это ещё и позорище . Алим расстёгивает куртку, суёт руку внутрь, расстёгивает карман, выхватывает телефон и пытается его выключить — не выходит. Телефон не отключается и не даёт выйти из музыкального приложения. А ещё там какое-то унылое видео — чистая дешёвая дрянь: идиоты в испанских костюмах пляшут и скалятся, мечутся по бальному залу так, будто им положено пеной изо рта исходить. Он двигает ползунок громкости — тот послушно уходит вниз, но музыка всё равно гремит в ночь. Куба орёт матом и трясёт свой телефон, будто Los Del Río можно вытрясти из него, как соль из солонки. В бешенстве он швыряет аппарат в грязь и поднимает ногу, но не может заставить себя растоптать его — может, потому, что это не дешёвый одноразовый телефон, а может, и потому, что в контактах у него номера десяти или двадцати свежих девчонок, и ни один из них он на память не помнит. И ещё там фотки его лучших моментов — селфи той части себя, которой он больше всего гордится, снятые как раз в минуту взлёта, драгоценные сувениры, которые терять ему не хочется. Спасти телефоны нельзя, но ломать их — ошибка. В доказательство Алим бросает свой рядом с Кубиным, разворачивается и ковыляет дальше — в ветер и дождь, к той части сада, где, скорее всего, Нина с мальчишкой. Может, она решит, что их позицию всё ещё обозначает «Macarena», а на самом деле они заходят на неё с другой стороны. — Ты это предвидел? — догнав его, сгорбленный под капюшоном, спрашивает Куба. — Что предвидел? — Всю эту странную хрень. — Я что, Нострадамус? — Как она это сделала? — Телефоны — это не Нина. И Aviator — тоже не она. — Откуда знаешь? — Она бухгалтер, и всё. Не какой-то гений-хакер. Алим дрожит. Рубашка мокрая. Он забыл застегнуть куртку после того, как доставал телефон. Он подтягивает молнию. — Значит, это пацан? — перекрикивая ветер, говорит Куба. — У пацана нет техники, чтобы такое провернуть. — Откуда знаешь? — Ни у кого нет такой техники. — Значит, у кого-то есть. Видео видел? Чувак, это был отстой . — От такого и оглохнуть можно, и ослепнуть, — соглашается Алим. Они отошли достаточно далеко от своих телефонов, чтобы слышать: «Macarena» играет где-то в другой части сада. — Издеваются, — говорит Куба. — Найдём, кто это, устрою ему вскрытие на живую. — Нина должна знать, кто это, — говорит Алим. — Слушай, эта музыка душу жрёт, — говорит Куба. — Могло быть и хуже. — Как? — Могла бы быть ABBA. — Дерьмо, это могла бы быть «Dancin’ Queen». — Я разве не это сказал? В пути Мчась на юг на высокой скорости в Bentley, лавируя из ряда в ряд в потоке, который идёт быстро, но всё равно медленнее, чем он способен терпеть, Майкл Мейс раздражённо бормочет себе под нос, злясь на несоответствие между поразительными умственными возможностями его жизни воскресшего и вполне человеческими физическими ограничениями, которым он по-прежнему подчинён. Когда он этого хочет, он способен различать миллиарды электромагнитных волн — несущих волн — данных, текущих по сложнейшей паутине проводов и стекловолокон, которую сплела цивилизация, а также мчащихся по воздуху от передатчика к передатчику, к бесчисленным приёмникам, проходя сквозь здания, людей и деревья, никак на них не влияя: телевизионные программы и конференции в Zoom, невидимые на пути, потоковая музыка и телефонные разговоры, которые невозможно услышать, пока цифровой код не будет преобразован в слышимые тона. Каждая река данных быстро уносит его к компьютеру или сети компьютеров, и большинство таких шлюзов выплёскивает его в интернет. Он может оказаться в Нью-Йорке за считаные секунды — в Вашингтоне или Париже, или Пекине, — или в спутнике наблюдения, идущем по орбите над Землёй. Ни одна тайна, которую мир так ревниво хранит, от него не спрячется. Однако, чтобы помочь Нине и Джону в этом чёртовом саду, ему нужно быть там — во плоти. Он думает, правда ли это: не мог ли он — не должен ли был — сделать издалека больше, чем воспользоваться секретным правительственным рубильником, чтобы заглушить двигатели четырёх внедорожников, больше, чем превратить смартфоны плохих парней в маяки Макарены, которые выдали их Нине и помешали им координировать поиски. Смартфон — это карманный компьютер. Его можно взломать. Если он способен подключиться к Spotify и пустить на их телефоны любую музыку, какую захочет, выкрутить громкость динамиков и усилить функцию вибрации, возможно, существует способ подать заряд на литиевый аккумулятор телефона так, чтобы тот быстро ушёл в перегруз и начал не просто сильно нагреваться, а взорвался, ранив того, кто его несёт. Если такое и вправду возможно, ему не хватает гения, чтобы понять, как это сделать. Те, кто давно предсказывал Сингулярность, воображали, что физическое сращивание человека и машины приведёт ко всевозможным удивительным способностям, а также к радикальному усилению человеческого интеллекта — люди станут в сотни, тысячи, а то и миллионы раз умнее, чем сейчас. Ожидание удивительных способностей, похоже, в ограниченной мере подтверждается, но Майкл может засвидетельствовать: теория убер-гениальности — это не столько наука, сколько мечтательность, комиксное мышление. Он всё так же пережёвывает события тем же самым мозгом — лишь чуть выше среднего, — который протащил его через сорок четыре года жизни и через день или около того смерти. Возможно, у него улучшились рефлексы — даже заметно улучшились по сравнению с тем, какими они были в двадцать, — потому что, несмотря на дождь и состояние дороги, он филигранно проводит Bentley через поток, который в основном идёт шестьдесят–семьдесят миль в час, а сам держит восемьдесят–сто. Ему не нужна навигация, которую Вудбайн оставил выключенной. Он знает, куда едет: он вошёл в телефон Нины и подтвердил местоположение её GPS-сигнала. Он не ожидает увидеть патрульную машину, припаркованную на обочине, с радарным конусом, выставленным под дождь. В такую ночь, когда из-за погоды аварий будет втрое больше обычного, полиция избегает дополнительно отвлекать водителей и часто не бросается в погоню даже за самыми наглыми нарушителями. Впрочем, рискует он не из-за засады. Обгоняя фуру на девяноста милях в час, он пролетает мимо чёрно-белого Dodge Charger Патрульной службы автомобильных дорог Калифорнии, который идёт ярдов в двадцати впереди грузовика. Сбавлять скорость бессмысленно. Его уже засекли; он уже уносится прочь, когда световая балка на крыше патрульной машины вспыхивает ярче и взвывает сирена. Он не находится в постоянном осознании бесконечного множества потоков электромагнитных волн, которые носят данные вокруг и сквозь него, — не видит, не слышит, не чует, не ощущает их в обычном смысле. Могущественная нанотехнология, которую археи доставили в каждую клетку его мозга и тела, дала ему шестое чувство, которое трудно описать человеческими словами. Это шестое чувство — как второе «я». Эта кибернетическая персона, его теневой двойник, непрерывно настороже на всех частотах, способна определить системы, использующие их для передачи, и мгновенно «прочитать» содержимое. Миллиарды клеток, из которых состоит Майкл, одновременно составляют самый совершенный в мире передатчик и приёмник данных. В нём — миллиарды обычных настроечных конденсаторов, с которыми параллельно работают маленькие переменные конденсаторы: это позволяет его теневому двойнику сканировать весь спектр частот и в любой миг тонко настроиться именно на ту, что ему нужна. Сам Майкл не осознаёт этот теневой двойник активно, пока не обращается к нему за услугой. Тогда ему достаточно лишь подумать , в какой поток данных он хочет войти, — и он может видеть-слышать-понимать, какую информацию тот несёт. Но ещё важнее то, что он способен управлять этим потоком и внедрять в него команды. Таково его примитивное понимание того, как работают Майкл и Теневой Майкл, — и на самом деле он не может объяснить это лучше, чем пятилетний вундеркинд-пианист может объяснить, как, услышав сонату Моцарта всего один раз, он способен сыграть её безупречно и с не по годам взрослой страстью. Хотя Майклу достаточно лишь подумать о том, чего он хочет от Теневого Майкла, обычно он произносит просьбу вслух: привычку озвучивать мысли всю жизнь не выкорчевать за несколько дней. Как Alexa от Amazon нередко понимает слегка неточную формулировку запроса и выдаёт нужную информацию, так и Теневой Майкл знает, что нужно Майклу, даже если просьба описывает предмет не предельно точно. Вернувшись к жизни и призраком выскользнув из «Исследований по совершенствованию внешности», в те дни, что он провёл в доме Роджера Пуллмана в Беверли-Хиллз, в одежде которого он до сих пор ходит, его понимание этой странной силы быстро развивалось, потому что одной из функций нанотехнологичного теневого двойника было обучать его: уроки разворачивались, как яркие дневные грёзы. Теперь, удирая, пока позади висит на хвосте патрульная машина, он говорит: — Встрой меня в систему бортовых компьютерных терминалов и цифровых принтеров штрафных квитанций Патрульной службы автомобильных дорог Калифорнии. Ближайшая машина. Он продолжает осознавать трассу впереди, а также очень чётко ощущает вызовы потока и погоды, но в верхнем правом секторе поля зрения появляется другая сцена — как «картинка в картинке» на телевизоре. Вставленное изображение даёт камера в компьютере преследующей патрульной машины. Он видит половину лица водителя: квадратная челюсть, нос, сломанный не раз, один глаз — глубоко под нависающей тяжёлой бровью. Офицер заканчивает говорить в микрофон полицейской рации, и диспетчер начинает отвечать, но Майкл перекрывает этот канал. Он контролирует компьютер патрульной машины и всё оборудование, связанное с ним. Гасит мигающую световую балку на крыше. Убивает сирену. Он включает наружный громкоговоритель, через который офицер может орать указания водителям, выкручивает его на максимум, выхватывает из воздуха радиосигнал Sirius и загоняет в систему «Proud Mary» группы Creedence Clearwater Revival с таким громовым уровнем, что слышит песню даже в Bentley. Чёрно-белая машина теряет скорость и отстаёт. Из компьютера он может провалиться в базовую электронику автомобиля — и потому нажимает привод открывания багажника и выключает фары. Он переводит обогрев и вентилятор на максимальный режим, устраивая патрульному кусочек пустыни Мохаве посреди ливня, который уже захлёстывает лобовое стекло: дворники отключены и заблокированы. В верхнем правом секторе поля зрения Майкл видит обезумевшего офицера: без фар и без дворников тот почти ослеп, но всё же выводит обездвиженную машину на обочину. У копа будет мобильник, чтобы вызвать помощь, но в такую погоду и при таких обстоятельствах он, вероятно, не успел считать номерной знак Bentley. А прежде чем Майкл выскользнул из патрульной машины, он стёр видео, записанное её передней и задней камерами. Если номера внесут в Национальный информационный центр по преступности, Майкл получит в мысленном глазу предупреждение синим неоном и либо удалит запись, либо перетасует цифры так, чтобы запутать власти. Дождь льёт, темнота сгущается, и Майкл несётся на юг — к съезду с межштатной автомагистрали, к пустынной трассе штата, к тихой долине и к мёртвому саду, где Нине и её сыну нужна помощь, которую он может обеспечить только с AR-15. Раньше он достал винтовку из отсека под задним сиденьем. Теперь она клином стоит стволом вверх между пассажирским сиденьем и приборной панелью. В винтовку вставлен удлинённый магазин на двадцать патронов. Ещё три запасных лежат на сиденье. Как специалист по безопасности и лицензированный телохранитель, он обучен обращению с разным оружием, в том числе и с этим. Но он никогда ни в кого не стрелял. Он никогда никого не убивал . Он отлично владеет AR-15 и прекрасно знает: Алим и его люди — убийцы, не приносящие миру ничего, кроме мучений и горя. Но он никогда никого не убивал. Во всеоружии Шезлонг стоит низко над полом, что облегчает перенос на него бесчувственного адвоката; теперь он лежит на спине в центре бывшего спортзала — и в бесчисленных отражениях отражений, как целая армия спящих клонов. Руки свисают с мебели, ладони лежат на полу вверх. Запястья стянуты к ножкам шезлонга длинными пластиковыми стяжками. Он что-то бормочет, невнятно мычит — до возвращения в сознание остаются считаные минуты. Калафас никогда не бывает без Springfield Armory .45 Tactical Response Pistol, второго пистолета, который нельзя связать с ним, аэрозольного баллончика с хлороформом, выданного агентством, и боевого ножа с выкидным лезвием. Кроме того, при нём всегда четыре пластиковые стяжки; за время его жизни мир стал таким, где подобные удобные средства удержания всё чаще оказываются необходимы для ведения дел. С детства Дуранд Калафас верил: к неожиданным возможностям надо быть готовым. Ему было тринадцать, когда он начал носить нож — простой выкидной. Спустя неделю после своего пятнадцатилетия он нашёл ему занятное применение. В июле он гостил у бабушки, Джейн Джоунз, в сельском Огайо. Джейн была клише: искрящиеся глаза, белые волосы, печёт печенье, готовит пироги, носит фартук; её неизменный и унылый распорядок подтверждал то, во что Калафас иногда тогда верил, — что он единственный настоящий человек в мире, а все остальные лишь плод его воображения. Бабушка жила в викторианском доме с обильной резной отделкой, с напольными часами в передней, маятник которых мерно качался в холле, с вязаными ею накидками на подлокотниках и подголовниках кресел, со сладенькими афоризмами, вышитыми и вставленными в рамки на стенах. За домом тянулся лесок, где Калафас, во время одной из своих вылазок, встретил шестнадцатилетнего мальчишку по имени Билл Смит — такой же плоский персонаж, как случайная роль в плохо написанном телешоу, ровно как бабушка Джейн. На нём были тяжёлые туристические ботинки, гольфы до колен, шорты цвета хаки с накладными карманами, белая футболка в пятнах пота, брекеты для выравнивания зубов и очки в роговой оправе под черепаху. Он нёс книгу о грибах — со ста семьюдесятью цветными иллюстрациями самых распространённых разновидностей. Он сказал, что станет микологом, биологом, специализирующимся на грибах. Он не просто интересовался грибами — он был ими одержим . Он решил, что и Калафас тоже помешан на грибах, будто иной причины быть в лесу не существует. Калафас больше часа ходил за начинающим микологом, ожидая, что этот князь ботаников станет полупрозрачным — и тем подтвердит, что он всего лишь приснившееся присутствие в приснившемся мире, выдуманное для того, чтобы развлекать Калафаса. Когда Билл нашёл колонию cortinarius alboviolaceus — съедобного гриба, который он объявил вкуснейшим, — и начал собирать их в пластиковый пакет, Калафасу пришло в голову проверить реальность Грибного Билла, собрав его . Хотя он был на год младше юного миколога, Калафас был гораздо сильнее. Он выхватил выкидной нож и бросился на ошарашенного мальчишку, одним яростным взмахом перерезал ему горло, а затем вогнал лезвие между рёбер — в сердце ботаника. Некоторое время он сидел рядом с трупом, ожидая, что тот растворится, исчезнет, — но этого не произошло. Тогда-то он и начал пересматривать свою веру в то, что он единственный настоящий человек в мире. Если Билл Смит реален, значит, реальны и те, кто найдёт его тело, и полиция, которая будет расследовать убийство. Пятнадцатилетний мальчишка вроде Дуранда не стал бы первым подозреваемым в таком деле. И всё же он принял меры, чтобы подозрение в принципе не упало на него. Он стянул с Билла Смита шорты хаки и бельё, отрезал главный признак того, что ботаник был мужчиной, унёс отрезанное поглубже в лес и бросил через щель в скальном выступе — в недоступную пещеру внизу. Теперь власти будут искать какого-нибудь взрослого извращенца с жуткой коллекцией гениталий в домашней морозилке или в банках с формалином. Свежий мальчишка, приехавший из Колорадо, никого бы не заинтересовал. Он вошёл в лес с голым торсом, в кедах и обрезанных джинсах, и ему нужно было избавиться от крови, которой он испачкался. Сквозь деревья протекал ручей и по пути подпитывал купальную заводь. Калафас вымылся в прохладной воде, пахнущей мхом, и сидел на лугу, пока солнце не высушило ему волосы и одежду. Несмотря на удар по его философии жизни, который нанесли эти события, когда он вернулся в викторианский дом, бабушка по-прежнему казалась ему выдуманной фигурой из убогой теледрамы. Спустя все эти годы самый свежий Билл — Картер Вудбайн, эсквайр, — стонет, открывает глаза и катает голову по шезлонгу из стороны в сторону. Из носа, измученного хлороформом, течёт прозрачная водянистая слизь. Он пытается пошевелиться, но руки, стянутые стяжками, не дают ему приподняться. Стоя над шезлонгом, Калафас ждёт, пока пленник окончательно очнётся и начнёт изливать своё негодование потоком ругательств. Он привлекает внимание Вудбайна, постукивая тому по лбу, как по двери. — Есть кто дома? Легкомысленный характер этой дерзости наконец-то тревожит самоуверенного адвоката, и его судорожно перекошенное выражение возмущения сходит на нет, уступая место страху. Раньше он никогда не терял дар речи — ни как служитель закона в зале суда, ни как заботливый покровитель, снабжающий капиталом и связями визионеров-предпринимателей из индустрии фармацевтики чёрного рынка. Однако, когда Вудбайн смотрит Калафасу в глаза, он видит там нечто, что заставляет его умолкнуть и от чего он не в силах отвести взгляд. — У меня твой iPhone. Мне нужен код доступа, — говорит Калафас. Вообще-то телефон Вудбайна может и не понадобиться, потому что Bentley, вероятно, можно найти иным способом, чем по сигналу AirTag. Но Калафас человек предусмотрительный: он всегда предпочитает иметь запасной план на случай, если стопроцентная уверенность вдруг окажется не такой уж стопроцентной. Вместо того чтобы назвать код, адвокат спрашивает: — Сантана? — Мёртв. — Харрис? — Мёртв. — Если я дам код? Калафас с удовольствием отвечает: — Мёртв. — Тогда с какой стати мне сотрудничать? Они оба знают ответ. В этой крепости, в остальном пустой, с ультрасовременной шумоизоляцией и тройными стеклопакетами, доработанными пулестойкой ламинацией толщиной в четверть дюйма, звуки внешнего мира не проникают внутрь. Никакая громкость крика, поднятого в этих комнатах, не привлечёт внимания кого бы то ни было за стенами. Калафас говорит просто: — Ты настолько любишь боль, что хочешь, чтобы я провёл ночь, причиняя её? Вместо ответа на этот вопрос Вудбайн называет код доступа к телефону. Когда он отвечает ещё на несколько вопросов и чувствует, что короткий допрос подходит к концу, его глаза мутнеют, наполняясь тем, что могло бы быть мрачной, горькой печалью. Единственный свидетель любой его слабости — человек, который сейчас его убьёт, но адвокат проглатывает мольбу о пощаде, которую отчаянно мог бы произнести. Какую бы высокомерную самоуверенность ни вбили в него в Гарвардской юридической школе, мачизм он приобрёл не там. Годы общения с такими, как Сантана и Харрис, по-видимому, внушили ему идею, что правильный ответ на близкую и неизбежную смерть — суровая стойкость, пусть даже наигранная. Он говорит только: — Я хочу понять. — Понять что? — Вы — АВБ. — Они мне платят, да. — Вы верите в Новую истину. — В той мере, как я её понимаю. Калафас тянется под пиджак и достаёт из кобуры на ремне у левого бедра пистолет — тот самый, из которого он стрелял в людей, у которых сейчас на кухне наступает трупное окоченение. Вудбайн поворачивает голову вправо и смотрит на уходящее вдаль множество лежащих Картеров Вудбайнов в зеркальной стене. Возможно, он разглядывает эту бесконечность «я» — и пере осмысливает своё презрение к тем, кто верит в бессмертную душу и жизнь вечную. Обращаясь к отражениям Калафаса, он говорит: — Значит, мы союзники. Калафас поправляет его: — В этой игре союзников не бывает. — Я уже предлагал вам три миллиона. Калафас, позволив себе вздох, говорит: — Дело не в деньгах, хотя, разумеется, я буду рад их получить. — Не в деньгах? Тогда в чём? — В счёте. Дело в счёте. Повернув голову и глядя прямо на своего палача, Вудбайн выглядит так, будто его без нужды обременяют, будто несправедливо, что, задавленный ужасом и отчаянием, он ещё должен находить в своей душе место для тревоги, которая называется недоумением. — Счёт? Мы встретились меньше получаса назад. Что я вам сделал? Какой счёт вы со мной сводите? — Я не это имею в виду под «счётом», — говорит Калафас и стреляет ошарашенному пленнику в лицо. Он убирает пистолет в кобуру, достаёт из кармана пальто пару перчаток и натягивает их. Это не тонкая кожа, которая могла бы возбудить кого-нибудь, у кого есть особый фетиш. Девяносто два процента хлопка, восемь процентов спандекса — для того, чтобы протереть поверхности, которых касался Калафас, и не оставлять новых отпечатков. Поскольку он почти ничего в этих апартаментах не трогал, ему нужно меньше двух минут, чтобы закончить. Уверенный, что в эту ночь — между одной охранной компанией и другой — здание не охраняется, что камеры ослеплены, видеорегистраторы выключены, а сигнализация лишена голоса, Калафас выходит из апартаментов и проходит через офис мёртвого адвоката. В приёмной он набирает на клавиатуре лифта цифры, которые видел у Сантаны. Спускается на первый этаж и идёт из вестибюля по коридору к заднему тамбуру. В гараже он направляется к кабинке парковщика, где на перфорированной панели висит запасной ключ от украденного Bentley; он кладёт его в карман. Возвращается в тамбур, где висит его дождевик. Надевает его, натягивает капюшон и выходит в ночь через заднюю дверь. Хотя у некоторых других заведений есть внешние камеры наблюдения, а дорожные камеры смотрят на многие — но не на все — перекрёстки, он умеет их замечать, точно оценивать их сектор обзора и избегать большинства. Окружным путём, укрытый плащом и капюшоном, с отвёрнутым лицом, переходя улицы посередине квартала, чтобы не попадать в кадр на перекрёстках, пользуясь узкими служебными проходами между зданиями, где нет дверей, а значит, и камер, он возвращается на парковку у ресторана, где оставил свой седан. В АВБ никто не ждёт отчёта о его встрече с Картером Вудбайном раньше завтрашнего утра. Если Калафас прав насчёт того, что, помимо трёх миллионов долларов, спрятано в тайнике Bentley, который адвокат так отчаянно хотел заполучить, если он сумеет найти транспондер в выдолбленном изнутри пакете с купюрами — а он сумеет, он найдёт, считаные минуты, — тогда он разыщет и убьёт Майкла Мейса задолго до утра. Однажды умершего беглеца можно сделать мёртвым ещё раз — на этот раз навсегда. Кем бы ни стал Мейс, какие бы дары ни дала ему Сингулярность, он не бессмертен: будь он бессмертен, он бы не бегал, спасая собственную жизнь. Когда Мейс снова будет мёртв — а это случится до рассвета, — убийства Вудбайна, Сантаны и Харриса можно будет повесить на него. А сделав это, Калафас выиграет приз из всех призов. Он не сомневается: это высший уровень игры, и его суммарный счёт, набранный за годы, скоро сделает его хозяином игры. Здесь есть все знаки — их нужно лишь прочитать. Великий клад почти у него в руках. Вместе с кладом спрятано нечто тайное — волшебный ключ, Ковчег Завета, кристалл бесконечной силы, единое кольцо, властвующее над прочими, что угодно, — владение чем и составляет самую суть игры. И охраняет этот ключ или ковчег, или кольцо Мейс — с силами, которые одолеют любого, кроме самого умного и упорного игрока. А это Дуранд Калафас. Здесь есть все знаки — их нужно лишь прочитать. Этот мир по-своему реален, но это виртуальная реальность, симуляция, созданная существами более высокого порядка. Мир — игра. Те, кто живёт в этой конструкции, столь же живы, как Калафас; они не воображаемые, как он когда-то считал, — и для одного из них существует игра, которую можно выиграть, и приз. За рулём своего автомобиля он откидывает капюшон и заводит двигатель. Он включает навигационную систему, в которой есть функции, доступные только Агентству внутренней безопасности. На экране появляется список ранее введённых адресов. Не обращая на него внимания, он вводит: БЕЗОПАСНЫЕ ДОМА / ОКРУГ ЛОС-АНДЖЕЛЕС. Система выдаёт новый список из восьми точек; три помечены звёздочками — значит, они сейчас используются: либо там укрывают беглецов, которых агентство желает защитить, либо это тайные центры допросов, где агенты выпаривают информацию из врагов государства. Он выбирает одну точку, отказывается от голосовых подсказок, нажимает «старт», и первые указания появляются белыми буквами на лобовом стекле. Предостерегая себя от самоуверенности и напоминая себе про уважение хитрости тех, кто сконструировал это испытание, он выезжает с парковки — в ночь, в дождь, в город, — навстречу надежде на триумф, навстречу бегству из игры, навстречу новой жизни, в которой сыгранный становится игроком в более высокой — и истинной — реальности за пределами этой. Красноглазые падальщики подкрадываются Отныне и навеки лишённые яблок, деревья сада стоят в торжественном строю, как монолиты, некогда имевшие весомый смысл. Теперь, измученные временем, болезнями и дурной водной политикой, они несут единственное послание о жизни, которое никто не хочет слышать: ветви — скелеты, стволы — в трещинах, как древние каменные кенотафы, мёртвые корни гниют, уходя в насыщенную смыслом почву. Нина и Джон, шлёпая по лужам, идут по проезду для уборочной техники, где громоздятся четыре ржавые сельхозмашины непонятного назначения — накренившиеся на лопнувших шинах или сломанных осях, очевидно брошенные, потому что износились и уже не имели никакой ценности при перепродаже. В сумраке, под дождём, в стелющемся тумане эти машины жутковато напоминают формы жизни юрского периода. Мать с сыном торопливо проходят мимо, пересекают проезд, протискиваются между иссохшими деревьями ещё одного ряда — и наконец выходят на прогалину, где геометрические плиты тьмы отпечатывают на ещё более тёмной ткани ночи сараеподобные здания, одни в два этажа, другие в три. Это комплекс, куда когда-то, в прежние времена, сотнями тысяч свозили только что собранные яблоки — мыть, полировать, упаковывать и либо отправлять дальше, либо перерабатывать. Нина представляет, что в лунную ночь эти обветренные дощатые стены, стоящие на бетонно-блочных фундаментах, мягко светятся серебристо-серым и обретают печальную красоту. Сейчас же они чёрные и зловещие. Сооружения не так пугающи, чтобы она предпочла им единственную альтернативу — сухостой, мёртвые ветви и дикое запустение. Карта в её телефоне может вывести к шоссе, которое рассекает долину, но в этот час и в такую погоду движение в сельской местности почти нулевое. Скорее она попадёт в руки корешей Алима, чем наткнётся на доброго водителя; по меньшей мере двое из этих корешей наверняка уже выбрались из сада и будут пешком патрулировать дорогу. К несчастью, она выскочила из дома, забыв зарядный шнур для телефона. Батарея опустилась до двадцати шести процентов, и заряд нужно беречь, чтобы Майкл мог найти её по сигналу GPS. Она может на мгновение взглянуть на телефон, определить точный запад и идти по проезду для уборочной техники до конца, где плодородные равнины уступают место изрезанной, поднимающейся местности. За теми заросшими склонами и оврагами, в миле-двух — может, в трёх, — уже кипит жизнь: цепочка городков ближе к побережью. Но даже здесь, в саду, земля коварна; и она, и Джон уже не раз спотыкались и падали. Её мучают две точки умеренной боли — левая коленка и левая лодыжка. Ничего не сломано, но всё не так, как должно быть. В заросших холмах за садом подвернуть ногу или сломать лодыжку — серьёзный риск даже без хромоты. К тому же им нужно оставаться там, куда Майкл сможет добраться и помочь быстрее. — Здесь, — говорит она. Джон соглашается. — Да, только где именно «здесь»? Они движутся среди зданий, и ни одно не похоже по масштабу или стилю на другое, словно строили их на протяжении десятилетий — по мере того как сад рос и требовал всё больше обслуживания, а огромный урожай нужно было перерабатывать вовремя. На фронтонных стенах некоторых — над большими воротами — видны огромные блочные буквы; белая краска сильно выцвела, но слова всё ещё читаются и будто бы обозначают разные направления переработки: на одном здании — СИДР И СОК, на самом большом — ЦЕЛЫЕ ФРУКТЫ; вот — СПЕЦИАЛЬНЫЕ КОНТРАКТЫ, а там — СПЕЦИАЛЬНАЯ ПРОДУКЦИЯ. На самом маленьком написано ОФИСЫ, а второе по величине, без надписи, когда-то могло быть длинным гаражом для служебных машин и сельхозтехники. Их преследователи вряд ли решат посвятить этим расползающимся строениям драгоценный час или больше. Во-первых, в темноте и под прикрытием бури Нина и Джон вполне могли бы переходить из здания в здание, затягивая игру в кошки-мышки. Но главное — Алим знает, что она ни от чего не прячется и всегда идёт вперёд. Не подозревая, что она повредила ногу и замедлилась из-за хромоты, он, скорее всего, решит, что она ускоряется к югу — к помощи, которая ждёт за пределами сада, в первых домах на окраине единственного в долине сколько-нибудь крупного городка. Нина выбирает самое большое здание: его громадность обещает больше укрытий, если этот разваливающийся комплекс всё же начнут прочёсывать. Она ведёт Джона к зеву проёма, который когда-то закрывали огромные ворота, и заводит внутрь. Подъёмные ворота отсутствуют во всех зданиях — возможно, их сняли и утащили после банкротства. Пока мальчик зажимет ладонью два чиха и потом высмаркивается в салфетку Kleenex, Нина включает тактический фонарь Tac Light, прикрывает луч сложенной ковшиком рукой и щупает темноту. Под ногами — неровный бетонный пол, который в сухую ночь мог бы выдать их следы в толстом слое пыли и мусора. Но крыша течёт, а напольные стоки не работают, и вода поднимается к порогам отсутствующих ворот — в большинстве мест примерно на дюйм. Обернувшись, она проводит приглушённым лучом по земле за спиной. Грязная поверхность, застланная ковром мёртвой дикой травы, удерживает отпечатки их прохода лишь на миг — прежде чем мокрая метла бури сотрёт любые следы. Она ведёт Джона в зловонную, по щиколотку, воду упаковочного цеха. Ночь прохладна, но вода, через которую она идёт, ещё холоднее — от этого её пробирает дрожь, и телесная, и душевная. Она останавливается, пытаясь понять, даст ли это место то убежище, которое им нужно. Луч Tac Light высвечивает гигантское пространство — длиннее футбольного поля, футов, пожалуй, сто в ширину. Опорные колонны поднимаются примерно на тридцать футов к потолку. Перерабатывающее оборудование давно исчезло. Вдоль правой стены тянется ряд помещений — возможно, бывшие кабинеты и кладовые. Нина оборачивается и смотрит назад — туда, где когда-то висели огромные ворота. Это не бухгалтерская задача, которую можно решить, найдя ошибку сложения или вычитания. У неё нет никакой математики, чтобы вычислить и сравнить риски двух возможных путей. Она смотрит на Джона: он прижимает к себе дорожную сумку, дождём намоченное лицо блестит. Она почти спрашивает, что он думает — это здание или ночь, — но не хочет пугать его ещё сильнее, признаваясь в собственных сомнениях. — Здесь лучше всего, — говорит он так, словно умеет читать её мысли. Возможно, в какой-то мере так и есть. Их любовь связывает их не только сердцем к сердцу, но и разумом к разуму. — С твоей лодыжкой это лучше всего, мам. Единственные окна — в тридцати футах над рабочим полом, у самого потолка. Мало какой свет способен подняться к тем стёклам, закрытым грязью и тщательной работой многих поколений пауков. И всё же она приглушает луч Tac Light, накрыв большую линзу двумя пальцами. Ей хочется сказать мальчику, что всё хорошо, что они благополучно переживут эту ночь, но она никогда ему не лжёт. В мысленном взоре она видит Алима и его корешей — этих крыс, чьи лица окаменели от жажды власти и ненависти, составляющих их сущность, — и они бросают ей тот жёсткий взгляд, который называют «красным глазом», требующий покорности и грозящий убийством. Сегодня ночью нет безопасного места. Она целует Джона в лоб и ведёт его через зловонную воду этой огороженной лагуны — к комнатам вдоль правой стены. Безопасный дом Этот объект в портфеле АВБ — скорее безопасный особняк, чем безопасный дом: акр земли за оградой с воротами, в закрытом посёлке, где стоят многомиллионные резиденции. Архитектура — тосканская, такой её воображает дизайнерский комитет посёлка, хотя, похоже, в голове у них Италия какая-то другая, не та, что в Европе. Семь спален, десять ванных, домашний кинозал, крытый и открытый бассейны — и прочие удобства. Калафас опускает стекло седана и мочит руку под дождём, пока набирает на клавиатуре свой девятизначный агентский идентификатор. Красивые ворота откатываются, и он поднимает стекло. Едет по подъездной дорожке к портику у парадного входа. В этом доме по нескольку дней, а то и недель допрашивали опасных людей, представляющих интерес для агентства, — без предъявления обвинений и без вмешательства адвокатов. Обычно их привозят сюда в состоянии медикаментозного сна, в багажнике автомобиля, и держат в подвальной комнате без окон. Когда из них извлечена жизненно важная информация и их вина подтверждена, их обрабатывает кремационная система PowerPak: она превращает их в пепел и упрямые кусочки кости — скромные останки, от которых избавиться проще, чем от неудобных трупов. Однако основная задача этого места — временно размещать людей, часто целые семьи, из других стран: людей, служащих движению «Новая истина», которых агентство хочет держать в Соединённых Штатах, не посвящая иммиграционные службы в их прошлое. Здесь им присваивают новые имена, дают биографии, которые надо выучить, снабжают документами, подтверждающими новую личность, и ставят на агентский оклад. В некоторых случаях им предоставляют услуги выдающегося пластического хирурга. Оставив седан под защитой портика, Калафас поднимается по четырём ступеням и набирает свой девятизначный агентский идентификатор на клавиатуре у входной двери. Электронный замок отводит три ригельных засова; дверь распахивается, и он входит. За безопасным домом присматривают Боб и Джой Клинк — у них здесь своя квартира. Узнав о его прибытии ещё тогда, когда он прошёл через ворота, они ждут его в вестибюле. Они знают Калафаса, но Боб всё равно изучает его служебное удостоверение, а Джой требует, чтобы он прошёл сканирование сетчатки портативным прибором. — Если вам что-нибудь понадобится, дайте знать, — говорит Боб, и они уходят. Калафас проходит в офис для приезжих агентов. Ему нужна рабочая станция, запрограммированная так, чтобы минимальным количеством нажатий получать доступ ко всем компьютерным системам, в которые АВБ установило незаметные руткиты. То есть — ко всем сколько-нибудь значимым системам федерального, штатного и местного уровня, а также к системам в частном секторе. Он вынимает смартфон Вудбайна из кармана куртки, включает, вводит код доступа. Активирует связь с транспондером, который адвокат спрятал вместе со своими деньгами на побег, и на экране появляется карта окрестностей, но больше ничего не происходит. Может, транспондер умер. Кладя на стол свой iPhone, чтобы подготовить его, он понимает: Мейс со своими необычайными способностями мог узнать имя агента, назначенного охотиться на него. Если у Мейса есть номер телефона Калафаса, он сможет отслеживать транспондер этого телефона. Через интерком Калафас вызывает Боба Клинка и просит принести новый iPhone из запасов безопасного дома, оговаривая, что он не должен быть зарегистрирован на него. Боб поразительно расторопен. Через пять минут он приносит телефон — и освежающую бутылку любимого эля Калафаса. — Мне ещё нужна машина из вашего автопарка — с отключённой навигационной системой, чтобы её нельзя было отследить. Мою служебную машину оставите здесь, пока я не вернусь за ней. С помощью компьютера Калафас входит в спутниковую систему Министерства обороны, способную отслеживать любой зарегистрированный транспондер, и вводит номер, полученный от Вудбайна. Через минуту экран заполняет карта. Мигающая красная точка показывает автомобиль — и Майкла Мейса — на юге округа Ориндж: он мчится в сторону округа Сан-Диего, словно направляется к Мексике. Транспондер всё-таки активен; сбой был в приложении, связывающем его со смартфоном Вудбайна, или в самом телефоне. И всё же, пока Калафас смотрит, Bentley съезжает с межштатной автомагистрали и уходит вглубь материка по трассе штата — а так Мейс не поступил бы, если бы его целью была граница. Система Министерства обороны способна непрерывно отслеживать несколько тысяч автомобилей одновременно. Калафас приказывает ей держаться на Bentley и до дальнейших распоряжений транслировать данные на его новый служебный iPhone. Карта, показанная на компьютере, теперь появляется и на маленьком экране телефона; красный маркер мигает. Он выходит из системы Министерства обороны и выключает компьютер. Оба телефона — новый и телефон Картера Вудбайна — он убирает в карман: смартфон Вудбайна он подбросит на труп Мейса. В подвале оружейная безопасного дома находится за стальной дверью. Доступ открывается после ввода девятизначного агентского идентификатора на клавиатуре. Комната сорок на сорок футов — оружейная страна чудес. Он выбирает заранее собранный кейс: AR-15 и четыре снаряжённых магазина по двадцать патронов каждый, всё плотно уложено в формованный поролон, чтобы при переноске ничего не гремело. Может пригодиться пара самых современных очков ночного видения — как и устройство для вскрытия полицейских замков. Хотя он избегает мрачных мыслей, он берёт медицинский набор размером с ланч-бокс: рецептурные обезболивающие, антибиотики, противорвотные, коагулянты для ран, чтобы замедлять кровотечение, и прочее — то, что может пригодиться в стрессовой ситуации. Машина на замену ждёт под портиком. Она тёмно-серая, а не чёрная, но в остальном полностью идентична прежней. Он ставит всё полученное на пол сзади. Сев за руль, заводит двигатель. Телефон он устанавливает в подстаканник так, чтобы видеть экран с картой и мигающим маркером. Игра началась; финал уже в поле зрения. Мы окружены змеями Алим и Куба без фонарика, но они уверены в своих звериных инстинктах, в хищных навыках. Они — мужики среди мужиков, тестостероновые шагающие версии семидесятитонного морского танка M1A1, как в том клёвом фильме: разносят к чертям любого тупого ублюдка или суку, кто окажется на пути, всё время прут вперёд, всё время берут территорию. Ночь их не пугает. И буря — тоже. Главное — двигаться дальше на юг, к концу сада, к захолустному городишке, который для Нины — единственная надежда на помощь. В любую минуту она с мальчишкой должны показаться впереди, шлёпая по грязи, — ни у неё, ни у него не хватит выносливости, чтобы убежать от преследователей. Хотя вся древесина здесь мёртвая, сад напоминает Алиму джунгли в Сальвадоре — там он в последний раз был среди такого количества деревьев. Он человек бывалый. В Сальвадоре был дважды, в Колумбии — один раз, даже в Венесуэле. Когда-то главарь банды редко уезжал дальше, чем хватит на полбака бензина. Оставь свой район надолго — какой-нибудь идиот приберёт его к рукам, и потом придётся вырывать обратно, расплачиваясь кровью и деньгами. Теперь же мужику на месте Алима надо быть не только бойцом, но и дипломатом. Раз некоторым политикам и бюрократам выгодно открывать страну для ещё большего наркотрафика, банды из Центральной Америки работают повсюду — от пригородов до самой глубинки. Эти парни с мачете безумно жестокие, но даже они понимают: открытая война в бессмысленных разборках за мелкую территорию — плохой бизнес. Страна огромная и, по крайней мере в обозримом будущем, всё ещё достаточно богатая, чтобы прокормить несметные толпы трудолюбивых преступников. Чтобы в больших городах договариваться о взаимовыгодных границах сфер влияния, какие-то клёвые экземпляры из Госдепартамента, по собственной инициативе, время от времени отправляют таких, как Алим, на юг — в края с более влажным воздухом, с большим количеством змей и по-настоящему невероятными ордами крупных насекомых: мол, укрепляйте доверие, чувствуйте общность с коллегами по ремеслу. Обычно такие конференции проходят в городах. Но однажды, в памятный раз, босс боссов, с которым Алим двое суток вёл переговоры, Пепе Бланко, принимал гостей на роскошном конном ранчо — на травяном плато в двести акров, окружённом джунглями. Дни были забиты обсуждениями, а длинные вечера отдавались пышным банкетам, залитым лучшими винами, в компании самых красивых юных девушек, которых разведчики Пепе находили и привозили на ранчо — либо выкупив у семей, либо убив тех родителей, кто оказывался слишком добродетельным для торга. На вторую ночь, в качестве развлечения, Пепе и его ближний круг увезли Алима и человека из Госдепартамента с плато — в джунгли, на поляну, куда доставили троих активистов, известных сопротивлением власти, которой заправляли бандиты, — для того, что Пепе называл «их покаянием». Молодой священник. Университетский профессор и довольно известный романист. Женщина-врач, работавшая с бедными и агитировавшая против наркотиков — и мужчин, которые их продают. Каждого из кающихся привязали к отдельному дереву по краю поляны. Высокие, душистые факелы почти не дымили, зато их ароматные испарения отлично отгоняли летающих насекомых. По земле и из пальмовых листьев пульсирующий свет вздымался, как сброшенные шёлковые вуали. На столах, накрытых белым льном с кружевными арабесками, лежало аппетитное разнообразие тапас, свежих фруктов и сыров. Dom Pérignon охлаждали в ледяных сундуках и разливали в изящные фужеры Lalique. Экскаватором выкопали три ямы — каждая футов шесть глубиной. И теперь шесть дюжих мужиков с лопатами стояли наготове, чтобы их засыпать. Врача, связанного по рукам и ногам, швырнули в могилу; она проклинала палачей, пока деловитые работяги набрасывали на неё влажную землю, а потом начала выкрикивать имена своих детей — и исчезла под сырой, свежеразвороченной почвой. Пепе и его гости потешались от души, хотя человек из Госдепартамента, Т. Денби Дэнфорд, выразил озабоченность. Он сокрушался, что такая жестокость излишня, когда пуля в затылок дала бы тот же результат, что и погребение заживо. Но когда даже Денби понял, что его брезгливость оскорбляет участников и портит им настроение настолько, что вполне могут выкопать и четвёртую могилу, он прикусил язык, включил обаяние и спасся очередной порцией шампанского. Вскоре даже приглушённых криков из могилы врача уже не слышали. Когда работяги закончили её засыпать и утрамбовали землю, классический гитарист и барабанщик на бонго играли праздничную музыку, пока не пришло время хоронить профессора, который вдобавок был популярным романистом. Его закопали вместе с экземплярами собственных книг; он орал вызывающие обвинения, употребляя слова, которые ставили в тупик и Алима, и почти всех вокруг. Наконец рот набился землёй, и дышать ему стало нечем — после чего музыканты с воодушевлением вернулись к инструментам. Молодой священник оказался, безусловно, любимцем гуляк. Он вызывал самый громкий смех, когда, пока лопаты работали до пота, перешёл на «Отче наш», особенно — когда произнёс слова, которые Христос сказал, когда в Него вонзали гвозди: «Отче, прости им, ибо не ведают, что творят». Вечер был незабываемый — праздник ценностей, которые их объединяли, гульба на скрепление братства. Алим был в восторге, горд тем, что он Пепе брат от другой матери, полон надежд на будущее, переполнен честолюбием. Когда они вернулись в большой дом на поросшем травой плато, ему предложили провести ночь с шестнадцатилетней девушкой Маргаретой. Он сказал Пепе, что два дня, проведенные в этом месте, закалили его, как закаляют сталь, чтобы получился лучший меч; теперь он стал таким суровым человеком, что может нанести непоправимый вред одной возлюбленной; поэтому, принимая во внимание здоровье Маргареты, было бы лучше, если бы ему была предоставлена и вторая девушка, чтобы ни та, ни другая не были уничтожены навсегда в процессе его удовлетворения. Это шутливое бахвальство привело Пепе в восторг. Семнадцатилетнюю Селену отправили в комнату Алима вместе с Маргаретой. Он пользовался ими хорошо, долго и без всякого уважения, но когда, наконец, они ушли от него перед рассветом, он так и не смог заснуть, осознавая, что самые возбуждающие и волнующие моменты этой ночи были связаны не с этими похотливыми девицами, а с тремя людьми, лежащими на глубине шести футов под землей джунглей без использования гробов. Теперь, в этом саду мёртвых деревьев, где «Macarena» больше не отдаётся эхом, промокший до нитки — потому что дождевика нет, — с ботинками, облипшими грязью и тяжелеющими с каждой минутой, с четырьмя заглохшими машинами, которые ещё надо как-то чинить, заводить и увозить, с кучей — до восьми — брошенных телефонов, которые нужно подобрать, Алим дошёл до предела терпения. Он больше не хочет насиловать Нину вместе с Кубой и больше не хочет смотреть, как Куба разбирает её на части часами. Ярость на упрямую бабу, поставившую его в такое положение, горит в голове с такой силой, что сожрёт его, если он не заставит её заплатить, — горит так же жарко, как гнев Пепе Бланко, который заставил того праведного, гордого мужика расправиться с врачом, романистом и священником так, как он расправился. Ни пуля в голову Нине, ни сотня ударов ножом не исправят ущерба, нанесённого его гордости. Его удовлетворит только одно: закопать её живьём. Она и мальчишка. Джон видел, как его мать вообще не уважает отца и как Алим унижен упрямой женщиной. После стольких лет рядом с Ниной пацан наверняка заразился её упёртостью. Втянуть его в банду, попытаться перевоспитать этого мелкого засранца, выученного в какой-то христовой школе, и вбить ему в голову суровую правду жизни — ту, что каждый день лежит на улице, — это всё равно что Цезарю усыновить Иуду до того, как Иуда воткнёт ему нож в спину. Или кто там его воткнул Цезарю, если это вообще Цезарю воткнули, а не тому мужику, который на скрипке играл, пока Рим горел, или, может, Пэриса. В любимом сериале Алима у этого жёсткого главаря банды есть восемнадцатилетний сын — ещё беспощаднее старика, зато верный, железно верный. Алим теперь видит: в его случае жизнь не будет как по телевизору. Джон — гнутый гвоздь, так криво согнутый матерью, что его уже не выправишь и не вобьёшь нормально — пользы ноль. К тому же пацан играет в бейсбол. По мнению Алима, бейсбол — ссыкливый спорт, не лучше поло или волейбола. Настоящие мужики в теме футбола и баскетбола. Жизнь слишком коротка, чтобы таскать пацана на бейсбол или смотреть, как он там подаёт. И Джон берёт уроки пианино — инструмент, который Алим одобрить не может. Пианино — и ему сразу мерещится Либераче, покойник, которого его бабка слушает на виниле, — и Элтон Джон. Ему не надо, чтобы кореши решили, будто пацан ходит по другой стороне улицы. Отцовство — не то, как его рисует телевизор. Алим клюнул на это телепапашество, потому что в нём есть сентиментальная жилка. Сентиментальная жилка может тебя убить. Суку и щенка — в яму, засыпать, утрамбовать, и тогда жизнь снова станет нормальной. Впереди, на востоке, в темноте внезапно рождается яркое пятно. Луч высвечивает бесформенный тёмный силуэт Кубы, потом переходит на лицо Алима. Свет быстро скользит вниз по его телу и лужицей замирает у ног, когда к ним подходит Хаким Макуда вместе со своим главным корешем Карлайлом Шарки. — Мы подумали, может, это вы — они, — говорит Хаким. — Откуда у вас фонарик? — спрашивает Алим. — Держим один в Aviator, на всякий случай, — говорит Карлайл. Хуже всего в характере Хакима — косое чувство юмора; оно и проявляется, когда он выдаёт: — Никогда не знаешь, где окажешься: в мёртвом саду ночью, в бурю, колёса умерли, и ещё суку надо найти. — Часто такое бывает, да? — спрашивает Куба, подыгрывая Хакиму. — Достаточно часто, чтобы я никуда не ходил без своего сукоискателя, Карлайл. Если бы он был последним мужиком на Земле, а где-то во Франции оставалась одна женщина, Карлайл бы учуял её точное местоположение. — И я бы знал, что с ней делать, — заверяет Карлайл. С запада, из деревьев, набухает ещё один свет, потом ещё один: приходит Джейсон Джеймс со своим главным корешем Спидо Хикамом — теперь уже кворум. Орландо Фиск и Масуд Айуб, скорее всего, вернулись на шоссе — патрулировать периметр сада. — У всех, блин, фонарики, — говорит Куба. Очевидно, что кроме фонариков у всех ещё и дождевики с капюшонами — у всех, кроме Кубы и Алима. Не давая никому это прокомментировать, Алим возлагает вину за своё положение туда, где ей и место. — Не думали, что придётся под дождём тут горбатиться, суку выслеживать. Мы думали, на блокпосту её прижмут. — Не прижали, — говорит Хаким. — Да неужели. Карлайл, у которого, похоже, чувство юмора отсутствует в принципе, говорит: — Хотел бы я и правда учуять суку, Алим, но это просто Хаким тупит. — Какого хрена с нашими колёсами? — говорит Спидо Хикам. — У всех разом сдохли. — Не знаем, — говорит Куба. — Карлайл склоняется к сверхъестественному объяснению, — говорит Хаким. — Я сказал « не естественному», — поправляет Карлайл. — Это не значит привидения и всякое такое дерьмо. Я не из таких идиотов. — Тогда ты о чём? — спрашивает Куба. — Космические пришельцы? — Я о том, что мы не знаем, что тут вообще происходит, — говорит Карлайл. — И не надо идти вслепую в эту хрень. — То есть свалить, убежать, как испуганные? — говорит Куба. — Ты сейчас не как «Виг» разговариваешь. Это базар «Бладс», базар крабов. Крабом они иногда называют «Крипсов», и Карлайл обижается. — Не подъёбывай меня, Куба. Я не боюсь ничего больше, чем тигр обоссытся, увидев свою тень. — Нормально ты заплёл, бро, — говорит Хаким. — Перевод будет? — Не базарь как торчок, — отвечает Карлайл, не желая признавать, что переводить тут, по сути, нечего. — Ты и так понял, что я сказал. Спидо Хикам меняет тему. — А эти сараи, упаковочные цеха — как их там — что насчёт них? — Какие упаковочные цеха? — спрашивает Алим. — За следующим рядом деревьев. Там дохрена нор — она могла залечь. Алим качает головой. — Нина не из тех, кто в нору залезет. Она будет двигаться дальше. — Ну да, — говорит Джейсон Джеймс. — Допустим, она дальше и двигается. — Я только что это сказал. — Тогда нам весь мир надо прочёсывать, — продолжает Джейсон. — Это так или это так? Допустим, сука всё-таки заляжет — тогда остаются только эти здания. Врубаешь математику? — Логично, — говорит Куба. — Почему я так сладко сплю по ночам, — говорит Хаким, — так это потому, что у нас есть Джейсон: у него мозги молнией, он всё просчитает. — В Вегасе мне больше не дают играть в блэкджек, — сообщает Джейсон. — Ладно, — говорит Алим. — Покажи мне эти упаковочные цеха. Крысиная нора Холодная вода усиливает боль в растянутой лодыжке Нины, не давая ей перенести весь вес на левую ногу. Она прислоняется к стене, пока Джон спешит вперёд с Tac Light, взбаламучивая воду и размокший мусор, плавающий в ней, распахивая двери и заглядывая в помещения за ними; он тихо окликает мать и сообщает, что находит. Из семи комнат вдоль правой стены упаковочного цеха две — маленькие туалеты. Остальные пять больше, каждая — футов тридцать в ширину и почти столько же в глубину. Две, должно быть, были кабинетами: в них есть окна, выходящие на огромный рабочий зал. Три другие, вероятно, служили складами. Два склада пусты, но, когда Джон открывает дверь в третий, он театральным шёпотом говорит: — Мам, иди сюда, посмотри. Переступив порог, она видит комнату, наполовину забитую мусором, сваленным в углу как попало. Сломанные лестницы. Пятнадцать или двадцать трухлявых деревянных ящиков. Ржавеющие металлические бочки на пять галлонов. Пластиковые контейнеры, похожие на большие корзины для белья. Тачка с погнутой распоркой и без колеса. Офисный стул, из разорванного сиденья которого поднимается белая кобра вспененной набивки. Большие щиты фанеры, россыпь пустых мешков, непрозрачная полиэтиленовая плёнка, разматывающаяся с четырёхфутовой картонной трубы. — Мы можем спрятаться под всем этим, спрятаться за этим, — говорит Джон. — Я всё передвину, сделаю нам место. — Вся эта куча сдвинется и обрушится на тебя. — Нет, мам, я вижу, как это сделать, — настаивает он. — Мы аккуратно заберёмся за неё, сядем спиной к стене. Они откроют дверь, увидят только мусор — и уйдут. Уйдут. — Нет времени. — Три минуты — всё, что мне нужно, — говорит он, подпирая Tac Light опрокинутым ведром и принимаясь за дело. — Может, четыре. Я вижу, как это сделать. — Поторопись, — говорит она и выходит из комнаты. На противоположных концах здания каждая из фронтонных стен открыта в ночь — там, где когда-то были большие подъёмные ворота. Она тянет дверь за собой, перекрывая отблеск Tac Light; и хотя тьма укрывает её своим плащом, она всё равно чувствует себя беззащитной. Что за жизнь у вас, если вы не живёте вместе? Майкл вспоминает покойного Шелби Шрусберри, который любил импровизировать на тему того, что с человеческой точки зрения бури кажутся хаотичными — хотя хаоса в них нет, потому что они неизбежный результат метеорологических законов природы. Неумолимое влияние температуры на скорость воздушных потоков — и скорости воздушных потоков на температуру. Баланс между давлением и силой тяжести. Трение между ветром и землёй. Сложнейшая работа волн и приливов в атмосфере. Состояние границы «атмосфера — океан». Всё это — и многое другое — образует механизм настолько сложный, что мы можем различать множество его движущихся частей и то, как они взаимодействуют, но при этом никогда не способны с уверенностью предсказать, какую погоду эта машина выдаст завтра — и тем более что она принесёт в следующем месяце. Когда Солнце находится в активной фазе , говорил Шелби, Земля теплеет, а когда Солнце входит в фазу крайне низкой активности, вся жизнь на Земле оттесняется к экватору, чтобы пережить долгие столетия ледникового периода. Солнце — единственный и главный хозяин климата, и хотя его термоядерные реакции выглядят хаотичными, они не более хаотичны, чем погода на Земле, на которую они влияют. По правде говоря, Майкл, единственное по-настоящему хаотичное явление во вселенной — это человечество. Похоже на то, думает Майкл, ускоряясь на межштатной автомагистрали: плотный поток движется быстрее, чем позволяет погода, словно не только он, но и каждый, кто сегодня ночью на колёсах, спешит куда-то спасать жизнь. Хотя у них нет усиленных рефлексов Майкла, водители часто идут всего в одном-двух корпусах друг от друга и перестраиваются без поворотника. Они азартно и безрассудно борются за место, будто важнее всего — добраться до цели на десять секунд раньше, чем они добрались бы, если бы хоть немного помнили о собственной смертности. Он ловит себя на том, что оплакивает Шелби — не впервые с тех пор, как воскрес, но острее, чем раньше. Большой парень был светом в жизни так же верно, как солнце. Несмотря на то что они с Майклом были ровесниками, тридцать восемь лет Шелби исполнял роль старшего брата. Его выдающийся ум сделал его чужаком с ранних лет; к средней школе, когда он вытянулся и стал сильным, его миролюбие и скромность дали большинству ребят ещё одну причину издеваться над ним. В их школе и на улицах их квартала физическую силу ценили больше, чем ум или достижения. От любого парня, такого же большого, как Шелби, ожидали, что он будет запугивать и добиваться своего во всём. Грубая сила, соединённая с волей доминировать, вызывала восхищение. Шелбина мягкость приглашала насмешку, на которую он отвечал улыбкой или шуткой. В мелких умах его мучителей такая реакция подтверждала: он именно тот, кем они его обзывают — дохляк, размазня, трус, неудачник, — хотя Шелби часто разнимал драки, когда на более слабого наезжал более сильный — или целая компания. В такие моменты он отчитывал зачинщиков и говорил правду, но именно она и давала им новый повод насмехаться: Что за жизнь у вас, если вы не живёте вместе? В детстве и юности Майкл тоже был чужаком — по причинам, отличным от тех, что обрекли на это Шелби. Его мать, Бет, во всём районе слыла психичкой. Некоторые взрослые называли её «Чокнутая Бет», а для большинства пацанов она была «Ёбнутая Бет» — или ещё похлеще. Прозвища она заслужила. Поскольку она не прибегала к физическому насилию — только к эмоциональному, и главным объектом был её сын, — её не упекли в психиатрическую клинику, а значит, и диагноз ей официально никогда не поставили. Может, она не всегда была такой яркой эксцентричкой, но другой Майкл её не знал. Замуж она вышла всего в семнадцать. Её муж, Лайонел — отец Майкла, — был на семь лет старше, работал в городской дорожной службе. Незадолго до первого дня рождения Майкла Лайонел погиб: у поливомоечной машины, водовозной уборочной техники, отказали тормоза, и его расплющило о стену здания. Поскольку выяснилось, что технику обслуживали из рук вон плохо и налицо была явная халатность, город не захотел суда и быстро утвердил компенсацию: частью наличными, а остальное — в виде пожизненной ренты, которая должна была выплачиваться Бет ежемесячными суммами до конца её дней. С годами она жаловалась, что адвокат её продал и взял откат за то, что согласился на куда меньшую сумму, чем положено. Может, так и было; может, и нет. Одно несомненно: Майкл ни разу не слышал, чтобы она сказала, что любила Лайонела или что скучает по нему. В самые хорошие свои дни Бет называла сына «Микки», или «Микки Маус», или «Мышонок». В те дни, когда её связь с реальностью расползалась ещё сильнее и настроение темнело, она либо вообще с ним не разговаривала, либо называла «мальчик-вещь» — или сыпала матерщиной. Эта неустойчивая среда, с тяжёлым грузом унижения, который шёл с ней рука об руку, пробудила в нём интерес к индустрии безопасности: для него она была про защищённость и устойчивость, про то, как не дать иррациональным людям разрушать жизни рациональных. Засовы, электронные замки, сигнализация по периметру, датчики движения, пулестойкое стекло, комнаты-убежища, стратегии и тактики телохранителей — он хотел знать всё, что можно узнать о том, как сделать жизнь безопаснее для других и, заодно, для себя. Позже, намного позже, чем следовало бы, всего лишь год назад он понял: восемнадцать лет рядом с матерью внушили ему и страх того, что брак может запереть его в домашней ситуации, похожей на ту, из которой он вырвался в восемнадцать. В его жизни были женщины — некоторых он любил, — но когда отношения становились слишком многообещающими, он начинал мягко отступать. Теперь, съезжая со скоростной трассы на дорогу штата, уходя в редкий поток и подальше от пригородных огней, он чувствует, как ночь становится огромной. Кажется, ветер и дождь сметают всё с кривизны Земли — в пустоту. И те давние слова Шелби снова приходят к нему, с силой большей, чем когда-либо: Что за жизнь у вас, если вы не живёте вместе? Это были не его слова, говорил Шелби, а слова поэта, который более чем полвека назад предвидел нарастающую изоляцию, какую всё более механизированное общество навяжет тем, кто существует в его витках и цепях. Что за жизнь у вас, если вы не живёте вместе? Майкл стал той самой Сингулярностью, о которой так давно говорят, — куда меньшим мутантом, чем мечтают стать те, кто жаждет такого превращения, но всё же мутантом. Внедрение наноработы в каждую клетку его тела, в его геном, в каком-то смысле сделало его одарённее всех прочих людей. И в то же время он рискует стать настолько иным по сравнению с другими мужчинами и женщинами, что у него не останется с ними общей жизни. Интернет и миллионы связанных с ним компьютеров, виртуальная реальность, которая существует внутри этого — и в ближайшие годы станет ещё ярче, — на самом деле вовсе не реальность; жить внутри такой подделки — значит быть погребённым заживо без освобождения смертью. Отчаявшиеся, пустые и растерянные люди могут выбрать такое существование. Но этот выбор приведёт не в Шангри-Ла, а в воронку безумия. Аватары не образуют общину: это тени людей, а не люди. Миля за милей Майкл всё яснее понимает правду о будущем, которое может его настигнуть, — и холод пробирает его до самого нутра. Нина нуждается в нём, и Джон нуждается в нём. Майкл нуждается в них ещё больше, чем они нуждаются в нём. Его верность им должна быть полной — с риском второй и окончательной смерти, — если он хочет надеяться на жизнь в подлинном единении с другими. ---------- Часть четвёртая Часть четвёртая Неподвижная точка Всадники Без всякого света Алим, Куба, Хаким, Карлайл, Джейсон и Спидо выходят из мёртвых деревьев, будто последняя осыпь подпорченных плодов. Перед ними на прогалине чернеют здания — темнее ночи, без деталей; большие, и всё же кажутся ещё больше, чем есть на самом деле: их раздувает загадка. Алиму вспоминается одна крутая видеоигра, где финальная последовательность происходит в развалинах замка: Принцесса Времени лежит там под чарами, в тайном убежище, в последние часы мира. Только она способна повернуть часы назад — вернуть эпоху мира и изобилия. Игрок может выбрать принца Эндимиона: тогда твоя цель — найти принцессу и разбудить её, чтобы она успела спасти мир. А можно быть одним из Четырёх всадников Апокалипсиса — Мором, Войной, Голодом или Смертью, — которые ищут принцессу, чтобы убить её и довести разрушение мира до конца. Поскольку оружие, выданное Мору и Голоду, дольше стирает цель, Алим всегда выбирал либо Войну на рыжем коне, либо Смерть на бледном. Кони выглядят как могучие жеребцы, но на самом деле это машины, напичканные всяким убойным оружием. Со своим умением выстраивать стратегии и тактики, со своими острыми рефлексами Алим обычно накручивает такой киллскор рыцарей, защищающих принцессу, что принц Эндимион обречён, принцесса так и остаётся спать, а мир заканчивается до смешного приятно — бешеной свалкой крыс, летучих мышей и рвущихся бомб. Здесь никакая принцесса его не ждёт. Тут — разве что одна зазнавшаяся сука, которую надо поставить на колени, заставить извиняться, умолять о жизни — и закопать живьём вместе с мальчишкой, которого она превратила в безнадёжное ссыкло. Как бы ни было сладко закопать её живьём, Алим понимает: возможно, придётся отказаться от этого удовольствия из-за необходимости разобраться с внедорожниками. Куба надеялся попользоваться Ниной подольше, но ему придётся довольствоваться тем, что он обмакнёт свой боевой нож в мать и сына — а секс потом додумай в фантазии. Столько всего надо прокрутить в голове. Так всегда, когда ты в стае главный волк и все смотрят на тебя. Если машины не заведутся — значит, протереть их, убрать отпечатки. Когда телефоны будут собраны, если хоть один работает, Алим позвонит кому-нибудь, чтобы подъехали и увезли всю бригаду. Если нет — Джейсон шустро дойдёт до города и найдёт таксофон. Утром заявить об угоне, свалить на конкурентов. Если их восьмерых тут как бы и не было — им и не надо объяснять, что Explorer Нины делает в саду. Да и вообще: кроме корешей Алима никто не знает, что Джон — его сын. Когда Нина залетела, а Алим не захотел с этим связываться, ей было стыдно, что она повелась на его сладкий кайф — на бандита вроде него, — и она никому не сказала, кто отец. Если какой-нибудь рьяный убойщик или зелёный, идейный прокурор что-то учует, у Алима есть друг, который дружит и с окружным прокурором; окружной прокурор — человек разумный, цену времени знает и не станет тратить своё и время офиса на дела, которые нельзя — или не следует — доводить до доказанности. Шестеро стоят под дождём и смотрят на этот комплекс зданий, и Джейсон Джеймс показывает: он думает о ситуации ровно так же, как Алим. — Допустим, мы её найдём. — Ну? — подбадривает его Алим. — Мы пришли её проучить, пацана забрать, сделать из него правильного братана. Так? — Её не научишь, — говорит Алим. Куба напоминает им ключевую правду жизни. — Сука может унижать мужика только до поры: потом, если он всё равно терпит её дерьмо, он уже не мужик. — Вернее не бывает, — соглашается Карлайл. — Значит, валим её и забираем пацана? — говорит Джейсон. — Валим обоих, — говорит Алим. Долгую минуту слышны только дождь, ветер и скрип мёртвых деревьев, будто те шевелят своими высохшими суставами. Спидо ломает тишину. — Ты жёсткий мужик, Алим. — Для тебя это новость? — Я всегда это знал, — говорит Спидо. — Просто не знал, насколько жёсткий. — Лучше бы тебе понимать, насколько. — Теперь понял. — Он мне больше не сын. Поздно уже. Она переделала его в циркового пуделя. — Трагедия, — говорит Куба. Джейсона заботит практическая сторона. — Ладно, всадим пару пуль — и что потом делать с двумя трупами? — Если мой Aviator заведём, — говорит Хаким, — можно привязать их к багажнику на крыше. Карлайл не одобряет лёгкости в такой ситуации. — Кем бы ты ни пытался быть, Хаким, ты точно не Кевин Харт и не Дэйв Шаппелл. — Нельзя оставить тут два окоченевших трупа рядом с нашими колёсами, — говорит Джейсон. — Звякнем Модину и Линкольну, пусть подъедут, — говорит Алим. — Привезут плёнку и скотч, замотают её и пацана, увезут вместе с нами. А наши дохлые колёса подожжём: скажем, что «Крипс» или MS-13 угнали. Зачем угнали и тут же сожгли — кто их разберёт? Спидо хочет показать, что он врубается — и одобряет, насколько Алим чёткий. — Дома звоним Гектору Салазару, привезём ему мясо. Гектор — из «Салазар Марин Сервисес» — владеет двумя солидными судами. Ему нравится любой риск, он умеет уходить от властей и не испытывает ни малейших нравственных сомнений. — Гектор вывозит тела в море, — продолжает Спидо, — рубит в прикормку и кормит акул. — Похоже на план, — говорит Джейсон. — Только одно, — говорит Куба. — Никто не будет пулять, потому что тогда надо ствол выбрасывать — у него история плохая, и ещё, может, придётся собирать мозги и куски черепа. У ножа истории нет, как у пушки. И если всё сделать правильно — чище. — Это не просто план, — заявляет Хаким, — это серия «Клана Сопрано». — Три группы, — говорит Алим. — По двое на здание — пока всё не прочешем. Помните: у суки ствол, три-восемь, и стрелять она умеет. У Джейсона и у Спидо по фонарику, и Алим забирает один — себе и Кубе. Они отходят от деревьев к зданиям — на одного меньше, чем «Великолепная семёрка», из того старого вестерна, который Алим пересматривал не раз. Пусть их всего шесть, зато у них есть важное преимущество, которого у тех семерых не было: их ни в малейшей степени не сдерживает дурацкое чувство общественных ценностей, честь, жалость — да вообще ничего. Шанс найти Нину и Джона в одном из этих зданий невелик, а вероятность, что сработает план, который Алим на ходу слепил насчёт четырёх внедорожников, — ещё меньше. Но этот мир не награждает тех, кто начинает сомневаться. Можно сменить направление, если впереди развилка и новая тропа кажется перспективной, но нельзя пятиться и переигрывать в голове: в этом деле и для врагов, и для корешей это выглядит как отступление. Отступление — слабость. Слабые умирают молодыми, и так им и надо. Единственное, что Алим презирает, — слабость. Если ты ввязался в дело, надо давить вперёд — жёстко: не сомневаться, не сбавлять. Если итог оказался не тем, на который ты рассчитывал, даже если вышла катастрофа, ты можешь сделать выводы когда всё будет кончено . А вообще — ни одна его ошибка не бывает настолько плоха, чтобы её нельзя было стереть достаточным количеством насилия и налички. С кучей денег он может выкупить себя из большинства проблем, а когда денег не хватает — он может вырезать себя из них. Поэтому его уважают кореши — и не только кореши, но и все те, кто по сути такие же бандиты, только замаскированные под столпов общества, под друзей трудового человека. Войну не выигрывают, если не давят вперёд — всё жёстче и жёстче, даже когда кажется, что всё безнадёжно. А для Алима Саттера жизнь — война. Единственная мудрость, которую мы можем надеяться обрести Справа от Нины, прижавшись к ней — ощутимо, но невидимо, — Джон сидит в двух дюймах холодной воды, в самой крысиной норе, под искусно переложенным хламом, прислонившись спиной к стене. Он обхватил руками дорожную сумку, лежащую у него на коленях, — скорее не чтобы уберечь деньги, а чтобы удержать себя, не дать нервным подёргиваниям мышц встряхнуть кучу мусора вокруг них. Tac Light выключен и лежит поперёк Нининых бёдер. Она держит пистолет обеими руками — хотя не представляет, как сможет воспользоваться им толком. Магазин — на десять патронов. Стреляет она неплохо, но восьмерых мужчин, вооружённых до зубов, ей не положить. Слева от неё — лаз в их укрытие, прикрытый трескающимся, расслаивающимся листом фанеры, изъеденной грибком; поверх фанеры свисает длинный, мятый кусок непрозрачной плёнки, облепленной грязью, — словно сброшенная эктоплазма призрака, который наконец перестал бродить по этому миру. Ей кажется, будто её проглотили — и она беспомощна; комната темна, как брюхо кита. В воздухе воняет всем сразу — и разной мерзостью, и гнилью, возможно, разложением одной-двух крыс. Она дрожит — и чувствует, как дрожит, прижавшись к ней, Джон. Она не решается одёрнуть его за слишком частое, тревожное дыхание. Он умный и смелый, и когда услышит кого-то в здании, когда откроется дверь в эту комнату, он умолкнет и замрёт. Иногда ей почти не верится, что она дошла до этого — стала беглянкой, загнанной в угол вместе со своим ребёнком. Но эти минуты сменяются другими, и тогда ей кажется, что она и не могла ожидать ничего иного, кроме того, что на неё обрушилось. Долгое время она держит страх на расстоянии, вспоминая, через какую прежнюю тьму ей уже довелось пройти, и какие истины помогали ей выстоять. Ее соблазнение Алимом, когда ей было шестнадцать, не было досадной ошибкой со стороны девушки, которая в остальном следовала безопасному и разумному пути. Она начала бунтовать против своих родителей, когда ей было тринадцать. Ее отец и мать, оба с высокооплачиваемой работой, много работали и жили скромно, платили налоги, ходили в церковь, мало пили и довольствовались такими простыми удовольствиями, как телевизор, библиотечные книги и настольные игры. Они жили без жалоб и по правилам, но что толку? Деньги были постоянной заботой. Их единственным имуществом были Ford двадцатилетней давности и крошечный голубой домик в районе, где никто не жил по своей воле. В пылу отрочества Нина стала воспринимать их как добросердечных глупцов, чьё довольство своей судьбой на самом деле сводилось к покорности подлости этого мира. Она видела других, которые были не так слабы, которые отказывались принимать то, что им предлагали, которые добивались желаемого любыми необходимыми средствами. Они ездили на роскошных автомобилях и одевались по последнему слову моды, как мужчины, так и женщины, некоторые из них были всего на несколько лет старше её. Она знала, что они делали, с чем имели дело, и знала, что это было неправильно. Но если бедность была наградой за правильные поступки, а успех — за неправильные, то Земля так сильно исказилась в своем движении, что никто не обладал властью вернуть ей прежний вид. В своих мечтах наяву она стала одной из самых быстрых девушек. И в своей повседневной жизни она позволяла себе мелкие бунтарские выходки — использовала выражения, которые шокировали бы её родителей, если бы они их услышали, несколько раз покуривала косяк у подруги, выходила из дома застегнутой до шеи, но демонстрировала декольте, когда приходила в школу. Спустя все эти годы она не может вспомнить, как все эти мелкие нарушения субординации внезапно превратились в революцию против будущего, которое, как она видела, готовили для неё родители, но, казалось, это произошло в одно мгновение, и имя этому мгновению было Алим . Её моральные устои с легкостью натянулись, но не сломались, а вернулись в надлежащую форму, когда она, наконец, осознала жестокость, присущую жизни, которой жила быстрая компашка. Реакция Алима на её беременность была холодной и безразличной. Выйти за тебя замуж? Только слабоумные женятся. Любой дурак, когда женится, ставит таких, как ты, выше своих друзей. Это не приводит к добру. Совсем не к добру. У меня нет времени на отцовство, сладенькая. Алим Саттер, он на пути к успеху. Никто меня не удержит. То, что в тебе, для меня всего лишь опухоль. Это твоя проблема. Прими душ, воспользуйся вешалкой для одежды, делай что хочешь, только не приходи ко мне больше. Между нами всё кончено, слышишь? Судя по тому, как ты цепляешься, человека, у которого есть будущее, это не может погубить. Надави на меня, и я тебя вырублю, точно так же, как я тебя обрюхатил. Никогда ещё ребенок не рождался от суки, которая умерла девять месяцев назад. Ты меня слышишь? Если ты хочешь иметь собственное будущее, то это будет твой маленький поросёнок, а не мой. Хотя Нине было шестнадцать и она была глупа, она понимала иронию: жажда быстрой жизни привела её к глубочайшему унижению — и к убежищу в родительских объятиях, в их маленький, но надёжный дом, где со временем она поняла: они вовсе не неудачники, какими ей когда-то казались. Им хватало мудрости понимать: при их скромном образовании и их умении, если много работать, можно выстроить себе убежище от штормов — и что в мире, где штормы не стихают, это великое благословение. Простые радости ничуть не хуже радостей дорогих. Удовольствие живёт в сердце: это вопрос восторга, а не долларов. Верный пёс способен подарить больше счастливых минут, чем яхта. Лишь зависть — болезнь ума — заставляет презирать простое и несоразмерно превозносить роскошь. Под любящим присмотром родителей, со временем и приложив усилия, Нина пришла к единственной добродетели, без которой не бывает душевного мира, — к смирению. Мы можем упорно трудиться, чтобы улучшить свою жизнь, но мир — не наша собственность: нам не править им и не перекраивать его иначе, чем он был изначально устроен. Мать говорила, что нет мудрости выше смирения, а отец говорил, что это единственная мудрость, которую мы можем надеяться обрести, — и только она позволяет нам идти по жизни успешно и счастливо. Теперь, спустя восемь лет после смерти родителей, она скучает по ним не меньше, чем тогда. Ей не свойственно самодовольное убеждение, будто мать и отец и сейчас присматривают за ней, хотя их уже нет в этой жизни. Ей не нужны призраки-утешители. Она не стала бы возвращать их из высшего места в этот низший мир даже если бы знала, как это сделать. И всё же она чувствует — или ей необходимо чувствовать, — что они с Джоном не одни в этой мерзости; что в самой ткани мира есть милость и что их прикроет акт благодати, пока бандиты не уйдут и пока не приедет Майкл. Минуты складываются в полчаса; секундная стрелка на светящемся циферблате её часов сметает её и Джона в непостижимое будущее, и вездесущий запах смерти пропитывает её так сильно, что превращается во вкус на языке. Здесь, в царстве смертных грёз Небольшое здание, на котором белыми буквами выведено огромное слово «ОФИСЫ», кажется самым простым для обыска, но, едва Алим и Куба оказываются внутри, они обнаруживают целый лабиринт комнат на двух этажах. Место — решето: по всему нижнему этажу стоит вода, дюйма на два-три. По вонючей, слизкой жиже плывёт мусор — пустые банки из-под пива, фольгированные пакеты, где когда-то были картофельные или кукурузные чипсы, бледные презервативы, раздувшиеся, как медузы, или ползущие, как прозрачные змеи. — Должно, сюда деревенские пацаны тайком смываются тусоваться, — говорит Куба. — Лучше бы ты взял пробу этого, отправил в своё приложение для здоровья — пусть скажет, чем ты тут заразился, — морщится Алим, пока луч Tac Light скользит по жмыху и мусору. — Офисов-то сколько. Кто бы подумал, что яблоки — это такой большой бизнес? — Ещё со времён Адама, — говорит Алим. — Какого ещё Адама? — Не будь невеждой. Адама и Евы. — Адама я знаю, он с Симоной. — Тогда никакой Симоны не было, только Ева. — У Симоны жопа что надо. — У тебя же айфон, братан, — говорит Алим, когда они, осторожно проверив офисы на первом этаже, поднимаются по лестнице. — Где-то там, в грязи валяется. — Я не про это — ты знаешь их знак? — Какой знак? — Корпоративный знак. Символ Apple. — Ну яблоко же, нет? — Яблоко, от которого откусили. Это символ знания. — Яблоко, от которого кто-то откусил, мне не надо. Это не символ знания, это символ мусора. — Я про самое первое яблоко — с дерева познания. — Дерево познания? Съел яблоко — и будто в колледж сходил, теперь можно стоматологом работать? Ты красавчик, Алим, уважаю, но блин. Это ещё одна твоя странная идея, брат, как твоя взрывающаяся соль. Они делают несколько шагов по коридору наверху; под ногами что-то хрустит, и Алим останавливается, медленно метя лучом от плинтуса к плинтусу. Здесь всё сухо. Морилка на шпунтованном деревянном полу стёрлась, доски выгнулись лодочкой. Сотни мёртвых жуков лежат ровными шеренгами, как огромная побеждённая армия, под тонким саваном серой пыли. Пройти здесь и не оставить след — невозможно: пыль будет взметена, а жуки разлетятся в стороны. — Я знаю, про Библию ты слышал, — говорит Алим, ведя их обратно вниз по лестнице, в болото. — Про энциклопедию тоже слышал. И что? — Про яблоко с дерева познания — это библейская история. — С каких это пор ты Библию читаешь? — Никогда не читал. Но когда я был мелкий, бабушка Верна мне кое-какие истории из Библии рассказывала. — Та самая бабушка Верна, что держит на Уэстсайде элитных шлюх? — А у кого это две бабушки Верны? — говорит Алим, ступая в унылую воду на первом этаже. — Та злая старуха, у которой зубы на имплантах — орехи колоть можно, бриллиантов больше, чем Tiffany когда-либо продал, — и она Библией увлекается? — Она не увлекается. Ей просто смешно. Вроде истории про великана Голиафа. — Про того семифутового рестлера, у которого татуировка змеи из пупка вылезает. — Я про самого первого Голиафа. Прикинь: десять футов ростом. Плескаясь в мусоре от вечеринок — там, где когда-то шла работа, торговля, где суетились люди и кормили семьи чем-то настоящим и питательным, — Куба говорит: — Этот Голиаф жил в замке между деревом познания и деревом соли? — Мы кое-что нашли, — говорит Спидо Хикам, дожидаясь их у входной двери. В длинном чёрном дождевике и с капюшоном он напоминает Алиму монахиню — слишком мягкотелую, чтобы, как мужчина, выдерживать непогоду. — Что за «кое-что»? — Надо видеть. В «Целых фруктах». — И ещё, со всем уважением, никто никогда не был ростом в десять футов, — говорит Куба, когда они втроём направляются к самому большому зданию комплекса. — Спидо, ты про Голиафа слышал? — спрашивает Алим. — Это тот рестлер, что головы цыплятам откусывает? — Он самый, — подтверждает Куба. — Не настоящим цыплятам, — говорит Спидо. — Это зефирные цыплята, как на Пасху. — Настоящие, как настоящие, — упирается Куба. — Хочешь так думать — мне норм, — говорит Спидо. — Бабушка Верна говорит, дело было так: эта креветка Давид решил, что может наехать на Голиафа, свалить его. А Голиаф взял маленького Дэйви, зарядил в ёбаную здоровенную рогатку — и расплющил его по стене храма. — Какого храма? — спрашивает Спидо. — Да не важно какого. Важно, что Давиду преподали моральный урок. У «Целых фруктов» Джейсон, Хаким и Карлайл ждут их прямо у огромного проёма, который когда-то закрывался подъёмной рулонной дверью. Джейсон направляет свет на то, что они обнаружили за порогом. — Это не зубная фея оставила. Сучка где-то здесь, — заявляет Куба. Алим почти чувствует, как держит её голову в ладонях, и как большие пальцы продавливают тёплую желеобразную массу её глаз. Счастливчик Темнота такая густая, будто у неё есть плоть. Нина чувствует, как она давит на неё, закручивается в ушах. Воздух жирный от этой тьмы, словно она оставляет осадок в лёгких, когда Нина выдыхает. Время от времени ей кажется, что она слышит голоса — упорядоченные порции звука, не похожие на вой ветра и болтовню дождя, приглушённые стенами упаковочного цеха. Эти подозрения на человеческое присутствие, похоже, не исходят изнутри этого здания. Они так же кратки, как и едва различимы, — словно голоса из какого-то безымянного Запределья, которые и ждёшь услышать на спиритическом сеансе. Время идёт, но дверь кладовки так и не распахивают. Джон мучается аллергией, и здешняя среда испытывает его решимость молчать. Бедняга подавляет чих и через несколько минут — ещё один; может, зажимает ладонями лицо или щиплет себя за нос — не дай бог это случится, если кто-то из корешей Алима всё-таки войдёт в комнату. — Прости, — шепчет он. — Ничего, — шепчет она. Проходит, может быть, минут десять, и он издаёт украдкой какой-то звук — должно быть, рукой шарит в кармане пальто, — потому что потом незаметно сморкается. Помолчав и не извинившись, он сообщает о проблеме таким тихим голосом, что ей приходится напрягать слух. — О нет. Пропала. — Что? — шепчет она. Он почти не выдыхает ответ: — Счастливая сотня. На миг его слова до неё не доходят, но потом она вспоминает. На кухне. До того, как они бежали из дома. Он вытащил из пачки одну купюру и разглядывал её с изумлением. Она настоящая. Пачки сотен, перетянутые лентой, он распихал по внутренним карманам куртки, а одну отдельную сотню сложил и сунул в наружный карман. Она — как счастливый пенни, только в десять тысяч раз ценнее. Может, в тот самый карман, где он держал сложенные салфетки Kleenex. Теперь она, должно быть, в воде вокруг них. — Забудь, — шепчет она. — У нас куда больше. После тягостной тишины он говорит: — Может, я и не здесь её потерял. Впервые он высморкался, когда они вошли в здание — сразу за порогом. — Ветер её уже унёс, — уверяет она. — Может, и нет. — Ветер её уже забрал, — настаивает она. Горький укус Он входит в поворот на немалой скорости; тяжёлый Bentley прижимается к мокрому асфальту так, будто его тянет к земле сила тяжести, куда большая, чем у всего прочего на планете. В резком вираже яркие фары хлещут по стволам и нижним ветвям голой рощи на приподнятом участке. Деревья дёргаются, словно их и вправду ударили, вздрагивают от света — и тут же снова проваливаются во тьму, когда лучи выравниваются по блестящей чёрной прямой, где танцуют искрящиеся капли дождя, как рассыпанные бриллианты. Теневой двойник Майкла живёт в нанотехнологической паутине, оплетающей каждую клетку его тела, и эти нити вплетены в спектр несущих данные электромагнитных волн — в мировую паутину интернета и все компьютеры, соединённые с ней. Когда машина сбавляет ход и по обе стороны тянется бесплодный сад, в правом верхнем углу поля зрения вспыхивает стилизованный светящийся компас. Этот искатель сигнала ведёт его не по магнитному северу — он указывает на транспондер в смартфоне Нины. Он съезжает на обочину, ставит седан на парковку и выключает фары и дворники. Натягивает дождевую куртку Helly Hansen длиной до середины бедра — она принадлежала кому-то из дома, где он рассчитывал провести несколько дней, устроив себе передышку, сорванную бешеным отморозком-гангстером Алимом. Карманы на молниях вмещают три запасных магазина к винтовке, а также нож с выдвижным лезвием, найденный им в ящике стола в доме в Корона-дель-Мар. Он накидывает капюшон и фиксирует его под подбородком ремешком-липучкой. Проверяет зеркала: дорога позади, на север, тёмная и сейчас пустая. Глушит двигатель, берёт AR-15 и выходит в бурю. Дверь распахнута, и он стоит за ней. Когда он заглядывает поверх кромки, убеждаясь, что с юга не идёт транспорт, он замечает приближающегося человека — в сорока-пятидесяти футах. Тот высокий, в длинном чёрном плаще с глубоким капюшоном, скрывающим лицо. Средневековая фигура — будто нищенствующий монах-пилигрим на пути в древний Рим, прошедший половину света и тысячу лет от шага к шагу. Он идёт не по обочине: он шагает прямо посреди южной полосы. — Помощь нужна, мистер? Она у вас заглохла? Не высокотехнологическая аналитика теневого двойника предупреждает Майкла об опасности. Его предупреждает глубокая интуиция, с которой он родился, — неколебимое распознавание зла. Этот незнакомец не добрый самаритянин, вышедший в мерзкую погоду и темноту с надеждой помочь. И всё же Майкл не способен открыть огонь, не убедившись в намерениях человека. К тому же треск винтовки будет слышен далеко даже сквозь вой ветра и шипение дождя — он объявит о его присутствии остальным преследователям Нины раньше, чем хотелось бы. Майкл перекрывает бурю голосом и своими словами даёт понять, что он понимает, что здесь происходит, и что его вызвали помочь. — Я ищу Алима. Призрак замирает в двадцати футах. Лица под капюшоном всё так же не разглядеть — даже намёка на отблеск глаз. — Что за Алим? В вопросе нет любопытства, какое было бы у обычного гражданского, — лишь холодная нотка вызова, которая почти наверняка выдаёт в нём одного из людей гангстера. Отвечая, Майкл тянется в салон, находит добавленный выключатель на рулевой колонке и щёлкает им, включая GPS и навигацию. — Мне сказали, Алиму нужна перевозка. Я здесь. — А кто сказал? — Он позвонил Бретту Баклину, а Бретт позвонил мне. Я живу неподалёку. Ты знаешь Бретта Баклина, адвоката Алима? — Как Алим тебе позвонил? Чем дольше Майкл стоит за распахнутой дверью, тем больше кажется, что он прячется за ней, и тем меньше он похож на того, кем себя называет. Выйти с AR-15 в руках и рассчитывать на разумную реакцию нельзя. Незнакомец винтовку ещё не видел и может воспринять её как угрозу, как бы небрежно её ни держали. Майкл ставит оружие, прислонив к открытой двери — затыльником приклада на асфальт, — и выходит на южную полосу. — Нет, он не мне звонил. Он позвонил Бретту Баклину, своему адвокату в городе. — Все наши телефоны накрылись к чертям. — Видимо, не у Алима. — Ветер тебя перекрикивает, мужик. Майкл повышает голос. — Телефон Алима не накрылся к чертям. Дождь забивает под капюшон, Майкл моргает, выгоняя воду из глаз. Бандит может что-то держать в правой руке. Майкл не уверен. Темнота и погода помогают обману. — Значит, ты говоришь, Алим звонил Баклину. — Да. — Потом Баклин звонит тебе. — Как я и сказал. Мы можем уже закончить? Погода — дрянь. — Ты тут за перевозку. Везти нас куда? — Куда вам нужно. — Чего? Майкл снова повышает голос. — Куда захотите. — Нас восемь — плюс ты — в одной машине. Майкл старается позволить ветру перекрикивать его так, чтобы это не выглядело нарочито. — Мой человек уже едет на Escalade. Будет через пару минут. — Громче, мужик. Кто что будет? — Я не перекричу эту чёртову бурю, — говорит Майкл и идёт к нему. Их разделяют всего пять-шесть шагов. — Меня зовут Истон Эллис. А ты кто? — Масуд. Почему Алим звонит адвокату, а не другому корешу? — Ни один из твоих корешей не живёт тут, в Долине Говномесов, — говорит Майкл и, не прерывая речи, выходит в сеть: входит в систему навигационного сервиса, спускается по сигналу транспондера в Bentley и перехватывает электронное управление. Сигнализация взвывает, фары вспыхивают, пугая Масуда; тот вскидывает пистолет, который держал в руке, и наводит его на седан. Он, может, и не из самых интеллектуальных отморозков Алима, но трёх секунд ему хватит, чтобы понять: если угроза исходит из Bentley, то и человек, который вёл его, тоже опасен. Майклу нужно меньше двух секунд, чтобы большим пальцем сдвинуть фиксатор лезвия на ноже, спрятанном в правой руке, и полоснуть по запястью, которое Масуд открывает, когда рукав плаща съезжает с вытянутой руки с пистолетом. Тонкий бритвенный порез — мгновенная боль, будто провод под током, хуже, чем от ножевого удара, шок для нервной системы. Пистолет с лязгом падает на мокрый асфальт. Когда машина гаснет и замирает, Майкл сшибает раненого с ног. Масуд валится, плащ вздувается и шуршит; затылок с силой бьётся о дорожное полотно, и Майкл падает сверху, прижимая его к земле. Наступает страшный миг — смертельная необходимость, к которой он обучен, но которая прежде никогда не возникала; уж точно никогда не возникало желания. На расстоянии каких-то дюймов он наконец видит лицо в капюшоне — такое же человеческое, как у него самого; глаза на секунду мутнеют от сотрясения. Масуд — чудовище, одно из восьми, кто не должен добраться до Нины и Джона прежде, чем Майкл сможет увезти мать и сына прочь. Жестокость, насилие и убийство — основа их бизнес-модели, и остановить их можно только жёстко. Майкл подбирает уроненный Масудом пистолет, берёт его за ствол и поднимает над головой. Взгляд Масуда проясняется, и Майкл колеблется, а застывшее лицо Масуда перекраивается ненавистью. Майкл вбивает рукоять пистолета во внезапный оскал и вспышку убийственной ярости, бьёт снова и снова, и ещё раз — пока извивающееся тело под ним не обмякает. В этот час, в такую погоду, по шоссе ездят мало, но никакого Армагеддона не было — мир не превратился в кладбище. Кто-нибудь может появиться в любую минуту. Майкл поднимается и бросает пистолет в водоотводный канал; его тут же скрывает бурлящий поток грязной воды. Он хватает мертвеца за лодыжки и стаскивает с асфальта на обочину, а затем перекатывает в ту же канаву. Хотя течение быстрое и сток достаточно глубок, чтобы накрыть Масуда, тело не уносит. Поднятая запертым внутри воздухом, часть чёрного плаща вздувается над бешено мчащейся мутной поверхностью — дрожит, выглядит странно, словно мстительный дух рвётся вырваться из тела, в котором уже не может наслаждаться жизнью. Сильно потрясённый тем, что сделал, Майкл смотрит на изломанные силуэты яблонь — они стоят, как тёмное, шифрованное свидетельство истории человечества. Он вспоминает слова Нины: эта долина ближе к Эдему, чем любое место, где она бывала; это было тогда, когда сад ещё плодоносил. Знание меняет и возвышает, но это не всегда сладкий плод. Говорят, из первого Эдема невинные вышли нагими во внешнюю тьму — с горьким знанием утраченного бессмертия и мрачным пониманием новой жизни, отмеренной скудными годами, которые ускоряют шаг к могиле; хуже того — вскоре они узнали, что, будучи обречены на смерть, они могут и подвергать ей других — по одной лишь прихоти, и для некоторых это стало удовольствием. Майкл удовольствия в этом не испытывает и надеется, что ему не придётся убивать ещё кого-нибудь. Но его долг перед Ниной и Джоном потребует сделать то, что должно быть сделано. Убийство и лишение жизни — разные вещи, и убивать злых людей, чтобы не дать им убить других, — не злое дело. И всё же он предпочёл бы не быть обременённым такими воспоминаниями, как звук рвущейся плоти и треск ломающихся лицевых костей под ударами рукояти пистолета. Он возвращается к Bentley, забирает AR-15 и закрывает водительскую дверь. Он спешит на юг, высматривая въезд в сад — там, где можно перебраться через затопленную водоотводную канаву. Потревоженный воспоминаниями Один край размокшей стодолларовой купюры плавает на рябящей поверхности разлива в упаковочном цехе, а другой прилип к бетонному порогу, через который мутная вода то набегает, то откатывается. Мудрые, печальные глаза Бенджамина Франклина глядят в свет фонаря, которым Джейсон подсвечивает эту улику — больше, чем намёк, но меньше, чем доказательство того, что Нина и мальчишка могли укрыться здесь. Купюра не грязная и не наполовину сгнившая, а чистая и целая, словно её уронили всего несколько минут назад. Промокший, продрогший и перепачканный грязью, лишённый удобства внедорожника и возможности пользоваться телефоном, осмеянный «Macarena», обведённый вокруг пальца и униженный женщиной, которая словно обладает силой настоящей ведьмы, Алим настроен убивать. Его ярость так велика, что он не смеет её показать. Человек его положения не может позволить своей братве увидеть, что им правят эмоции. Всегда и во всём он должен выглядеть железно владеющим собой, бесстрастным и непреклонным в погоне за целью. Слишком эмоционального мужчину — даже если эмоция выражается бешеной злостью и жестокой, изощрённой расправой — считают слабаком, а такого подчинённые без передышки будут обкладывать заговорами. Когда он найдёт Нину, он убьёт её быстро — чтобы удовольствие от того, как её рвёт боль, не стало слишком сильным, чтобы удержать его внутри. Чтобы компенсировать отказ от пытки, он уничтожит её дух. Он ввергнет её в отчаяние, выстрелив Джону дважды в лицо у неё на глазах, а потом разнеся ей голову, — так он убьёт её дважды, — и сделает это с видимой безразличностью. Озадаченный молчанием Алима и тем, что тот всё не отрывает взгляда от стодолларовой купюры, Джейсон говорит: — Ты со мной вообще? — Спидо, — говорит Алим. — Вернись, найди телефон — глянь, заработал ли. Не заработал — топай в город, звони Модину и Линкольну. Спидо — крепкий маленький ублюдок, но он самый мелкий из всей банды и в этой движухе наименее полезен. К тому же из всех он легче всего сойдёт за пацанчика из церкви, у которого единственная банда — Бог и все Его ангелы. Девчонки думают, что он милый и смешной. Старушки смотрят на него — и им кажется, что он только тем и занят, что развозит еду тем, кто сам из дома не выходит. Большинство мужиков видят в нём старательного молодого работягу: до школы, поди, газеты разносит, поздним днём газоны косит, а по субботам на автомойке вкалывает. — И запомни, — говорит Алим, — они притащат пластик и упаковочную ленту, так что мы сможем завернуть два буррито для Гектора Салазара. Спидо ухмыляется. — Передай Гектору еду навынос — на его дневной выход в море. Я пошёл, бро. При всём этом мокрая купюра у них под ногами держит Алима как загипнотизированного, так что Джейсон спрашивает: — Мы заходим или как? — Дай минуту, — говорит Алим. — Я стратегию прикидываю. Это ложь. События в яблоневом саду оставили первую — самую первую — тонкую трещину в уверенности Алима в себе. Стодолларовая купюра кажется ему дурным знаком — как картина с волком в фильме «Предзнаменование», который должен был получить продолжения, да только они перебили весь актёрский состав и истории не осталось, куда двигаться дальше. После того фильма он задумался: а вдруг в идее кармы и правда что-то есть, вдруг то дерьмо, которое ты делал другим, рано или поздно сделают тебе. Мысль пощекотала нервы день, может два — и он от неё отмахнулся. Но теперь эта стодолларовая купюра вернула воспоминания и напугала его. Когда Алиму было семнадцать-восемнадцать, бандой руководил Тейтум Крайт — Тейтумом его не называл никто, все звали его Мамбой, а иногда Доктором Мамбой, все, кроме его отца, Уолтера Крайта, который презирал сына и звал его Тумтумом. Потом Уолтера укусила настоящая мамба — и он умер. Когда стали известны результаты вскрытия, коронер объявил причиной смерти укус гремучей змеи: во-первых, мамбы в Южной Калифорнии не водятся, а во-вторых, он понимал, что именно это и должен написать, чтобы с его одиннадцатилетней дочерью не случилось ничего ужасного. Мамба разглядел в Алиме парня с перспективой и начал готовить его к руководящей роли — для начала тайно назначив его топором в отделе кадров. Иногда качальщик жадничает и слишком часто лезет в товар, режет его слишком жёстко детским слабительным — пока не выходит пустышка. Или уполномоченный дилер находит свой источник и занижает отчёт по продажам. Или мула замечают на пирсе: он рыбачит бок о бок с известным агентом Управления по борьбе с наркотиками, DEA. Должно последовать увольнение. И вот юный Алим выстраивает себе образ тусовщика и компанейского парня. Никто из тех, кого он приглашает на разговор один на один, не подозревает, чем это закончится. Оставшись наедине, он открывает бутылку того, что, как он знает, предпочитает его цель, разливает и говорит, что передаёт слова Мамбы, который хочет выразить благодарность за хорошо сделанную работу. Со второй порцией, а иногда и с третьей, Алим рассыпается в похвалах, травит байки, смеётся вместе с гостем. Когда настроение на высоте, он достаёт три «кирпича» бенджаминов, обёрнутых пластиком: подарок от Мамбы, тридцать тысяч. Обречённый прекрасно знает, что натворил, но уверен, что ему это сошло с рук; он купается в похвалах и с восторгом принимает премию — и с каждой пачки денег на него смотрит Бен Франклин своими мудрыми и печальными глазами. Уже на выходе из комнаты Алим обнимает гостя за плечи, говорит, как высоко его ценят, — и в этот момент вгоняет стилет между рёбер и прямо в сердце. Дальше — его работа: одному перетащить тело в фургон; он может это сделать, потому что силён и у него есть нужное оборудование, включая гидравлическую тележку. Он ведёт фургон в похоронный дом, с которым у Мамбы есть договорённость. Тело кремируют. За три года, пока он был топором, он решает семь таких проблем — и начинает подниматься всё выше. Теперь, после необъяснимых событий в яблоневом саду, измученный и растрёпанный, он видит стодолларовую купюру в этом невероятном месте — и она вытаскивает из памяти ту «топорную» работу, которую он с таким удовлетворением делал в поздние подростковые годы, и будит в нём что-то вроде суеверия. В фильмах жанра «Предзнаменования» эта огромная, одинокая площадь мёртвых деревьев и заброшенных зданий — место, где уродливый психопат в кожаной маске неостановим, как любой робот-терминатор. Алим напоминает себе, что он не верит ни в знамения, ни в карму. Как старая собака, он встряхивается, пытаясь сбросить оцепенение, которое на него нашло. Он отрывает взгляд от денег и смотрит на корешей. Они собрались перед ним — привычные и в то же время почему-то странные, так, что он и сам не может объяснить. Он говорит: — Хаким, Карлайл, обойдите дальний конец, перекройте ту здоровенную открытую дверь. Встанете — фонариком маякните. Джейсон, Куба и я — заходим отсюда, зачищаем. Нина вылезет со своей «тридцать восьмой» — не ведитесь. Постарайтесь просто прострелить сучке колени. Выстрел в лицо оставьте мне. Я это заслужил. Закруженный в водовороте Майкла ведёт стилизованный компас, светящийся в правом верхнем углу поля зрения, — примерно так же, как боевые данные проецируются на лобовое стекло истребителя. Он торопится сквозь фаланги смертельно поражённых деревьев, которые стоят, как безликие тотемы какого-то племени, давно вымершего. Здесь, где трава не прижилась, земля раскисла и тянет к себе его ботинки, словно сама почва разумна и злобна и хочет утянуть его глубоко под землю и похоронить среди гниющих корней, которые когда-то гнали соки к бесчисленным ветвям сада. Когда он проходит между двумя измождёнными деревьями и выходит в очередной ряд для сбора урожая, он едва не сталкивается с быстро движущейся фигурой, настолько плохо различимой в рассечённой дождём мгле, что это мог бы быть и мужчина, и женщина, может быть, подросток, хотя слишком высокий, чтобы быть Джоном или Ниной. Человек вздрагивает, чуть не падает на скользкий ковёр мёртвой травы, удерживается и, голосом мужским и незнакомым, произносит имя и вопрос: — Орландо? Кто бы это ни был, он не случайный прохожий, оказавшийся в яблоневом саду именно в эту ночь. Он из команды Алима, опытный убийца. Едва незнакомец успевает заговорить, Майкл перехватывает AR-15, разворачивая хват, делает последний шаг — и рубит прикладом по голове. Удар выходит плотный, и мужчина валится. Майкл падает на колени ему на грудь, слышит тонкий хруст и взрывной выдох, но у того ещё хватает сил выгибаться и выворачиваться, тянуться обеими руками, пытаясь нащупать лицо напавшего. Отворачивая голову в сторону, чтобы защитить глаза, Майкл держит винтовку за ствол и цевьё, используя её как дробящий инструмент, — наваливается всем весом и силой на горло. Им владеет ужасное, первобытное отчаяние, рождённое не страхом за свою жизнь, а внутренним сожалением о том, что его довели до такой жестокости, — и всё же он не ослабевает, не имеет права ослабеть. Из незнакомца вырывается лишь бульканье, и, когда силы уходят, его руки опускаются на винтовку и находят руки Майкла. Он не цепляется за спасение, а будто прижимает ладони Майкла — словно эта схватка неожиданно обернулась сближением; прикосновение мягкое, умоляющее, мольба о милосердии, которого он, возможно, сам не дарил никому. Майкл давит даже после того, как обмякшие руки соскальзывают, — давит с благоразумным уважением к обману, который так часто бывает человеческим способом выжить. Когда наконец он поднимает винтовку с горла, единственный ответ — поднимающийся запах крови и рвоты, заполняющих рот, который складывается в беззвучный крик. Майкл перекатывается с трупа в грязную лужу и на миг остаётся лежать на спине; дождь бьёт по лицу, винтовка поперёк груди. Быстрый ветер говорит множеством голосов, визжит над ним, словно споря сам с собой, — и прощая, и не прощая; он говорит о праведной необходимости, но и о покаянии, о хмельном вине насилия и отрезвляющем хлебе мира, — и Майклу кажется, что во всём этом есть правда. Он поднимается и колеблется, глядя на труп. Рядом нет ни канавы, куда можно было бы столкнуть тело. В необъятности разрушенного сада шанс, что кто-то из спутников мёртвого на него наткнётся, невелик. Но тот, похоже, был послан со срочным поручением, и его наверняка скоро хватятся. Его необъяснимое исчезновение насторожит остальных: где-то рядом есть возможная угроза. Потрясённый, ничуть не успокоенный исходом первых двух стычек, с ощущением, что время уходит, Майкл движется дальше. Его ведёт виртуальный компас, доказывающий лишь одно: телефон Нины включён и подаёт сигнал — но не то, что она жива. Ветер заметно стихает, когда он выходит к следующей линии деревьев, словно буря выдыхается, но хотя дождь теперь падает ровными, отвесными прядями, его меньше не стало. Он проходит между деревьями, настолько изуродованными, что кажется — их не природа создала, а какой-то авангардист, собирая из расколотых костей множества пород, земных и чужих, насмешки над творением. Впереди — открытое пространство, комплекс строений, и пять мужчин, сбившихся в кучку в бледном отражённом свете двух фонарей, направленных в землю. Они стоят у самого большого здания, у входа без двери, над которым Майкл различает слова «ЦЕЛЫЕ ФРУКТЫ», призрачно белеющие на тёмной дощатой обшивке. Виртуальный компас на периферии зрения указывает прямо на этот упаковочный цех — и меняет цвет с янтарного на красный. Нина и Джон должны быть где-то внутри, загнаны в угол — или уже схвачены. Майклу жизненно важно понять, что именно. Оставаясь между двумя деревьями, не имея телефона, он всё же ныряет в телеком-систему, через которую Нина покупала связь, и звонит ей. Судя по всему, она держит телефон в руках — потому что отвечает на первом же гудке. Хотя пять мужчин в шестидесяти-семидесяти ярдах, Майкл шепчет: — Они вас нашли? — Нет, — шепчет она. — Ты где? — Смотрю на здание под названием «Целые фрукты». — Господи… Спасибо тебе. Спасибо. — Их пятеро снаружи. Может, сейчас за вами пойдут. Думаю, я смогу их убрать — большинство. Ты можешь оставаться внизу и прятаться? — Недолго. Мы… Он перебивает: — Оставайся внизу. Внизу и спрятавшись, — и разрывает соединение. Насколько он может судить, пятеро сосредоточены на «Целых фруктах» и друг на друге; никто не сканирует ночь в поисках угрозы — но уверенности нет. Хотя он будет всего лишь маленьким тёмным силуэтом, движущимся в огромной сельской тьме, за занавесями дождя, ему не хочется выходить из-под прикрытия деревьев. Однако эти люди в пятидесяти-шестидесяти ярдах, а ему нужно сократить дистанцию перед тем, как открыть огонь. Единственный шанс снять этих пятерых — и ещё одного где-то рядом; из восьми останется шестеро — это удержать преимущество внезапности, пока он не уменьшит их число. После того как он убил Масуда, Майкл надеялся, что больше никого убивать не придётся, хотя понимал: надежда вряд ли сбудется. Второе убийство — ещё более близкое, чем первое, — тяготит его не меньше. Оно напомнило: настоящий фундамент долга — не надежда, потому что человеку свойственно надеяться на неверное. Долг держится на чём-то глубже надежды — на вере в то, что то, что слишком неправильно, чтобы это терпеть, будет исправлено; что существует система справедливости, лежащая под всей природой — далеко ниже субатомного уровня, — система, способная исправить зло за день, или со временем, или вне времени. Расписание — не нам оспаривать и не нам одобрять. Его долг — действовать, используя всё мастерство и всю мудрость, какие у него есть, не с надеждой, а с убеждённостью. Ближайшее здание — прямо к югу, примерно в двадцати пяти ярдах от него. «Целые фрукты» — ещё ярдах в тридцати, юго-западнее, за меньшим строением, на котором огромными блоковыми буквами выведено слово «ОФИСЫ». Он не видит названия того здания, у которого собирается укрыться: к нему обращён боковой фасад, а слово или слова, как и на других постройках, нанесены на фронтонной стене. Помня о коварной опоре под ногами — и о том, что даже тёмная фигура на тёмном фоне скорее привлечёт внимание, если она несётся бегом, — Майкл выходит из-под деревьев и быстрым, но осторожным шагом направляется к безымянному зданию, пригнувшись и боясь крика узнавания. Он достигает стены незамеченным и прижимается к ней спиной — в десяти футах от угла, вне поля зрения сгрудившихся мужчин. В идеале у него было бы время потренироваться с винтовкой, изучить её причуды. У него большой опыт с AR-15, но у каждого оружия свой характер. Точность в какой-то степени зависит от интимного знания той вещи, с которой работаешь. Даже подойдя ближе, он не слышит голосов: дождь шипит, шлёпает, плюхается, бренчит и тарахтит — ветра почти нет. Глухой звон его натруженного сердца гонит кровь по десяткам миль артерий, артериол, капилляров, венул и вен — изумительная конструкция, на фоне которой добавленные в клетки нанотехнологии, составляющие его теневого двойника, выглядят лишь довеском для удобства, вроде того как поставить в Tesla коврики WeatherTech. Он осторожно подбирается к углу и смотрит в сторону «Целых фруктов». Пятеро по-прежнему стоят тесной кучкой — тем легче им получить своё по справедливости здесь и сейчас, а не вне времени. Короткий спор — … прострелите сучке колени. Выстрел в лицо оставьте мне. Я это заслужил, — подытоживает Алим. Джейсон, Хаким и Карлайл с этим согласны, а у Кубы есть возражение: — А если мы возьмём Нину так, что стрелять в неё не придётся? — Это её выбор, — говорит Алим. — Тогда и к выстрелу в лицо можно не переходить сразу. — Кажется, я понял, к чему ты клонишь, — говорит Джейсон. — После всего гемора, что эта сучка нам устроила, ей должно достаться больше, чем просто сорокпятка в морду, — говорит Куба. Карлайл, будучи Карлайлом, заявляет: — Ежели та сотня была её, то у неё, небось, не больше ещё одной. В том голубом клоповнике, где она живёт, ковыряясь с налогами для прачечных и маникюрных салонов, у неё нет и половины того, что нужно, чтобы заплатить мне за то дерьмо, через которое она нас протащила. — Брат, — говорит Хаким, — только тупые филистимляне думают, что деньги — единственное, от чего вращается мир. Нетерпимый к географическим предрассудкам кореша, Карлайл говорит: — Ты о чём, Хаким? Люди в Филадельфии ничуть не тупее, чем где угодно. Куба поясняет, что его беспокоит: — Мы с Алимом по дороге сошлись в одном: для него она больше ничего не значит… — И никогда не значила, — врезается Алим, чтобы ни у кого здесь не возникло мысли, будто он позволил бы какой-то женщине значить для него больше, чем источник сексуального удовлетворения. — Она всегда была просто первосортной дыркой. — Такая баба, как она, делает из такого пацана, как Джон, лоха, каким он стал теперь, — продолжает Куба. — Её надо научить, что она натворила. Кто не хочет её учить — у того с головой не всё в порядке. Джейсон задумчиво кивает, стряхивая дождь с козырька капюшона: — Мы о том, чтобы пустить её по кругу? — Зная Кубу, — говорит Хаким, — мы, походу, не о том, чтобы читать ей назидательные места из Библии. Как бы ни хотелось Алиму просто прикончить Нину и её сопляка, чтобы перестать о них думать и наконец жить дальше, он опасается идти на попятную после обещания: дать Кубе не только попользоваться ею, но и сломать её. Куба — его главный кореш, они крепко связаны, но это не значит, что у Кубы нет потенциала стать следующим Антуаном. Когда ему чего-то очень хочется, он давит на Алима так, как не должен бы, и, может, Алим слишком часто потакал ему из братской привязанности. Исправлять это лучше потом, в другие дни, а не здесь, в этом странном месте, где всех накрутило то, что произошло. Им нужно сбросить напряжение и снова почувствовать себя крутыми, почувствовать силу. — То здание, «Сидр и сок», сухое, — говорит Джейсон. — Нормальное место потусить, если у тебя есть такая горячая штучка, как Нина. — До того, как Модин и Линкольн сюда доберутся, ещё часы — после часа ночи, — замечает Хаким. — Если Нины не будет, чтобы с ней поиграться, как нам время тянуть, не сделав того, о чём потом пожалеем? — Сначала, — говорит Алим, уступая, — надо взять сучку так, чтобы без лишних дырок. Хаким, Карлайл — обойдите дальний конец, перекройте ту здоровенную открытую дверь, как я сказал. Джейсон, Куба и я — заходим отсюда. И тут лицо Джейсона вываливается из капюшона. Поскольку звук выстрела приходит долей секунды позже этого фонтанирующего выплеска биологической жижи и приглушён бегущим дождём, случившееся выглядит сверхъестественным, дьявольским. На роковое мгновение — пока телесная жизнь Джейсона словно испаряется внутри его дождевика, а просторная одежда оседает на землю, будто её просто скинули, — Алима и его корешей парализует ошеломление, как если бы Джейсон оказался магом невероятной силы. Истина доходит до них, и они шарахаются прочь от мёртвого. Второй и третий выстрелы вбивают Кубе пули в спину, и он валится на землю перед Алимом, дёргаясь, как таракан, на которого наступили, но не до конца раздавили, и орёт прямо в лужу, куда впечаталось его лицо. Алим Саттер знает оружие так, как плотник знает молоток, — а не так, как знает оружие человек с военной подготовкой. Когда Алим прибегает к огнестрелу, а не к более интимному оружию, он убивает тех, кого ему нужно убить, в пустых складах и заброшенных фабриках, где тела могут гнить не найденными годами; или подкарауливает в тёмных переулках; или расстреливает из движущейся машины. Он никогда не попадал в перестрелки, где выживание отчасти зависит от умения быстро вычислить точку, откуда летят пули. Хотя он видел пистолет, который есть у Нины, хотя он обыскивал её дом в её отсутствие и знает, что у неё нет — или, по крайней мере, раньше не было — мощной винтовки, его захлёстывает убеждённость, как ни невероятно это, что стреляет именно она и валит их под прикрытием «Целых фруктов». Он приседает и торопливо уходит от огромного проёма в фронтоне. Обогнув угол большого здания, он выпрямляется во весь рост и мчится на запад по двадцатифутовой полосе мёртвой травы и грязи между «Целыми фруктами» и «Специальными продуктами», прочь от места бойни, в то время как винтовка выплёвывает выстрелы так быстро, как стрелок успевает жать на спуск. Телефонный звонок Нине кажется, что выстрелы звучат так, будто пули достаточно мощные, чтобы пробивать стены, а дощатые стены этого места наверняка уже подточены термитами и временем. В своей крысиной норе они с Джоном сползают как можно ниже. После последних выстрелов, криков и воплей воцаряется тишина — если не считать бесконечного дождя. Минуту или около того отсутствие стрельбы хуже её грохота: Нина боится, что по Майклу открыли ответный огонь — пятеро против одного — и что он либо убит, либо тяжело ранен. Потом телефон в её руке вибрирует. Она принимает звонок, шепчет. Он в порядке. Его не задело. — Четверо из них легли, — говорит он, так же тихо, как и она. — Мёртвые? — Или почти. Плюс двоих я снял раньше. Пережитое ожесточило Нину и одновременно сделало её в душе чем-то вроде церковной женщины: домоседкой, пекарем печенья, возящейся в садике, живущей расчётами, не любящей острых ощущений, ищущей мира и простых радостей, ценящей чужие жизни почти так же, как свою. Поэтому она удивляется, когда от новости, что Майкл — невероятный Майкл — убил шестерых, по ней пробегает кровожадная дрожь восторга. Удивляется, но ни капли не ужасается. Она помнит исходный и точный смысл заповеди — не убий — и именно Алим и ему подобные переступают через все запреты, делающие цивилизацию возможной. Если не найдётся тех, кто остановит их, кто убьёт их, то они будут убивать, убивать, убивать — пока не останется никого, кто мог бы стать их жертвой. Жестокие берут своё силой. — Один побежал, — говорит Майкл. — Обогнул «Целые фрукты». Восьмого я пока не видел. Сиди где сидишь, пока я с ними не разберусь. — Или пока они не доберутся до тебя. — Это не их территория. Они не знают, кто я и откуда взялся. Машины, телефоны, теперь ещё и это — у них паника. Они не понимают, что делать. — Они не паникуют. — Они всю жизнь в панике. Трусы, которые боятся провалиться, если придётся жить честным трудом и выходить в мир — каждому в одиночку. — Может быть. Но они всё равно опасны. — Не так уж, когда они не стаей. Сиди где сидишь, Нина. Недолго осталось — и мы будем на дороге. Он обрывает связь. Нина держала телефон чуть в стороне от уха, чтобы Джон слышал весь разговор. Он говорит: — Я хочу быть таким, как он. — Каким — таким? — Как он. — Ты уже на пути. — Я не про Сингулярность. — Я понимаю, милый. — Он и без этого был бы тем, кто он есть. Не в этом дело. В темноте она тянется рукой и касается лица сына. — А ты что думаешь? — спрашивает он. — О чём? — О нём. — Он… нечто. — Правда ведь? — говорит Джон, и в его голосе надежда — острая, как приправа. Нина больше ничего не говорит. Она чувствует, куда незаметно, неожиданно, за этот дикий день, склонилось её сердце; но всему своё время, и сейчас — не оно. Если чему-то ещё не суждено стать, то слишком жадно хотеть этого — значит оскорблять установленный порядок мира. За такие мысли её можно было бы обвинить в суеверии, но она всё равно так думает. Она позволяет себе лишь беззвучную мольбу: Избавь его от лукавого. Вино насилия Патрулируя шоссе пешком, чтобы не дать Нине и мальчишке добраться до города с южной стороны сада, Орландо Фиск чувствует себя выкинутым из движухи — если после того, как у них заглохли машины и началась вся эта странь с телефонами, там вообще есть какая-то движуха. Масуд Айуб патрулирует северный участок, в нескольких сотнях ярдов, и время от времени они подтверждают друг другу, что на месте, свистом — два пальца в рот, так громко, что свист пронзает всю погодную какофонию даже на таком расстоянии. Орландо продолжает посвистывать то и дело, хотя Масуд уже довольно давно не свистел в ответ. Это его тревожит, но он не знает, что с этим делать. Если он пойдёт на север проверить Масуда, а Нина с пацаном из-за этого проскользнут мимо него и найдут помощь, Алим наваляет ему по полной. Орландо — командный игрок, парень из тех, кто делает, что сказали. Ему неуютно брать инициативу на себя. С другой стороны, он ещё и парень, который любит движ и почти нуждается в нём — как наркоман нуждается в своей дозе. У Орландо низкий порог скуки. Ему нравится жить в банде, потому что там всегда что-то происходит, всегда есть территория, которую надо держать. Дилеры, которые подрезают кассу, — им ломают руку или отрезают палец. Сбежавшие шлюхи, которых надо найти, притащить обратно и дать понять, какой у них будет иной будущий расклад, если вдруг им в лицо плеснут кислотой. Лохи, из которых надо выжать деньги — после того как они заняли под двадцать процентов в месяц. Орландо и Масуд — исполнители широкого профиля, преподающие жёсткие уроки тем подельникам и клиентам в нескольких бизнесах, которые банда считает самыми важными для своей прибыли. Было время, когда Орландо скорбел о конце рабочего дня и переживал часы отдыха в унынии и заброшенности. Ему никогда не требовалось больше пяти часов сна за ночь, а значит, оставалось как минимум восемь часов, которые надо было чем-то заполнить, прежде чем он выйдет вместе с Масудом — со списком взысканий на день. Много лет Орландо не знал, чем заняться, когда он не при деле. Телевизор мало что предлагает. Хобби у него нет; однажды он решил научиться играть на гитаре, но занятия так его бесили, что в конце концов он взял молоток и расколотил инструмент. Хотя лицо, которым природа его наградила, заставило даже родную мать насторожиться к Орландо уже к его шести годам, и хотя его длиннорукое, коротконогое, с грубыми суставами тело лишено спортивной грации, он всё же умел находить девчонок, чтобы заполнять часть одиноких часов, — девчонок, которые меняли секс на наркотики, но они никогда не были экземплярами высшего сорта, и иногда он получал от них не только удовольствие, но и инфекцию. Его жизнь изменилась три года назад, когда в неё вошла Алана. Ему тогда было тридцать четыре, Алане — двадцать пять. Она была свежая, красивая, как любая девчонка, каких он когда-либо видел, сексуальная, но не шлюха — полностью мобильная , как говорят кореша, — то есть её не стыдно взять с собой куда угодно; не то чтобы Орландо ходил в места, куда нельзя было бы взять и шлюху. Они познакомились через службу знакомств «Очарование сейчас», и лицо Орландо её не отпугнуло, хотя на самом деле это было его фото. Текст «что для меня важнее всего», написанный для него матерью, привлёк Алану через два часа после публикации: Я надеюсь встретить женщину, которая так же, как и я, много работает, не держит секретов и ходит в церковь. Если ты домоседка, как и я; если пьёшь умеренно, но сторонясь фальшивой тусовочной сцены; если больше всего на свете хочешь заполнять одинокие часы рядом с тем, кому ты по-настоящему небезразлична, — пожалуйста, обрати на меня внимание. Мать думала — и до сих пор думает, — что он работает в банке, проверяя детали в кредитных заявках. На первом свидании с Аланой он чувствовал себя неловко и решил, что всё прошло плохо, но на следующий день она позвонила и договорилась о втором свидании. С тех пор они вместе, и это прекрасные отношения. Алана отлично готовит, и ему нравится помогать ей делать ужин в уютной кухне их бунгало в стиле крафтсман. По многим вечерам она читает ему романы, и хотя он никогда не был большим читателем, слушает он с восторгом. Истории, которые она выбирает, всегда захватывающие и иногда доводят его до слёз — он и не знал, что способен плакать, пока она не прочла «Маленькие женщины». Они играют в настолки и в рамми «пятьсот». Они подолгу гуляют и разговаривают о вещах, которые он и представить не мог, что его заинтересуют, — но они интересуют. Секс отличный, лучше, чем он когда-либо знал, и она ни разу не наградила его инфекцией. Алана преподаёт английский в девятом классе, но она очень честолюбива. В прошлом году ей присудили звание «Учитель года» штата Калифорния. Она получила степень магистра по управлению школой. Она намерена через два года, когда ей будет тридцать, стать заместителем директора; к тридцати двум — директором школы; к тридцати шести — суперинтендантом всего округа; а в начале сороковых — секретарём по вопросам образования штата Калифорния. Суперинтендант и секретарь штата — это должности, на которых чиновник контролирует самые большие суммы государственных денег в системе образования при таком слабом реальном надзоре, что десятки миллионов можно отщипывать с небольшим риском быть раскрытым. Алана намерена уйти на пенсию в пятьдесят — если не раньше. Об уме и проницательности Аланы говорит то, что, несмотря на текст «что для меня важнее всего», написанный Матерью для Орландо, и независимо от его крайней неловкости на первом свидании, эта дорогая женщина разглядела в нём правду: его занятие и неутолимую потребность в том, что он называет движем. Когда они познакомились, ей оставалось два года до звания «Учитель года» штата. Из-за её красоты и высоких академических стандартов она стала мишенью для нескольких учеников — гормонально одуревших четырнадцатилетних пацанов, которым учёба не интересна, которые носят ножи и считают, что лучший способ доказать свою мужественность — сорвать урок, травить других учеников и в открытую отпускать похабные намёки учительнице. С острым нюхом на амбиции Аланы и обиженный тем, что она отвергла его ухаживания, директор школы не оказал ей никакой помощи и не наказал этих мерзавцев. Когда в классе воцарился хаос, она потеряла надежду натаскать лучших учеников на победы в академических конкурсах, которые привлекли бы к ним и к их учительнице внимание образовательного истеблишмента штата. Без поддержки администрации школы она рисковала заработать репутацию мямли для тех учеников, которые скорее скажут: «Отвали, сучка», чем «Да, мэм». Она начала искать рыцаря-защитника. Через четыре месяца она нашла Орландо через «Очарование сейчас». Не так давно это была страна, где четырнадцатилетние мальчишки носили перочинные ножики вместо выкидных — если вообще носили какой-то нож. Тогда они не видели порнографии, кроме сравнительно невинных ню в Playboy . Их любимым опьяняющим было пиво, а не нынешний шведский стол наркотиков. Когда-то социопатов среди них было так мало, что школьные расстрелы случались так же редко, как подлинные кинозаписи Бигфута. После десятилетий стремительного прогресса это уже не та страна. Иногда по ночам Орландо выходит из своего счастливого дома, чтобы провести сеанс консультирования ученика, хотя чаще всего он просто добавляет визит в их с Масудом дневной список взысканий. Ни разу четырнадцатилетний пацан не повторял хамства в классе после того, как к нему подваливали двое больших мужчин с такими серьёзными лицами, как у Орландо и Масуда. Они запихивают пацана в фургон, везут на заброшенный склад, раздевают догола, стяжками притягивают к стулу, приставляют к его хозяйству боевой нож и подробно объясняют, как ему придётся мочиться всю оставшуюся жизнь, если он не умрёт от кровопотери. Если ему повезёт дожить до операции по отведению мочи, струя будет наполнять наружный мешок-мочеприёмник, который ему придётся опорожнять вручную. Орландо всегда заканчивает встречу тем, что предупреждает тупого юнца: никому не рассказывать об этом и быть милым с учительницей английского — неизменно милым и послушным, — иначе второго предупреждения не будет. Никаких вторых шансов. В следующий раз всё, что у него там болтается, отрежут, и если он когда-нибудь снова будет настолько счастлив, что запоёт, то запоёт он ультра-сопрано. Алана объясняла Орландо, что он не плохой человек — по сравнению со столькими другими в этом всё более тёмном мире. Да, его любимое опьяняющее — вино насилия, но он творит насилие над теми, кто считает, будто для них не существует правил; значит, он поддерживает порядок у себя в округе, хотя с той же лёгкостью мог бы обрушить насилие на невиновных, как это делают многие. Она говорит, он — кара, как Моисей в Библии был карой. Кары оказывают услугу, без которой цивилизация не может существовать. Каждый раз, когда она говорит ему это, она затем занимается с ним любовью, пока он не выдохнется. Он думает, что однажды она станет потрясающим секретарём по вопросам образования. Сейчас он хотел бы быть дома, слушать, как она читает роман, вместо того чтобы патрулировать это одинокое шоссе, и он дивится тому, что он — человек, так и не закончивший девятый класс, — может иметь в любовницах такую красивую и блестящую женщину. Завоевав любовь такого ангела, как Алана, он уж точно сумеет научиться играть на гитаре; пожалуй, он даже купит себе новую. Очередь быстрых винтовочных выстрелов обрывает мечтательность Орландо. Он инстинктивно приседает, но стреляют не по нему. Крики режут ночь — такие острые от боли и ужаса, что кажется, вместе с ними должны вспыхивать тонкие, как кремень, искры света, пока эти крики, проходя, будто правят и затачивают всё на своём пути. Ещё выстрелы и предсмертные вопли позволяют ему — по наитию и догадке — определить, где происходит бойня. Он выхватывает свой SIG P245, перепрыгивает через водоотводную канаву и торопится сквозь дождь, тьму и деревья — в их упорядоченном, но бесполезном изобилии. Жизни ты можешь избегать, но смерти не избежишь Майкл знает: это предприятие погубили чиновники — власть у них была немалая, а мудрости никакой; его разорила нехватка воды, а теперь оно тонет в потопе, который никто даже не попытался направить в водохранилища. И всё же, когда он крадучись пробирается между «Целыми фруктами» и «Специальными продуктами», прижимаясь спиной к стене первых, строения кажутся ему чем-то большим, чем просто заброшенные коробки из бетона, вагонки и гофрированного металла: словно здания во сне — одновременно обыденные, как офисные, и в то же время зловещие, как храмы богам, неизвестным на Земле. Глаза у него полностью привыкли к темноте. Фонарики, валяющиеся в грязи возле четверых убитых, мимо которых он только что прошёл, и лучи, скользящие по лужам, ничуть не испортили ночного зрения: он щурился, не позволяя свету взять верх. И всё равно густая мгла не проясняется до конца, и снова и снова он замирает, уловив тёмные фигуры, которые оказываются призраками. Когда он был совсем маленьким — на четвёртом и пятом году жизни, — он боялся темноты. По причине, понятной лишь его надломленной матери, Бет, она мучила его настойчивыми уверениями, что отец, Лайонел, раздавленный городским грузовиком ещё до первого дня рождения Майкла, вернулся из мёртвых. Она говорила, будто Лайонел — уже гниющий, кишащий червями — по ночам следит за их домом, жаждет схватить сына, утащить обратно на кладбище и спустить в могилу, в тот гроб, из которого он выкарабкался, раздирая крышку когтями. Твой отец — злой и завистливый человек. Он не хочет, чтобы ты нюхал цветы, когда он уже не может; его бесит, что ты ешь пирог, когда он больше не способен ни почувствовать вкус, ни проглотить ни крошки. Если осмелишься выйти один после заката, рассвета ты уже не увидишь. Возможно, стук в окно был всего лишь мотыльком, которого тянуло на свет, а странные шорохи на крыльце — енотом, обшаривающим всё подряд по своей енотьей привычке, и, возможно, грохот на крыше устроила соседская кошка, гоняющая крысу, — но Мать всегда знала: это Лайонел пробует оконную защёлку, дверной замок, прикидывает, не годится ли дымоход как вход в дом. Слишком маленький, чтобы понять: его мать в лучшем случае психически больна, а в худшем — получает удовольствие, мучая ребёнка и загоняя его в нервную покорность, он прожил те два последних дошкольных года у неё под пятой и в тихом ужасе перед закатом. Чтобы придать правдоподобия своим бредням о ходячем мертвеце, она заплатила слесарю: на переднюю дверь поставили два засовных замка и на заднюю — тоже два, а на окнах усилили все защёлки. Каждый день, ещё до темноты, она совершала с Майклом ритуальный обход дома — проверяла, что каждый замок и каждая защёлка заперты. Она плотно задёргивала шторы, чтобы завистливый мертвец не мог увидеть сына и чтобы это зрелище не разожгло в нём ещё более яростную страсть к воссоединению. Маленький Майкл спал с ночником, а когда просыпался после полуночи, сгустившиеся тени в том или ином углу или тьма за приоткрытой дверцей шкафа принимали облик человека, на которого он мог смотреть десять минут, двадцать, полчаса, боясь движения, которое подтвердит: отец проник в дом. Почти сорок лет спустя, давно избавившись от страха перед ходячими мертвецами, Майкл всё же настороженно относится к призракам, которые рождает эта дождливая ночь, потому что один из них может оказаться не призраком, а человеком с оружием. Дойдя до конца длинного здания, он смотрит на север — мимо заднего фронтона «Целых фруктов», — потом на юг, вдоль тыльной стороны «Специальных продуктов». На западе по-прежнему тянется бесконечная вереница мёртвых деревьев. Этот вид всё сильнее угнетает его, словно подтверждая теорию о том, что есть люди, которые создают и строят, и есть люди, которые умеют только разрушать — и вторые побеждают, потому что их работа требует меньше мысли и труда. Алим, скорее всего, не свернул направо и не вошёл в «Целые фрукты», перед которыми лежат его мёртвые люди. Он не знает наверняка, прячутся ли там Нина и Джон и где именно их искать. Ему захочется отдалиться от места стрельбы, найти укрытие, откуда можно оценить обстановку. Он думает, что вместо семи корешей-прикрытия у него осталось всего трое — хотя на самом деле один. В любом случае он мыслит бандой: выбирает тактику, исходя из численного преимущества; в схватках один на один он не так хорош. Его выбьет из колеи и эта перемена обстоятельств, и то, что он не в состоянии понять, кто пришёл на помощь Нине и мальчишке. И не в последнюю очередь — сама обстановка ему чужая: его мир — город и пригороды, и единственное, что роднит этот сад с его привычной территорией, — разложение, уже случившееся и продолжающееся. Он привык входить в конфликт с дерзостью и бравадой, но здесь охота требует скрытности и терпения — перспектива, которая наверняка его нервирует. Поскольку он всегда считал себя выше других, ему будет спокойнее, если он буквально займёт высоту — точку, откуда можно смотреть сверху вниз и стрелять сверху вниз по общему двору, куда выходят фасады всех этих зданий, имея с высоты птичьего полёта обзор главных подходов, по которым кто-то может появиться, осторожно разыскивая его. Когда ветер снова крепчает, Майкл смещается к югу — к тыльной стороне «Специальных продуктов». * * * Вдоль восточной стороны грязного общего двора, с севера на юг, стоят «Сидр и сок», «Специальные счета» и одноэтажное здание, служившее огромным гаражом для грузовиков и садовой техники. «Сидр и сок» обращено фасадом к зданию с вывеской «ОФИСЫ». Гараж стоит напротив «Специальных продуктов». Посередине «Специальные счета» — напротив «Целых фруктов», где четверо мертвецов распластались в своих просторных чёрных дождевиках; ветер раздувает плащи, как перепончатые крылья доисторических летающих рептилий, рухнувших сквозь время и небо. Чёткие белые лучи двух брошенных фонариков пересекаются греческим крестом с равными плечами — словно в иронической попытке увековечить покойников. Из окна без стёкол в конце коридора на втором этаже «Специальных счетов» Алим наблюдает и общий двор, и широкие проходы по бокам «Целых фруктов». Проходы между другими зданиями вне его контроля. Однако если стрелок здесь, чтобы вытащить Нину и Джона, и если Нина с пацаном прячутся в «Целых фруктах», как будто бы указывает стодолларовая купюра, тогда он может попытаться вывести их через общий двор. Скорее всего, он не станет искать Алима и оставшихся людей банды: эти развалины не обыщешь бесшумно и в этой ослепляющей темноте, а любой свет сделает его лёгкой мишенью. Алим не понимает, кто этот стрелок. Тип возникает из ниоткуда и палит, как Джон Уик в тех охренительных фильмах. Поскольку никому нельзя доверять до конца, Алим мог бы подумать, что кто-то из его корешей, ещё не дохлый — Спидо, Масуд или Орландо, — выносит весь ближний круг банды, чтобы расчистить себе путь наверх. Но голова у Спидо — кастрюля жидкой похлёбки, которая никогда не закипает как следует; он с такой же вероятностью вообразит себя вожаком стаи, как и решит сорваться в медшколу, чтобы стать кардиохирургом. Масуд любит котят: у него постоянно их три-четыре; когда они вырастают, годам к двум, он их убивает и берёт новых котят. Мужик, у которого мягкое сердце к котятам, — не мужик с политическими амбициями. Орландо Фиск покруче Спидо и Масуда, и ему нравится ломать людей, пока те не треснут. Однако в последние годы, пока его горяченькая училка и готовит ему как Джулия Чайлд, и как порнозвезда, Орландо живёт в отношениях, о каких он никогда не думал, что может рассчитывать такой уродливый коленолом, как он. Он одомашнился и не станет рисковать тем, что имеет, ради шанса получить то, чего он раньше, похоже, и не хотел. Алим ничего не понимает в сельском хозяйстве — хоть в яблоках, хоть в кукурузе, хоть в сое, — зато достаточно смыслит в денежном потоке, чтобы быть уверенным: хозяин мёртвого сада не потянет охранника, чтобы тот отгонял чужаков; да и вообще ни один охранник не станет хладнокровно в клочья разносить людей из какой-то версии винтовки ArmaLite, которой пользуется этот тип. Так кто же он, чёрт возьми? Стоя у выбитого окна, ожидая, наблюдая, слушая дождь по крыше — будто тысяча часов одновременно отсчитывают время до чего-то страшного, — Алим сканирует ночь. Он высматривает стрелка, но снова и снова цепляется взглядом за четыре трупа и заставляет себя не терять бдительности, ждать движения. Он не боится. Он обеспокоен. Он готов признать: да, он обеспокоен. А кто бы не был обеспокоен на его месте? Даже бесстрашный киллер Джон Уик был бы обеспокоен. У Алима есть некоторые сомнения, лёгкая тревога — ровно та, какую почувствует мужчина с сильным инстинктом выживания. Он будет стоять тут, пока тип с полуавтоматической винтовкой не появится, — и тогда он откроет огонь или не откроет. По обстоятельствам может оказаться разумнее затаиться и ждать рассвета. Если Спидо, Масуд и Орландо скоро появятся — на звук выстрелов, — Алим сможет крикнуть им сверху и сказать, что они ищут всего одного человека, — он почти уверен, что так и есть. Когда кореша пойдут на охоту, Алим останется у окна и поднимет тревогу, если стрелок начнёт красться по двору. Алим — эквивалент армейского генерала, а генералы лучше всего работают с высоты, наблюдая поле боя внизу, чтобы видеть картину конфликта целиком. * * * «Специальные продукты» такие же большие, как «Целые фрукты», но здесь есть второй этаж. На первом этаже окон нет. Снаружи Майкл видел окна наверху. Сзади отсутствует большая подъёмная рулонная дверь, но на фронтонной стене спереди нет широкого проёма. Он уверен, что Алим не прячется здесь: тот бы убежал подальше от места, где на его глазах все его кореша отправились на тот свет. И всё же Майкл действует осторожно: AR-15 в правой руке, приклад зажат между рукой и боком. Фонарик в левой руке выпускает лезвийно-тонкий луч между пальцами, которыми он прикрывает свет; на мгновение этот луч раздвигает тьму и показывает, как буря вваливается внутрь и возится с бесцветным хламом — мелкими формами, которым не сразу подберёшь названия. Справа — большая шахта, с одного края открытая. Ворота и кабина исчезли, но свисающие подъёмные тросы, роликовые башмаки-направляющие и куча противовесов, рассыпавшихся по полу, подтверждают: когда-то здесь был грузовой лифт. В правой стене вмонтированы стальные скобы аварийной лестницы, хотя должен быть и другой, более удобный путь наверх. Он отворачивается от шахты и бредёт по щиколотку в этом озерце, ведя ступнями по бетонному полу, чтобы меньше шумела вода. Когда что-то мешающее обвивает левую ногу, он думает: змея , — но это всего лишь кабель, от которого он быстро освобождается. В правом переднем углу здания, за проёмом без двери, закрытая лестница с широкими ступенями ведёт на второй этаж. Майкл выключает свет и стоит ослеплённый, прислушиваясь: не слышно ли чего-нибудь кроме его дыхания, тяжёлых ударов сердца и бесконечного шелеста дождя. Он медленно поднимается в вертикальной темноте, и хотя должен бы тонуть в усталости и страхе, он почти невесом — как чёрный дым, поднимающийся по закопчённому дымоходу; словно новая жизнь, которой он живёт всего пять дней — с тех пор, как очнулся от смерти или от чего-то очень на неё похожего, — испаряется из него. * * * Перебегая от дерева к дереву, Орландо Фиск проходит вдоль боковой стены здания слева от него, а потом выходит на открытое пространство, над которым нависают другие строения. Два фонарика кладут яркие конусы света на землю. Повсюду лежат бесформенные тела, которые можно было бы принять за кучи чёрных мусорных пакетов, если бы один луч не упирался в лицо и не вызывал из неподвижного взгляда две янтарные вспышки с красными ореолами — как звериный отблеск глаз койота, навечно пойманного светом фар, когда он перебегает шоссе. Другой конус высвечивает умоляющую ладонь и золотые часы на запястье. Орландо продолжает двигаться вдоль завесы деревьев — прочь от места бойни, к зданию, над парадной дверью которого написано «ОФИСЫ». SIG P245 он держит двумя руками, настороже, выискивая любое движение в бесформенной ночи, и гадает: кто уложил этих четырёх корешей — и зачем. Говорят, у Нины есть «тридцать восьмая»; но выстрелы, которые он слышал, были слишком громкими, резкими и частыми, чтобы это был пистолет. Никто из первосортных крутышей из окружения Алима не повернёт против него — или друг против друга. До Орландо доходили слухи, будто Антуан замышляет переворот, но тот идиот не знает, что они уехали за Ниной и пацаном на два округа к югу. Миновав «ОФИСЫ», Орландо выходит из-за деревьев, торопливо пересекает открытое место и прижимается к задней стене этого здания. Он изучает темноту и ждёт, чтобы интуиция подсказала, что делать, — но его обычно надёжная интуиция будто онемела. Он пытается сложить услышанное и увиденное в цельную картину, но ничего не сходится. Это самое худшее: понимать, что тебе нужно кого-то убить, и при этом не иметь понятия — кого именно. И всё-таки Орландо двигается — просто потому, что такова его натура: в движении ему всегда безопаснее, он всегда выбирает действие, а не бездействие. Добравшись до отсутствующей рулонной двери с тыльной стороны третьего здания, он замечает тусклое свечение в этом тёмном, неосвещённом, пещерном пространстве. Бледный луч проходит слева направо, потом справа налево. Он так узок, что почти не даёт засветки, и Орландо не может разглядеть фигуру — не то что понять, свой там или чужой. Свет где-то у дальнего конца здания, но Орландо не может сообразить, вошёл ли носитель луча отсюда, с западного входа, или только что шагнул внутрь с восточной стороны. Луч резко уходит вправо и на миг замирает, упершись во что-то. Когда свет гаснет, Орландо опускается на одно колено, прижимаясь левым боком к раме большого проёма; он делает себя как можно меньшей мишенью, но сохраняет позицию для выстрела — на случай, если луч снова вспыхнет и человек с ним двинется сюда. * * * Майкл выходит наверху с лестницы и отступает в сторону. В какой бы комнате он ни оказался, воздух движется прохладными потоками и несёт запах дождя — очевидно, входит через одни выбитые окна и выходит через другие. Даже ночь без луны и звёзд светлее, чем закрытое помещение без света; вскоре он начинает различать смутные прямоугольники — там, где ночь дышит сквозь комнату. По мере того как он продвигается к фронтальной части здания, осколки оконного стекла на полу потрескивают под ногами. Шорох его настораживает, но прежде чем он успевает щёлкнуть фонариком, мягкое ху-ху-ху-у-у объясняет источник звука: крылья местной совы, раздражённой незваным гостем и устраивающейся на насесте. Эта ночная хищница дождётся, когда дождь стихнет, чтобы вылететь на охоту, но если её слишком потревожить — шумом или светом, — она может рвануть в окно с криком протеста. Если это большой рогатый филин с размахом крыльев в четыре фута, его внезапный взлёт будет целым представлением; Алим и единственный оставшийся бандит наверняка заподозрят, что местонахождение загадочного стрелка раскрыто. Майкл осторожно идёт вперёд и останавливается в футе от окна, из которого видно общий двор и три строения к востоку от него. Прямо напротив — одноэтажное здание, похожее на гараж. Слева от него — «Специальные счета». На открытом месте между «Специальными счетами» и «Целыми фруктами» четверо мёртвых раскинулись вокруг пересекающихся лучей фонариков — как священники сатанинского культа в чёрных рясах, распростёршиеся ниц в ожидании демонического присутствия, которое вот-вот явится на перекрестье света в ответ на их призыв. Если Майкл правильно понимает психологию Алима, тот скорее всего на втором этаже «Специальных счетов». Там лучший обзор всего двора — и особенно удобно следить за «Целыми фруктами», где он, похоже, понимает, что спрятались Нина и Джон. На фронтонной стене второго этажа три окна. Стёкол давно нет ни в одном. Майкл стоит под углом ко всем трём. Самый ясный обзор у него на южное окно, среднее он видит терпимо, а самое дальнее почти не даёт ему ничего. Если ему повезло настолько, что он верно предугадал реакцию Алима на смерть четырёх лейтенантов, возможно, удача ещё немного побудет с Майклом — ровно настолько, чтобы отправить Алима Саттера к остальным, в Ад. Сова снова шевелит крыльями и царапает когтями свой насест. Сырой сквозняк продолжает течь из ночи через комнату. Воздуху будто бы присущ слабый запах крови, но это лишь плод воображения и его иррационального — но вполне человеческого — чувства вины за то, что он убил даже тех, кто убил бы его. Дождь косо забивает внутрь и дробно стучит по полу. Майкл переводит внимание с ближнего окна «Специальных счетов» на среднее — и именно там наконец замечает движение, силуэт. Слишком нервный или слишком жаждущий мести, человек не может удержаться на благоразумной дистанции. Алим это или тот другой ублюдок, с которого ещё не спросили, — это один из них, и его нужно убрать. И вот он действительно высовывается из окна, чтобы быстро и получше глянуть на север и на юг. Капюшона на нём нет — и сомнений больше не остаётся. Алим. Майкл вскидывает винтовку, берёт упреждение и выжимает четыре быстрых выстрела. Первый попадает — может, только в левое плечо; после второго начинается крик, но с третьим он обрывается — то ли третий тоже лёг, то ли нет. Четвёртый выстрел уходит впустую — в то место, где Алим только что был. Оглушённая треском выстрелов, сова мечется по комнате, словно перьевой щёткой обметая стены; Майкл пригибается, и птица находит окно, улетая прочь в поисках более безопасного укрытия. Алим либо мёртв, либо выведен из строя и в очень плохом состоянии, но восьмой всё ещё где-то там. Видел ли он, что только что произошло, или ему приходится ориентироваться лишь по звуку, — он, скорее всего, понимает, откуда Майкл стрелял. В зависимости от того, насколько у него остался аппетит к столкновению после всего случившегося, он может уже идти сюда. Значит — уходить. Сейчас. Быстро. Майкл возвращается к лестнице. Включает фонарик. Пускает его катиться вниз по старым, перекошенным ступеням, чтобы осветить путь. Он быстро следует за вращающимся пятном света: левая рука на цевье и кожухе ствола, правая — на пистолетной рукояти, палец едва касается спуска. На площадке он ногой снова отправляет фонарик катиться — вниз, по нижнему маршу. Внизу он снимает одну руку с AR-15, подбирает фонарик из мутной воды, щёлкает выключателем, прячет его в глубокий накладной карман куртки. Зайдя в здание с тыльной стороны, он выходит через фронт, ступая на общий двор и ведя винтовкой влево-вправо. Никого. Никого явного. Он не пойдёт к «Специальным счетам» и не полезет на второй этаж, чтобы убедиться, что Алим мёртв. На это нет времени, и риск слишком велик. Если Алим не мёртв, он будет мёртв через минуты: истечёт кровью. Некому вызвать скорую помощь, некому оказать помощь, и рядом нет никого, кто успел бы его спасти. Майкл движется быстро, уворачивается, пригибает голову, делая себя настолько трудной мишенью, насколько умеет, и идёт к «Целым фруктам» по соседству. Один тип всё ещё где-то рядом, но искать его — игра дураков: на раскисшей земле, которая не держит след, среди этих зданий, образующих трёхмерную паутину ловушек. Пусть враг ищет. Ублюдок знает, где спрятались Нина и мальчишка, — значит, пойдёт туда же, куда идёт и Майкл; место финальной схватки предопределено, пусть даже исход — нет. Он обходит четверых мёртвых гангстеров, подсвеченных перекрёстным светом, и решительно входит в «Целые фрукты»; компас на краю поля зрения теперь горит кроваво-красным. Он забирает фонарик и держит его свободно в той же руке, которой сжимает переднее цевьё винтовки, — это не идеально, но другого выбора нет. Он шлёпает по мелкой воде и добирается до ряда комнат справа, к двери, от которой стрелка компаса начинает пульсировать. Он распахивает дверь. — Это я, Майкл. В поток света вздувается полоса непрозрачного пластика. Обваливается подгнившая плита фанеры. Нина, а затем Джон выползают из-под того, что выглядит как сплошная масса мусора. Вид матери и сына пробуждает в Майкле чувства, которых он до конца не понимает, — и они говорят о большем, чем просто удовлетворение от того, что он сделал для них то, чего Шелби хотел бы сделать, если бы остался жив. Что бы он ни чувствовал и что бы это ни значило, обдумывать это придётся потом — когда они выберутся из сада и направятся к убежищу, где можно будет безопасно оставить прошлое позади. Там же он сможет понять, как использовать свой дар, чтобы распутать спирали разрушения, которыми человечество обмотало само себя за десятилетия прогресса — от разума к неразумности. Смятенный гость на тёмной земле Под завесой дождя, в покрове ночи, укрытый ещё и тенью обмана, которую князь мира сего дарует тем, кто служит его насильственной цели, Орландо Фиск крадётся незаметно, держась вплотную к стене упаковочного цеха, — к общему двору, где лежат мёртвые. Он замирает лишь тогда, когда стрелок, винтовка в руках, выходит из здания, где убил Алима, и, пригнувшись и быстро, пересекает устье широкого прохода — к фасаду этого же упаковочного цеха. Орландо знает, что всего несколько мгновений назад свалили именно Алима, потому что в крике он узнал голос кореша. Он — ценитель криков: за почти два десятка лет он слышал их так много и при столь интимных обстоятельствах. Личность человека и тембр его голоса не меняются ни от острой боли, ни от ужаса перед надвигающейся смертью — напротив, их уникальные особенности лишь усиливаются, если у тебя есть слух на такие вещи. Пока загадочный стрелок проходит мимо, Орландо всерьёз даже не рассматривает вариант выстрелить в него. Его SIG P245 — оружие надёжное; однако, если учесть расстояние, ветер и стремительность цели, шанс убить — чуть выше нуля. А у добычи полуавтоматическая винтовка, оружие с дальностью и, возможно, с увеличенным магазином, позволяющее ответить на выстрел градом обратного огня — сокрушительным. Орландо идёт дальше вдоль здания, доходит до угла, колеблется, затем осторожно выдвигается вперёд — только головой, на разведку. Отражая перекрёстные лучи фонариков на земле, капли дождя вычерчивают на лужах короткоживущие серебряные кольца. Мёртвых ещё не унесли валькирии — Орландо про них знает, потому что Алана вслух прочла ему одну отличную историю, где сексуальные валькирии уносили тела павших воинов в Вальхаллу. Стрелка нигде не видно. Судя по тому, что четверых уложили здесь, и по тому, что Алим выбрал себе точку наблюдения из окна, выходящего как раз на эту сцену, Орландо делает вывод: Нина и мальчишка спрятались в этом упаковочном цехе, а её безымянный спаситель зашёл внутрь, чтобы вывести их. Он заворачивает за угол, подставляясь любому, кто мог бы таиться где угодно в общем дворе, и бочком идёт вдоль фронтонной стены ко входу в «Целые фрукты». Заглянув внутрь, он видит маленький, прикрытый свет, уходящий вдаль, и смутное очертание фигуры — может быть, уже где-то на половине здания. И опять ситуация подсказывает: стрелять слишком рискованно. Орландо легко представляет несколько способов, как всё может пойти для него наперекосяк, если он попытается последовать за стрелком в эту тёмную и затопленную постройку. Работая вышибалой при банде, он не был обязан проявлять воображение в повседневной рутине. Есть ограниченное число способов прищемить, избить, проткнуть, содрать кожу и покалечить человека так, чтобы оставить его в состоянии исправить проступок перед бандой. А если проступок непростителен, то самые простые методы развязки — лучшие: пуля в затылок или проволочная удавка, затянутая на горле с могильной решимостью. Но любящая женщина расширила ему ум. За те годы, что Алана читала ему вслух почти каждый вечер и в дождливые выходные после обеда, он научился ценить хитроумных героев и ловкие сюжетные повороты. И вот один такой поворот приходит ему в голову — и он неотразим. Он отступает от зияющего входа в «Целые фрукты», чтобы не попасться на глаза стрелку, если тот вдруг оглянется, и изучает расклад трупов: под какими углами они лежат друг к другу, как согнуты ноги и поджаты — или не поджаты — руки, как у одного капюшон сдёрнут с головы, а у трёх нет, и прочие тонкости художественной композиции Смерти. Все они в чёрных дождевиках с капюшонами — бандовская выдача, как и у него. К сожалению, времени нет: он не может оттащить одного из них и занять его место. Однако когда стрелок вернётся с Ниной и юным Джоном, он постарается как можно быстрее провести их мимо этой жуткой сцены. Он будет, да, осматривать ночь в поисках угроз, но он будет ждать опасности стоящей во весь рост, в позе для стрельбы, или на ногах и в быстром движении. Он не будет смотреть на мёртвых — они не могут причинить ему вреда. А если он не смотрит на них, он не заметит, что их пять, а не четыре. Мысли у Орландо мчатся, но сердце бьётся медленно и ровно: он уверен, что автор хитрой уловки увидит, как она разворачивается точно по плану, — как это бывает в романах. Орландо решает, что не должен лежать лицом к двери упаковочного цеха. Если вдруг стрелок глянет вниз и заметит движение глаз или моргание ресниц, фокус сорвётся. Орландо ложится на бок возле покойного Кубы, вне перекрёстных лучей фонариков, спиной к зданию, головой к северному концу двора — туда, где, как он считает, их самый вероятный путь. Дождевик расстёгнут до середины груди; правая рука спрятана внутри, пистолет прижат к сердцу и крепко сжат. Левую руку он закидывает назад, ладонью вверх, как ему представляется, она могла бы упасть в смертных судорогах; полы плаща уложены как надо. Когда они пройдут мимо, стремясь поскорее выбраться из сада на любом транспорте, на котором прибыл стрелок, Орландо сядет и расстреляет их в спину, с близкой дистанции. Сейчас от него требуется только одно — немного терпения. * * * Меняя магазин AR-15 на запасной, Майкл предупреждает их одним прошептанным словом: — Тихо. Держа сумку-дафл, Джон следует за матерью из кладовки, где они прятались. Майкл говорит: — Один ещё жив. Убирая пистолет, Нина решает всё-таки оставить его в руке, а фонарик — сунуть в карман. В тусклом сиянии прикрытого луча Майкла мать и сын словно плывут в воздухе — как одни лишь образы людей, которые когда-то принадлежали этому миру, а теперь задержались здесь, чтобы его тревожить. Жестами он показывает, что пойдёт первым, а Нина должна идти за Джоном. — Возьми. Шёпотом он вкладывает фонарик в свободную руку мальчика и выключает его. — Пользуйся только если я скажу. Поглощённый темнотой, мальчик отвечает без дрожи и без колебания: — Хорошо. — Мы пройдём мимо мёртвых, — шепчет Майкл. — Просто отвернись. И он ведёт их к фасаду упаковочного цеха: одна рука на пистолетной рукояти винтовки, другая крепко держит цевьё на середине ствола, приклад прижат к плечу. * * * Притворяясь мёртвым, Орландо смакует мысль о том, как расскажет об этом Алане, когда увидит её в следующий раз. За годы, пока он слушал истории, которые она читала вслух, он научился превращать события своего дня в маленькие рассказы, которые часто вырывают у его дамы аханье удивления, или дрожь ужаса, или смех чистого восторга. Ему кажется, что этим он отдаёт долг, возвращает ей часть того удовольствия, которое она показала ему — удовольствия, скрытого в рассказывании историй. Она научила его большему, чем он мог бы представить, когда после знакомства через «Очарование сейчас» они пошли на первое свидание, — и самый важный урок в том, что успешные отношения строятся на умении отдавать. Кто бы мог подумать? Орландо особенно поразило, что это верно для секса не меньше, чем для всего остального. До Аланы ему и в голову не приходило, что чувствует девушка, когда он это с ней делает. Теперь ему смешно осознавать: он предполагал, что девушки вообще не получают от этого удовольствия, что они только притворяются в восторге — чтобы получить деньги или, если они не шлюхи, чтобы избежать побоев за то, что не подпитывают мужскую гордость фальшивыми оргазмическими воплями. В какие-то дни ему кажется, что он любит Алану, а в какие-то он знает , что любит её, — но больше не бывает дня, когда он сомневается, что любит её. Орландо думает об этом парне, который возник из ниоткуда, о загадочном стрелке, и пытается понять, что им движет. Он точно не коп: копы никогда не приходят в одиночку и не валят семерых за один заход, не показав жетон и не крикнув всем бросить оружие. К тому же в последние годы между бандами и многими окружными прокурорами сложились взаимное уважение и общие интересы; между бандами и самыми здравомыслящими политиками — тоже; и даже между бандами и некоторыми шерифами и начальниками полиции, которые осознали бессмысленность рисковать жизнью, когда прежний, осуждающий истеблишмент эволюционировал и теперь включает и законодателей, и нарушителей закона, признающих мудрость сотрудничества. В миг внезапного озарения Орландо делает вывод: ни один человек в одиночку не пойдёт против восьми вооружённых гангстеров ради денег, или мести, или развлечения, и уж точно не из принципа, — только ради одного: любви. До Аланы он бы до такого прозрения не дошёл. У Нины есть парень, о котором Алим и не знал, парень, который ради неё сделает что угодно — даже высунется под пули, лишь бы свалить главаря банды и его главных людей. Это снова «Ромео и Джульетта», «Когда Гарри встретил Салли», «Бонни и Клайд»; это то, от чего вращается мир, даже если некоторым парням, вроде Орландо, нужно прожить полжизни, чтобы понять, что именно. Масуд и Спидо наверняка мертвы — так и должно быть, когда у Ромео в руках AR-15, а в сердце горит любовь. Семеро погибли, пытаясь помешать любви мужчины к женщине. Это эпос — на уровне лучших романов, где есть романтика, — и он уже не может дождаться, когда слепит из этого историю, от которой у Аланы распахнутся глаза. Эта ночь — ночь серийных озарений, потому что теперь он понимает: если он расстреляет этих троих в спину, а потом каждому сделает контрольный выстрел — вторую пулю в голову, — он не сможет рассказать Алане о любви стрелка к Нине, вообще ничего. Байки, которыми он её очаровывает, — о странных и порой забавных поворотах его ежедневной работы по взысканию. Иногда там бывает убийство, но он никогда не сносил того, кто был бы великой романтической фигурой. Учитывая хамство и проблемы, которые некоторые девятиклассники доставляли Алане, она, возможно, даже потеплеет к рассказу о том, как он убил Джона, — но окаменеет, осознав, что он пристрелил и преданного, любящего стрелка, и его настоящую любовь, Нину. Если Орландо хочет отомстить за корешей и при этом разделить жизнь Аланы, пока она поднимается по лестнице образовательного истеблишмента к должностям, где будет распоряжаться многими миллионами долларов, он не смеет рассказывать ей о событиях этой ночи. Она неизбежно задумается, верит ли он по-настоящему в её любовь к нему и в свою любовь к ней; не настанет ли когда-нибудь — при каких-то ныне немыслимых обстоятельствах — момент, когда чувство долга перед корешами потребует от него убить собственную настоящую любовь. Такой трагедии никогда не случится. Орландо теперь — и навсегда — не способен на такую мерзость: она изменила его. Но ей не удастся вытеснить из памяти Орландо прежнего, того, каким он был до знакомства с ней. Подозрение. Подозрение отравляет отношения. Но беда в том, что он не выносит мысли не поделиться с Аланой волнующей историей о романтическом стрелке, который в порыве страсти убил стольких, чтобы его настоящая любовь могла жить. Это будет лучшая история из тех, что он когда-либо рассказывал ей, — а она любит истории, всё-таки учитель английского. И вдруг ещё одно прозрение пронзает его восторгом: если он не убьёт этих троих, ради которых сейчас лежит в засаде, история, которую он потом расскажет Алане, будет ещё лучше, ещё более волнующей, — и она увидит, что Орландо и стрелок одного поля ягоды: два сияющих рыцаря, для которых любовь к женщине важнее всего остального, даже долга перед корешами. Ох, но до чего же это противоречит кодексу — утилитарной этике, которая сформировала его жизнь в банде. Он может продолжать быть вышибалой и, без сомнения, по-прежнему будет наслаждаться работой, но если он не убьёт этих троих, он будет знать: он не всегда был верен гангстерскому символу веры. Пока он ждёт, пока слышит, как они приближаются, он лежит в мучении противоречивых эмоций, в терзании совести — и, не в последнюю очередь, в страхе: он не сможет объяснить новым хозяевам банды, почему один-единственный он выжил в яблоневом саду. Он прижимает пистолет плоско к сердцу. Рука стискивает оружие. Палец скользит с предохранительной скобы на спуск. Он выводит пистолет из-под дождевика. Убить или не убить. Мужчина, мальчик, женщина — проходят мимо, ничего не подозревая, подставляя спины под лёгкие мишени этому пятому среди четырёх трупов. И тут ему приходит в голову выход — ещё одно откровение, — и он смотрит, как они идут к «Сидру и соку», как проходят дальше, к ближайшему ряду мёртвых яблонь, как исчезают в ночи и дожде. Он не был верен гангстерскому символу веры. Он оставил корешей неотомщёнными. Он может с этим жить. Наступает миг, когда всё замирает и созревает Пробираясь через сад и не рискуя включать фонарик, они замечают: дождь прекращается, но ветер ещё какое-то время вздыхает. Деревья гремят голыми ветвями, как сухие кости, будто ливень их и не мочил. Майкл ведёт Джона и Нину, которая всё ещё чуть прихрамывает, через бурлящие потоки в водоотводной канаве, где вода уходит в водопропускную трубу. Дорога темна и пуста, и кажется, будто они — единственные люди на свете. Единственный оставшийся бандит так и не набрасывается на них. Может быть, его отправили в город звать подмогу ещё до того, как началась стрельба. Там, где тело Масуда ещё недавно отмечала часть его дождевика, набитая воздухом и вздутая над несущейся водой, теперь нет никаких следов. Возможно, дождевик сдулся, и он лежит там, ожидая, когда спадёт разлив и его откроет, — а может, его унесло дальше на юг. Bentley стоит у шоссе там, где Майкл его оставил, — такой ладный и такой невероятный здесь, что его можно принять за мираж. Они мокрые и в грязи, но не важно, что они извозят салон: даже Bentley — всего лишь автомобиль. Джон забирается на заднее сиденье вместе с дорожной сумкой, в которой почти четыреста тысяч долларов, и бессильно оседает на коже — под ней лежат ещё миллионы. Выглянув к Майклу, мальчик спрашивает: — Всё кончилось? — Да. Эта часть закончилась. — Это было самое худшее? — Надеюсь. Мальчик пожимает плечами. — Ну, увидим. Когда Майкл оставляет мальчику винтовку, закрывает дверь и оборачивается, Нина уже рядом — хотя он думал, что она пошла к пассажирской стороне седана. Она обнимает его, прижимая голову к его груди. Он обнимает её в ответ, и они стоят в молчании. Наступает миг, когда всё замирает; возможно, происходит нечто, чего он не предвидел, но что готов принять. У занятой пчелы нет времени для печали Под дождём — а потом уже без дождя, под бездождевым ветром — а потом и без ветра — Орландо Фиск лежит среди мёртвых. Он берёт паузу, чтобы продумать своё положение. И ещё он хочет убедиться, что те, кого он не сумел убить, давно ушли, что у него нет шанса столкнуться со стрелком и получить пулю. Пока он отдыхает в обществе мёртвых, на Орландо нисходит приятное спокойствие: здесь и сейчас никто не способен ни на обман, ни на насилие. И всё же засыпать среди них он не хочет. Через двадцать шесть минут — по его цифровым часам — он поднимается, осторожно выбираясь из-под прикрытого телами месива вокруг. У стрелка нет причины задерживаться с женщиной и мальчиком. Он увёз их на той машине, на которой приехал. И всё-таки пока Орландо держит пистолет наготове в правой руке. Левой он разбирает сияющий крест, выдёргивая один фонарик из земли, а второй оставляет как памятник — пока не сядут батарейки. Перед уходом он ведёт лучом по фронтонным стенам шести строений, врезая картину в память, чтобы потом сочинить для Аланы историю, полную ярких деталей. Покинув здания, он направляется на север, в сад. Его накрывает странное чувство — будто он выходит из сна, будто, если обернётся, увидит лишь край обрыва и за ним бездонную пропасть. То, что Алана читала ему вслух, сделало его восприимчивым к метафорам и символам; возможно, страх, что запомненная сцена была не настоящей, — лишь выражение его изумления: оказывается, он способен на милосердие во имя любви. А может, обрыв и пропасть — метафора той судьбы, что ждёт его, если он не сумеет объяснить своё спасение тем, кто поднимется и займёт освободившиеся места в руководстве банды. Вся эта метафорическая и символическая дребедень — штука хитрая: толкований множество, и они друг другу противоречат. Если бы он закончил школу, может, в такие моменты не путался бы так. Свет, которым он нащупывает дорогу, одновременно показывает ему тело, лежащее лицом к небу в уборочном проезде. Рот и глаза распахнуты — Спидо ничего не говорит, ничего не видит. Вот и ночка. Когда он добирается до Aviator, на котором ехал Масуд — и в котором Орландо сидел рядом с водителем, — тот стоит там, где заглох одновременно с остальными тремя внедорожниками. Передняя пассажирская дверь по-прежнему распахнута, как он её и оставил. На сиденье лежит его iPhone — там, куда он швырнул его в отвращении, когда заорала «Macarena». Экран загорается. Он морщится, но танцевальная музыка не начинается. Заряда всего двадцать процентов. Кем бы ни был тот стрелок, он оказался ещё и волшебником — не таким, как Мерлин со своими заклинаниями и формулами и не бродячим Гэндальфом, странствующим по всем землям Средиземья, — но техноволшебником, не менее могущественным, чем те, кто владеет настоящей магией. В историю, которую Орландо сейчас сочиняет — не для Аланы, а другую, для Антуана, — не войдёт ни слова о волшебнике со снайперской винтовкой. Если телефон снова работает, возможно, и машина тоже — будто оба вышли из-под наложенного на них заклятия. Он обходит к водительской стороне и садится за руль. Ключ — в подстаканнике, туда его бросил Масуд, и, когда Орландо нажимает кнопку зажигания, мотор сразу заводится. Он открывает контакты и звонит Антуану. До полуночи ещё час. Антуан раньше трёх ночи обычно не ложится. Он отвечает одним словом: — Ага. — Ты едешь в Диснейуорлд, — говорит Орландо. — Тебе надо со мной увидеться. Антуан несколько секунд просто дышит в трубку, потом говорит: — Ладно. Я тебя знаю. Орландо сообщает ему номер одноразового телефона и кладёт трубку. Достаёт аппарат из консольного ящика. Тот звонит чуть больше чем через минуту после включения — как раз достаточно, чтобы Антуан успел найти у себя свою одноразку. — Чё такое? — Алим собирался тебя завалить. — Это что за херня? — Не херня. Правда. Послезавтра. — Ты же Алима человек. — Уже нет. Алим мёртв. Антуан молчит. — Так что теперь тебя не завалят. После паузы Антуан говорит: — Ты меня разводишь. — Не развожу, брат. — Тогда как оно было, по-твоему? — Алим пытается забрать у Нины её пацана. Хотел втереть его в нашу тему, поставить на движ. — Этот пацан, блядь, как из церковного хора, в банде таким доверять нельзя. — Согласен, — говорит Орландо. — Ну и Нина с пацаном рвут когти. Только её тачка уже была помечена. Алим собирает отряд, догоняет её. — Какой отряд? — Он, Куба, ещё три внедорожника, да шесть наших пацанов. — И всё ради этого хориста. Алим совсем фокус потерял. — Согласен, — говорит Орландо. — Личное у него мозги от бизнеса утащило. — Я это давно говорил. — Ну и гоним эту суку до округа Сан-Диего. Она прячется в огромном старом мёртвом саду. — В каком мёртвом? — Яблоневом. Тысяча акров, не знаю, одни мёртвые деревья да разваленные старые здания. — Это уже странно, брат. — Дальше ещё страннее. Оказалось, она нам ловушку устроила. Мы заходим — по нам с шести сторон открывают огонь, кругом одни бандюки. — «Бладс»? «Крипс»? С кем мы, нахрен, воюем? — Да хрен поймёшь. Может, какие-нибудь усачи. MS-13. Банда 18-й улицы. Кто их знает? Дождь, темно, никто ни в цветах, ни в дюрагах. Один по-испански орал — и всё. Войны не будет, если мы даже не знаем, с кем. — Нам война не нужна. — Прибыль убивает, — соглашается Орландо. — Кто полёг рядом с Алимом? — Куба, Хаким, Карлайл, Джейсон, Спидо. Мой главный кореш, Масуд. — Господи. Все Алима тузы — кроме тебя. — Я ему больше не тузовый кореш. Я завалил этого трусливого засранца. Антуан не поспевает за рассказом: — Кого ты завалил? — Мы заходим, а Алим — сзади плетётся. — Это неправильно. — Вот именно. Он же должен быть волчарой. Стрельба начинается, наши пацаны валятся как утки, а он разворачивается и бежит. Я его хватаю, мы должны отвечать огнём, а он мне в морду — и вырывается, опять бежать собрался. — Я всегда это про него знал, — заявляет Антуан. — Меня перекрывает, брат. Моих пацанов рвут, а он спасает свою тощую жопу. Я за ним. — А что ещё хороший человек сделает? — говорит Антуан. — Ничего другого, — говорит Орландо. — Ну и я его валю. Стою над этим ублюдком — он мёртвый — и тут понимаю: вся стрельба стихла. Убивать больше некого, кроме меня. — Так быстро. — Блицкриг, брат. Я и свалил оттуда. — Ты где сейчас? — Домой еду. — Нина где? — Где-то там, где, по её мнению, никто не найдёт. Знаешь что? — Что? — Да насрать мне, куда она делась. Это Алима каша, не её. Как думаешь? — Она мне никто, — соглашается Антуан. — Сейчас не до того, чтобы её искать и прессовать, когда у нас крыша на голову валится. Но прямо сейчас это не мне решать. — Будет тебе — если мы сомкнёмся ради Масуда, Спидо и остальных. Надо сейчас сомкнуть ряды, сфокусироваться. Большинство наших давно знают, как должно быть: ты на месте Алима, не он. — Потому ты мне звонишь, а не кому-то ещё? — Именно поэтому. — Через сколько будешь? — До твоего места — три часа. Может, меньше. — Ночь у нас есть — разложить, как всё было. Орландо добавляет: — И как теперь будет. — Скажи своим до завтрашних новостей. — Как я это вижу, — говорит Орландо, — всё есть всё. — Всё есть всё, — соглашается Антуан. — Мы будем командой лучше, чем были. — Это истиннее истины. Ещё одно. — Я здесь. — Жаль Масуда, брат. Тяжело, наверно, твой главный кореш. — Такая жизнь, — говорит Орландо. — Мы знаем, какую цену, может, придётся платить, чтобы быть свободными, как мы. Они заканчивают разговор. Потратив время, чтобы ещё раз прокрутить беседу и убедиться, что каждое слово между ним и Антуаном звучало правильно, Орландо выходит из Aviator, опускается на колени рядом с машиной, глубоко вдыхает и врезается правой стороной лица в заднюю дверь. Боль достаточно сильная, чтобы успокоить, но он повторяет. Кровь идёт как надо, хотя лицевые кости не сломаны. К тому времени, как он доберётся до дома Антуана, синяки будут внушительными. Для труса Алим бил крепко. ---------- Часть пятая Часть пятая В игре Тильт Мигающий маркер на экране iPhone, лежащего в подстаканнике служебного седана, миля за милей остаётся на месте. Почему Майкл Мейс остановился в сельской части округа Сан-Диего и устроился ли там на ночь, Дуранд Калафас знать не может. Его тревожит другое: Мейс, обладая непостижимыми силами, которыми наделила его Сингулярность, может обнаружить тайник под задним сиденьем — а затем и выдолбленный «кирпич» из двадцатидолларовых купюр, где спрятан транспондер. Калафас должен найти беглеца прежде, чем тот поймёт, что агент АВБ висит у него на хвосте, — и всадить пару пуль в его изменённый мозг раньше, чем он осознает, что опасность уже рядом. Калафасу остаётся чуть больше получаса до точки, где стоит Мейс, когда дождь перестаёт, а Bentley снова трогается с места — увозя прочь свои миллионы долларов вместе с самым разыскиваемым человеком в игре. Раздражает, что Калафас больше не сокращает расстояние до добычи. Но, если посмотреть с хорошей стороны, по какой бы причине Мейс ни останавливался, это было не потому, что он обыскал Bentley, поддавшись внезапному подозрению: в машине работает активный транспондер. Всё будет хорошо. Калафас уверен: всё будет хорошо. Он никогда не дойдёт до такой нищеты, чтобы пришлось идти с протянутой рукой к своим нудным родителям — Айвору и Филлис. Его никогда не загонят в упряжку, заставляя стать управляющим одного — или всех трёх — их похоронных домов, приговорённым к торжественно-душной атмосфере кабинетов для бесед с горюющими, комнат для выбора гробов и залов прощания, к миру толстых ковров и бархатных портьер, глушащих любые звуки, способные отвлечь от скорби. Приторный запах роз и прочих цветов так забивал ему ноздри, что порой казалось: он вот-вот задохнётся. Выросший — вместе с братом Гиффордом — в квартире над самым крупным из трёх заведений, он каждую ночь жил над тем, как в подвале или в комнатах на первом этаже покоились «наши тихие и уважаемые гости», уже подкрашенные и одетые так, чтобы назавтра утром выйти к публике перед похоронами, или законсервированные заранее, чтобы послезавтра их нарядили для командного выступления. Какой бы гнетущей ни была эта среда, признаёт Калафас, именно там, в семь лет, он понял: его ждёт великое предназначение. Хэллоуин, давным-давно. После щедро вознаграждённого вечера «сладость или гадость» он валится в постель, вымотанный, в девять. Просыпается через два с половиной часа — сон как рукой сняло, сахар всё ещё держит, и он по-прежнему взбудоражен праздничной атрибутикой. Чёрные коты, летучие мыши, ведьмы на мётлах, вампиры в плащах, фонари Джека с огненными глазами, призраки, упыри и чудовища бесконечного множества! Сверхъестественные угрозы умеют очаровывать мальчика странной романтикой — особенно мальчика с высоким интеллектом и умом, устроенным под необычным углом. Незадолго до сна из больницы привезли старика, умершего от обширного инсульта, — как раз когда Дуранд с братом набивали животы шоколадом. Гиффорд взял Дуранда на слабо: встретиться в полночь и спуститься в подвал, в камеру холодного хранения рядом с бальзамировочной, чтобы провести ведьмин час с покойником. В то место им запрещали ходить иначе как с отцом или матерью, и Дуранд отказался. За это Гиффорд его высмеял. Теперь, проснувшись в одиннадцать тридцать, Дуранд решает, что должен утвердить себя — и идёт в подвал один. Босиком, в пижаме, имея при себе лишь карманный фонарик и рассеянное свечение города, бледнящее окна, и неся одну-единственную Hershey’s Kiss в фольге для особой цели, он пробирается через похоронный дом вниз, в подвал — царство, которое всегда кажется ему огромным. В камере холодного хранения — которую Гиффорд иногда называет «мясным холодильником», когда родители не слышат, — белый пол из керамической плитки. Вообще всё здесь либо белое, либо из матовой нержавейки. Обычно в самой комнате не так арктично, как этой ночью. В одной стене — три охлаждаемых морговых ящика для тихих и уважаемых гостей. Смерть на этом Хэллоуине хлопотлива: два ящика заняты новыми поступлениями. А поскольку третий работает плохо, температуру всей камеры выставили так низко, что дыхание Дуранда вырывается морозными облачками. Восьмидесятипятилетний старик, укрытый простынёй, лежит на каталке в центре комнаты. Отец и его бригада техников приступят к работе в 5:00 утра, и все прощания и похороны пройдут точно по расписанию. Окон здесь нет, и, закрыв дверь и включив потолочные люминесцентные панели, юный Дуранд гасит карманный фонарик. Ему очень холодно и немного не по себе, но он железно решил спрятать Hershey’s Kiss там, где отец вряд ли её найдёт, чтобы завтра сказать Гиффорду место и тем самым доказать, что он здесь был. Он открывает дверцу шкафа, опускается на колени и засовывает конфету за какие-то бутылки, подальше — туда, где бальзамировщикам и гримёрам едва ли понадобится что-либо для работы, что их ждёт. Он обходит каталку, на которой под простынёй угадывается контур человека. Этого клиента он не видел и хочет суметь описать покойника Гиффорду — как неопровержимое доказательство, что он не просто подбросил Hershey’s Kiss и удрал впопыхах. Трупов он, конечно, видел много — в основном в открытых гробах, после того как их привели в порядок и одели для Небес. В большинстве случаев мертвецы его не пугают — скорее, наскучивают. Но ситуация всё-таки необычная: Хэллоуин, тело ещё свежее, и Дуранд один на один с ним. Кожа на затылке неприятно ползёт, горло стягивает. Три раза Дуранд зажимает простыню между большим и указательным пальцами, намереваясь откинуть её и увидеть лицо. Снова и снова, и снова он отпускает покрывало, так и не доведя замысел до конца. Он берётся за ручку одного из морговых ящиков. Но двух умерших, поступивших поздно днём, он уже видел. Описать их Гиффорду — значит лишь признаться, что, дойдя сюда с Hershey’s Kiss, он не решился встретиться один на один с мертвецом, для которого не нашлось ящика. Ему стыдно за свой страх. Он никогда раньше не оставался здесь, в подвале, один с мёртвыми в такой поздний час — только в залах прощания на основном этаже. Тут почему-то иначе. Может, потому что здесь они под землёй. Туда уходят мёртвые, когда заканчивают жизнь. Под землю. Это их территория. Особенно с полуночи до рассвета. Дуранд дрожит. Его ужас злится на него самого. Другие дети его возраста — даже старшие — относятся к нему с уважением, почти с благоговением, только потому, что он живёт среди мёртвых, спит наверху без тревоги, пока в подвале мёртвые делают бог знает что. Некоторые даже немного его боятся. Им не терпится услышать его новые истории о жизни рядом с трупами, хотя после особенно странного или жуткого случая он видит: они смотрят на него с опаской. Ему нравится, когда его уважают, а когда его боятся — ещё лучше. В свои семь он уже понимает: страх, который внушаешь, — источник силы, и людей, которые боятся, чаще можно заставить делать то, что хочешь ты, а не то, что хотят они. Страх — для слабых. Его собственный страх бесит его, и ему стыдно за частые морозные выдохи, клубящиеся облачками. Наконец он откидывает простыню — и видит мертвяка, который сперва не страшнее любого другого. Голову венчает редкая спутанная белая шевелюра, лоб почти гладкий, если не считать лилового пореза над левым глазом — возможно, он ударился обо что-то, когда инсульт его свалил. Рана есть, разрыв кожи, но крови нет: может быть, её смыли уже после смерти, готовя старика к отправке в похоронный дом. Он лежит на спине, лицом к потолку, глаза закрыты. Дуранду больше нравится, когда глаза открыты: он любит в них смотреть; он ни разу не проиграл в гляделки трупу — каким бы большим и свирепым тот ни выглядел. Лицо бледное, как мел, морщинистое, щетина торчит. Рот приоткрыт — не широко, меньше чем на дюйм, — словно он собирался выдать какой-то секрет, да забыл, что хотел сказать. Дуранд как раз достаточно высок, чтобы смотреть сверху на каталку и видеть всё лицо очередного тихого и уважаемого гостя. Уверенный, что сможет описать его Гиффорду как следует, он берётся за простыню, чтобы вернуть её на место, — и в этот миг голова поворачивается к нему, глаза распахиваются, а труп издаёт хриплый звук, будто в горле у него поселилась лягушка. Дуранд роняет простыню и шарахается назад. Глаза мертвяка не пустые, как столько тех глаз, в которые Дуранд смотрел прежде, — и они впиваются в него. Изо рта тянется перламутровый пар, куда слабее, чем густое дыхание Дуранда. — Ты. Хоть его и тянет бежать, Дуранд не в силах шевельнуться. Ненавистный страх вернулся — вместе со стыдом, который жжёт щёки, несмотря на ледяной холод камеры; стыдом за испуг, что обвивает кости, стягивает суставы и обездвиживает его; стыдом за слабость, которую этот испуг означает. Голубые глаза уважаемого, но уже не тихого гостя так ярки и так горячо наполнены намерением, что кажется, они должны прожечь в Дуранде две дырки. Человек говорит: — Дай мне. Отец рассказывал истории о похоронном ремесле из давних времён, ещё до его собственной практики тайного искусства: бывало, человек, которого сочли умершим и привезли на бальзамирование, внезапно приходил в сознание, садился и просил стопку виски или бутерброд с ростбифом, спрашивал, где жена, или где ближайший туалет. По мере развития медицины, когда уход пациента можно было подтвердить сердечными мониторами и электроэнцефалограммами, такие редкие случаи становились ещё реже и в конце концов исчезли в развитом мире. То, что лежит сейчас перед Дурандом, повернув к нему обветренное лицо, настолько невероятно, что либо это одна из самых грубых врачебных ошибок десятилетия, либо — пока полночь всё ближе — злая энергия Хэллоуина вернула мертвеца к жизни с тёмной целью. Не поднимаясь с каталки и не двигаясь ничем, кроме головы, явление перекашивает лицо: от умоляющего выражения — к чему-то куда менее безобидному. Глаза щурятся, рот кривится в жестокий оскал. — Ты, ты, ты, ДАЙ МНЕ! Несколько месяцев назад двоюродная тётка Дуранда, Пелагия, перенесла обширный инсульт, после которого была парализована до самой смерти через несколько дней. Если состояние человека на каталке такое же, угрозы он не представляет. Когда страх Дуранда чуть отступает, его накрывает ощущение: это странное событие — не про старика и не про какого-то врача, который мог облажаться; это про Дуранда и только про Дуранда, потому что он особенный. Не просто особенный — уникальный. Он слышал слово предназначение ; со своим IQ 178 он понимает его куда лучше, чем понял бы семилетний ребёнок с менее выдающимся умом. Эта встреча — вызов, испытание. Есть нечто, что он должен сделать, — нечто, что определит, станет ли он супергероем или суперзлодеем. Он уже какое-то время знает: он станет каким-то «супер». Ему всё равно, кем именно — лишь бы это было куда увлекательнее, чем вырасти в похоронном доме. Злость на лице парализованного сменяется растерянностью. Он водит глазами, стараясь рассмотреть как можно больше холодной камеры из своего положения. — Дать вам что? — спрашивает Дуранд. Растерянность тонет в недоумении. — Я… как… где? Сделав шаг к каталке, Дуранд говорит: — Дать вам что? Скажите мне. Скажите, чего вы хотите. Люминесцентный свет — отбеливающее сияние. Уважаемый гость белее белого, как была бела простыня, когда Дуранд вошёл, — и простыня белеет с каждой минутой. Стены алебастровые, словно эта ледяная камера сложена из снега, как у инуитов. Пол не мог бы быть белее, даже если бы его вымостили костью. Остатки страха у Дуранда испаряются, как щепка сухого льда, и его наполняет уверенность: есть действие, которое он может совершить — и тогда станет тем самым «супер», о котором мечтает. Он должен сделать это прежде, чем белизна заполнит камеру настолько, что ослепит, как кромешная чернота. Голубые глаза — маяки в мертвенно-страшном лице, единственный цвет в бесшовной скорлупе цвета яичной скорлупы, которая, кажется, смыкается вокруг Дуранда; этот голубой тянет его к каталке — к ноше на ней. — Дать вам что? — спрашивает он снова, а потом повторяет более требовательно: — Дать вам что, старик? — Помоги, — говорит старик. — Помоги мне. Я не могу пошевелиться. Мне страшно. И всё же, как бы жалко он ни звучал, в нём есть что-то обманчивое. Он выглядит хитрым — словно это уже не тот старик, каким он был, а лишь тело, в которое облачилось нечто демоническое. Дуранда подхватывает дикая уверенность, злая отвага, вера в то, что здесь он может сделать всё, что захочет, — и за это его наградят. У каталки есть гидравлика, и сейчас она опущена не до конца. Он опускает её на шесть-восемь дюймов, пока ниже она уже не идёт. — Помоги мне, — повторяет старик. Голубизна, только что свирепая, становится слабой, яично-голубой, вызывающей презрение. — Помоги мне. Смотря сверху на старика и чувствуя себя выше и сильнее, чем минуту назад, Дуранд говорит: — Помочь тебе чем? Чего ты хочешь? Ты что, настолько тупой, что не знаешь, чего хочешь? Ему нравится, как он звучит, когда говорит это таким тоном, каким часто хотел бы говорить с родителями, но не смеет. — Тупой старикашка даже сказать не может, чего ему надо. — Позвони, — говорит старый пердун. — Позвони. — Позвонить кому? Пиццу заказать хочешь? Развеселённый собственной шуткой, Дуранд смеётся, но старикашка даже не улыбается. Он говорит: — Не надо. Это испытание, вызов, и если Дуранд его пройдёт, он станет кем-то «супер» — не сразу, потом, кем-то потрясающим. Он обходит каталку к изголовью. Старый пердун мотает головой из стороны в сторону, пытается закинуть её назад, чтобы увидеть, что происходит, — но не может. — Нет. Дуранд говорит: — О да. Я знаю, кто ты на самом деле, — потому что теперь он видит, что именно должен сделать, чтобы доказать, что он особенный, чтобы показать: ничто его не пугает. Он должен доказать себя тайным властителям вселенной, которые действуют загадочными путями. Потолочные люминесцентные панели отбеливают старика ещё сильнее, и Дуранд подставляет правую ладонь под щетинистый подбородок уважаемого гостя, заставляя рот закрыться. Сил сопротивляться у того нет. Левой рукой Дуранд зажимает ноздри. Парализованный не может двигать ничем, кроме головы; он мотает ею из стороны в сторону и какое-то время отчаянно защищает свою жизнь, но вырваться из хватки не способен. Правильность замысла подтверждается для мальчика в тот миг, когда свет усиливается, комната расплывается в гладкую сферу белизны, а его пижама будто насыщается жёлтым: от шафрана — к лимону; и руки, ставшие орудием удушения, наливаются цветом жизни, который гонит по телу грохочущее сердце. Сопротивление слабеет. Пижама мальчика теперь — жёлтая, как желток; кожа темнеет бронзой скоротечной жизни; сосуды на руках вздуваются, под стать его возбуждению; ногти розовеют, словно их накрасили. Когда старый пердун умирает окончательно, голубизна его глаз становится тусклым морозом — а Дуранд делается ярче и цветнее, чем когда-либо был даже в самых горячечных ночных мечтах о суперсилах и жестоких приключениях. Сжимающая ладонь расслабляется, пальцы, зажимавшие нос, размыкаются. Ослепительная белизна отступает. В холодной камере снова проступают детали. Он прошёл испытание. Вызов принят. Он ничего не боится. Ничего. Даже человека, вернувшегося из мёртвых, — или демона, вселившегося в труп. Доказав, что он особенный, он со временем получит то супер-будущее, о котором мечтает. Ему нужно лишь терпение — вырасти в своё величие. Терпение — ещё одно испытание, которое он должен пройти. Он укладывает простыню так, как она лежала, когда он пришёл. Выключив свет, выйдя в коридор и закрыв дверь, он снова включает карманный фонарик. Возвращается в свою комнату. В постели, в послепраздничной хеллоуинской темноте, он заигрывает со сном, но не сдаётся ему, и события в подвале снова и снова прокручиваются в его голове, пока он не начинает дрожать от экстаза воспоминания. Со временем он уже не сомневается: старика не объявили мёртвым по ошибке и не отправили сюда из-за некомпетентного врача. Мертвец вернулся к жизни; властители вселенной вернули его в мир живых, потому что ищут тех, кто способен победить страх и достоин получить суперсилы. Из комиксов, которые он читает, и более крутых графических романов, которые собирает Гиффорд, Дуранд знает: властители вселенной существуют ; в разных сериях их называют по-разному, и действуют они загадочными путями. Они знают о нём, они выбрали его. Мысль о том, что он всё это придумал, приходит ему в голову — но он отбрасывает её, не позволяя себе сомнений. А потом засыпает. Так началась игра. Спустя все эти годы она стремительно катится к концу. Как и в начале, всесильные властители вселенной требуют от него убить мертвеца, который вернулся к жизни. После этого Дуранд Калафас вырвется из игры и перейдёт на следующий уровень, который, как уверяет его непоколебимая вера, и есть высшая и истинная реальность, — там он станет одним из властителей. Он не сомневается. Сомнения — для лузеров. Его добыча движется к побережью. И вот он мчится на юг, преследуя мигающий маркер — Майкла Мейса. Он живёт, чтобы убивать, и убивает, чтобы жить снова, — продукт Новой Истины, в которую он верит не больше, чем в старую истину. Миг на земле Пока полночь стремительно приближается, по небу на север скользят мантии облаков, и в чистой, высокой темноте звёзды чертят карту вселенной за серебряной луной. Пока основательный и тихий Bentley плывёт сквозь капающую ночь, Джон спит на заднем сиденье — на многомиллионной постели. За этот суматошный день в нём накопилось столько впечатлений, что их хватило бы на самые яркие кошмары, но, если сны и нападают на него, он держит это при себе. Он лежит молча, свернувшись калачиком. Возможно, мурлыканье седана и шелест шин по шоссе похожи на звуки жизни в утробе — на поддерживающий шум пуповинной крови — и приносят ему покой. — Он такой маленький, — говорит Нина. — Как ему со всем этим справиться? Что это с ним сделает? — Сделает его сильнее, — говорит Майкл. — Надеюсь, это правда. — Он такой и есть. Большинство детей умеют приспосабливаться, умеют выживать — если им это позволяют, если взрослые не навешивают на них свои неврозы. Джону никогда не понадобятся безопасные пространства, как тем младенцам в университетах, которым они теперь необходимы. Он не потратит жизнь на то, чтобы обижаться на «микроагрессии». Он знает: мир — место тяжёлое для всех; что искать утешение — или добродетель — в роли жертвы означает выбрать верную дорогу к пожизненному несчастью. Он подстроится под всё, что жизнь в него швырнёт, и всегда найдёт способ быть счастливым. — Хотела бы я быть в этом уверена, — говорит она. — А как ты можешь? — Он такой благодаря тебе. Она выпрямляется — не от гордости, а как будто в смиренном сопротивлении тому, что он сказал. — Не пудри мне мозги. Я дала ему так мало. Майкл почти улыбается, но не хочет, чтобы улыбка прозвучала покровительственно. — Ты дала ему любовь, стабильность, правильное руководство и уверенность. Это всё, что нужно любому ребёнку, и что получают слишком немногие. — Из-за меня, — говорит Нина, — у Джона отцом был убийца — чудовище. — Ты взяла на себя полную ответственность за то, что сделала. Благодаря тебе Джон жив, и миру лучше от того, что он в нём есть. — Ты слишком легко меня оправдываешь. — Тебе так кажется только потому, что ты сама ни в какой мере не оправдываешь себя — вообще ни на сколько. Она закрывает глаза и какое-то время едет молча. Когда Майкл украдкой смотрит на неё, он видит: она прикусывает нижнюю губу. Щёки у неё сухие, но ресницы усыпаны драгоценными каплями. Наконец она открывает глаза и говорит: — Так странно. — Что именно? — Не держать всё под контролем. Не знать, что дальше и куда. — Я всего лишь мост, помнишь? — Над бурными водами. Но ты… больше, чем мост. — Когда мы перейдём этот разлив, ты скоро снова будешь управлять своей жизнью — не хуже, чем всегда. — Такие, как они, — говорит она, — ненавидят женщин. Подумают, что какая-то их унизила, — и никогда не отпустят. Однажды выйду к улице проверить почтовый ящик — они проедут мимо и будут стрелять. — Не будут — если не смогут тебя найти. Если ты станешь кем-то другим, не Ниной Дозьер, с другим прошлым, которое публичные записи подтвердят при проверке любой глубины. Наступает другое молчание, и её надежда почти ощутима. Вспомнив о его силе, она говорит: — Ты мог бы это сделать. — Просто подумай, какое имя тебе хотелось бы носить. И какое — Джону. Через неделю, ну или меньше, у тебя будут свидетельства о рождении, действительные карточки социального страхования, водительские права на новое имя и запись в Департаменте автотранспорта. — Я так многим тебе обязана. — Ты мне ничем не обязана. У меня был большой долг перед Шелби Шрусберри, и то, что я сделал, — это вернул ему этот долг через тебя. Примерно в двадцати милях к северу от Сан-Диего они сворачивают от океана вглубь материка, к Ранчо-Санта-Фе — жилому сообществу, где почти все дома большие, а за воротами поместий прячутся участки в добрые акры. Луна — тёмная в своей середине — высоко перед ними; отражённым светом она ложится на волнистые холмы, которые с каждой милей становятся всё менее населёнными, серебрит дикую траву, днём золотую. За пределами фар деревья вырастают смутными силуэтами: каменные сосны стоят неподвижно, пальмы покачиваются с тем сонным течением, какое бывает у растений, растущих на груди моря. Но больше всего — и числом, и ростом — эвкалиптов: они стоят цепью часовых на склонах и в долинах. Нина нарушает их общее молчание. — Что ты будешь делать? — У меня уже три личности в системе закреплены. — Я не о том, кем ты будешь. Что ты будешь делать? То, что ты сделал для нас от имени Шелби, — не всё, на что ты способен. Есть ещё то, что ты хочешь сделать, я думаю. Гораздо больше. Что бы это ни было, я даже представить не могу… какое будет влияние. Их разговор подвёл их ближе к личному вопросу, который для Майкла важнее всего. Сейчас он не станет давить. Пока Агентство внутренней безопасности и бандиты наверняка не останутся позади навсегда, будущее слишком текуче, чтобы строить планы. Он говорит: — Я много об этом думал — о влиянии. Как добиться крупных перемен, не вызвав крупных разрушений. Большинство тех, кто хочет изменить мир, сперва намерены разрушить его таким, каков он есть, а потом строить заново на руинах. Они — нарциссы и психи. Я люблю думать, что я не такой. С пауками я подружился К тому времени, когда Майклу исполнилось девять, мать редко выходила из дома, а если выходила, то всякий раз лишь затем, чтобы устроить сцену. В бакалейной лавке она срывалась на беззащитную продавщицу из-за цены на помидоры, доводя возмущение до такого накала, что швыряла плоды на пол и давила их каблуком. На заседании городского совета она вставала и жаловалась на повышение платы в парковочных счётчиках — и это приводило её в бешенство, хотя к тому времени у неё развился страх вождения и она продала машину; отказавшись укладываться в отведённый лимит выступления, она орала на членов совета, не гнушаясь самыми грубыми выражениями, пока сержанту при распорядителе не пришлось силой вывести её из зала. Соседям периодически доставались словесные порки — а ещё им приходилось отвечать на обращения в службу контроля животных — по поводу питбуля, которого не существовало. Летом, перед тем как Майкл пошёл в четвёртый класс, у матери появился ужас перед пауками. Раньше она их не боялась. Безо всякой видимой причины она уверяла, что стала настолько аллергична к укусам паукообразных, что, если её хоть раз цапнут, она тут же впадёт в анафилактический шок, не сможет дышать и умрёт. Не имело значения, ядовит вид или нет. Годами раньше, когда Бет запечатала их дом от ожившего трупа Лайонела, который, по её словам, хотел по ночам проникнуть внутрь, доверчивость крайней юности делала Майкла уязвимым перед её мрачными фантазиями, и он поддался тому иррациональному страху. В девять он лучше понимал мать, но сначала не мог понять: её ужас перед пауками — настоящий или притворный. Если притворный, то, может быть, ей хотелось добавить драматизма в свою жизнь — ведь драму она любила, — а может, её психика была искривлена до такой степени, что ей доставляло удовольствие мучить ребёнка. Со временем он стал верить: верно и то и другое. Когда она будила Майкла среди ночи, требуя бежать в её спальню и убить паука, который появился, пока она читала, пытаясь побороть бессонницу, или под вечер, когда она в панике вылетала из кухни из-за мелькнувшего захватчика, восьминогая угроза не всегда оказывалась там, где она её видела. Начиналась срочная охота на паука. Найди его, Микки. Найди и убей. Чёрт тебя возьми, Мышь, мелкий засранец, найди его, убей! Если тварь удавалось обнаружить и расплющить так, чтобы она осталась довольна, жизнь могла продолжаться — после положенного времени причитаний о том, какой смертью она бы умерла, если бы её укусили. В тех случаях, когда паука найти не удавалось — или его вообще не было с самого начала, — проваленная поисковая кампания становилась поводом успокаивать нервы бокалом за бокалом шардоне либо заводить мрачные разговоры о том, что самоубийство таблетками — способ куда лучше, чем задохнуться, когда дыхательные пути перекроются от паучьего яда. Тогда-то ты по мне и соскучишься. Соскучишься, когда останешься один, мальчик-вещь. Один — потому что ты был слишком тупой, чтобы найти его и убить. Он ничем не заслужил её враждебности — разве что тем, что родился. Даже когда он убедился, что ей нравится манипулировать им, вынуждая признавать её глупые страхи законными, Майкл часто раздражался на неё, нередко бывал нетерпелив, негодовал, что она играет им, — но так и не смог её возненавидеть. Кем бы ещё ни была Бет, она была его матерью. Он не мог ни любить её, ни презирать — зато жалость давалась легко. Он думал: может, в её детстве было что-то такое, что сделало её такой. Если она не могла ударить в ответ того, кто был к ней жесток, ей могло казаться необходимым передать свою боль дальше — сыну, как бы неправильно это ни было. Даже если по природе своей мать была человеком душевно больным, она была скорее жалкой, чем злой фигурой. Глядя на неё — почти в постоянном страдании, частично поддельном, но во многом настоящем, — Майкл порой ощущал к ней прилив нежности и желание починить в женщине всё сломанное, хотя он знал: у него нет силы сделать её правильной. Однако день за днём, неделя за неделей, год за годом он начинал понимать, как можно утешать её, не рискуя стать похожим на неё; как можно улыбаться над ней, находить убежище в этой улыбке, не проявляя к ней неуважения. Путь был нелёгким, но он находил в нём удовлетворение, которому не мог дать имени, пока не стал намного старше: сострадание, милосердие, прощение. Год паучьего ужаса закончился тихо. Имея повод для подозрений, Майкл дождался, когда мать окажется через улицу — отчитывая соседей за проступок, которого они не совершали, — после чего поднялся на чердак. Ему туда было нельзя, потому что мать уверяла: там гнездятся шершни и крысы, разносящие множество болезней. Шершней и крыс он не нашёл, зато нашёл три стеклянные банки «Мэйсон» объёмом в кварту, с множеством проколотых отверстий в крышках. Одна была пустой. В двух других лежали мёртвые мухи и мокрицы — припасы, которые мать заготовила им на корм, — несколько капель воды и разные пауки: всего десять, цеплявшихся за жизнь в дурно сплетённых паутинах, провисавших от стеклянных стенок. Нельзя полагаться на природу: она не всегда подкинет паука именно тогда, когда он тебе особенно нужен. Майкл, Микки, Мышь, мальчик-вещь, мелкий засранец спустил банки вниз. Две, где сидели пленники, он вынес на задний двор и выпустил узников на свободу. Они шустро пробежали по его ладоням и не укусили. На кухне он вымыл банки, вытер бумажными полотенцами и поставил на стойку у двери в кладовую. Потом ушёл к себе и вскоре снова пропал в книге. Он услышал, как мать вернулась. Она хлопнула дверью и, проклиная мир, прошла на кухню — к шардоне. Внезапная тишина длилась, наверное, часа два, пока она не выпила достаточно, чтобы начать тихонько напевать кельтские песни, слов которых не знала до конца. Позже она заказала ужин из ресторанчика на углу — все его любимые блюда, — разрешила ему читать книгу за столом и не докучала разговором. Таковы были пределы её милости и признания. Майкл знал: даже это молчаливое признание чужой человечности — пытка для неё, и он не просил большего. Безымянное место Многие из больших поместий в Ранчо-Санта-Фе имеют имена, но у этого дома площадью шестнадцать тысяч квадратных футов на участке в двенадцать акров сейчас имени нет. Год назад он сменил владельцев, и новые хозяева, не испытывая никакого интереса к лошадям, убрали название со стелы у въезда, потому что оно отсылало к конным занятиям. У них есть ещё три дома в других штатах, и здесь они пока не живут, но уже разрабатывают планы по капитальной перестройке и расширению особняка, а также по замене конюшен музеем, где будут выставлять коллекцию старинных автомобилей. Пока же они используют недвижимость как дом для аренды на время отпуска: им неприятно держать активы, которые не дают отдачи. Ещё покидая мёртвый сад, Майкл взломал компьютер компании, которая сдаёт в отпускную аренду только роскошные дома — и только самым благонадёжным, тщательно проверенным арендаторам. За любой четырёхмесячный период он редко зарабатывал достаточно, чтобы оплатить две недели в такой резиденции, но в этот раз цена — ноль. Через пять дней сюда приедет семья из Бостона. Управляющий объектом и персонал из трёх человек, который будет обслуживать жильцов, сейчас в отпуске, но вернётся через три дня, чтобы подготовить дом. К тому времени Нина и Джон успеют отдохнуть, а Майкл найдёт убежище — желательно за пределами Калифорнии, — где они смогут залечь на дно на несколько недель. Там он поможет матери и сыну получить новые личности. Там же он сможет крепко подумать о том, чего хочет добиться со своим странным даром. Вместе они обсудят, как долго и на каких условиях им оставаться вместе — втроём против всего мира. Он надеется, что они захотят этого не меньше, чем он, но ему не пристало заранее решать, что для них лучше. Вдоль участка тянется белая ранчо-ограда, уходящая от двух массивных колонн из уложенного камня, по сторонам внушительных бронзовых ворот. У въезда — стойка с кнопкой вызова и интеркомом, а также подсвеченная клавиатура. В доме нет никого, кто ответил бы на вызов, — или, во всяком случае, быть не должно. Джон просыпается и приподнимается на заднем сиденье; Майкл опускает стекло и вводит гостевой код, назначенный семье, которая будет жить здесь две недели. Створки изящных ворот медленно расходятся внутрь. — Здесь живёт король? — Этим владеет король технологий. Он разработал микрочипы, которые обрабатывали данные в пять раз быстрее прежних. — С ума сойти. Представь, если бы они были в десять раз быстрее. — Он бы владел всем миром, — говорит Майкл. Длинный подъездной путь перекрывают сверху колоннады живых дубов. Низкие фонари-грибы разливают пятна света по булыжной мостовой, которая заканчивается большой площадкой для разворота, залитой лунным сиянием. Двухэтажный дом чем-то напоминает работы Фрэнка Ллойда Райта: пологая крыша, широкие свесы, линейная кладка. Майкл паркуется у передних ступеней. Он достаёт AR-15 и два запасных магазина, которые не использовал. Джон берёт дорожную сумку, а Нина, когда они поднимаются по ступеням, водит лучом своего Tac Light по переднему крыльцу, похожему на террасу. Все окна темны, и никакой голос не требует объяснить, что они здесь делают. Сверчки и разные ночные птицы исполняют свои вечные хоралы. Охранный пакет не модернизировали: электронного замка, который Майкл мог бы открыть дистанционно, нет. Он прикладом AR-15 выбивает одно из стёкол в двери. Похоже, датчика разбития стекла в системе не предусмотрено: тревога не срабатывает. Он просовывает руку внутрь, нащупывает засов, находит вертушок и отпирает. Когда он открывает дверь, сигнализация начинает пищать, отсчитывая время, за которое можно ввести код снятия. Код у него есть — код управляющего объектом, который он ранее выудил из файлов охранной компании. Писк прекращается. Нина включает свет — и открываются известняковые полы. Тёмные деревянные стены с глянцем, как у отполированного рояля. Персидский ковёр с драгоценной гаммой оттенков. Они проходят по главным комнатам: всё то же самое, а райтовская мебель стоит на коврах, каждый из которых, возможно, тянет на пару сотен тысяч. — Я бы мог здесь жить, — говорит Джон. — Мы здесь только в гостях, милый, — наставляет его мать. На кухне они обнаруживают, что два Sub-Zero набиты продуктами — очевидно, тем, что заказали будущие жильцы. Джона особенно приводит в восторг морозильное отделение, полное премиального джелато. Майкл заходит в гараж и включает свет. Он находит шесть стойл и две машины: Lincoln Continental и Range Rover. Пора бросить Bentley где-нибудь так, чтобы его не нашли какое-то время, — пока удача не кончилась. Если они возьмут Range Rover и уедут отсюда уже послезавтра с утра, у них будет два дня до возвращения управляющего и персонала. К тому времени они смогут оказаться в другом штате и найти новые колёса, а также убежище на более долгий срок, чем это. Когда Майкл возвращается на кухню, Нина уже нашла миски и ложки и расставляет их на кухонном острове, у которого Джон уже устроился на табурете. — Мы просто умираем с голоду, — заявляет она. — Первым блюдом по общему согласию идёт вишнёво-шоколадно-миндальное джелато. Поставив AR-15 на столешницу и распахнув дверцу кладовой в поисках мусорных пакетов, Майкл говорит: — Я с вами. Я только выйду — заберу деньги из тайника в Bentley. Машину бросим завтра. Он находит коробку с восемнадцатигаллонными пакетами и вытягивает один. — Сейчас вернусь. Кто скачет так поздно сквозь ночь? Понимая, что усталость притупляет его хватку, Калафас не отказался бы где-нибудь остановиться и выпить большой кофе — настолько чёрный, насколько это вообще возможно. Однако мигающий маркер показывает: до Bentley ему меньше пятнадцати минут; десять — если сильнее придавить педаль и положиться на свою подготовку к скоростной погоне. Аптечка из безопасного дома лежит на сиденье рядом. Добравшись куда нужно, он сможет вскрыть контейнер и найти там пузырёк с таблетками кофеина — он наверняка на месте. Если агентство не меняло перечень стандартных вещей, которые кладут в такие наборы, там же найдётся и блистер из четырёх «бенни» по пять миллиграммов — таблеток «Бензедрина». Один такой маленький крестик, если держать его под языком, пока не растворится, быстро подарит ему четыре часа повышенной бодрости. Холмы катятся волнами, дорога ныряет, холмы катятся волнами, дорога падает и снова карабкается — сквозь полночную тьму Ранчо-Санта-Фе, которую разрежают лишь редкие островки мягкого света, не открывающие ничего существенного. За пределами небольшого центра у этого сообщества нет ни уличных фонарей, ни тротуаров. Трудно поверить, что этот сельский закуток регулярно называют одним из самых богатых мест в Америке. С запозданием он понимает, что красная точка на экране iPhone не движется. Он не уверен, когда она остановилась. Пять минут назад? Десять? Он сбрасывает газ и выхватывает телефон из подстаканника. Bentley — не дальше чем в полумиле впереди. Снижая скорость до тридцати миль в час, до двадцати, до десяти, Калафас переваливает через гребень холма и скользит вниз по длинному склону мимо белой ограды ранчо. Bentley где-то слева, в стороне от этой дороги. На маленьком экране трудно понять, насколько далеко седан ушёл от шоссе штата. Машина самого Калафаса обозначена немигающей синей точкой, и, когда она поравнялась с мигающей красной, он почти останавливается. Сразу впереди, слева, белая дощатая ограда приводит к колоннам из уложенного камня, обрамляющим высокие, внушительные металлические ворота, соединённые затейливым медальоном. Подъездная аллея, едва подсвеченная низкими фонарями, уходит между живыми палисадами — возможно, дубов. В шестидесяти-семидесяти ярдах впереди тьма ещё больше отступает перед огнями дома. Bentley где-то там, возле этой резиденции. Не желая привлекать к себе внимание, Калафас ускоряется и проезжает мимо ворот. Через двести-триста ярдов он оказывается у подъезда к другому дому. Здесь нет ворот, и дом стоит от дороги примерно вдвое ближе, чем предыдущий. И всё же это большое жилище. Хотя большинство окон темны, свет горит в комнатах и на первом, и на втором этаже. Пока он не поймёт ситуацию лучше, Калафас не рвётся подходить к поместью, где транспондер в денежном тайнике Bentley продолжает подавать сигнал. Майкл Мейс, давно ожидаемая Сингулярность, сам по себе — грозный противник. А с кем он мог объединиться? Нет места лучше, чтобы узнать больше, чем сосед того, кто дал Мейсу убежище. Он проезжает ещё сотню ярдов, пока не находит карман у дороги, укрытый полукольцом эвкалиптов. Он съезжает с покрытия и гасит фары. Порывшись в аптечке, он находит «бенни». Выдавливает одну таблетку из блистера. Если растворять под языком, «Бензедрин» подействует чуть быстрее, чем если проглотить. Горечь его не беспокоит. Из бардачка он достаёт глушитель с индивидуальной резьбой под свой Springfield Armory .45 и навинчивает на пистолет. Плечевая кобура рассчитана на оружие с глушителем. Он натягивает мягкие серые перчатки из хлопка со спандексом — те самые, в которых вытирал поверхности в квартире Картера Вудбайна после безвременной смерти адвоката и его сообщников. Он глушит двигатель, выходит в ночь и запирает машину. Воздух густо пахнет эвкалиптовым маслом. Он несколько раз глубоко вдыхает, потягивается и перекатывает голову, разминая затёкшую шею. Усталость уже соскальзывает с него. Без плаща, в тёмном костюме, белой рубашке и галстуке он мог бы сойти за бродячего пятидесятнического вестника — настолько неутомимого, что он несёт истину Святого Евангелия от двери к двери, не считаясь ни с погодой, ни с часом. Вопрос некоторой важности Нина и Джон сидят бок о бок на табуретах у кухонного острова; перед ними миски с джелато, и они с удовольствием орудуют ложками. Вишнёво-шоколадно-миндальное — восхитительно, возможно, ещё и потому, что чуть больше часа назад они едва не были убиты. Осмыслить это так, чтобы оно укладывалось в голове и при этом не портило аппетит, почти невозможно. Нина могла бы в одиночку съесть целую кварту. — Вкусно, — говорит мальчик. — Очень вкусно. — А дальше что? — Может, найдётся пирог. — Это тоже было бы вкусно. Но я не это имел в виду. — Я знаю, что ты имел в виду. Проблема в том, что я понятия не имею, что будет дальше, милый. — Ты всегда знаешь. — Ну, в этом случае я знаю только одно: Майкл будет знать. — За нами гонятся не только «Вигс». За ним тоже кто-то гонится. — Правительство, — говорит она. — Они за ним охотятся всерьёз. — Из-за того, что с ним случилось, во что это его превратило? — И из-за того, что он умеет делать. — Он тебе это сказал, пока я спал? — Нет. Он сказал мне это в первый же день, когда пришёл ко мне и сказал, что должен Шелби. С самого начала он был со мной честен. — Мы всегда будем убегать? — Нет. Всё будет хорошо. Я не знаю как и когда. Но Майкл будет знать. И тут он входит на кухню с мусорным пакетом, набитым деньгами, и ставит его на остров. — Буду знать — что? — Что дальше, — говорит Джон. Нина говорит: — Твоя ложка вон там. А твоя миска стоит на полке в ближнем холодильнике, чтобы не успело растаять. Майкл достаёт порцию из Sub-Zero, стоит с миской в руке, съедает несколько ложек, а потом говорит: — Отсюда послезавтра нам стоит уехать из штата. Затеряться в городе — может, в Финиксе — на десять дней или на пару недель, пока мы не добудем для вас новые документы и не потратим часть этих денег, чтобы купить машину с чистой историей. — Ты можешь сделать нас невидимыми? — спрашивает Джон. — В какой-то мере — да, но не так, как в кино. — Нас найдут? — Ближайшая неделя — скользкая. Потом, когда мы устроим вас в новой жизни, вы будете в безопасности. — Ты останешься с нами? В нашей новой жизни? По тону её голоса Нина даёт мальчику понять, что вопрос неуместен. — Хватит, Джон. Бросив взгляд на Нину, Майкл говорит: — Я всегда буду для вас на связи. Всегда. Меньше — никак. А пойдём ли мы вместе или разойдёмся каждый своей дорогой — зависит от твоей мамы. — Давайте решим прямо сейчас, — говорит мальчик. — Со временем, — говорит Нина. — Почему не сейчас? — не отстаёт Джон. — В данный момент у мистера Мейса и так голова забита. — У всех забита. — Это уж точно, — соглашается Майкл. — Если мы решим это сейчас, — говорит Джон, — у нас на одну заботу меньше . От этого наблюдения Майкл улыбается, а Нина со вздохом смущается. Она уже почти говорит Джону, что это его не касается: это между ней и Майклом. В каком-то смысле так и есть, но это не вся правда. На самом деле, кем бы они с Майклом ни решили быть — или могли бы стать — друг для друга, просто друзьями или чем-то большим, это окажет на жизнь мальчика огромное, непредсказуемое влияние. В Нинину заминку Майкл говорит: — Я хочу того, чего хочет твоя мама, Джон. Но сейчас тебе нужно слушать и понять меня. Если дать время, такие особенные люди, как твоя мама, всегда принимают правильное решение. Мы с тобой — не всегда. Лучшее, что мы можем сделать, единственное разумное, — закрыть рот и набраться терпения. Будешь её донимать этим, она может решить слишком быстро — и потом пожалеть. Мы не хотим, чтобы она жила с сожалением. Мы хотим, чтобы она знала , что выбрала верный путь, правда? — Наверное. — «Наверное»? Давай-ка поправим формулировку. — Да. То есть… я хочу, чтобы она была счастлива. — Вот теперь правильно. Майкл улыбается Нине — почти застенчиво. Она могла бы его обожать. Но он прав: ей нужно время. Она чувствует себя канатоходцем — осторожно, по дюйму, продвигающимся к чему-то настолько правильному и драгоценному, что оно почти наверняка недостижимо для неё, учитывая прошлые ошибки. Поторопится — потеряет равновесие. Подтолкнув мусорный пакет через остров к Джону, Майкл говорит: — Ты своё мороженое доел. У меня ещё есть. Начни считать — посмотрим, сколько у нас. А потом надо будет упаковать всё во что-нибудь, что выглядит неважным. Джон слезает с табурета и открывает пакет. По гранитной столешнице расползаются толстые свёртки наличных, каждый отдельно обмотан и заклеен пищевой плёнкой Saran Wrap или чем-то похожим. — Похоже, в каждом свёртке по две сотни, — говорит Майкл. — По двадцать тысяч в каждом. — Денег больше, чем в банке, — говорит Джон. — Мы обеспечены на всю жизнь. Майкл качает головой. — Может быть. Но придёт день, когда они попытаются запретить наличные, загнать нас в цифровой доллар без блокчейн-приватности, с полным государственным контролем над счетами и финансами каждого. Если это нельзя остановить, важно наскрести как можно больше наличных, пока ими ещё можно расплачиваться, и использовать их, чтобы как можно лучше себя обезопасить. Охваченная холодной тревогой, Нина говорит: — Ты это наверняка знаешь? Когда ты… плавал по интернету или что там ты делаешь, ты видел доказательства, что они и правда это замышляют? Его каменное выражение лица не успокаивает. — Это — и многое другое. Самые худшие люди живут ради власти. Они добывают её так же усердно, как пчёлы в улье работают. Я за последние пять дней столько узнал, что удивляюсь, как у меня волосы ещё не стали белыми, как снег. Складывая свёртки по пять — по сто тысяч в стопке, — Джон замирает с более толстым пакетом в руке. — С этим что-то не так. Здесь двадцатки. — Это всё равно деньги, — говорит Нина. — Да, и ещё два раза были двадцатки. Тоже такие толстые. Но этот какой-то странный. Болтается. Плёнка его не держит как надо. — Дай сюда, — говорит Майкл. Хмурясь, он берёт свёрток у Джона. Стопка достаточно гуляет, чтобы скотч уже начал отходить. Плёнка сидит не так плотно, как должна. Он срывает скотч, отгибает Saran Wrap и приподнимает слой целых купюр толщиной в полдюйма — и видит, что середину трёхдюймового «кирпича» выдолбили. Внутри лежит предмет, который Нина не может опознать, — между двумя батарейками AAA. Майкл говорит: — Транспондер с резервными источниками питания. Ночь не темна; мир тёмен Сверчки и ночные птицы, разгулявшиеся после бури, празднуют свежевымытый мир. Идя вдоль пустынного шоссе к дому своей цели, Дуранд Калафас задаётся вопросом, будут ли в высшей реальности, над этим уровнем игры, досаждать насекомые. Если там вовсе нет никаких букашек, то, возможно, нет и птиц — ведь для многих птиц главное назначение и состоит в том, чтобы поедать насекомых. Конечно, некоторые птицы питаются рыбой или, как совы, грызунами. Если на уровне, где обитают создатели игры, нет насекомых, то, возможно, там нет и грызунов, а значит останутся только рыбоядные птицы. Летучие мыши едят насекомых, так что в мире наверху им не для чего существовать. Калафасу всё равно, будут ли в следующей жизни насекомые, птицы и летучие мыши; ему просто любопытно. Важно лишь одно: там должны быть люди, которых можно использовать и убивать; он должен заслужить безусловное право использовать их и убивать; и ему больше не придётся отвечать перед тупыми бюрократами вроде Джулиана Грантворта и Кэтрин Ормонд-Уоттли. Сворачивая на подъездную дорожку, он видит: ни лоскута облака не осталось, чтобы завернуть луну. В холодном сиянии белые розы и калы, пышно растущие в палисаднике, не тонут в мраке, как прочие растения, а выпирают из темноты — на колючих плетях и мясистых стеблях. Они не прекрасны, а жутки, хотя он и не может сказать почему. Он уже на полпути к дому, когда ощущает странную, неестественную тишину. Сверчки и ночные птицы смолкли — так бывает, когда в их владения входит нечто, внушающее им ужас. Настороженный внезапной тревожной паузой, Калафас замирает, как статуя, и внимательно прислушивается. Что бы ни заставило стихнуть ночной хор, оно может быть опасно и для него. Он ничего не боится; однако в такие минуты мудрый игрок должен быть осторожен. Освещённые окна на первом этаже затянуты полупрозрачными шторами, но окно наверху — нет. Ни лица, ни тени не возникает на стекле ни внизу, ни наверху. Проходит минута; никакая угроза не выходит ни из широкого двора, ни из сада, ни из-за деревьев — и он идёт дальше, к задней стороне дома. Обрывочные отражения луны дрожат на чёрной воде большого бассейна. Флагшток стоит без флага. Патио обставлено белыми стульями, шезлонгами и столиками. Все окна с тыльной стороны дома темны. Сквозь четыре стекла в верхней половине кухонной двери он видит зелёные цифры на электронных часах духовок. Он нажимает на рычажную ручку — не поддаётся. Он вводит тонкий щуп устройства для вскрытия замков в скважину, трижды нажимает на спуск, снова пробует ручку, нажимает в четвёртый раз — и замок отпирается. Он достаёт пистолет. Он входит, мягко притворяет дверь и остаётся стоять, прижавшись к ней спиной, слушая. Гудит холодильник. Тёплый воздух вздыхает сквозь жалюзи отопительной решётки высоко на стене. Если бы в семье была собака, Калафас уже услышал бы, как она бежит сюда. Не считая лунного света, его глаза по дороге почти привыкли к темноте. Он ждёт, пока кухня ещё немного не прояснится в сумраке. Затем осторожно направляется к открытому проёму, который смутно очерчен светом из другой комнаты дальше по главному коридору. Сам коридор не освещён, а пушистая ковровая дорожка, лежащая по центру деревянного пола, обеспечивает ему бесшумный ход. Свет идёт из кабинета, заставленного книгами, — мужского пространства. Красивый письменный стол из красного дерева. Бордово-красный кожаный диван, простёганный пуговицами. Морские пейзажи с парусниками. В кожаном кресле сидит мужчина лет пятидесяти с лишним, беловолосый, крупный и подтянутый, в пижаме и халате. Тапочки — на ногах, ноги — на пуфе. В руках у него книга в твёрдом переплёте, очки для чтения съехали на середину выдающегося носа. Он поднимает взгляд — без видимого удивления и уж точно не с тревогой, а с интересом и расчётом. В нём есть собранность военного, которому приходилось сохранять спокойствие в часы кризиса и хаоса. Войдя в комнату, мягко закрыв за собой дверь и держа пистолет наготове, Калафас говорит: — Вам бы собаку завести. — Была. Славная старушка, месяц как умерла. — Не вовремя, — говорит Калафас. — Золотистый ретривер. Она бы дала мне знать, что вы идёте, но всё равно залюбила бы вас, если бы вы ей позволили. — Кто ещё в доме? — Только Коллин, моя жена. Что бы это ни было, к ней оно не имеет отношения. — Вот поэтому я и держу голос тихим, — говорит Калафас. Инстинкт предупреждает его: это один из тех персонажей в игре, из-за которых судьба игрока может внезапно повернуть в непредсказуемую сторону. — Я не затем пришёл, чтобы кому-то навредить. Мне нужна помощь, информация. У вас имя есть? — Зачем спрашивать, если вы и так должны знать? Винсент. — Значит, Винс, в каком роде войск служили — флот? — Трудно поверить, что вы явились сюда, не зная моей биографии. Разведка морской пехоты. — Дело не в вашей службе. По правде сказать, это не больше про вас, чем про Коллин. Винсент закладывает страницу клапаном суперобложки, закрывает книгу. Вместо того чтобы положить её на столик под лампой, он оставляет том на коленях, всё ещё удерживая правой рукой. При случае он намерен бросить его — оружие, как ни жалко оно выглядит, но другого у него нет, — и резко вырваться из кресла следом. — Вы не простой домушник. — Речь о вашем соседе — том участке с большими воротами. — Вы из агентства, только не могу понять, из какого. Левой рукой Калафас достаёт бумажник с удостоверением, раскрывает его и показывает карточку с жетоном. — АВБ. Дело национальной безопасности. — Ладно. Тогда со мной вам пистолет не нужен. — Вы думаете, удостоверение липовое. Нет. — Поверю вам на слово. Убирая бумажник, Калафас говорит: — Вы всю карьеру никому не верили на слово. Так вас учили. Как и меня. — Я теперь в отставке. — Но всё тот же человек, — говорит Калафас. — При всём уважении, ситуация слишком срочная, чтобы рисковать: вы отнимете у меня пистолет и сорвёте операцию. Минуты имеют значение. — Позовите напарника. Я старик, двоих не потяну. Вместо ответа Калафас спрашивает: — Кто живёт по соседству? — У вас должен быть доступ ко всему, что вы хотите узнать. У агентств он есть. Я вам не нужен. — К сожалению, нужны вы. Срочно. Это очень особая ситуация. Национальная безопасность вам всё ещё важна, не так ли? — Конечно. — Так кто живёт там? — Санджай Чандра и его жена владеют участком, но пока там не живут. Это краткосрочная аренда класса люкс, пока они не соберутся его реконструировать. — Кто-то снимает его сейчас? — Не думаю. Но наверняка не скажу. — Прислуга? — Да, персонал обслуживает жильцов, когда кто-то живёт в доме. Он бы не захотел, чтобы там была прислуга — чтобы люди знали, что он там. — А кто бы захотел? — Просто рассуждаю вслух. Словно это самое естественное на свете, Винсент снимает ноги с пуфа. — Поставьте обратно, — говорит Калафас, показывая пистолетом. Винсент повинуется, но в его теле появляется новое напряжение. — Вы слишком много думаете, — говорит Калафас. — Помогите мне — и, глядишь, получите благодарность от президента. Винсент молчит. — У них там собаки? Сторожевые? — Я никогда не слышу лая. — Ответ политика. — Я не пытаюсь вас запутать. Насколько мне известно, собак там нет — ни сторожевых, ни домашних. Теперь напряжение проступает и в глазах Винсента — мрачной убеждённостью. — Мне любопытно, — говорит Калафас. — Что только что изменилось? — Вы охотитесь за беглецом. — И что? — Если это дело национальной безопасности, у вас здесь была бы группа. Не просто напарник. Группа. — Она у меня есть. Они наблюдают за домом по соседству. — Хотелось бы, чтобы это было правдой. Вы — из агентства, но вы сорвались с цепи. У вас личная месть. Или вы продались. Он осторожно кладёт книгу на столик рядом с креслом, смирившись со своей судьбой. — Когда вы закончите со мной, Коллин вам ни к чему. — Она может спуститься, найти вас, вызвать полицию — и вдруг ночь полна сирен. Я потеряю эффект неожиданности по отношению к своей цели. — Она уже легла. Читает, пока не заснёт. После того как ложится, вниз не спускается. Калафас внимательно изучает его. — Думаю, вы говорите правду. — Говорю. До утра она не выйдет — это часы, много часов. — Вы человек чести. — Дом хорошо утеплён. Звук плохо проходит из комнаты в комнату, с этажа на этаж. Если на вашем стволе действительно эффективный глушитель, она ничего не услышит. — Он лучший. Один вопрос. Карьера на службе — как вы могли позволить себе такой дом? — Я удачно женился — во всех смыслах этого слова. — То есть женились на деньгах. — Нам обоим было по двадцать три. Она многое отдала, чтобы быть женой моряка. Она чудесная женщина, отличный человек. — Тогда я рискну ею. — Рискнёте? — Мне это не нравится. — А кому бы нравилось? — говорит Винсент. — Она останется жить и оплакивать вас. Я не человек чести, — говорит Калафас, — но это обещание я сдержу. — Вы могли бы довериться и мне тоже. — Проблема в том, что я не блефовал. Мне ясно: вы человек чести. — Жизнь важнее чести. — Для большинства. Не для вас. Для вас это не всё, но кое-что. Это правда или это правда? С коротким звуком, почти похожим на ироничный смешок, Винсент говорит: — Правда. Подняв пистолет, Калафас делает шаг ближе. Он дважды нажимает на спуск. Одна пуля — в упор в грудь. Другая — в голову. Выстрелы звучат как два кашля больного туберкулёзом в терминальной стадии, у которого не хватает дыхания даже на что-то громче — лишь на самый маленький, самый незаметный звук. Калафас выключает настольную лампу. Прежде чем уйти, гасит верхний свет. Выходит в коридор и тихо закрывает за собой дверь. Он стоит и слушает. Дом так же глубоко молчит, как комнаты похоронного бюро, где он вырос; отличия лишь два: в воздухе нет цветочного запаха и никакого прощания не назначено. Судя по всему, Коллин ничего не слышала. Потому что в видеоиграх это знакомая ситуация, потому что игрок не может перейти к следующей прописанной встрече, оставив цель позади, и всё ещё рассчитывать на победу, он поднимается на второй этаж — убить Коллин. Лестница крепкая, и если где-то и есть несколько едва уловимых скрипов, ковровая дорожка глушит их достаточно хорошо. Хозяйская спальня — в передней части дома, и это единственная комната наверху, где горит свет. Переступив порог открытой двери, он видит небольшую прихожую, а дальше — просторную комнату, выдержанную в персиковых тонах с бледно-зелёными акцентами. В зелёной пижаме — идеально подобранной к её элегантной обстановке — Коллин полулежит, прислонясь к горе подушек; книга выскользнула у неё из рук в момент, когда она заснула, и сползла на колени. Она красивая женщина, которая стареет хорошо и, вне всяких сомнений, будет всё ещё весьма привлекательна и в восемьдесят. Или была бы. Ему хочется разбудить её — посмотреть, какой могла бы быть их беседа. Он подозревает, что она будет столь же хладнокровной, как и её муж, и забавной. Время не уходит, но время важно, поэтому он дважды стреляет ей в грудь, не трогая лицо. В миг, когда она переходит от обычного сна к вечности, выражение её лица становится скорбным — лишь на мгновение, — а потом снова она выглядит так, будто просто видит сон. Бей или беги Может, они в безопасности и никто не знает, где они, но им кажется, будто за ними наблюдают — словно они в аквариуме. На окнах — шторы с электроприводом, и в каждой комнате есть пульт. — Я опущу их по всему первому этажу, — заявляет Нина, опуская шторы в большой кухне. Входную дверь можно запереть, хотя любой сумеет откинуть засов, просунув руку в стеклянную вставку, которую Майкл разбил. — Подопрем её стулом, навалим на него кучу гремучих вещей, — говорит она и торопливо уходит, увлекая мальчика за собой. Майкл смотрит на транспондер, спрятанный в выдолбленной пачке двадцатидолларовых купюр. Вудбайн, разумеется, положил его сюда, чтобы отыскать свои деньги в маловероятном случае, если кто-то вытащит их из Bentley. GPS-навигация седана была отключена, так что по ней машину отследить нельзя, но этот транспондер уже двадцать один час рисует на Майкле мишень — с той минуты, как он взял седан. За всё это время человек с ресурсами адвоката — включая небольшую армию убийственных наркоторговцев и его тесные связи с АВБ — должен был найти его, убить и вернуть себе Бентли. Майкл не настолько глуп, чтобы верить: удача его уберегла, что транспондер вышел из строя. По какой-то другой причине адвокат не смог его обнаружить. Он вспоминает разговор, который слышал между Дурандом и Джулианом Грантвортом, — тот, который заместитель директора АВБ записал в ресторане, пока агент ужинал. Если Дуранд отправился в офисы «Вудбайн, Кравиц, Бенедетто и Спакман» по расписанию — больше четырёх часов назад, — разъярённый адвокат наверняка рассказал бы ему о спрятанном транспондере. Иначе у Вудбайна не было бы причин обращаться к АВБ и требовать услугу, которую ему были должны. Если проблема с транспондером была чем-то вроде дальности передачи, связанной с приложением, которое привязывало его к телефону Вудбайна, — да чем угодно, — у АВБ имелись поисковые возможности, несоизмеримо большие, чем мог бы собрать адвокат. Агентство быстро бы локализовало сигнал. АВБ — как неистребимый грибок, который за пятнадцать лет распылил споры по всей стране. Их желание схватить Майкла и посадить его или убить куда сильнее и куда срочнее, чем мелочное желание Вудбайна вернуть свои три миллиона долларов и отомстить. Майкл — самый разыскиваемый человек в стране. В любой момент за последние два часа, определив точку, где находится транспондер, АВБ должно было обрушить на него цунами агентов. Но вместо этого — ничего. Ничего пока . Калафас. Назначенный агент, главный на месте в проекте «Исследования по совершенствованию внешности» пять дней назад. Он — Жавер, а Майкл для него — Жан Вальжан. Когда Майкл был в доме в Корона-дель-Мар, он внедрил в систему АВБ триггеры, которые должны были уведомлять его всякий раз, когда его имя и имя Калафаса появляются в письменных отчётах на расстоянии не более двухсот знаков друг от друга либо звучат в записанных заявлениях, разговорах, беседах с интервалом не больше тридцати секунд. Не получив ни одного оповещения с тех пор, как он двинулся оттуда на юг, Майкл решил, что агент не продвинулся ни на шаг. У него есть GPS-идентификатор смартфона Калафаса, и раньше он уже проникал в это устройство, изучая контакты агента. Теперь он выходит в сеть, заходит в систему Verizon — он бывал там и прежде — и находит сигнал геолокации этого телефона. Похоже, Калафас сейчас вовсе не рядом с Ранчо-Санта-Фе: он по адресу у южной границы округа Лос-Анджелес, примерно в двух с половиной часах езды отсюда. Похоже. Телефон — не человек. Если Калафас правильно догадывался о необычайных способностях Майкла, он наверняка пришёл к выводу, что не стоит носить при себе телефон, который определяет его местоположение и позволяет тому, за кем он охотится, следить за каждым его шагом. Если теперь у него телефон, не привязанный к его имени, Майкл никак не сможет его найти — зато Калафас вполне может отслеживать транспондер, спрятанный в этом кирпиче из двадцатидолларовых купюр. Да и Поллианна не была бы настолько нелогично оптимистична, чтобы поверить: Калафас на такое не способен. Майкл тянется к транспондеру, собираясь раздолбить его в крошево, — но медлит. Он смотрит на опущенные шторы, закрывающие все кухонные окна, и думает: не может ли Калафас уже быть где-то там, наблюдать за домом, ждать подкрепления. А может, подкрепление уже прибыло, и сейчас два десятка агентов АВБ занимают позиции. В тот миг, когда транспондер перестанет передавать сигнал, они решат, что его нашли, и могут ускорить любую атаку, которую запланировали. За долю минуты Майкл просматривает обширное досье АВБ на Калафаса, ранее загруженное в огромную ёмкость хранилища данных Теневого Майкла, — и доступное ему для молниеносного пролистывания. Калафас — управляемый социопат. Полное отсутствие совести. Огромное удовольствие от применения крайнего насилия. Убийство брата. Множество санкционированных убийств. Зверства, которые он совершал и за которые в ходе службы получал помилование, включают в себя жестокие казни не только целей, но порой и их супругов и детей. В большинстве заданий Калафас действовал один. Понятно почему. В обществе здравомыслящих агентов он хоть в какой-то мере сдержан, меньше способен потворствовать своему вкусу к варварской жестокости. Его послужной список объясняет, почему на Майкла не обрушился взвод. Калафас намерен идти за ним в одиночку. И чудовище, скорее всего, уже мчится к Ранчо-Санта-Фе, быстро сокращая расстояние. Или уже здесь. Вглядываясь глубоко во тьму Вернувшись к своему служебному седану, у которого дуга эвкалиптов едва слышно шелестит даже в послебуревой неподвижности, Калафас достаёт заряженный AR-15 и три запасных магазина. Он сомневается, что израсходует столько патронов, но, выходя на охоту, любит знать, что огневой мощи у него куда больше, чем у добычи. Он берёт очки ночного видения ATN PVS7-3 — Mil-Spec, четвёртого поколения, — и вешает их на шею на случай, если они понадобятся позже. Он выщёлкивает из блистера ещё одну бенни. Первая бенни всё ещё разгоняет его мотор. Вторая ему, по сути, не нужна, но он так возбуждён этим убийством — этим победным, решающим исход игры, — что хочет быть на взводе, когда прикончит Майкла Мейса. Когда он на взводе, всё ощущается острее. Он нечасто принимает наркотики — уж точно не каждый раз, когда убивает: при такой частоте быстро подсаживаются. Он не употребляет ради развлечения. Смысл в том, чтобы усилить удовольствие, которое он получает от своей работы , и тем самым сделать её лучше. Идеальная работа — вот как он выйдет из игры и поднимется на следующий уровень жизни. Вторую дозу — пять миллиграммов — он выдержит. Он уже делал так раньше. У него никогда не бывает ни тремора, ни спутанности, и эта штука не делает его болтливым, как большинство. Она лишь доводит его настороженность до предела и будит жажду действия. Да, он может стать раздражительным, и она всегда усиливает агрессию, но это не обязательно плохие побочные эффекты. Он кладёт таблетку под язык. Заперев машину, он быстро направляется к дому Чандры, готовый при первом же отблеске фар вдалеке нырнуть с дороги. Хотя луна сейчас выше, чем прежде, и должна казаться меньше, чем у горизонта, она выглядит огромной — самой большой луной, какую он когда-либо видел. Эта странная громадина луны должна быть знаком; а если это знак, значит, так создатели игры дают понять: Калафасу осталось одно убийство до того, чтобы стать очередным чемпионом и заслужить жизнь в высшей реальности, о которой он мечтал с детства. Ему хочется запеть. Он не из тех, кто подпевает музыке по радио. Вообще-то голос у него для пения неудачный, и он никогда себе этого не позволяет. Но сейчас ему так хорошо, что хочется петь, и, возможно, он бы запел, если бы это не привлекло к нему внимания в момент, когда ему нужна скрытность. Даже если бы песня не угрожала операции, он всё равно не смог бы: он так равнодушен к музыке, что не знает слов ни одной песни. Он насторожен до предела и ощущает куда более сладостную агрессию, чем в доме Винса и Коллин; его переполняет восторг. Не доходя до внушительных ворот, он перелезает через белый дощатый забор и спрыгивает во двор у Чандры. Он не собирается идти по освещённой подъездной дорожке в открытую, но ему нравится прикрытие калифорнийских дубов, выстроенных вдоль неё. Поскольку деревья сбрасывают листья круглый год, земля укрыта мелкими сухими овальными листочками, похожими на панцири жуков, — они похрустывают под ногами. Звук не настолько громкий, чтобы его услышали в доме, а Калафасу он так нравится, что он делает шаги короче и чаще, чем нужно; этот хруст заставляет его чувствовать себя могучим — великаном, набирающим очки, топча ничтожные постройки эльфов, огромным драконом, под когтистыми лапами которого кости поверженных рыцарей дробятся в щепу и пыль. Убийство всегда — работа, приносящая удовлетворение. Жалкая мольба о пощаде — вслух или беззвучная. Обречённый последний крик боли и страха. Бледная мутнеющая пелена — или внезапная кровавая вспышка в глазах. Хрип в горле, запинающееся последнее слово, которое так и не удаётся выговорить. Последнее судорожное сгибание пальцев — попытка ухватиться за то, чего уже не удержать. Последний каскад жидкостей. Спазмы и дрожь — перед долгой неподвижностью. Как ни наградно казнить и видеть любой убийственный финал, лучше всего те, где работа максимально ручная. В последнее время, когда события несутся, как американские горки, обстоятельства вынуждали Калафаса обходиться одним только пистолетом и заканчивать быстро. Он выдвигает теорию: продвижение по игре идёт быстрее, когда убийства интимны и потому дают самый сильный кайф — удушение голыми руками, забивание до смерти кулаками или молотком, ножевые удары и резы, хорошее долгое удушение подушкой, проволочная удавка, приложенная с такой выверенной силой, чтобы жертва могла цепляться за ложную надежду мучительную минуту. Если Майкл Мейс — то самое победное убийство, к которому вела жизнь Калафаса, то, возможно, обездвиживающее огнестрельное ранение станет лишь прологом к более долгому и более увлекательному маленькому цирку боли и крови. Подстёгнутый бенни, ставший драконом — пусть и только в собственном воображении, — с приапизмом, который может снять лишь оргазмическое насилие, Калафас выходит на подъездной двор перед величественной резиденцией. У ступеней, ведущих к террасе, стоит Bentley Картера Вудбайна — сокровище, символ абсолютной власти, к которому любая стоящая игра в конце концов и приводит, — окутанный сверхъестественным сиянием: луна выделяет его среди всего прочего. Наверху, на втором этаже, окна тёмные, но внизу свет горит повсюду. Подходя к Bentley и собираясь остановиться возле него, чтобы ещё раз осмотреться, Калафас видит женщину у окна. Он шёл сюда, исходя из того, что Майкл Мейс бежит один — как и тогда, когда он вырвался из проекта «Исследования по совершенствованию внешности», и как он, похоже, всё ещё был менее суток назад, когда забрал у Вудбайна полмиллиона долларов. Калафас не знает эту женщину, не может представить, кто она и почему связала свою судьбу с Мейсом. Затем его изумление раздувается до растерянности, когда рядом с ней появляется мальчик. Похоже, они рассматривают какое-то маленькое устройство, которое она держит в руках. Потом шторы на окне опускаются — и они исчезают из виду. Он приседает рядом с седаном, лихорадочно перебирая догадки. Вскоре он приходит к выводу, что неважно, кто эта женщина и мальчик. Это всего лишь один из тех внезапных поворотов, которые конструкторы игры закладывают, чтобы сломать игроков менее проницательных и менее приспособляемых, чем Калафас. У неё и у ребёнка не больше цели и смысла, чем у бамперов, ворот и ловчих ям на поле пинбольного автомата. Если здесь, в предпоследней главе повествования, ему нужно убить троих, чтобы забрать приз, — такая работа не превосходит его талантов. Когда приапизм твердеет почти до боли, он воспринимает это не столько как вызов, сколько как награду. Ещё идя сюда от машины в эвкалиптовой роще, он сетовал на то, что в недавних убийствах не было близости. Теперь перед ним — сладкая возможность выйти из игры не просто победителем, а в состоянии долгого экстаза. Если бы сценарий этой низшей реальности писал он , всё кончилось бы именно так, и началось бы — другое, ещё более захватывающее. Сердце у него бешено колотится. Он весь в этом. Его разогнало. Боевым ножом он прокалывает боковину переднего правого колеса. Затем повторяет эту диверсию на заднем правом. ---------- Часть шестая Часть шестая Выхода нет Огневая мощь Опустив все шторы на первом этаже, Нина и Джон вышли в гараж — искать, во что упаковать три миллиона долларов и замаскировать сокровище. Когда деньги окажутся в багажнике Range Rover, любой, кто заглянет в окно, их увидит. Решение — два больших термоизолированных холодильника для пикников, которые они принесли на кухню. Деньги, уже запаянные в пластик, можно уложить на дно каждого, а сверху накрыть алюминиевой фольгой. Взять лёд из кухонного ледогенератора, навалить его поверх фольги, добавить пиво и газировку из кладовой — и никто не догадается, что под напитками лежит состояние. — Как можно быстрее, — торопит Майкл. Он оставляет их заниматься этим. С AR-15 он патрулирует первый этаж, яростно думая и желая, чтобы Сингулярность заточила его ум, как обещали техновизионеры. У него три варианта — и ни один не хорош. Рвануть на Range Rover. Если Калафас приедет уже после их отъезда, он, по крайней мере час-другой, не будет знать, на какой машине они ушли. Но если агент уже на месте, наблюдает за домом прямо сейчас и ждёт подходящего момента, он положит их ещё до того, как они доберутся до ворот в конце подъездной дорожки. Калафас не придёт сюда только с пистолетом. Наверняка у него будет что-то уровня AR-15 — возможно, переделанное под полностью автоматический огонь. Либо Майкл может подняться на открытую террасу второго этажа с фасадной стороны дома. Нина ведёт Rover, Джон лежит на полу сзади. Она вылетает из гаража на скорости. В ту же секунду, когда Калафас выдаст себя, Майкл снимет его. Очевидная проблема в том, что агент выдаст себя, открыв огонь , — и, возможно, успеет убить Нину прежде, чем погибнет сам. Или допустим, Нина всё-таки уходит. Тогда она ждёт где-нибудь в безопасном месте. Майклу нужно найти и убить Калафаса, прежде чем он сможет позвонить ей и вызвать обратно, чтобы она его забрала. Майкл прикидывает: шансы умереть — минимум пятьдесят процентов. В таком случае Нина и Джон остаются одни. И хотя у них будут все эти деньги, у них нет способности влезать в государственные компьютеры и создавать себе новые личности. Третий вариант — затаиться и ждать, пока Калафас сам войдёт в дом за ними. Нина поднимается наверх с Джоном и прячется где-нибудь. У неё есть пистолет — на случай, если всё пойдёт совсем плохо. Калафас заходит. Либо между ним и Майклом сразу происходит столкновение, либо они начинают выслеживать друг друга. Но, возможно, Калафас устанет ждать и по какой-то причине решит на этот раз не быть одиночкой — и вызовет подкрепление. Плюс есть ещё, наверное, двадцать способов, как этот сценарий может развалиться. Проблема — огневая мощь. Майклу нужно больше. Ему нужна такая поддержка, какую Калафас может обеспечить одним телефонным звонком. Но звонить ему некому — нет никаких властей, которые в итоге не сдадут его тем сукиным сыновьям из Агентства внутренней безопасности. — Что этот сукин сын здесь делает? — эхом звучит в памяти голос Шелби Шрусберри. О докторе Саймоне О. Бистури. Примерно за две недели до катастрофы. Майкл замирает. Он стоит в гостиной, но в глазу памяти видит столовую проекта «Исследования по совершенствованию внешности». — Чёрт, он взял кофе… идёт сюда. Нависая над ними, Саймон сказал: — Эти ублюдки в Энсинитасе… выбили хоум-ран. — Я в бейсболе не разбираюсь. — …боты в собачьей форме… автономия ИИ или дистанционное управление… интегрированное действие в автономном режиме. Подкрепление Округ Сан-Диего — дом для нескольких военных объектов; среди них — авиабаза морской пехоты «Мирамар», база морской пехоты Кэмп-Пендлтон площадью сто двадцать пять тысяч акров, военно-морская база Пойнт-Лома, военно-морская авиабаза Норт-Айленд и десантная база ВМС «Коронадо». По всему округу расположены объекты многочисленных оборонных подрядчиков и исследовательских компаний. «Протеан Сайбернетикс», находящаяся на окраине Энсинитаса, занимает шестьдесят тысяч квадратных футов зданий на девяноста акрах. Территория обнесена десятифутовым забором из сетки-рабицы, поставленным на армированное бетонное основание глубиной четыре фута; сверху — панель-преграда от перелезания, наклонённая наружу под сорок пять градусов и опутанная колючей бритвенной проволокой. Восточные и западные ворота круглосуточно, семь дней в неделю, охраняются вооружёнными людьми. У «Протеан Сайбернетикс» две раздельные компьютерные системы, которые айтишники компании неофициально зовут «Гомер» и «Лиза». Первая позволяет сотрудникам переписываться по электронной почте с поставщиками и прочими внешними адресатами; она вообще никак не связана со второй системой — так что даже такой тупица и разгильдяй, как Гомер Симпсон из телесериала, мог бы пользоваться ею без риска скомпрометировать самые важные и закрытые сведения компании. Вторая система предназначена для онлайн-исследований, лабораторных вычислений, строго внутренней коммуникации и хранения проектных данных. Её защищает серия файрволов, и допущенные к ней сотрудники должны входить одновременно по коду и по скану сетчатки; это такая безотказная сеть, какую могла бы спроектировать взрослая Лиза — пожалуй, самый умный член семьи Симпсонов. Майкл входит туда так же легко, как открывают дверь. Здесь ведётся несколько проектов, но интересуют его только робопсы. За четыре секунды он узнаёт, что их держат в четвёртом корпусе, рядом с тридцатиакровым испытательным полигоном в северной части территории. Ночной смены у «Протеан Сайбернетикс» нет, так что в здании тихо и темно. Система безопасности контролируется и управляется через компьютер. Камеры — почти везде, и у них есть инфракрасный режим, дающий Майклу достаточно деталей для его цели и доступ повсюду, кроме туалетов. Поскольку он здесь не в телесном смысле, туалет ему не нужен; к тому же его визит вряд ли продлится дольше двух минут. Он на месте уже четырнадцать секунд, когда находит этих стальных псов в комнате без окон: они стоят в зарядных станциях. Их рост — тридцать шесть дюймов, примерно с немецкого дога, но на собак они похожи лишь в скелетном смысле. Спереди и сзади головы — камеры с дневным и ночным видением. При лучшем из доступных сегодня ИИ они способны действовать автономно и во впечатляющей степени координировать действия друг с другом — либо ими можно управлять дистанционно, как дронами. Им дали слуховые приёмники и словарь команд; они также способны реагировать на человека-напарника, чей голосовой рисунок заранее запрограммирован как распознаваемый и обязательный к исполнению. Восемь литиевых батарей обеспечивают питание от шести до десяти часов непрерывной работы — в зависимости от активности. Они умеют карабкаться по крутым склонам, переходить мелкую воду вброд и разгоняться до восемнадцати миль в час. В каждый модуль встроена винтовка, стреляющая патроном 7,62 мм с начальной скоростью семьсот метров в секунду. Изогнутый коробчатый магазин вмещает пятьдесят патронов. Огонь возможен и полуавтоматический, и автоматический. Магазины полностью снаряжены — к завтрашнему утреннему полевому испытанию. В долгосрочной перспективе предполагается, что однажды роботы будут сопровождать пехотинцев в бою — чтобы увеличить огневую мощь и сократить число солдат из плоти и крови, которым приходится рисковать жизнью. Через камеры в инфракрасном диапазоне эти стальные псы выглядят зловеще. Когда Майкл внедряется в систему управления освещением Lutron и включает свет, четвероногие терминаторы не становятся менее угрожающими; напротив — они кажутся демоническими. Руководитель в «Протеан», который официально дал им имена «Гог» и «Магог», либо не знает, кого так называют в Откровении Иоанна Богослова, либо он — тайный реакционер среди помешанных на технологиях, с которыми работает. Большинство в компании зовут их «Ровер» и «Спот». Просмотрев протоколы дистанционного управления до тех пор, пока полностью не понимает рабочие методы и ограничения, Майкл подчиняет себе «Гога» и «Магога». Он приказывает им сойти с платформы хранения. Они отключаются от зарядных станций и, ножницеподобно переставляя трёхсуставчатые ноги-ходули, быстро выходят в центр комнаты и замирают по стойке «смирно», подняв головы, как настороженные доберманы. Хотя ног у них всего четыре, в движении они напоминают Майклу скорее насекомых, чем собак. Возможно, тем, кто разрабатывает это оружие, такое сравнение кажется слишком тревожным; зато если думать о них как о компаньонах в собачьей форме, вспоминаются Лэсси и Скуби-Ду. Побыв в «Протеан Сайбернетикс» всего сорок одну секунду, Майкл отправляет адрес дома Чандры в центр программирования миссии мозгов «Гога» и «Магога», назначая эту территорию единственным полем боя — чтобы исключить побочный ущерб по пути туда. Он взламывает служебное досье Дуранда Калафаса в АВБ и передаёт робопсам фотографию агента, назначая этого человека единственной целью — пока Майкл не прикажет иначе. Одновременно, обходя систему безопасности, Майкл открывает все электронные замки в здании. Под его управлением роботы быстро выходят в залитую луной ночь. Пятьдесят шесть секунд — и отсчёт продолжается. Человек действия Янси Норберт работает в ночную смену у восточных ворот «Протеан Сайбернетикс». Ему двадцать пять, и он убеждён, что выглядит как молодой Брэд Питт. Он укладывает светлые волосы так же, как Брэд носил их в «Войне миров Z». Время от времени, стоя перед зеркалом, он репетирует брэдовские улыбки и прочие выражения, которые, как ему кажется, присущи только актёру, — чтобы добиться большего успеха у женщин. Он выучил наизусть множество реплик из фильмов, где Брэд выступает в романтическом образе, но пока у него было не так уж много свиданий, на которых он сумел бы вставить эти слова в разговор так, чтобы это звучало естественно и работало. По правде говоря, свиданий у него было куда меньше, чем, по его мнению, должно было быть. Причина его скромных успехов у дам ставила его в тупик, и в последнее время он начал задаваться вопросом: а вдруг женщины его возраста не считают Брэда таким неотразимым красавчиком, каким считали его предыдущие поколения. Кроме того, Янси — человек действия, пока что ожидающий своего часа. Сначала он хотел стать полицейским. Но вместо этого устроился вооружённым охранником: пистолет всё равно при нём, а риск того, что в него будут стрелять, намного ниже. Он нутром знает: наступит день, когда он окажется в гуще событий и приключений, не хуже любого фильма с Брэдом; нужно лишь набраться терпения. А пока он работает с полуночи до восьми — когда в «Протеан Сайбернетикс» никто не въезжает и не выезжает, — и у него полно времени читать боевики: от вестернов до современных романов с героями ростом чуть ли не под два с лишним метра, такими накачанными, что плотность их грудных мышц способна остановить пулю. В этот раз он сидит в кресле в будке охраны, потягивает кофе со вкусом булочки с корицей, сваренный в кофемашине Keurig, которую предоставила компания. Он читает триллер, в котором герой собирается уложить шестерых отморозков за три минуты. Тот уже вынес троих за минуту с половиной — пять страниц свирепого экшена, — когда iPhone Янси пиликает: приходит сообщение. От Бака Дункана, охранника у западных ворот: Надо 2 по-большому. Приглядишь за моими воротами? Янси может наблюдать за восточными воротами прямо через окно будки. А видеоконсоль перед ним даёт доступ к любой внешней камере «Протеан Сайбернетикс», которая находится рядом с датчиком движения и выдаёт тревогу, — что почти никогда не случается. А когда случается, тревогу всегда вызывает ночная птица. Теперь Янси выбирает четыре камеры, связанные с западными воротами, и экран делится на четыре равных квадранта. Он отправляет Баку сообщение: Принял. В романе, где переулок плохо освещён и дышит угрозой, герой отчётливо слышит, как пистолет выдёргивают из кобуры на ремне, а потом — гулкий звон: металл стукнулся о бок ближайшего мусорного контейнера. Герой понимает, что четвёртый убийца вот-вот выйдет из-за бака, по которому этот тип нечаянно чиркнул оружием, вытаскивая его. Герой падает и перекатывается… Телефон пиликает, новое сообщение от Бака: Принял что? Янси не собирается откладывать книгу на середине этого захватывающего абзаца. У героя поразительно острые рефлексы; подробное описание того, как он уклоняется от первого выстрела, потом перекатывается в стрелковую стойку и всаживает пулю в левый глаз нападавшему, занимает почти целую страницу. Остаются ещё двое убийц, но это ещё три страницы, так что Янси всё-таки откладывает книгу и отвечает Баку Дункану: Принял твои ворота. Так что иди уже по-большому. У героя кончаются патроны как раз в тот миг, когда пятый убийца врывается в переулок через кухонную дверь ресторана и, входя, палит очередями, ещё даже не зная, где цель, — рассчитывая, что чистый объём стрельбы сделает своё дело. Это как раз тот недисциплинированный стиль, к которому герой никогда бы не прибег и который презирает. Поэтому неудивительно — и всё же это бодрит, — когда одна из пуль киллера рикошетом возвращается в него самого, ранит в плечо и сбивает с шага, так что герой успевает выхватить нож и пойти в… Телефон пиликает. — Чёрт подери, Бак, — бормочет Янси, но снова откладывает книгу и проверяет сообщение. Ты чё мне пишешь 2 по-большому? Ты что, не на кофе, а на бухле? Нахмурившись, Янси смотрит на четыре видеокартинки западного въезда в «Протеан Сайбернетикс». Потом переводит взгляд на окно будки перед собой. Большие моторизованные ворота — в двадцати футах. На миг ему кажется, что они движутся: будто только что докатились по направляющей и закрылись на последних нескольких дюймах, — но этого не может быть, потому что управлять ими может только он. Вокруг меня — ничего, кроме зверя Значительная часть этой земли остаётся неосвоенной — либо находится в общественном владении, либо сохранена в виде ранчо; она волнами поднимается и опускается столь грациозно, что поэзия природы очевидна даже тем, кто не любит поэзию и равнодушен к самой природе. Вечнозелёные дубы, калифорнийские перечные деревья, оливы и обильные эвкалипты свидетельствуют о неустанной работе ветра, солнца, дождя, сейсмического давления и человечества. В стремительной, визгливой погоне за кроликом, возбуждённые запахом тёплой плоти и знанием, какая кровь скрыта под ней, койоты вдруг бросают преследование и рассыпаются в разные стороны при виде двух залитых лунным светом фигур, которые волчьей рысью несутся через дикую траву. Шипящие рыси оставляют землю и взлетают на деревья. Незваные гости проносятся под ветвями, на которых затаились крупные кошки, и мчатся дальше — как хищники по следу добычи, хотя от них самих тянет лишь безжизненным, мёртвым запахом. Гога и Магога ведут GPS и внутренние карты, ночное зрение и адрес, который Майкл загрузил в них. Его постоянное руководство им не требуется. Но на миг, стоя в гостиной дома Чандры, он заворожён ландшафтом, увиденным глазами роботов. Прибор ночного видения Mil-Spec, четвёртого поколения, собирает доступный свет — даже инфракрасный, невидимый человеческому глазу, — и усиливает его в восемьдесят тысяч раз. Поле зрения в сто двадцать градусов подаётся в жутковатых зелёных оттенках — ближе всего по спектру к длине волны 550 нанометров, что даёт чёткость при меньшем энергопотреблении и тем самым экономит батареи. Картина настолько странна, что в Майкле шевелится тревожное ощущение: будто он смотрит сквозь видимый мир — в другой, ещё более зловещий, лежащий по ту сторону. И в тот самый миг, когда эта мысль приходит ему в голову, происходит нечто необыкновенное. Четверть мили назад, покинув «Протеан Сайбернетикс», Гог и Магог пересекли ближайшее шоссе; до следующей двухполосной просёлочной дороги ещё полторы мили — между городками, по пересечённой местности. Они взбираются на подъём, и у подножия холма стоит внедорожник — прибыл недавно, ещё достаточно тёплый, чтобы давать сильную тепловую сигнатуру. Когда робопсы проходят мимо, за машиной материализуется жуткая фигура: высокий мужчина, почти без лица в этом зелёном свете, который предпочитает форму подробностям. Он светится не так ярко, как внедорожник, но ярче всего прочего в ночи. На руках у него — то, что похоже на обмякшее тело женщины. Майкл перехватывает управление Гогом и Магогом, останавливает их, разворачивает к этому явлению. Человек и машины сходятся взглядом с пятнадцати футов. По своей искусственной форме, контрастирующей с беспорядочной дикостью травы и кустарника, ещё один предмет заявляет о своей значимости — лопата, воткнутая в землю лезвием и торчащая стоймя. После оцепенелой паузы зелёная фигура — как призрак, который мог подняться из чёрных вод в глубинах земных впадин и теперь вот-вот иссохнет обратно в то море проклятия, — вместо этого роняет тело из своих рук и поворачивается к внедорожнику. Мёртвая женщина не ударяется о землю и не остаётся лежать бледно-зелёным клубком перепутанных конечностей: она исчезает целиком — в могиле, вырытой для неё. Номерной знак внедорожника расплывчат — цифры и буквы словно размазанные чернила по зелёному фону, — но разобрать можно. Гог и Магог фиксируют его, и Майкл выжигает его в памяти. Хотя, кажется, никакой суд не нужен, чтобы установить вину, он не приказывает роботам сразить убийцу, и они продолжают путь, на который были отправлены, — в то время как двигатель внедорожника заводится и машина укатывает прочь от раскрытой могилы. До смерти — или чего-то, похожего на смерть, — Майкл оплакивал зло, которое человечество терпит. После возвращения к жизни он увидел: зло, которое он прежде распознавал, было как ультразвуковой снимок подозрительного образования; с новым даром он хирургически вскрыл пациента и обнаружил, что рак распространился куда шире, чем он когда-либо представлял. Если верно то, что говорят некоторые, — что зверь сверхъестественной природы есть князь мира сего, — то нет задачи важнее, чем принести ему и его легиону князьков суровую справедливость во имя невинных и ещё не рождённых поколений. С тех пор как он ожил в импровизированном морге, Майкл не мог до конца разглядеть очертания своего будущего, понять, как лучше использовать свою силу. Встреча у одинокой могилы прояснила ему намерения. Если он переживёт эту ночь, он уже довольно хорошо понимает, как стать орудием истины, в которое его превратили события. Он уже проскользнул в записи Департамента автотранспорта и узнал имя владельца того внедорожника. Он получил у производителя машины GPS-код и будет знать, где она остановится, когда беглый убийца загонит её в гараж. Он также нашёл GPS-локатор смартфона, который исходит из той же точки, что и сигнал внедорожника, и движется вместе с ним. Это наверняка телефон убийцы. С винтовкой в руках он торопится на кухню. Нина и Джон упаковали один холодильник и закрыли его. Мальчик почти закончил укладывать последние деньги во второй, а Нина уже подгоняет лист алюминиевой фольги, чтобы накрыть ими содержимое. Майкл откладывает AR-15 и помогает со льдом, затем — с банками газировки и пива. На всё уходит две минуты. Нина собирается погрузить контейнеры в багажник Range Rover, но Майкл говорит: — Некогда. Оставьте их здесь и идите со мной. Возьмите свой Tac Light. — Куда? — спрашивает Нина. — Наверх. На чердак, если он есть. Как можно дальше от поля боя. Джон растерян. — Мы прячемся? — Объясню, когда будем в безопасности. Он хватает винтовку со стойки у столешницы и добавляет: — Они меньше чем в трёх милях отсюда, может, минут через восемь будут. Мать и сын одинаково ошарашены и одновременно спрашивают: — Кто? Кто они? — Кавалерия, — говорит он и ещё больше пугает их тем, что отпирает заднюю дверь. Он не терпит больше никаких промедлений, подгоняя их через первый этаж к парадной лестнице. Пока они возились на кухне, Майкл был и здесь, и где-то ещё: зачерпывал лёд, но одновременно плыл сквозь общие сети данных национальных телеком-провайдеров, подыскивая имя, которое совпадёт с GPS-сигналом смартфона, исходившим от внедорожника у могилы. К тому моменту, когда он следует за Ниной и Джоном до площадки между этажами, у него уже есть личность человека, которому принадлежит телефон; это то же имя, которое Департамент автотранспорта указывает как владельца той машины. Убийца. Тайна зла Словно сокол, описывающий охотничьи круги, Калафас обходит дом. Тишина ночных тварей напоминает ему тот приглушённый покой похоронного бюро, в котором он вырос. Скоро он заставит умолкнуть ещё три голоса — и на этом уединённом, судьбоносном участке станет ещё тише. На его винтовке стоит глушитель, но даже если треск выстрела разнесётся на какое-то расстояние по этим холмам спящих, видящих сны, и если кое-кто проснётся, они не поймут, откуда пришёл звук, и решат, что это всего лишь часть тех историй, которые они рассказывали себе во сне. Огромность луны — такой, какой он её сейчас воспринимает, — и её ледяной вид напоминают ему страшные глаза женщины по имени Бритта Холдстром, которую в декабрьскую ночь привезли к отцу Калафаса — почти через два месяца после того Хэллоуина, когда Дуранд перекрыл дыхание старику на каталке в подвальном помещении-холодильнике. Бритта была двадцатидевятилетней школьной учительницей, красавицей; однажды вечером она вернулась с рождественских покупок, и в чулане с печью у гаража её поджидал ученик — семнадцатилетний Джерри Грейди. Он бросился на неё, как только она отперла дверь между гаражом и прачечной, и дальше борьба перекатилась на кухню, где Бритта упала и ударилась головой о холодильник — и снова, когда рухнула на пол. Не самый умный парень, Грейди собирался убить её после того, как изнасилует, но каким-то образом выдать убийство за самоубийство. Сейчас она, похоже, была мертва. Связь с трупом его не возбуждала. В панике он решил оттащить её в гараж, погрузить в её машину, отвезти к старой карьерной дороге и столкнуть её седан в глубину заброшенной каменной шахты — с Бриттой за рулём; ему казалось, что это примут за несчастный случай. Он дотащил её лишь до гаража, прежде чем паника окончательно его сломила, и тогда он сбежал из дома. Бритту нашли через два дня — после того как она пролежала на бетонном полу возле своей машины, а температура за это время упала до двадцати пяти градусов по Фаренгейту. Коронер заключил, что она умерла не от травм головы. Когда Джерри Грейди волок её в гараж, она была ещё жива; она погибла от переохлаждения — по сути, замёрзла насмерть, — лежа там без сознания. За полночь, первый час 26 декабря, тогда, в те дни. Подбодрённый своим хэллоуинским приключением, юный Калафас ждёт, пока семья уснёт, а потом спускается в подвал. Там он завершит переход от просто мальчика к мальчику с великой судьбой, который начался двумя месяцами раньше, хотя завершить этот переход — вовсе не его сознательное намерение. В холодной комнате он появляется по двум причинам: во-первых, посмотреть, как выглядит обнажённой Бритта Холдстром; во-вторых, понять, какой ущерб, если вообще какой-то, нанёсло ей ограниченное вскрытие. Выдвинув морговый ящик и откинув покрывало с её головы, он смотрит в глаза, белые, как снег. Закристаллизовались ли они, пока она умирала в стылом гараже, или дело в другой причине, — Калафас не знает. Встречаясь с этим ледяным белым взглядом, он вспоминает мультфильм о прекрасной принцессе, которую заколдовали в вечный сон, — пока её не разбудил поцелуй принца. Если он, семилетний мальчик, сумел отнять жизнь у старика — и ему это сошло с рук, — возможно, он сможет вернуть жизнь этой женщине; а это значит, что он должен быть принцем — или станет им. Он ничего не боится. Опыт со стариком исцелил его от страха. Он прижимает рот к холодным губам Бритты, но она не просыпается. Разочаровавшись лишь слегка, он всё же не закрывает ящик и не уходит. Ему по-прежнему любопытны размер и форма груди Бритты. Когда Дуранд стягивает покрывало ниже, открывая предмет своей любознательности, между этими холмами лежит конфета Hershey’s Kiss. Его унижение мгновенно и мучительно; лицо пылает от стыда. Гиффорд предвидел этот миг и этой насмешкой замарал торжество маленького брата — то хэллоуинское посещение этой комнаты, когда спрятанная в шкафчике конфета Hershey’s Kiss была доказательством храбрости. Стыд сотрясает его, словно ветер, поднявшийся из костей и бурей пронёсшийся сквозь него. Оставив шоколадную каплю там, где её положил Гиффорд, он натягивает покрывало на Бритту — но тут же понимает гениальность приготовленной ловушки. Утром, когда отец займётся бальзамированием, он найдёт эту конфету. Гиффорд наверняка продумал, как сделать так, чтобы обвинили брата, хотя Дуранд не может понять, каким образом. Если он заберёт Kiss, утром не будет возмущённого отца — и Гиффорд поймёт, что произошло. Тогда начнутся бесконечные шутки и издевательства. Горькая обида захлёстывает Дуранда, когда он снова откидывает покрывало, забирает конфету, накрывает Бритту, закрывает ящик. Поднимаясь к себе по тонкому лучу карманного фонарика, он ослеплён яростью сильнее, чем темнотой, дважды спотыкается на лестнице и едва не врезается в консольный столик в верхнем коридоре. Добравшись до кровати, он видит на подушке ещё одну конфету Hershey’s и записку: КАКОВЫ НА ВКУС БЫЛИ ЕЁ СОСКИ, ИЗВРАЩЕНЕЦ? Гнев всегда был слабостью Дуранда — гнев и гордыня. Не алчность и не похоть. Ни зависть, ни чревоугодие. Не лень. Теперь его гордыня истекает кровью, а гнев раздувается в ярость, в бешенство — такую пылающую ярость, что ему кажется, будто он может расплавиться. И здесь переход становится полным. Инцидент на Хэллоуин исцелил его от страха; свирепый гнев выжег страх из него навсегда. Теперь ещё более жаркий гнев вычищает из него любую способность к вине или стыду. Никакого страха, стыда или вины — больше никогда. Он предупреждает себя: нельзя показывать, что он нашёл любую из двух конфет Hershey’s Kiss или эту записку; нельзя отвечать на подколки Гиффорда, которых будут сотни. Он не должен доставить брату удовольствие — увидеть его рассерженным. Если Дуранд сумеет скрыть свою ярость, однажды — возможно, много лет спустя — наступит день, когда Гиффорд уже не будет ждать расплаты за эту насмешку. Тогда расплата и придёт. Все эти годы спустя Гиффорд давно мёртв — получил своё в тот сладкий миг на своей шикарной лодке, когда счёт Дуранда в игре взлетел. Теперь, здесь, в Ранчо-Санта-Фе, игровой таймер отсчитывает время до славного финала. Память о Бритте в морговом ящике и злой записке на подушке разогнала гнев Калафаса не меньше, чем две бенни. Ни один зверь на земле сейчас так не силён, опасен и одержим, как он. Помимо трёх широких подъёмных ворот, в задней части гаража есть дверь для человека. Калафас снимает очки ночного видения с шеи и подгоняет их к глазам. Мир из мёртвой черноты и лунного серебра становится зелёным. Он использует устройство для вскрытия замков — то самое, что уже применял в доме Винсента и Коллин, — чтобы победить засов. Убирает устройство и осторожно приоткрывает дверь. Входит. Как он и надеялся, он быстро находит два щитка электропитания. Открыв металлическую дверцу первого, он быстро, один за другим, выключает автоматы, затем повторяет то же самое со вторым щитком. Майкл Мейс и его двое безымянных спутников погружены во тьму. Торжество ждёт — в нескольких жутких оттенках зелёного. Старые друзья Поднимаясь по второму пролёту, Нина нервно вертит Tac Light в руке, и головокружительные узоры света и тени кружатся по стене. Джон следует за ней, Майкл ступает на площадку — и в комнатах внизу каскадом разливается темнота. Механические системы дома отключаются; слабое гудение-тикање-жужжание-вздохи моторов, насосов и вентиляторов, шум циркуляции воздуха — все приглушённые звуки живого дома, настолько однообразные, что кажутся тишиной, — внезапно становятся настоящей тишиной, такой глубокой, что она вызывает страх. Калафас здесь. Он отрубил электропитание в доме — значит, он в гараже, там, где раньше Майкл заметил электрощитки. Через минуту-другую он будет уже в самом доме. После этого любой звук, который они издадут, примерно обозначит их местоположение, и агенту не придётся осторожно выслеживать их, переходя из комнаты в комнату. Очевидно, Нина понимает это так же: она берёт оставшиеся ступени по две сразу, не обращая внимания на шум, пока враг ещё в гараже. Когда Майкл присоединяется к ней и мальчику на верхней площадке, им вдруг предлагают распутавшийся узел удачи: луч Tac Light серебрит волокна свисающего шнура в дальнем конце коридора наверху — это верёвка, за которую тянут люк на чердак. Если бы им пришлось обшаривать комнаты и гардеробные в поисках пути выше, они бы ни за что не успели добраться до нужного убежища. Конец шнура продет в отверстие красного резинового мячика и завязан узлом. Майкл тянет — люк опускается, и автоматическая лестница раскладывается на три секции. Нина, освещая путь, ведёт Джона в это верхнее укрепление. Оставшись почти в темноте, Майкл следует за ними, уверенный, что Калафас уже входит в дом — или уже внутри. Вверху Майкл кладёт винтовку. Поворачивается, опускается на колени, тянется через открытый люк и резко дёргает за верхние направляющие подпружиненной лестницы, обращая её ход вспять, силой втискивая обратно. Секции складываются вверх с куда большим лязгом, чем раскладывались, но ему удаётся не дать нагруженному люку гулко хлопнуть, когда тот снова садится в раму. Этот последний оплот, где сейчас ничего не хранится, тянется над всем верхним этажом дома, оставляя в высоту больше двух метров. Пол полностью настелен ДСП, прикреплённой к балкам потолка второго этажа потайными шурупами, которые блестят в свете Нины. Главное преимущество этого убежища в том, что сюда ведёт только один путь: если Калафас опустит лестницу, они будут знать, что он идёт; взбежать он не сможет, а подниматься будет головой вперёд — то есть подставляя предпочтительную цель. Главный недостаток в том, что отсюда тоже только один выход. И всё же Майкл предпочитает его всем другим вариантам, потому что не может быть абсолютно уверен: Калафас пришёл один. Если к охоте присоединились другие агенты, то полем боя станет не только дом, но и двенадцать акров вокруг него, и внизу не найдётся места, где можно было бы укрыться от шквального огня, который может начаться, когда прибудут роботы. Поскольку калибр и высокая начальная скорость боеприпасов у всех сторон позволяют пробивать стены, разумнее всего отделить их троих от бойцов как можно большей дистанцией и как можно большим числом перегородок. Майкл направит «Гога» и «Магога» войти в дом через заднюю дверь, которую он для них отпер, — с северной стороны. И, исходя из этого, он проводит Нину и Джона в юго-восточный угол чердака, где они садятся спиной к наружной стене, которая снаружи сложена из камня и потому непробиваема для пуль. Нина обводит просторный чердак лучом. Возможно, она хочет как следует запомнить это место, прежде чем выключит Tac Light и будет ждать — в темноте, пульсирующей угрозами. В таких обстоятельствах даже те, кто твёрдо стоит на земле и крепок духом, способны вообразить такое, от чего выступает тонкий пот на лбу и на затылке. Вдоль конькового бруса, среди стропил и затяжных балок, пауки добавили свою архитектуру к архитектуре дома. Майкл вспоминает день, когда ему было девять: он вынес во двор две стеклянные банки, выпустил в сад восьминогих пленников. Он улыбается этим чердачным жильцам, пока свет выхватывает то одного, то другого, а их преувеличенные тени ползут по выцветшему от времени дереву позади них. Он принимает их присутствие за добрый знак. — Старые друзья. Свет гаснет, и, поскольку смотреть здесь больше не на что, Майкл снова входит в компьютерную систему «Протеан Сайбернетикс» и вселяется в «Гога» и «Магога». Они бегут в темноте, смягчённой лишь светом луны и звёзд, который по-разному отражается от предметов и усиливается в оттенках зелёного, редко встречающихся в природе, — кислотный фуксин, глауконит, оксид хрома, — двигаясь параллельно двухполосной асфальтовой дороге, менее чем в пяти минутах от дома Чандры. Вдруг их находит и слепит луч ослепительно яркого света, так что они переключаются с ночного видения на обычное восприятие, чтобы продолжать движение, — но свет двигается вместе с ними. Гордыня и гнев, всегда и только У двери между гаражом и домом Калафас использует своё устройство для вскрытия замков: выставляет штифты засова по линии среза — и получает доступ внутрь. В коридоре нет никакого света, который можно было бы усилить, кроме инфракрасного, возникающего от трения молекул, — от того, что во всём сущем что-то движется; его хватает, чтобы по мере приближения различать закрытые двери по обеим сторонам. Из комнаты в дальнем конце тянется тусклое призрачное сияние, которое в какой-нибудь дешёвой киноподелке могло бы означать духов, подбадривающих душу мертвеца идти по длинному проходу между жизнью и посмертием. Он открывает двери без колебаний. Пороги он зачищает так, как его учили: ведёт винтовкой слева направо, справа налево. Он обследует дом без малейшей робости, потому что победил страх давным-давно — когда перекрыл дыхание мёртвому человеку, узнал экстаз убийства, понял, что мир — симуляция и игра, и осознал: ему суждено проложить себе путь сквозь все испытания к некоему высшему существованию. Которое теперь уже у него в руках. Справа — дверь и за ней неглубокий чулан. Слева — комнатка прислуги, которую мягко проявляет зелёный лунный свет из незашторенного окна. Справа — дневная комната с маленькой кухней, где домашний персонал обедает. Слева — прачечная, освещённая настенными часами с подсветкой, которую его приборы усиливают. В конце коридора он толкает приоткрытую дверь и входит в призрачное сияние, которое открывает не загробный мир, а кухню с техникой, на которой горят цифровые часы и индикаторы. Рулонные шторы на окнах мягко светятся лунной подсветкой. На центральном острове стоят три миски с ложками. Он касается одной — холодная. Проводит пальцем по лужице прохлады на дне и пробует на вкус. Может, растаявшее мороженое. Шоколад. Вишня. Третий вкус он не может назвать. Добравшись сюда, беглецы почувствовали себя настолько в безопасности, что позволили себе это лакомство, — и это глубоко раздражает Калафаса. Он считает, что достаточно понимает способности Майкла Мейса, чтобы быть уверенным: бывший специалист по безопасности проник в компьютерную систему АВБ и точно знает, кто идёт за ним по следу. В безопасном доме Калафас сменил телефоны и машины, не расписываясь ни за то, ни за другое, — и тем самым лишил добычу возможности отслеживать его по GPS. То, что преследователь исчез с карты, должно было встревожить Мейса и заставить его продолжать движение. Вместо этого он и двое его загадочных спутников заходят в этот дом, каким-то образом зная, что он пустует, — и садятся есть мороженое. Раздражение Калафаса раздувается в негодование: эти люди, похоже, не воспринимают всерьёз угрозу, которую он собой представляет. Его особенно оскорбляет, когда его недооценивают. Быть недооценённым — всё равно что получить пощёчину: непростительный акт презрения и унижения, оскорбление, которое нельзя терпеть. Негодование вспыхивает досадой, когда он проходит через открытую дверь в главный коридор первого этажа. Он вёл себя по правилам игры, и за двадцать шесть лет — с того самого старика на каталке — набрал такой впечатляющий счёт убийств, что теперь подошёл к последнему в этой симуляции, к финальным вратам и к окончательной награде за ними; но вдруг вводят двух новых персонажей, ещё двоих, которых он должен устранить, — и это бесит. Да, он получит удовольствие, он насладится их страхом и болью, но — как уже бывало с ним несколько раз — он задаётся вопросом: а не подстроена ли игра так, что в ней невозможно победить, и не добавляют ли новые испытания именно в ту секунду, когда он уже тянется за заслуженным золотым кольцом, за новой жизнью — более сильной и более престижной. Подстроено! Эта мысль приводит его в ярость: выходит, игра — вовсе не игра, а какой-то бесконечный унизительный посвят, будто создатели симуляции наслаждаются тем, что издеваются над его ожиданием подняться до их уровня. Это неправда, не может быть правдой, не должно быть правдой , что все его усилия — лишь путь дурака. Симуляция — не, не, не, чёрт возьми, — изощрённый, жестокий карнавал унижений. Каковы на вкус были её соски, извращенец? Её создали не для его бесконечного растаптывания, а для его возвышения. Ненавистная память о конфете между грудей Бритты Холдстром разгоняет досаду до бешенства, даже когда приапизм причиняет ему боль, как грубо вздувшийся чирей. Когда он убил Гиффорда, вдова брата отдала ему принадлежавший мертвецу цельнозолотой Rolex — это было знамением, знаком, обещанием: его час близок, его славное будущее. Создателям игры нужно напомнить об этом обещании. Гиффорда не убить дважды — хотя какое это было бы облегчение , если бы его можно было убивать снова и снова. А здесь, сейчас, Калафас не находит никого — никого вовсе, — к тому времени как выходит к вестибюлю. И тут раздаётся грохочущий стук. Как будто дерево ударило о дерево. Где-то в доме. Его внимание тянет к лестнице, ко второму этажу, к ожившей перспективе триумфа — и облегчения. Соседский дозор Хуану семьдесят четыре, Уолтеру — семьдесят пять. Они на пенсии, и жизнь без работы им не по нутру. Когда-то успешные предприниматели, они могут провести лишь определённое время на поле для гольфа, на площадке для бочче, участвуя в турнирах по пиклболу и играя в карты с жёнами и друзьями, — прежде чем начать добавлять двойные порции водки даже в свои вечерние стаканы «Метамуцила». Поэтому они всегда ищут новые занятия и проекты — то, что Хуан называет «поводами не сойти с ума, пока мы ждём Альцгеймера». Последние полгода они выполняют роль неофициального соседского дозора одну-две ночи в неделю, чаще всего с одиннадцати вечера до трёх утра, разъезжая по посёлку на пикапе F-150 Хуана. Раньше два ограбления домов в год считались всплеском преступности. Теперь, когда банды из Центральной Америки хлынули через открытую границу, жизнь здесь стала куда более приключенческой, чем прежде: два ограбления домов в месяц. И действуют уже не одиночки. Они приходят бригадами по четверо и больше, на фургонах, ловко замаскированных под машины то одной, то другой коммунальной службы — или какого-нибудь федерального ведомства вроде ATF или Агентства по охране окружающей среды, — и у них есть несколько способов обходить сигнализацию. В отличие от домушников прежних времён, эти новые ребята не охотятся за парой украшений, небольшой наличностью и, возможно, серебряным чайным сервизом, который можно сбыть в ломбард. Они уносят и антиквариат, и картины, и аудио-видео-аппаратуру, и крупную бытовую технику, и одну-две машины класса люкс. Поскольку люди по-дурацки выставляют свою жизнь в соцсетях, плохие парни теперь мастера вычислять, кто в отпуске. А если хозяева оказываются дома, их избивают или берут на мушку, связывают и прячут в шкафу на всё время операции — а она может длиться несколько часов. У Хуана и Уолтера нет терпения к такой дряни. Они называют себя «старичками с характером». Как и у большинства правоохранительных служб в последние годы, бюджет шерифского департамента уже не тот, что прежде. Число патрулей особенно сократили с десяти вечера до шести утра. Ни Хуан, ни Уолтер не приведены к присяге как помощники шерифа и вооружены лишь перцовым баллончиком, но их старания ценят осаждённые местные власти. Они катаются, высматривая подозрительную активность. Увидят — звонят диспетчеру шерифа, и тот посылает помощника шерифа проверить. Пока что они помогли предотвратить три ограбления домов, два угона с разбоем и одну попытку поджога. На этот раз, когда Уолтер замечает нечто необычное, движущееся в траве и кустарнике, Хуан включает два моторизованных прожектора, закреплённых на багажнике на крыше, и наводит один на цель. — Видишь это? — спрашивает Хуан. — Инопланетные роботы, — говорит Уолтер. — Может, земного производства, — говорит Хуан. — В Costco их видел? — Так значит… что делать? — Домушники есть домушники, — говорит Уолтер. — Эта планета — наш дом, не их, — соглашается Хуан. Роботы берут в сторону от дороги. — Держись, — говорит Хуан и съезжает с асфальта в погоню за захватчиками. Всё, что поднимается, должно сойтись Через камеры Гога и Магога Майкл Мейс видит номерной знак Ford F-150. Он знает, где найти то, что ему нужно, и настолько хорошо знаком с калифорнийской системой Департамента автотранспорта, что ему не требуется воображать себя в Bentley, мчащимся по бесконечно многослойным магистралям интернета, пока не доберётся до цели. Он скользит в массив данных Департамента автотранспорта и через семь секунд уже знает имена владельцев пикапа — Хуана и Анджелы Гайнса. Он ожидает, что записи производителя — где он уже бывал и куда теперь возвращается, — выдадут идентификационный номер транспондера в этом пикапе. Но у машины нет навигационной системы — опции, которую покупатель не захотел. Следовательно, Майкл не может скользнуть по микроволновому сигналу, которого не существует, не может проникнуть в Ford F-150 и повлиять на его работу. * * * Бенни. Бенни с Небес. Сердце у него несётся вскачь, мышцы натянуты силой — такой силой, рефлексы быстры и всё быстрее, разгулявшийся зверь, которому не скажешь «нет». Возбуждённый, нетерпеливый, разъярённый — и идёт, выставив вперёд винтовку. Грохот, который приманил его, длится всего несколько секунд, но Калафас взлетает по лестнице, по смутно очерченным зелёным проступям и чёрным подступенкам, в коридор второго этажа — как раз в тот миг, когда шум обрывается. Даже здесь, над землёй, каждая комната — либо камера холодного хранения, либо бальзамировочная. Ещё не мёртвые — уже будущие покойники. Его добыча вооружена, но слепа. Он их ослепил. Три слепые мыши. Окна здесь пропускают мутный лунный свет — немалое подспорье для Калафаса: его прибор ночного видения многократно усиливает каждый люмен, — но луне не помочь мышам, будущим покойникам. Они могут стрелять в сторону любого шума, который он произведёт, но он увидит их раньше, чем они сумеют точно определить, откуда звук, и длинной очередью выбьет им ноги. Когда они окажутся на полу и закричат, когда плоть будет разорвана, а кости раздроблены, когда боль станет слишком сильной, чтобы удержать оружие, он навалится на них, будет молотить прикладом, а потом сделает эту встречу предельно личной — начнёт рвать ножом. Когда крики стихнут и вернётся тишина, Дуранд останется здесь один — с тихими и уважаемыми гостями, как он столько раз оставался прежде. Один с ними ещё до бальзамирования. До того, как их приведут в порядок для похорон. До того, как явится косметолог и вернёт их лицам иллюзию простого сна. Потом он будет целовать их, одного за другим, и, как Бритта Холдстром, каждый так и не проснётся. Потому что Гиффорд больше не существует и не сможет насмехаться над младшим братом, игра наконец закончится — закончится триумфом Дуранда. Его вознесут из этой симуляции в высшую сферу создателей игры. Всё, что осталось, — найти комнату, куда они отступили. Риск будет невелик, если он сыграет по своим правилам, а не по тем, которым учат инструкторы АВБ. Запасных магазинов у него достаточно, патронов — более чем: можно всадить по несколько выстрелов в каждую дверь и отскочить в сторону, чтобы понять, что последует в ответ — крик, ответная стрельба или тишина. Но как раз когда он собирается начать, его внимание привлекает в неподвижности коридора таинственный, раскачивающийся предмет. Тонкая зелёная штука, заканчивающаяся более крупной зелёной формой. Качается из стороны в сторону, как маятник часов. Отсчитывает время до конца игры. По мере того как он приближается к предмету, размах качания уменьшается. Даже слабейшего сквозняка нет. Что-то, случившееся раньше, привело эту штуку в движение. Тот грохот, что раздался несколько секунд назад и заманил его сюда. Это верёвка, продетая через шарик и завязанная на нём узлом. Как медальон на цепочке, свисающий из руки гипнотизёра, она манит завораживающим вниманием. Он берёт шарик в руку и сжимает. Резина. Он едва различает на гипсокартоне потолка линии, очерчивающие размер и форму люка на чердак. * * * Иногда — на каком-нибудь участке своего дежурства в соседском дозоре — Хуан и Уолтер включают радио и слушают популярное ток-шоу, где обсуждают выходы из тела, гостей из иных измерений, теневых людей, самовозгорания, невероятные исчезновения в Бермудском треугольнике и в других местах, призраков, путешественников во времени, предсказания экстрасенсов и пророков, сценарии конца света и космических пришельцев. Ни во что из этого — кроме одного — они не верят. Слушают передачу главным образом ради развлечения. Единственное исключение — космические пришельцы. Ни Хуана, ни Уолтера не похищали инопланетяне и не утаскивали на борт материнского корабля. Они никогда не видели тех лысых, большеглазых Серых с пальцами-лопатками, о которых рассказывают столь многие жертвы похищений. Они не наблюдали в небе никаких странных, необъяснимых объектов. На протяжении детства и юности такие сериалы, как «Сумеречная зона» и «За гранью возможного», а также десятки фильмов вроде «Захватчиков с Марса» и «Вторжения похитителей тел» практически запрограммировали их безоговорочно верить во внеземной разум. Это их слегка смущает, ведь за долгие годы карьеры они оставались трезвомыслящими деловыми людьми. Однако они сходятся на том, что лучше уж верить в НЛО, чем быть вместо этого оболваненным любой из ядовитых идей, которыми разные политики отравили умы когда-то счастливых людей, прежде способных рассуждать разумно. И вот теперь, внезапно, в присутствии инопланетных машин, всякая неловкость сгорает — её выжигает восторг первого контакта, чувство чуда, тайны и сдержанный страх перед неизвестным. Роботы быстры и проворны — почти скользят по открытой местности со скоростью от четырнадцати до шестнадцати миль в час. В лунном свете их искусно спроектированные тела так серебрятся и кажутся почти текучими, словно это формы из цельной ртути. Хотя Ford F-150 способен на куда большую скорость, чем сейчас развивает их добыча, Уолтер говорит: — Не упусти их. — Я их не упущу, — заявляет Хуан. — Наверное, разведчики. — Да. Я надеюсь, они выведут нас на корабль. — Это хорошо? — недоумевает Уолтер. — А почему это не должно быть хорошо? — А вдруг пришельцы злые? — Они не злые. — И откуда тебе это знать? — спрашивает Уолтер. — Я скорее за Спилберга, чем за Ридли Скотта. — Значит, для тебя это вопрос веры? — Нет. Логики. Инопланетяне в «Чужом» были просто жуками. Они не могли строить роботов, космические корабли. Инопланетяне с космическими кораблями уже выше насилия. На вершине холма роботы останавливаются, разворачиваются и встают на задние конечности — в свете фар, как богомолы, — и что-то в их позе наводит на мысль, что они могут быть вооружены. * * * На тёмном, без единого огонька, чердаке — Нина и Джон слева от него, сам он сидит спиной к стене — Майкл Мейс перехватывает управление Гогом и Магогом там, в ночи, и одновременно входит в универсальную служебную сеть, которую совместно используют все телеком-компании. Он находит оператора, обслуживающего Хуана Луиса Гайнсу, которого ранее определил по данным Департамента автотранспорта как владельца Ford F-150. Возможно, потому что она сидит плечом к плечу с Майклом, Нина чувствует, как он отреагировал на кризис. — Что случилось? — шепчет она. — Сохраняй спокойствие, — бормочет он. — Мне нужно сделать звонок. Потом объясню. Получив номер Хуана Гайнсы, он за шесть секунд определяет производителя телефона. Apple. Он уже бывал там. В их систему войти проще простого. Из океана данных Apple он выкачивает код транспондера, встроенный в конкретный iPhone. Он покидает Apple и батутом перепрыгивает из интернета к навигационному спутнику на орбите, откуда ищет текущее местоположение сигнала, который излучает телефон Гайнсы. Он находит его, по микроволновому каналу спускается в устройство и включает его. Помня, что Калафас обыскивает дом под ними, он держит голос настолько низким, насколько может, не переходя на шёпот, но всё же звуча властно. — Хуан Гайнса, остановитесь. * * * Похоже, откидную чердачную лестницу убрали наверх. Калафас не настолько глуп, чтобы опустить её и полезть по ней. Шум их насторожит. Мейс займёт самую выгодную позицию, какую только можно найти. Калафас не сможет быстро взобраться по крутой лестнице, держа винтовку обеими руками. Никто не сможет. Невозможно. Это голливудский экшен. Он не Джон Уик, не Джейсон Борн и не Гарри Каллахан. Да и Киану Ривз, и Мэтт Деймон, и Клинт Иствуд тоже не были ими — по-настоящему. Бенни накачали его. Он так туго закручен яростью, что у него звенит в ушах. Он чувствует, как пульсируют артерии на шее. Во рту привкус крови — он в досаде прокусил губу, до такой степени ему нужно действие. Но когда те, на чердаке, поймут, что он уже почти наверху, они возьмут его на прицел хотя бы одним лучом света. Скорее всего — двумя. Наведут их женщина и мальчик, и, возможно, ни тот ни другая не окажутся даже близко к Мейсу. Если Калафас надел прибор ночного видения, усиленный свет его ослепит. Если он его не надел, он может не увидеть, где в тени притаилась его главная цель. В любом случае Мейс не замешкается: он будет бить в голову. Калафас стоит и смотрит на люк. Мысли мчатся — химически разогнанные. Благодаря бенни он не чувствует усталости. Голова ясная, и каждая мысль остра, как клинок, вспыхивающий на оселке. Он точно знает, что делать. * * * Роботы останавливаются, разворачиваются и встают на задние конечности. Хуан тормозит до полной остановки — ярдах в десяти от них, на полпути к вершине холма. — Ты всё ещё по-спилберговски на это настроен? — спрашивает Уолтер. — Нам тут надо быть осторожными, — говорит Хуан. — Сделаем что-нибудь не то, нас неправильно поймут — и это может решить судьбу человечества. — Как в «Дне, когда остановилась Земля». — Может быть. Хотя фильм был так себе. — Так себе, — соглашается Уолтер. Телефон Хуана закреплён в держателе WeatherTech, который вставляется в подстаканник. Экран загорается, показывая знакомую фотографию его очень любимого — и недавно умершего — золотистого ретривера Джаспера. Телефон не звонит и не вибрирует, но из него раздаётся мужской голос: — Хуан Гайнса, остановитесь. Заглушите двигатель. Вы случайно заехали на полевые испытания Министерства обороны. — Чёрт, — говорит Уолтер. — Оставайтесь на месте. Мы подъедем и возьмём у вас показания. — Нас арестуют? — спрашивает Хуан. Когда экран гаснет, он говорит Уолтеру: — Анджелина меня убьёт, если меня арестуют. — Они нас не арестуют, — уверяет его Уолтер. — А почему бы им не арестовать? — спрашивает Хуан, заглушив двигатель. — Как он сказал, это вышло случайно. В свете фар роботы ещё миг стоят, наблюдая за ними. Потом машины опускаются на все четыре, крадутся по гребню холма — и исчезают в ночи. * * * Чувство правильных архитектурных пропорций — такое, каким Калафас давно обладает, — имеет огромную ценность. Например, размеры внутреннего пространства гроба нужно подгонять разными материалами и приёмами так, чтобы тихий и уважаемый гость выглядел наиболее выигрышно. Невысокий, худощавый человек не должен казаться эльфийски миниатюрным и комичным только потому, что лежит в окружении пустоты со всех сторон. Формованные одеяла могут заполнить эти пустоты, а скрыть их помогут отрезы сатина с мягким блеском — намёком на красоту и умиротворённость следующей жизни, куда ушёл покойник. Точно так же толстый человек не должен выглядеть так, будто его запихнули в слишком тесный ящик — словно колбасу в оболочку. В похоронном доме с залами идеальных пропорций комната для прощания — прямоугольная, так что гроб стоит на возвышении у более короткой стены, той, что дальше от двери. По обе стороны катафалка достаточно места, чтобы многоярусно разместить цветочные композиции. Подход к покойнику должен оставлять просторную открытую зону, где родные и друзья собираются, чтобы выразить скорбь и сочувствие; вдоль обеих длинных стен стоят складные стулья. Если такая комната правильно пропорционирована, любопытный ребёнок — лет пяти-шести — может спуститься из жилых помещений наверху, в полной темноте войти, закрыть за собой дверь и с уверенностью подойти к тихому и уважаемому гостю: он ни с чем не столкнётся и будет точно знать, сколько шагов отделяет его от гроба, стоящего на помосте. В этом низком катафалке есть скрытая выдвижная ступенька — она нужна невысокому сотруднику, чтобы дотянуться через покойника и внести последние поправки в покрывало или другую постельную отделку; и мальчик, который знает об этой хитрости, даже в слепящей темноте способен подойти вплотную к тихому и уважаемому гостю, которому утром предстоит стать центром событий. Более того, он может подойти так близко, что сумеет прошептать в ближнее ухо покойника и поделиться секретами. Если в гробу лежит красивая женщина, мальчик может поцеловать два пальца и — даже в кромешной тьме — точно приложить их к её губам, а потом к своим, на случай, если она принцесса и её можно оживить. Он навещает только тех, кто умер молодым или в среднем возрасте. Он понял: очень старые мертвецы пугают — они кажутся такими… всезнающими . Здесь, в доме Чандры, в амфетаминной эйфории, в упоительной ярости Калафас стоит под люком, ухмыляясь и переминаясь с ноги на ногу, — прокручивает в голове всё, что знает об архитектуре этого жилища: он подошёл к дому и обошёл его кругом, чтобы найти чёрный вход в гараж. Первый этаж заметно больше второго. По уклону крыши видно, что чердак тянется над всем верхним уровнем. Люк расположен не по центру, а ближе к восточному концу строения. Поскольку Мейс захочет оборонять единственный вход в это высокое убежище, он, скорее всего, останется как можно ближе к люку — насколько это вообще безопасно, — хотя может отправить женщину и мальчика в дальний конец чердака. Вместе они или порознь, но укроются в углах: инстинкт велит защищать спину, а Мейс достаточно умён, чтобы понимать — угловые стойки с примыкающим там каркасом и кладкой дают лучшую защиту от огня. Двигаясь к двери в правой стороне коридора, он бормочет так тихо, что едва слышит собственный голос. — Ты мёртв, а я — нет. Ты мёртв, а я — нет. В раннем детстве он шептал эти слова на ухо тихим и уважаемым гостям в их гробах. Тогда эта насмешка его успокаивала; теперь она его возбуждает — мантра для всякого, кто, по мнению Калафаса, благоразумно верит лишь в самого себя. Входя в комнату в юго-западном углу дома, где окна, залитые лунным светом, окрашивают пространство зеленью, он слышит голос, будто бы доносящийся сверху. Большинство слов заглушено, а остальные складываются в странное утверждение: — …вы… подъедем… ваши показания. * * * Едва смягчённая лунным светом, тьма сгустилась вокруг притихшего пикапа. — Полевые испытания должны проводить на военной базе, — говорит Хуан, едва роботы скрываются из виду. — Это не военная земля, — говорит Уолтер. — И тот звонок — не звонок, — говорит Хуан. — Он даже не прозвонил, — говорит Уолтер. — Как будто сообщение нам просто передали лучом. — Лучом, — соглашается Хуан. — Инопланетные технологии, — заключает Уолтер. — Чёрт, нас газлайтили, — говорит Хуан, заводя двигатель и включая фары. — Ну да, инопланетяне. Точно. — Сукины дети, — заявляет Уолтер. — Одного я терпеть не могу, — говорит Хуан. Уолтер понимает, о чём он. — Лгунов. Разгоняясь к гребню холма, где исчезли роботы, Хуан говорит: — К чёрту всех лгунов — откуда бы они ни были. — Педаль в пол. — Жму. — Мы от них недалеко отстали. — Это история, — говорит Хуан. Пикап пушечным ядром срывается с вершины холма и летит по следующему склону со скоростью больше пятидесяти миль в час — раскачиваясь и подпрыгивая на бугристой земле, выбрасывая комья грунта и пучки дикого сухостоя; топливный бак и трансмиссию спасает то, что Ford приподнят на огромных шинах. Внизу, с конечностями, бегущими и переливающимися в лунном свете, порождения другой планеты сворачивают влево, в узкую долину, и берут курс на восток. Хуан ведёт по диагонали, спускаясь, — быстро сокращает расстояние до инопланетных машин. — Таранить будешь? — спрашивает Уолтер. — Просто перережу им путь, — говорит Хуан. — Не дать им уйти к материнскому кораблю. — Надо бы позвонить диспетчеру шерифа, — говорит Хуан. Уолтер выдёргивает телефон из держателя WeatherTech. — Твою мать! И роняет его на пол. — Горячий, как будто из духовки. — Ублюдки, — говорит Хуан. — Используй свой телефон. — Я его не взял. Они уже в узкой долине, на параллельном курсе со спринтующими роботами. — Может, у них оружие есть, — говорит Уолтер. — Я не отступлю, — заявляет Хуан. — Я тоже. Я так, к слову. Они быстро выходят вперёд. Уолтер видит в боковом зеркале, как те остаются позади всё дальше. — Они курс не меняют. — Вижу этих ублюдков, — говорит Хуан, переводя взгляд то вперёд, то в зеркало заднего вида. Им уже десять лет как за пределами пенсионного возраста — и они жалеют, что вообще подписались на покой и отдых, давно свыкшись с мыслью, что жизнь больше не подбросит им нового, настоящего возбуждения, что дальше — только кресла-качалки на веранде, прогулки в парке и всякая дребедень «видел то-сё?» на одном стриминге или другом, пока их не шарахнет инфарктом или инсультом — или пока они не окажутся в хосписе на последний месяц. Этот близкий контакт — дар, чудо; может быть, шанс предупредить мир о грядущем вторжении — и сорвать его. Они снова молодые — чёрт, да они снова мальчишки — полные восторга и безрассудной отваги. Когда Хуан создаёт достаточный отрыв, он так же резко и ловко, как любой каскадёр в кино, закладывает разворот и бьёт по тормозам. Роботы, бегущие навстречу, вспыхивают в свете фар, останавливаются — и снова встают на задние конечности. Схватка. * * * Ночь стала путешествием из одной тьмы в другую: каждая кажется абсолютной — пока следующая не оказывается ещё темнее; и тогда рождается суеверный ужас, будто неизбежный пункт назначения — вечная, беспросветная бездна, всего в каких-то минутах отсюда. Нина не уверена, что чердак — самое безопасное место. Они отказались от любых других вариантов — разве что отсюда есть выход на крышу. А с крыши? Несмотря на тревогу, она без колебаний выполняла указания Майкла, полностью ему доверяя. В годы до смерти родителей она научилась доверять им безоговорочно. Однако, как и у Джона, её уверенность в Майкле — больше, чем безусловное доверие. Это убеждённость — и не просто убеждённость, основанная на личных наблюдениях, но убеждённость сердца; её опора на этого человека — вопрос веры . То, что так должно быть, при том что она знает его столь недолго, удивляет, но не тревожит её. Несмотря на странную силу, дарованную Майклу, он смирен. В нём есть что-то от человека, который много лет терпел много страданий и много потерь. Но если его утраты и обернулись устойчивой печалью, то его меланхолия — скорее отмель, чем бездна. Он не печальный и не озлобленный человек; он — полная противоположность этому. По опыту Нины, подлинная любовь — если не между матерью и ребёнком — не расцветает так быстро, как роза из бутона в полный цветок; для неё нужны годы. И всё же её вера в Майкла — это такая тоска души, что она пришла к любви. Она не понимает, почему они здесь, на чердаке, не знает, что он имеет в виду, когда настаивает, что кавалерия уже в пути, — но для объяснений будет время, когда угроза минует и их безопасность будет обеспечена. Вера и любовь — источник надежды, которая рождает мужество и не оставляет места сомнению. Раз, два, три, четыре, пять: выстрелы рвут настил чердака, и воздух наполняется разлетающимися щепками и крошкой. * * * — Свет! — говорит Майкл, и Нина включает его, даже когда выстрелы гулко отдаются под стропилами, где вспугнутые пауки дрожат на своих тончайших паутинных конструкциях. Они в юго-восточном углу чердака. Будь они в юго- западном углу, один или несколько из них уже могли бы истекать кровью на изрешечённом и расколотом настиле. Гог и Магог должны быть здесь, но Хуан Гайнса и его неизвестный спутник задерживают их. В правом верхнем квадранте поля зрения Майкла — картинка с передних камер робота: ослепительные фары пикапа, мотыльки, пляшущие в промытом воздухе послештормовой ночи. Полагая, что Калафас собирается разделать чердак выстрелами снизу, Майкл шепчет: — В дальний конец. Быстро. Они не могут пересечь это длинное пространство бесшумно, но шум уже не имеет значения. Калафас и так знает, где они. Любой звук, который они произведут, разнесётся по ширине и длине пола, так что их потенциальный палач не сумеет точно определить их местоположение, пока они в движении. Следуя за Джоном и Ниной к северному концу чердака, Майкл остаётся активен и в полях ночи, поднимая обоих роботов на задние конечности. В самой угрожающей стойке они — предвестники будущего, в котором человечество будет уничтожено тем, что оно создало. Он может велеть им уклониться от Ford F-150, но у пикапа преимущество — скорость. Гайнса либо ещё задержит их — либо погонит их прямо к этому дому. Майкл не может позволить себе свидетелей ни своего присутствия, ни того, что Гог и Магог сделают с Калафасом. Он устраивается в северо-восточном углу чердака вместе с Ниной и Джоном. Гасить свет нет нужды. Больше нельзя надеяться заманить Калафаса к заслуженному концу. Агент не станет опускать лестницу и подниматься, пока не поверит, что они все мертвы. Судя по всему, у него полно патронов — хватит, чтобы разделить чердак на четверти и простреливать его, пока удача будет на его стороне, а не на их. Теперь их лучшая надежда — что псы «Протеан Сайбернетикс» успеют прибыть вовремя и спасти их. * * * Они мечутся, как перепуганные чердачные крысы. В отличие от крыс, которые способны протиснуть свои губчатые черепа и гибкие тела в любую щель шириной в полдюйма и больше, Мейс и его спутники не могут выбраться из убежища, ставшего для них тюрьмой. Обещание ускоренной технологиями эволюции человека, прославленная Сингулярность, породило не что иное, как отчаявшегося изгоя — человека-машину, который меньше и человека, и машины и превратился всего лишь в загнанного зверя. В приподнятом настроении Калафас выходит из спальни в юго-западном углу дома, пересекает коридор и входит в комнату в юго-восточном углу. Он — Гамельнский крысолов, а этот дом — Гамельн, который скоро избавится от всех крыс. Он — брат жены фермера с её разделочным ножом и кровавой коллекцией крысиных хвостов. Он — истребитель, уничтожитель, искоренитель, ликвидатор, и миг его окончательного триумфа уже близок. Никто не устоит против него. Во вспышке глубокого прозрения он понимает, что он — Смерть: либо он всегда был Смертью, сам того не зная, либо он — подмастерье Смерти и своим усердием заслужил плащ с капюшоном и косу. Царство Смерти повсюду и всегда — не только в нынешней симуляции, но и в высшей сфере, куда он скоро вознесётся. Все рождаются, чтобы умереть, но он не их породы. Он — Смерть и потому бессмертен, и пожинает меньших существ во все времена. Когда эта ночная работа будет завершена, ему надо будет поразмыслить над этим новым пониманием, его последствиями, силой. Откровение так опьяняет, что он гадает: какое ещё более великое сатори снизойдёт на него, если он примет ещё десять миллиграммов «Бензедрина». В юго-восточном углу юго-восточной комнаты Дуранд Калафас наводит винтовку на потолок и выпускает пять пуль в быстрой последовательности. Никто не кричит, но он не разочарован. Скоро они закричат. Когда он в конце концов поднимется на чердак, он вонзит в женщину свой приапический член — жива она будет или мертва, — и поцелует её в губы. Он поцелует мёртвого мальчика, и он поцелует мёртвую Сингулярность, и этот виртуальный мир растворится вокруг него, и он вознесётся в своё царство. * * * Схватка. Хуан и Уолтер боятся одного и того же — и это не страх смерти, к мысли о которой они за долгую жизнь успели привыкнуть. Они боятся, что эти инопланетные машины уйдут, что у них не останется никаких доказательств, что эта встреча действительно произошла, а значит, они не смогут никому рассказать о самом ошеломительном событии в своей жизни — из страха, что их сочтут лгунами или простаками, попавшимися на нелепую мистификацию. Уолтер говорит: — Марти Беллок. И Хуан отвечает: — В точности то, о чём я подумал. Марти был их знакомым давным-давно — успешным бизнесменом, который утверждал, будто переспал с самой сексуальной актрисой того десятилетия, со звездой, по которой сходили с ума миллионы. Подробности его истории можно было проверить хотя бы в том смысле, что он и эта актриса действительно находились в одном городе, на одном мероприятии, и сняли номера в одном и том же отеле. У него даже была фотография — он рядом с ней, — подписанная ею и с припиской: «Вот это ночь!» Однако она не дала ему ни телефона, ни адреса, и он не сохранил ни крупицы её ДНК, которая могла бы придать истории хоть толику правдоподобия. К тому же он был круглолицым и коренастым, вовсе не греческим богом, перед которым женщины не могут устоять. Хотя прежде все считали Марти человеком принципов — надёжным и заслуживающим доверия во всём, — его настойчивые уверения в правдивости этой невероятной связи на одну ночь уничтожили его репутацию безвозвратно, и с тех пор никто уже по-настоящему не верил ничему из того, что он говорил. Поэтому, когда инопланетные машины бросаются вперёд — каждая на двух ногах, — когда оказывается, что у одной из них есть встроенное оружие, когда дважды вспыхивает дульное пламя и выстрелы с точностью, будто наведённой лазером, разрывают обе передние шины Ford F-150, Хуан вдавливает педаль газа. С визгом пикап рвётся вперёд на кромсающихся покрышках. Роботы падают на все четыре и бросаются в разные стороны. Один уходит. Другого задевает крепко — и он кувыркается прочь, осыпая траву снопами многоцветных искр, словно фейерверочная ракета на Четвёртое июля, которая не взлетела и тратит своё чудо впустую — в высокой, мокрой траве. * * * Без ладони, прикрывающей его, мощный светодиодный луч распахивает свой яркий конус на всю длину чердака. Когда второй залп прошивает пол, в воздух взлетают сверчки из прессованной древесины; ласточкины хвосты розовой стекловаты вспархивают — и потом плывут в тишине после удара. Гог выведен из строя, но Магог меньше чем в миле — и уже идёт сюда, ведомый координатами дома Чандры, загруженными заранее. Мозг Майкла обрабатывает данные медленнее, чем это сделал бы суперкомпьютер, но вывод — мокромозговой — ничем не отличается от того, к которому пришёл бы сухоцепной кремний. Первая очередь разворотила юго-западный угол, вторая изрешетила юго-восточный — и между этими двумя разнесёнными точками не было промежуточных залпов. Под чердаком второй этаж дома даёт комнаты по обе стороны коридора. После первой канонады Калафас вышел из одной комнаты и сразу вошёл в комнату напротив, через холл, прежде чем снова открыть огонь. Секунды утекают. Он движется, секунды утекают, а он не стреляет. Потому что он не прочёсывает чердак по четвертям. Он идёт от угла к углу. Калафас предполагает, что инстинкт и кое-какое знание конструкции заставят их искать большей безопасности в углу — предполагаемой безопасности. Сначала юго-запад, потом юго-восток. Теперь он идёт вдоль второго этажа — к северо-восточному углу. Они в северо-восточном углу. Джон — настороженно присев. Нина всё ещё на ногах. Покоробленный, разболтанный — возможно, уже подъеденный плесенью — лист ДСП скрипит, когда она переносит вес с одной ноги на другую. Майкл говорит: — Он прямо под нами! Произнося это, он хватает мальчика за куртку, сжимает в кулаке ткань и выдёргивает его из приседа — почти отрывает от пола, отталкивая прочь от угла. Дерево бьётся о дерево, треск: подвела разболтанная настилка — Нина спотыкается и невольно вскрикивает. Разворачиваясь к ней, видя, как она падает, крепко удерживая Tac Light, а лист ДСП теперь перекошен и налёг на соседний, Майкл — нигде больше, только здесь: не с Магогом, пересекающим участок ранчевой изгороди, и не в оцепенелых догадках о том, что принесут ближайшие секунды, — только здесь, где прошлое не важно и нет ожидания будущего. Нет иного времени, кроме текущего мгновения; подвесной мост под твоими ногами — хрупкая конструкция, словно сплетённая из канатов и деревянных планок, и каждая планка — это миг: ты начал переход при рождении, а время смерти — это точка на пути, когда какая-то планка не выдерживает твоего веса и падает в ущелье, а ты — вместе с ней. И время смерти — всегда. Сейчас время для Майкла Мейса не останавливается, и он не выходит за пределы времени. Вместо этого он перестаёт думать, отдаёт себя действию под водительством кого-то другого — он не может сказать, кого именно, — но это не просто инстинкт. Потом он не способен вспомнить, что сделал: как он выдернул Нину с пола и подхватил на руки, словно она невесома; как он отступил от угла на двадцать футов — будто в одно мгновение. Калафас так уверен в своей интуитивной наводке, что треск винтовочных выстрелов раздаётся четыре раза, потом ещё три, потом снова три. Пол содрогается, в воздух летит мусор — и сверху, и снизу, осыпаясь из простреленного потолка; Майкл стоит перед мальчиком, у которого глаза распахнуты от шока — и не шире, чем у него самого. Когда накладывающиеся эхо залпа стихает, растворяясь в выжидающей и страшной тишине, он ставит Нину на ноги. Он смотрит на четвёртый угол — пока ещё не подвергшийся обстрелу, — потом на пол под ними и понимает: одно место не безопаснее другого. Он понимает также: не нанотехнологии в его клетках — не Теневой Майкл — дали ему невероятную силу и рефлексы, позволившие сделать то, что он только что сделал. Побуждением к действию, источником его силы и ловкости было нечто настолько простое и человеческое, насколько это вообще возможно, — любовь. Он прожил жизнь, не связывая себя ни с одной женщиной, боясь, что последствиями будут ложь, предательство, мучение и утрата — того, чего он слишком много узнал в детстве. Но вот он здесь. Он здесь благодаря Шелби Шрусберри — потому что их пожизненная дружба заставила его заботиться о незнакомке, к которой Шелби питал глубокое, но не высказанное вслух чувство, и эта забота стала любовью, которую Шелби не успел пережить. В этом есть и печаль, и вина — незаслуженная, но ощущаемая; но есть и новая надежда. Он здесь, и Нина это знает, и он знает: то, что он чувствует к ней, похоже на то, что она чувствует к нему. Теперь им остаётся одно — выжить. * * * Прежде чем открыть огонь, Калафас слышит женский вскрик — прямо над ним, в северо-восточном углу чердака: вскрик скорее от неожиданности, чем от боли, а потом — звук, будто что-то уронили или кто-то упал. Кто бы она ни была, этот возглас приводит его в восторг, словно это благовещение его перерождения тёмным ангелом Смерти, подтверждение его священной сущности. Он выпускает в потолок четыре пули, на миг замирает, чтобы насладиться криками — которых не следует, — и стреляет ещё шесть раз. Даже если три пули нашли три мозга, они не могли умереть все в одно и то же мгновение. Десять выстрелов не вызвали ни вопля, ни крика боли, ни единого стона ужаса. Единственные звуки — быстрые шаги: они реагируют на новое понимание его стратегии, избегают углов, надеются, что у него не хватит патронов гонять их туда-сюда по этому высокому пространству, пока удача не отвернётся от них. Ему не терпится превзойти. Возможно, его ярость и ослабла, когда он осознал свою истинную бессмертную природу, но теперь она снова вспухает жарко, вновь разгорается. Если у этой игры есть одно правило, то оно такое: при любых обстоятельствах насилие — единственный выигрышный ход. Насильники берут своё. Будущее принадлежит насильникам. Они сметают тех, кто не выбирает убивать. Они сметают всё, что им не по нраву, — всякое искусство и музыку, письмо и философию, всё мышление, которое их оскорбляет. Они сметают все традиции, институты и, в конце концов, всю цивилизацию в том виде, в каком она когда-то существовала. Он знает эту игру. Он — хозяин этой игры, и его бесит, что в такой поздний час, когда остался один-единственный ход, чтобы очистить доску, ему мешают. Он извлекает опустевший магазин. Вщёлкивает новый. У него есть ещё двадцать патронов — в третьем магазине. Выйдя в коридор, он оглядывает потолок — он более тёмным зелёным, чем стены. Склоняет голову то влево, то вправо, пытаясь по характерным звукам вычислить, где находится троица. Он входит в следующую комнату справа, желая, чтобы их тепло выдало их — просочилось сквозь чердачный настил и проявилось на этом потолке зелёными светящимися следами; желание нелепое, возможно, связанное с «Бензедрином». Он выпускает три пули без результата и возвращается в коридор, по-прежнему сосредоточенный на том, что над ним. Его озадачивает звук, будто лезвие режет о лезвие, и серия тихих щелчков. Он не может понять, что Мейс и его спутники делают там, наверху, — и тут осознаёт: источник шума не на чердаке. Когда он смотрит на юг, с лестницы выходит в коридор внушающее ужас видение — сущность настолько странная, что пробуждает в нём самое близкое к страху чувство из всех, что он испытывал с тех пор, как ему было семь лет и он изгнал из себя эту мешающую эмоцию. Никогда прежде одни лишь бенни не мучили его галлюцинациями. Поначалу, в странном свете, который его очки выжимают из темноты, незваный гость кажется паукообразным — число его ног трудно разобрать. Потом он встаёт вертикально на две задние конечности, и оказывается, что ног у него всего четыре, а тело как будто каким-то образом перекомпоновывается — с тихим жужжанием и ещё более тихим чунк-чунк-чунк . И когда Калафас начинает понимать, что это не галлюцинация и не чудовищное насекомое, что это машина, и когда в нём поднимается тревога, незваный гость направляет широкий луч света… … СВЕТ такой яркости, что прибор ночного видения захлёстывает. Калафас не видит ничего. Он срывает с головы гарнитуру и швыряет её прочь, начинает вскидывать винтовку — но оказывается медленнее, чем нужно. Рёв стрельбы — и вся она не его — заливает коридор, и Калафасу кажется, что его поднимает, что его уносит назад и вверх, в то вознесение, которого он ожидал. Мир, который был зелёным, потом белым, становится весь красным, а потом чёрным. То, что кажется вознесением, — не оно. * * * Когда они спускаются по лестнице, Джон дивится роботу, а Нина — Майклу. Он говорит: — Я всё объясню в машине. Поспешим. Машина опускается на все четыре, будто собирается последовать за ними, но Майкл велит ей перейти в режим минимальной активности и ждать здесь. Сцену нужно оставить как есть, чтобы убийство Калафаса нельзя было приписать никому, кроме Магога. Майкл треплет его по голове и говорит: — Хороший пёс. Все выстрелы прозвучали внутри, и стены приглушили большую часть грохота. Участок вокруг дома тоже служит буфером. Однако звук наверняка разнёсся, и кто-то уже сейчас пытается определить, откуда он пришёл. Они грузят холодильные боксы в Range Rover; каждый берёт себе напиток, прежде чем захлопнуть крышку багажника. Калафас мёртв меньше трёх минут, когда они берут курс на Аризону. Дом — охотник Ройса Киннела так потрясли события, что, едва вернувшись домой, он моет руки до красноты, ставит в систему озвучивания на весь дом альбом успокаивающей нервы лёгкой фортепианной музыки, глотает таблетку прозака, заваривает чайник чая и открывает жестянку масляного печенья — его покрыли коричной глазурью и присыпали морской солью. Прежде чем приступить к этой предрассветной трапезе, он спускается в комнату без окон в отделанном подвале, где нажимной защёлкой открывает тайную панель, а затем — обнаружившуюся за ней стальную дверь с мощной изоляцией. В любовном гнёздышке он срывает с кровати простыни и загружает их в стиральную машину, которую использует только для этой задачи. Он привередлив и не желает стирать свою одежду в той же машине, в которой стирает постельное бельё, на котором лежали женщины, которых он держит здесь. Снова наверху, за кухонным столом, с чаем и печеньем, он сетует на утрату Леноры, которую держал в подвале семь восхитительных месяцев. Она была особенно хороша и, будучи должным образом обучена, именно настолько покорна, насколько ему требуется. Однако всему приходит конец: он человек, которому нужно определённое разнообразие. Ройсу тридцать; он наследник трастового фонда, который избавляет его от необходимости работать. Но финансовая независимость приносит и тревогу: а вдруг те, кому ты вроде бы нравишься, на самом деле презирают тебя и любезничают только потому, что у тебя есть деньги? Свидания — опасное предприятие для молодого человека его положения. К счастью, у него есть навыки и смелость решать проблему с такими, как Ленора. Этот стиль ухаживания он принял в двадцать один год и за последние девять лет успел насладиться обществом двенадцати красавиц. Эти отношения он завершает удушением — это менее грязно, чем большинство альтернатив, но ещё и бодрит по причинам, которые ему трудно объяснить. Он не выносит грязи, и когда не находится в комнате своей нынешней подружки, где проводит шестичасовые или восьмичасовые любовные марафоны, он много времени тратит на уборку дома. К счастью, домоводство ему нравится, так что держать прислугу нет нужды. В его жилище безупречно чисто. Ройс считает, что всё следует делать правильно — прилежно и аккуратно. С одиннадцатью прежними подружками он, расставшись, удалял их из своей жизни с такой предусмотрительностью и заботой, что нашли лишь одну. До сих пор он не может понять, как Дженнифер — вторая Дженнифер, не первая, — всплыла в гавани Дейна-Пойнт воскресным утром, после того как в пятницу он уложил её в металлический дорожный сундук и похоронил в море — в десяти милях к югу оттуда и в девяти милях от берега. Сундук был стянут цепями, к которым он прикрепил шесть двадцатифунтовых гантелей; чтобы затащить этот груз на лодку, а потом поднять над бортом и спустить в воду, понадобилась гидравлическая тележка грузоподъёмностью в пятьсот фунтов. Верил бы Ройс в призраков — мог бы задуматься, не освободил ли дух Гарри Гудини труп Дженнифер по какой-то мрачной причине. После удушения подружки он никогда не оставляет её там, где оставлял другую. Более того: двоих он увёз в Нью-Мексико, завернув в полиэтиленовые малярные плёнки, которые перед этим обрызгал смазкой, а потом сбросил в древние лавовые трубы — длинные тоннели шириной примерно в три-четыре фута, уходящие вниз сквозь сплошной камень; по ним когда-то, в эпоху задолго до появления человечества, извергалась лава. Эти красотки лежат на сотни — возможно, на тысячи — футов ниже любой вероятности быть обнаруженными. Ещё одну он кремировал в Аризоне: оставил в заброшенной церкви, которую поджёг. Ленору он решил похоронить на общественной земле — в одинокой долине более чем в тридцати милях от дома. Место он подыскал заранее, ещё до того как задушил её, и проверил структуру почвы, чтобы убедиться: могилу можно будет без особого труда выкопать киркой и лопатой. Он почти успел опустить её в землю, когда появились роботы. Спустя время многие эпизоды в жизни Ройса Киннела кажутся сюрреалистичными, фантасмагорическими — слишком яркими и причудливыми, чтобы разворачиваться именно так; больше похожими на живые сны, чем на реальность, и переживать их заново в памяти куда увлекательнее, чем смотреть что бы то ни было по телевизору. Оглядываясь назад, Ройс часто поражается тому, что он делал, и тому, что ему сходило с рук, — хотя в момент совершения его поступки казались такими же будничными, как вынести мусор. Однако несколько часов назад история возле Ранчо-Санта-Фе казалась ему сюрреалистичной уже тогда, когда происходила. Роботы. Величиной с немецкого дога. Возникающие из ниоткуда. Ройса не интересуют ни научная фантастика, ни наука. Его вообще мало что интересует, кроме подружек и уборки; ему всё равно, что нынче «в теме» в кино, музыке, искусстве или моде, и никакой политики у него нет. Люди говорят, что когда-нибудь роботы будут повсюду, но он уверен: это как минимум лет через десять. А значит — пришельцы. Многих завораживают НЛО, но Ройса — нет. Ему плевать на пришельцев. Какими бы ни были внеземные самки, они наверняка не будут настолько горячими, чтобы у него взыграло желание. Земных девушек ему вполне достаточно. Он жалеет, что роботы так его выбили из колеи. Вернуться и засыпать могилу сейчас нельзя. Это всё равно что самому попроситься в руки полиции. Хотя он и запаниковал и хотя Ленору теперь найдут скорее рано, чем поздно, он уверен: никто не сможет связать её с ним. Одна из выгод его стиля романтики — никто никогда не видит его на публике ни с одной из дам. Лопату и кирку он бросил, но купил их за наличные на дворовой распродаже много лет назад. Инструменты к нему не привязать, а прикасаясь к ним, он всегда носит перчатки. Что до Леноры, то, расставшись с ней, он погрузил её прекрасное тело в особую химическую ванну и предпринял другие меры, чтобы на ней — и в ней — не осталось ни следа его ДНК. Правильное обращение с бывшей подружкой — домашняя обязанность важнее любой другой. Сбежав от роботов — как же безумно это звучит! — он проехал несколько миль до другого безлюдного места и тщательно пропылесосил салон своего внедорожника Lexus мощным ручным пылесосом. Машину он купил через несколько месяцев после того, как похитил Ленору, и она была в ней лишь однажды — уже тогда, когда её тело было запечатано в пластиковую плёнку; однако на случай, если хоть один её волос каким-то образом попал в автомобиль, час пылесошения был правильным решением. Потом он заехал в общественный парк и выбросил ручной пылесос в урну. Он прогнал внедорожник через автоматическую мойку, работавшую круглосуточно, — а затем прогнал через неё ещё раз. Прозак, чай, печенье и его особые привычки в уборке придают ему уверенности: всё будет хорошо. Через несколько дней отдыха он начнёт присматривать следующую подружку. В среднем ему нужно от двух до четырёх месяцев, чтобы найти новую спутницу, изучить её распорядок, спланировать её приобретение, незаметно привезти домой и научить её быть счастливой и удовлетворённой, делая счастливым его . Процесс тяжёлый — но весёлый! — и вознаграждающий, когда она наконец на месте и обучена. Рассвет рисует по небу рифы золота и коралловой розовины, когда Ройс заканчивает мыть и вытирать чайник. Больше не потрясённый сюрреалистичными событиями ночи, довольный тем, что вступает в новую фазу жизни, а роботы теперь всего лишь странность, о которой он будет когда-нибудь размышлять, он идёт по коридору нижнего этажа к прихожей — измученный, готовый подняться наверх и лечь в постель, — как вдруг перезвон сообщает о посетителе. В одном из узких боковых оконцев по сторонам от входной двери мужчина в форме заглядывает в прихожую. Полицейский. На миг Ройс не может вдохнуть. Полицейский улыбается, кивает и поднимает ладонь, словно говоря: Привет тебе. Поскольку невозможно, чтобы между Ройсом и Ленорой в открытой могиле существовала хоть какая-то связь, тёплая улыбка полицейского наверняка искренняя, а цель — безобидная. Ройс открывает дверь. Внутрь заходят двое офицеров, не один, и второй не улыбается. — Ройс Киннел? Ройс старается погасить любые подозрения тем, что ведёт себя уважительно, вежливо, спокойно и скорее озадаченно, чем испуганно или раздражённо. И всё же улыбающийся полицейский вручает ему ордер на обыск, сообщает, что они изымут Lexus, и уведомляет Ройса, что он арестован. Ройс мошенничал в частных школах и в колледже, и ни один преподаватель так и не раскусил его аферы и плагиат — потому что он умело заставлял их видеть в нём прилежного и старательного — пусть и не выдающегося — ученика. Примерно так же он манипулировал своими девушками, убеждая их, что он человек глубоко травмированный, но не жестокий, и что в конце концов он отпустит их, если они будут делать всё, чего он желает, — даже если что-то из этого отвратительно или даже больно. Он высок и красив, у него крепкое рукопожатие, он всегда смотрит в глаза, у него белые зубы и хорошие манеры, и он из семьи, пользующейся некоторым весом. Раньше этого хватало, чтобы проскальзывать; он уверен, что хватит и теперь — если только он будет сохранять спокойствие. Неулыбчивый офицер достаёт необычную фотографию размером восемь на десять дюймов. Всё, что запечатлела камера, — жуткие зелёные оттенки и градации чёрного. Ракурс низкий. Лопата стоит, воткнувшись остриём в землю. Над ней возвышается мужчина. На руках у него женщина. Ночь была слишком тёмной, чтобы кто-то мог разглядеть его лицо. Но в этой зелёной версии событий Ройс Киннел без труда узнаёт себя. Пока улыбающийся офицер говорит что-то об адвокате и праве хранить молчание, Ройс слышит шаги за спиной и оборачивается: из задней части дома в коридор вошли ещё двое полицейских. Хмурый офицер убирает фотографию обратно в манильский конверт и упоминает анонимного информатора в компании, которая предоставляет навигационные услуги для Lexus. Ройс давно наслаждается удобством GPS-навигации, но не осознавал, что существует запись всех его перемещений. Он не любит всю эту технику. Скукотища. У него нет на это времени — с его домашними делами и исключительно бурной любовной жизнью. Даже если бы он знал о таких записях, он бы ничего не делал иначе. Он был осторожен, очень осторожен: следил, чтобы никто никогда не видел его с одной из подружек, потому что если никто не видит их с ним, то не важно, куда он ездит на машине; нечем связать его с бедняжками. Пока не появились инопланетные роботы. И насколько же это сюрреалистично? Теперь офицер Вечно-Хмурый сообщает ему, что GPS-записи его прежних автомобилей хранятся в архиве и будут истребованы по повестке. Они, похоже, ждут, что Ройс признается, но, разумеется, он не собирается этого делать. Он всё так же высок и красив, у него крепкое рукопожатие, он всегда смотрит в глаза, у него белые зубы, он всё так же воспитан, а его семья всё так же заметна. Кроме того, есть Конституция Соединённых Штатов и гарантированные ею права. Ройс не интересуется историей и знает о Конституции немногим больше, чем то, что она существует, но он чертовски уверен: ни один суд не позволит представить как доказательство фотографию, предоставленную вторгшимися космическими пришельцами, чьи передовые технологии дают им возможность подделать изображение так, что никто не сумеет обнаружить подделку, — так же, как они способны взломать и подправить архивные записи навигационной системы. Он наверняка снова проскользнёт. О том, что было, что проходит и что грядёт В Карибском море вода — тёплая и прозрачная, цвета драгоценных камней. Из множества островов Каймановы — одни из самых маленьких. На Большом Каймане есть банк. В банке — счёт, открытый на имя «Только правда, инк.». В Айдахо есть ранчо площадью в сто акров — луга и леса; оно принадлежит «Только правда, инк.». Это не рабочее ранчо — по крайней мере, не в традиционном смысле. На ранчо стоит скромный, но прекрасно отделанный дом в стиле крафтсман. В доме живут Питер и Сьюзен Певенси — муж и жена; они финансово независимы и говорят, что рано ушли на пенсию, чтобы писать романы. Их единственный ребёнок, Эдвард, учится дома, а ещё у них есть собака по кличке Люси. Прошло больше двух лет с тех пор, как кто-либо из них по ошибке произнёс имена Майкл, Нина или Джон — даже в уединении собственного дома. На участке есть и конюшня на восемь лошадей, хотя сейчас в ней всего три постояльца: Бри, Хвин и Пазл — одна кобыла и два жеребца. Семья вместе ездит верхом, вместе ходит на каноэ, вместе катается на лыжах, вместе ходит в церковь и настолько участвует в жизни маленького городка Баскин-Спрингс, что ни одному местному и в голову не приходит считать их хоть в чём-то загадочными. Как бы ни была мирна и идиллична сельская жизнь в Айдахо, в большом мире это — худшие времена и лучшие времена; эпоха великой смуты, хотя происходящие перемены в основном ненасильственные. Некто, кого пресса называет «Суперхакером», контролирует интернет и сохраняет доступ ко всем данным в каждом компьютере, телефоне, устройстве и системе, зависящих от интернета. Телеком, банки и соцсети; энергосеть; частные компании; все государственные бюро и агентства — у него практически неограниченный доступ почти ко всему. По всему миру. Суперхакер на самом деле не что-то настолько обыкновенное, как хакер: это нечто более странное и более могущественное, для чего пока не придумали лучшего названия. На попытки найти Суперхакера, отнять у него контроль — или хотя бы понять, кто он и где — потратили многие миллиарды долларов и бесчисленные человеко-часы, и всё впустую. Каким-то невыразимым образом этот злодей переконфигурировал интернет так, что те, кто живёт анонимностью и незаконным бизнесом, могут выйти лишь ценой, которая для них невыносима: обрушить свою компанию или ведомство и навсегда лишиться любых форм электронной связи. О тоталитарной угрозе, исходящей от Суперхакера, говорили и писали много, но она так и не материализовалась. Первой навязанной переменой стало то, что стало невозможно оставаться анонимным — ни в соцсетях, ни где бы то ни было ещё. За один день каждый выдуманный ник превратился в настоящее имя пользователя; теперь любая попытка выйти в сеть инкогнито терпит крах. Внезапный распад возможности обманывать и травить людей таким способом стал для общества ударной волной. Но фашизм растёт в темноте, а не на свету — и потому не растёт. Всего неделю спустя каждый, у кого есть электронная почта, — каждый — получил в своём ящике кипы неопровержимых доказательств масштабной коррупции пятнадцати членов Конгресса — вместе с их письмами, записанными телефонными разговорами и перепиской чиновников Минюста, сотрудников правоохранительных органов и медиа-персон, которые тайно сговорились с этими политиками, помогая им избегать преследования и сохранять власть и репутации. И это были лишь первые пятнадцать. За последние три года политики федерального, штатного и местного уровней — а также бюрократы, журналисты, медиаменеджеры, бизнесмены, судьи, священнослужители, учителя, президенты университетов и люди всех профессий — были разоблачены: кто-то лжесвидетельствовал перед большим жюри, кто-то набивал карманы миллионами на откатах, взятках и присвоенных средствах, кто-то дерзко уклонялся от налогов, кто-то продавал секреты национальной обороны правительству Китая, кто-то совершал изнасилования или убийства, а в двух случаях — государственную измену. Уличённые собственными письмами, записями разговоров и банковскими документами, они столкнулись с такими горами улик, что лишь немногие избегают тюрьмы; никто не удержал ни прежний пост, ни прежнюю должность. Эти события породили ярость, угрозы и ограниченное насилие. Самые вопиющие преступники — те, кто громче всех и с самым ожесточённым упорством отрицает вину. Поскольку у порочных людей часто есть харизма, которую наивные принимают за благочестие, а не за демоническое внушение, некоторые мерзавцы на какое-то время поднимают массовые движения в свою защиту. В таких случаях Суперхакер разоблачает их снова — как и прежде — их же голосами и видео, где они участвуют в сговорах и обманах. Из наивных, присоединившихся к этим крестовым походам, большинство отваливается, увидев, как их провели, и лишь самые самозатмённые продолжают держаться за веру в своих бесчестных манипуляторов. Если какое-то время казалось, что общественная связность страны неизбежно треснет под нагрузкой этих перемен, то новый и более здоровый порядок утвердился быстрее, чем рассчитывал Суперхакер. Когда-то подавленные или циничные судьи честного склада воспрянули духом, увидев импичменты и обвинительные приговоры коллегам, про которых они знали: те развращены деньгами или идеологической страстью. Они нашли в себе мужество взять под контроль свои коллегии адвокатов, офисы генеральных прокуроров штатов и даже Министерство юстиции Соединённых Штатов — чтобы добиваться более справедливой системы, очищенной от кормушек и дикого безумия. Институт за институтом меняется — не всегда с энтузиазмом, — потому что утратил власть определять, что такое истина. В обществе, где голая правда доступна каждому, а ложь быстро вскрывается — из-за собственных промахов лжецов и их нарциссической уверенности в собственной хитрости, — власть государства править страхом и морализаторством, основанным на лжи, слабеет. Суперхакер расширяет операции на другие страны, где перемены уже начались — в мрачном предчувствии того, что миссия будет расширена. Что будет, то будет; но то, что было прежде, стало невыносимым. Есть люди, которые говорят, что сердце человеческое лукаво более всего (это правда) и что ложь необходима, чтобы смазывать порой скрежещущие колёса человеческих отношений (это, возможно, верно — по крайней мере, для сравнительно безобидной лжи вроде неискренних комплиментов или даже лести). Но когда Суперхакер начал доказывать, что истина и её производное — то, что называют «здравым смыслом», — в таком дефиците, что мир под угрозой, цивилизация уже быстро скользила к бездне, из которой могло и не быть возврата: к будущему беззакония, разогнанной ненависти, иррациональных идеологий и войны. Возможно, этот эксперимент с правдивостью в итоге провалится, но все опросы показывают: подавляющее большинство считает, что жить стало лучше, — а опросы в этом новом мире уже не подделать. В Айдахо пришла зима. Вчера небо было ясным, и птицы скользили по нему, как фигуристы по отполированному ветром льду. Сегодня утром облака густые, серые, низкие — с предупреждением: скоро осень покажется сном. Большой термометр, прикрученный к стене задней веранды, показывает тридцать восемь градусов по Фаренгейту — и температура падает. После завтрака — бекона, яиц, жареной картошки, толстых ломтей поджаренного и щедро намазанного маслом хлеба с изюмом, запитых апельсиновым соком или кофе, — Питер, Сьюзен и Эдвард садятся на лошадей. Они поднимаются по лугам всё выше и выше; от их дыхания идёт пар — меньшими струйками, чем от дыхания Бри, Хвина и Пазла. Они редко разговаривают: вечнозелёные леса, золотые луга и горы, вздымающиеся к голым каменным вершинам, — это природный вариант собора. Как бы ни был знаком этот вид, сердце всякий раз охватывает благоговение. Просторы величественны так, что мир кажется только что созданным — полным обещаний и свободным от беззакония на своих полушариях; но это лишь прекрасная иллюзия. Питер знает: Земля никогда не будет столь невинной, как выглядит сейчас. Расплаты не избежать — её можно лишь отсрочить; но так было всегда. Люси — золотистый ретривер — сопровождает их, то и дело отклоняясь к какому-нибудь запаху, который её заинтриговал, но никогда не уходя слишком далеко. Она мчится вперёд, валяется и извивается в траве. Весной такие кувырки украсят её шерсть яркими лепестками разодранных полевых цветов, а вскоре снег укроет её горностаем. На седле у Питера, в чехле, закреплена винтовка. Серые волки, после долгого отсутствия, снова обживают эти места, но он в первую очередь высматривает пуму — для Люси это куда большая угроза. Он ни разу не использовал винтовку ни для чего, кроме выстрела, который отпугивает хищника. Он надеется прожить жизнь, не убив больше ни одного человека, и предпочёл бы провести оставшиеся годы, не убив вообще ни одно существо. Видение грядущей Сингулярности — многодесятилетняя мечта о трансценденции, которая на деле есть тоска по абсолютной власти, — осуществилось в нём. И вот ирония, неизменно присутствующая в людских делах: он не хочет власти над другими. Он пытается использовать свой дар, чтобы помешать тем, кто жаждет контроля над собратьями, — чтобы, пользуясь истиной, распределить власть куда шире, чем когда-либо прежде, и чтобы каждый стал свободнее от лжи, которая раньше держала его в упряжи. Удастся или нет — это будет славное приключение. Под конец второго часа верховой прогулки, когда они уже направляются домой, падает первый снег. Ветра нет, и огромные хлопья кружатся вниз плавными спиралями. Люси останавливается, смотрит вверх — в изумлении, — а потом носится по лугу, подпрыгивает и пытается ловить хлопья пастью, словно это манна. Питеру вспоминаются строки из стихотворения Уильяма Батлера Йейтса, которое любил Шелби Шрусберри: Нам надо смеяться, нам надо петь / Мы благословлены всем на свете / Всё, на что мы глядим, благословенно. ---------- Примечание Примечание Некоторые названия глав в этом романе взяты из поэзии, которую я люблю. Ниже приведён список для любопытного читателя. Мост над бурными водами. «Bridge over Troubled Water» — Пол Саймон. Склонившись друг к другу, с головами, набитыми соломой. «Полые люди» — Т. С. Элиот. Голоса, бессмысленные, как ветер в сухой траве. «Полые люди» — Т. С. Элиот. В сумеречном царстве. «Полые люди» — Т. С. Элиот. Боль жизни и наркотик грёз. «Animula» — Т. С. Элиот. Красноглазые падальщики подкрадываются. «Варёное яйцо» — Т. С. Элиот. Мы окружены змеями. «Хоры из „Скалы“» — Т. С. Элиот. Что за жизнь у вас, если вы не живёте вместе? «Хоры из „Скалы“» — Т. С. Элиот. Единственная мудрость, которую мы можем надеяться обрести. «Ист-Кокер» — Т. С. Элиот. Здесь, в царстве смертных грёз. «Глаза, что я в последний раз видел в слезах» — Т. С. Элиот. Жизни ты можешь избегать, но смерти не избежишь. «Хоры из „Скалы“» — Т. С. Элиот. Смятенный гость на тёмной земле. «Святая тоска» — Иоганн Вольфганг фон Гёте. Наступает миг, когда всё замирает и созревает. «Граппа в сентябре» — Чезаре Павезе. С пауками я подружился. «Шильонский узник» — лорд Байрон. Кто скачет так поздно сквозь ночь? «Лесной царь» — Иоганн Вольфганг фон Гёте. Ночь не темна; мир тёмен. «Отъезд» — Луиза Глик. Вглядываясь глубоко во тьму. «Ворон» — Эдгар Аллан По. Вокруг меня — ничего, кроме зверя. «Ад» — Данте Алигьери. Всё, что поднимается, должно сойтись. Название рассказа Фланнери О’Коннор. О том, что было, что проходит и что грядёт. «Плавание в Византию» — Уильям Батлер Йейтс. ----------