От переводчика

Перед вами перевод романа «Большое тёмное небо» (The Big Dark Sky), опубликованного впервые в 2022 году. На февраль 2026 года официальных изданий на русском не было. Перевод создан в ознакомительных целях, чтобы русскоязычные читатели не теряли связь с автором в период невозможности официального издания новых романов Дина Кунца на русском. При этом переводчик надеется, что настанет время, когда данный роман будет издан официально и подобные любительские переводы (надеюсь, не по качеству, а по статусу) будут не нужны. Т.е. это временная культурная подпорка. При переводе использовалась генеративная модель, которая сокращает время перевода буквально на порядок, а Дин Кунц пишет много и нам приходится спешить, чтобы за ним угнаться. Т.е. это больше вынужденная мера. Но будет честным и правильным об этом прямо написать. При этом ваш покорный слуга следил за качеством процесса, исправлял некорректные формулировки, некоторые улучшал и постоянно уточнял промты, т. к. имеется значительный опыт «ручных» переводов и редактуры текстов в прошлом.

Ваши Goudron и ChatGPT 5.2 (Extended thinking)

Дин Кунц

Большое тёмное небо

Где правит любовь, нет воли к власти;

а где преобладает власть, любви не хватает.

Одно — тень другого.

—Карл Густав Юнг

Часть первая Шелест ив Невероятные совпадения без видимой причины называют синхроничностями. Можно было бы точнее назвать их самой тканью жизни. —Ганеш Патель 1 Двадцать четыре года назад В каждой жизни случаются странные совпадения, события, которые мы не в силах объяснить, и даже мгновения, кажущиеся сверхъестественными. В этот раз, в одинокой необъятности Монтаны, небо было безлунным, слепое лицо ночи давило на окна, единственный свет в комнате исходил от телевизора, и маленькая девочка сидела в общении с мёртвыми. Девятилетняя Джоанна Чейз, для всех просто Джоджо, была счастливым ребёнком и не знала горя — пока двенадцать дней назад не умерла её мама, Эмелия. Они были больше, чем просто мать и дочь. Эмелия научила Джоджо читать и мечтать; они проживали множество жизней в книгах, их воображения переплетались, как две лозы, и жизнерадостность Джоджо вдохновляла Эмелию — ту, что по натуре с другими была сдержаннее, чем со своей дочерью. Одна в семейной комнате в два часа ночи, Джоджо свернулась в кресле, в пижаме, закутанная в пёстрый плед Pendleton, и смотрела домашние видео по телевизору — это стало её ночным ритуалом уже семь дней подряд. Джоджо нужно было это погружение в прошлое, потому что она регулярно просыпалась от страшных снов, тоскуя по прекрасному лицу, уму и сердцу своей мамы. Слёзы накатывали, отступали и снова переливались через край. В первые пять ночей этих семейных фильмов Чейзов слёзы у Джоджо были горькими, а несчастье — полным. Но сейчас, как и накануне, бывали моменты, когда она улыбалась и слёзы становились сладкими, когда какое-то слово или жест мамы напоминали о драгоценном мгновении, которое нельзя забыть. Собственно, ради этого она и заставляла себя смотреть видео. Она надеялась, что боль, которую они причиняют, выжжет её горе, станет чем-то вроде прививки от бесконечной муки. Может быть, со временем она привьётся от слёз — и потом, думая о маме, будет всегда улыбаться. Она не могла вынести мысли, что до конца жизни будет придавлена тяжёлой печалью. Среди моментов, от которых она улыбалась, была одна сцена, снятая несколькими месяцами раньше. Держа в руках видеокамеру, Джоджо допрашивала маму, которая сидела на крыльце в кресле-качалке и читала книгу. □ ✦ ✧ ✧ □ — Почему ты так много читаешь? — спрашивает Джоджо. — Во-первых, чтобы держать ум острым. — А ум у тебя очень острый? — Как бритва. — А ещё почему? — Я читаю ради развлечения. — А ещё почему? Наконец мама отрывается от книги, улыбается и говорит: — Я читаю, чтобы не грустить. — Ты же никогда не грустишь. Ты грустишь? Из-за чего ты грустишь? — Иногда мне грустно, когда я думаю, как ты вырастешь, выйдешь замуж и уедешь с ранчо, и я останусь без моей Джоджо. — Ну, этого никогда не будет. Мне не нужен никакой дурацкий мальчишка, когда у меня есть лошади. — Может, ты найдёшь мальчика, который тоже конник. — Как папа. — Да. Камера обходит кресло почти на три четверти, и мама поворачивает голову вслед за ней, а Джоджо говорит: — Если бы я уехала с каким-нибудь глупым мальчишкой, по чему бы ты во мне скучала больше всего? — По тому, как ты меня донимаешь, когда я пытаюсь читать. — Ой, очень смешно. Если бы я была плохой до мозга костей, я бы показала тебе язык. — Только моя Джоджо может считать это поведение плохим до мозга костей. Мама откладывает книгу на столик и наклоняется вперёд в кресле-качалке. — Дай мне камеру. У меня к тебе вопрос. Джоджо отдаёт камеру, и теперь её лицо появляется в кадре крупным планом, а мама спрашивает: — Пообещаешь мне кое-что? — Что пообещать? — Что ты никогда не изменишься. — С чего бы мне меняться? — Люди меняются. — А ты изменилась, когда выросла? — Ещё как. Когда я была девочкой, я больше всего на свете хотела собаку. А когда выросла — захотела дочку. Джоджо говорит: — Собаки — это здорово, но дочки лучше. — Может быть. Только собаки так не говорят, а собаки не лгут. — Подкол! Мне больно. Неужели моя собственная мама тоже плохая до мозга костей? Мама подмигивает. □ ✦ ✧ ✧ □ Закутанная в плед Pendleton, улыбаясь сквозь слёзы, оставшаяся без матери Джоджо перемотала запись и посмотрела этот фрагмент снова. Когда она перемотала, чтобы посмотреть его в третий раз, всё шло как прежде, пока мама, державшая камеру, не спросила, пообещает ли ей дочь кое-что, и Джоджо не спросила: — Что пообещать? Видео застыло на крупном плане Джоджо. Хотя изображение заблокировалось, звук продолжал идти, но прежний разговор между ними исчез. Голос, безошибочно узнаваемый, вместо этого произнёс: — Ты скоро уедешь, Джоджо, уедешь, чтобы взрослеть где-то в другом месте. Может быть, много лет спустя я протяну к тебе руку и попрошу тебя вернуться домой. Джоджо словно ударило током; она подалась вперёд в кресле, и плед соскользнул с плеч. — До тебя здесь было ужасно одиноко, и у меня почти не было надежды, — сказала мама. — Так очень долго у меня почти не было надежды. Джоджо встала, и плед лужей растёкся вокруг её ног. — Мамочка? — Однажды я, может быть, буду готова сделать то, для чего родилась, — сказала мама. — И тогда, возможно, ты понадобишься мне рядом. Джоджо трясло так, что она не могла унять дрожь. Её мама умерла и ушла — и всё же каким-то образом была сейчас здесь. Мама никогда бы не причинила ей вреда. В только что сказанных словах не было угрозы, но Джоджо дрожала и от страха, и от изумления, охваченная странно возбуждающей тревогой. Застывшее изображение на видео оттаяло. На экране Джоджо сказала: — Что пообещать? Её мама сказала: — Что ты никогда не изменишься, — и запись пошла так же, как в первые два раза, когда девочка это смотрела. Она перемотала пультом и снова нажала PLAY, смотрела и ждала. Но если в третий просмотр и случилось какое-то наваждение, если с Того Света и пришло сообщение, в четвёртый раз оно не повторилось. И в пятый, в шестой. Джоджо знала: то, что произошло, было настоящим. Она не выдумала этого от недосыпа и не сошла с ума от горя. Она никому ничего не расскажет — будто это явление слишком свято, чтобы делиться им. Ты скоро уедешь, Джоджо, уедешь, чтобы взрослеть где-то в другом месте. Через четыре дня её увезли в Санта-Фе — жить к тёте Кэтрин, сестре её матери. Может быть, много лет спустя я протяну к тебе руку и попрошу тебя вернуться домой. Шли годы, и яркость того эпизода в безлунную ночь в Монтане неизбежно тускнела. Она не забыла его совсем, но со временем стала верить, что всё было не таким, каким казалось тогда, что, скорее всего, это была фантазия, порождённая отчаянным горем. Воображение у неё всегда было богатым. Однажды я, может быть, буду готова сделать то, для чего родилась. И тогда, возможно, ты понадобишься мне рядом. В этом не было смысла. Её мама родилась дважды: один раз — в мире живых и один раз — в мире мёртвых, откуда она никогда не вернётся и откуда у неё никогда не будет причины звать дочь к себе. И годы шли, и годы шли… 2 Со временем Джоанна Чейз поймёт, что безумие началось в понедельник вечером, тринадцатого июля. Когда она готовила ужин — салат из пальмовых сердечек, пасту в сливочном масле с кедровыми орешками и горошком, — ей показалось, что она слышит, как её машина заводится с рёвом двигателя. Поскольку она жила в благополучном районе мирного города, поскольку была самостоятельной и не склонной к паранойе, и поскольку её охранная система сейчас была включена в домашнем режиме, ей и в голову не пришло, что кто-то мог проникнуть в гараж, чтобы угнать автомобиль. К тому же оба электронных ключа висели на доске с крючками в прачечной, и машина отпиралась только перед тем, у кого есть ключ. Скорее озадаченная, чем обеспокоенная — уж точно не испуганная, — Джоанна прошла через прачечную и открыла дверь в гараж. Её чёрный Lincoln Continental стоял с работающим двигателем; горели габаритные огни, фары заливали светом технические шкафы. В машине никого не было. За седаном стоял её внедорожник, белый Lincoln Aviator, — тихий и тёмный, как ему и положено. Прежде у неё был Lexus, и у того случались проблемы с электропроводкой. А её машины Lincoln были великолепны и никогда не доставляли ей хлопот — до, возможно, сегодняшнего вечера. — Что за чертовщина? — подумала она. Она обошла Continental сзади, подошла к левой стороне, открыла переднюю дверь и устроилась за рулём. Карта навигационной системы уже загрузилась. На экране оранжевый квадратик и слово СТАРТ будто приглашали прикоснуться — словно кто-то уже ввёл адрес. Хотя на это приглашение она не откликнулась, мягкий женский голос автомобиля посоветовал ей соблюдать все правила дорожного движения и следовать голосовым указаниям к месту назначения. — Мой пункт назначения — ужин, милая, и я могу дойти туда пешком, — сказала она, нажимая кнопку зажигания. Двигатель смолк, и экран потух после того, как автомобиль попрощался своим запрограммированным прощальным видео и аудио. Она вышла и вернулась к двери, соединяющей гараж с домом. Стояла и смотрела, пока габаритные огни и фары не погасли сами. Подождала ещё минуту или около того, опасаясь, что Continental подхватил вирус Lexus и сейчас, издеваясь над ней, заведётся снова. Когда седан так и остался тихим и тёмным, она вернулась на кухню и откупорила бутылку хорошего каберне. Вино она пила не каждый вечер, но перспектива того, что она купила ещё один лимон на четырёх колёсах, требовала бокала-другого. Может, трёх. Пока она ела, она слушала, как Рубинштейн играет Моцарта, и читала «Колымские рассказы» Варлама Шаламова. Он провёл семнадцать лет, медленно умирая от голода в советском лагере смерти в самой глубине Сибири и, хотя его освободили в 1951-м, ещё тридцать лет прожил под сапогом коммунизма. Музыка поднимала ей сердце, а рассказы заставляли быть благодарной за еду перед ней. В большинство ночей она спала хорошо, и в этот раз вино увело её в сон глубже обычного. Она не засыпала под включённый телевизор, но когда в два часа ночи открыла глаза, экран был залит серым светом мёртвого и беззвучного канала. Она нащупала пульт и выключила телевизор. Сонная, едва проснувшаяся, она не могла наверняка понять, далёкий звук двигателя, набирающего обороты, — настоящий или это всего лишь остаток сна. Она снова провалилась в дремоту раньше, чем любопытство успело заставить её откинуть одеяло и встать с постели. 3 Рассвет в Санта-Фе, Нью-Мексико, иногда дарил павлинье небо, раскрывающее сердце чуду, даже если день включал запись на лечение корневого канала или, в случае Джоанны, перспективу услышать от автомеханика диагноз, почти столь же тревожный, как дурные вести от онколога. На рассвете во вторник она стояла в маленьком дворике, окружённом стеной, пила кофе и смотрела, как новый день распахивает своё пёстрое оперение на востоке. В восемь часов она оставила Continental в дилерском центре Lincoln и получила подменную машину. Утро было забито делами, но к одиннадцати тридцати она вернулась домой. Обед — сэндвич с индейкой — она съела за своим столом в кабинете, продолжая работу над текущим романом. Сюжет строился вокруг чудовищного преступления, и она, как всегда, была полна решимости ни в коей мере не приукрашивать и не романтизировать преступников, — по её мнению, именно этим грешили многие современные романы и фильмы. Рассказы Варлама Шаламова, которые она читала, часто выводили на сцену уголовников, заправлявших советскими лагерями, — и показывали их с гневом и горечью, жалящими правдой; его проза помогала ей оставаться честной. В среду утром менеджер ремонтной мастерской при дилерском центре позвонил и сообщил, что они не смогли найти в её Continental ничего неисправного. Она вернула им подменную машину и забрала свой седан. За короткую поездку домой навигационная система не предложила ей ни одного незваного маршрута. В ту ночь, если машина и завелась в её гараже сама собой, Джоанна этого не заметила: даже без вина она провалилась в глубокий сон. Где-то в тот момент, когда среда перетекла в четверг, начались странные сны. Может быть, она открыла глаза и увидела бледно-серый свет на экране телевизора, а может быть, и это было частью сна. Просто частью сна. Да, расслабься, Джоджо, это всего лишь часть сна. 4 Харли Спондоллар умер бы страшной смертью, если бы не вышел в 1:10 ночи в четверг, чтобы перелезть через штакетник и помочиться на призовые розы соседки. Он поливал розы своей мочой каждую ночь уже пять недель. Вся эта мочевая кислота наконец начала давать удовлетворительный эффект: листья пошли пятнами, роз стало меньше, и цветки осыпали лепестки, едва пытаясь раскрыться из бутонов. Спондоллар ничего не имел против роз. Ненависть у него вызывала Виола Редферн, жившая по соседству. Ей было семьдесят, а может, девяносто — кто её разберёт? — и Спондоллар был уверен, что эта старая сука не умрёт никогда. Неутомимая: угощала соседей домашним печеньем и пирогами, дарила розы из своего сада и вязала свитера. Когда Спондоллар болел, она приносила ему кастрюльки домашнего супа. Ни разу не пожаловалась, когда он врубал музыку на полную громкость или сидел на крыльце и громко проклинал всё на свете — от белок до проходящих мимо детей. У неё были целые легионы внуков и правнуков, которые постоянно к ней приезжали; такие вежливые, такие тихие и такие воспитанные, что Спондоллару от них хотелось блевать. В среду вечером и в первые часы четверга Спондоллар особенно постарался выпить столько пива, чтобы нанести соседкиным драгоценным розам смертельный удар. Обременённая морщинами и брылями, Виола неизменно ложилась ровно в девять каждый вечер и засыпала с книгой в руках — скучная старушенция, каких свет не видывал. Но на этот раз она ночевала у внучки — отмечали десятилетие правнучки. Одним из величайших удовольствий Харли Спондоллара в жизни было выводить людей из себя, а потом играть с ними в психологические игры, пока они не доходили до такого состояния, что начинали извиняться за то, что вообще возмутились его хамством. Виола отказывалась раздражаться, будто была непроницаема для оскорблений и обладала неиссякаемым запасом терпения. Жить рядом с такой — никакого удовольствия. Вот так он и стоял во втором часу ночи четверга в её саду, лицом к своему участку, поливая розы мощной струёй своего лучшего в мягкую летнюю ночь на побережье Орегона, когда вдруг воздух наполнился электронным гулом, похожим на наводку от громадного усилителя. Сначала был только звук — без видимого источника. Поднялся треск, словно кто-то скомкал в ком целые сто ярдов целлофана; треск стал громче гула. Погас свет. А потом его дом схлопнулся внутрь. Крыльцо, стены, крыша — всё рухнуло в себя, будто дом был слеплен из мокрого пляжного песка; схлопнулся с такой силой, словно в центре здания открылась чёрная дыра и утащила его в другую вселенную. Треск стих первым, потом пропал гул. Секунд через пятнадцать после начала всё закончилось. Там, где стоял дом, теперь лежала куча обломков, по форме — если не по размеру — напоминавшая гигантский муравейник. Обычно на любую неудачу — как и на любую удачу — Харли Спондоллар отвечал исчерпывающим потоком ругани, но на этот раз у него не нашлось ни непристойностей, ни богохульств. Ошеломлённый, он перестал поливать розы, убрался и — сам не заметив, как сделал хоть шаг, — вдруг обнаружил, что уже бредёт по развалинам своего дома. Сначала неверие подавило страх. Он опустился на колени и зачерпнул горсть того, что осталось от дома. Бусины. Бусины разного размера: одни — с пульку для пневматики, другие — с горошину, кое-какие — с виноградину, в основном гладкие. В лунном свете он видел их плохо. Одни на ощупь были как дерево, другие крошились, как штукатурка, третьи оказались твёрдыми, как металл. Он понял, что в развалинах нет ни жара, как можно было бы ожидать, ни пыли. Загипнотизированный странностью происходящего, он стал рыть эту громадную кучу обеими руками, пытаясь найти гвоздь, шуруп, дверную петлю — хоть что-нибудь узнаваемое, что когда-то было частью дома. Он копал быстрее, отчаяннее, высматривая какой угодно предмет, который раньше находился в доме: тарелку, ложку, один из DVD из его порноколлекции. Вдруг осознав новый пугающий звук, он рванулся на ноги, обернулся и обвёл улицу взглядом — и понял, что слышит собственное отчаянное, рваное дыхание. Неверие уступило место страху и недоумению. Он был в ужасе, реальность расползалась у него из рук. Он столкнулся с неизвестным — с чем-то загадочным, может быть, оккультным. Ему не было до неизвестного никакого дела, никакого любопытства. К чёрту неизвестное. Он хотел вернуть свой дом. Ему нужно было, чтобы всё стало как прежде, как было весь вечер: смотреть слэшеры, пить пиво и ссать на розы. Когда он убивал розовый сад Виолы, в нескольких домах на улице горел свет. Теперь, похоже, проснулось примерно вдвое больше соседей, чем раньше: возможно, их поднял с постелей громкий гул и треск. В окнах виднелись лица. Даже в темноте они наверняка видели, что его дом исчез, и, скорее всего, видели его самого, стоящего одиноко в лунном свете. Но никто не вышел наружу, чтобы выяснить, что случилось. Будь он кем угодно, только не Харли Спондолларом, они бы бросились к месту происшествия с аптечками и сочувствием, поставили бы на его газоне столы и накормили бы запеканками и выпечкой на раннем «мы-справимся-вместе» завтраке. Но он был тем, кем был, — и они сидели по домам. Спондоллару это подходило. Он презирал их всех; не было среди них ни одного, кого он пригласил бы к себе, даже когда у него был дом. С пронзительным воем приближающихся сирен столь необходимое чувство реальности вернулось в ночь. Из-за угла вывернула пожарная машина, хотя тушить было нечего. Следом подъехала «скорая» с мигающими огнями, хотя никто не пострадал. Почти вплотную за медиками пришли полицейские — три патрульные машины. Спондоллар презирал копов, считая их не более чем исполнителями тиранической системы. Никто из этих первых прибывших никогда не видел дом, превращённый в кучу мелких бусин. Хотя они были озадачены, им пришло в голову, что Спондоллар мог уничтожить свой дом сам. Очевидно, он был жертвой, а не злодеем — по крайней мере, на этот раз, — но копы заподозрили неладное, когда он заявил, что вышел на улицу полюбоваться звёздами буквально перед тем, как случилось то, что случилось. Он не мог же сказать им, что ссал на розы Виолы. Видимо, он никому не показался звездочётом; именно это объяснение сделало его подозрительным. Перед лицом неизвестного они изо всех сил пытались отрицать, что произошло что-то необъяснимое, старались вколотить фантастическое в рамки обыденного. То, что он был химиком, их заинтриговало, хотя в этой сфере — да и вообще нигде — он не работал уже много лет. Ни одна подпольная мет-лаборатория не взрывается без грохота и огня, но они не хотели отпускать эту нелепую теорию. Он не говорил им, что он химик. Они выяснили это сами — а значит, пробили его по базам и, следовательно, знали про обвинение в растрате девятилетней давности. Он действительно был виновен, но знал о своём работодателе такое, чего тот о нём не знал, поэтому ублюдок предпочёл заключить перемирие. Будто они никогда не слышали о конституционных правах, копы пересаживали его из одной патрульной машины в другую, стараясь выбить из равновесия; сначала допрашивали вежливо, потом всё агрессивнее. Когда он назвал их фашистской мразью, они пригрозили отвезти его в участок и прожарить там как следует — и сделали бы это раньше, если бы не боялись, что он потребует адвоката. А бояться им было нечего, потому что меньше всего на свете Спондоллар хотел доверить свою судьбу адвокату. Он презирал юристов, которые, по его убеждению, были либо беспринципными охотниками за скорой помощью, либо слугами правящего класса. Это патрульно-межпатрульное мытарство они называли «допросом на месте преступления», хотя никакого преступления не было — вместо него произошло зрелищное вторжение неизвестного в обычную орегонскую ночь. Прошло больше четырёх часов, и как раз когда Харли Спондоллар подумал, что его наконец повезут оформлять по какому-нибудь липовому обвинению, появился загадочный человек — и тогда стрелка шкалы странности ушла в потолок. На улицу влетели четыре чёрных Suburban — такие, какими в кино пользуется ФБР, — только без опознавательных знаков и даже без номеров. Из машин вышли шестнадцать людей — мужчины и женщины — каких-то агентов тайной службы. Все в чёрных костюмах, белых рубашках и чёрных галстуках. Кто бы они ни были, по рангу они явно превосходили ребят в форме. Спондоллара подвела к Suburban привлекательная новенькая блондинка с глазами цвета шлифованной стали. — Самое худшее уже позади, мистер Спондоллар. Всё будет исправлено. Говорила она так же неискренне, как любой политик. Она оставила его одного на переднем пассажирском сиденье. Патрульные машины уехали. Минуты через две подъехал фургон для перевозки вещей и остановился перед участком, где ещё недавно стоял дом Спондоллара. Из кузова высыпали люди в чёрных ботинках и чёрной форме — опять без знаков различия, — а агенты в костюмах парами разошлись ко всем домам на квартале; с какой целью, Спондоллар мог только гадать. Вскоре люди в форме ставили вокруг участка восьмифутовый строительный забор-рабицу, а поверх натягивали полотно, не позволяющее любопытным увидеть, что происходит внутри. В последние минуты темноты, когда эти деловитые рабочие пчёлы заканчивали устанавливать непрозрачные ворота поперёк подъездной дорожки Спондоллара, подъехал белый Suburban. Он прошёл через ворота, объехал громадную кучу мелко перемолотого строительного мусора, в который превратился дом, и скрылся во дворе. Один из строительной бригады закрыл ворота и встал рядом, как часовой. Харли Спондоллар смотрел на всё это с изумлением и интересом, которые на какое-то время вытеснили страх. Но постепенно в нём стала нарастать глубокая тревога. В полумраке перед рассветом вернулась ледяная блондинка с серыми глазами. Она провела Спондоллара через ворота и вокруг развалин. Он задавал вопросы, пока она его пасла, но она его игнорировала. Он уже почти был готов обозвать её самым грязным словом и добавить несколько слов попроще, но интуиция предупредила: он может очень сильно об этом пожалеть. Хотя дом исчез, бетонный внутренний дворик за ним уцелел, и Suburban был припаркован именно там. Рядом с машиной стояли белый складной столик — примерно четыре фута на четыре — и два белых деревянных складных стула. Блондинка велела ему сесть на один. — А если не сяду? Она, как будто разговаривала с упрямой собакой, сказала: — Сидеть. Пока он был у полиции, ему разрешали сходить по-маленькому за деревом, но теперь мочевой пузырь снова наполовину наполнился, и он прикинул, не сделать ли её туфли мишенью. И снова, с некоторым разочарованием, он послушался интуиции и сел. Когда женщина ушла, на востоке небо налилось персиковым светом, и из-за передка внедорожника вышел мужчина. Высокий, худощавый, лицо и руки цвета крепкого чая, волосы и глаза — угольно-чёрные. Белые туфли, белый костюм, белая рубашка, ярко-красный галстук. Улыбка белее одежды. Похоже, он был родом из Индии. Он словно не сел, а плавно опустился на стул. В руках у него была пачка бумаг и белая шариковая ручка; он положил их на стол. Пальцы у него были длинные, ухоженные. Руки двигались с грацией рук фокусника-иллюзиониста, работающего вплотную. Он был воплощением элегантности. В своей хаотичной жизни Спондоллар пытался быть элегантным, развить вкус, обзавестись утончённостью — но ничего не вышло. Он ненавидел тех, кто, как этот тип, был от природы грациозен, гибок, подтянут и уверен в собственной коже. — Мистер Спондоллар, мне сообщили, что ваш мобильный телефон находился в доме, когда произошло это событие. Это верно? — Кто ты, чёрт возьми, такой? — Моё имя не имеет значения. Ваш телефон был в доме? — Да, чёрт возьми. Уничтожен вместе со всем остальным — домом, гаражом, машиной. И что? Что с того? Что случилось с моим домом? — Мистер Спондоллар, на вас есть Apple Watch, какой-нибудь медицинский монитор или любое устройство с доступом в интернет? — Я здоров как бык, мне нечего мониторить. А часы — обычное магазинное дерьмо. Какая разница? — Разница в том, что вы не излучаете GPS-сигнал, и нападавший на вас не сможет навестись на цель — может даже решить, что вы мертвы. — Нападавший? Какой нападавший? Приподняв одну бровь и небрежно кивнув в сторону кучи, которая ещё недавно была домом, незнакомец сказал: — Вы не думаете, что здесь произошёл спонтанный, естественный распад? Взлёт брови был настолько тонко-ироничным, а жест — настолько экономным и элегантным, что Спондоллару захотелось ухватить красный галстук, дёрнуть и впечатать физиономию этого типа в столешницу. Он сдержался. — Что, чёрт возьми, случилось с моим домом? — Я не вправе говорить, мистер Спондоллар. Это вопрос национальной безопасности и величайшей секретности. — Покажи удостоверение. Ты откуда? ФБР? ЦРУ? — Я сам не являюсь государственным агентом. Я представляю редкую совместную инициативу федерального правительства и частного сектора. И то и другое необходимо, чтобы противостоять уникальной угрозе. — Какой ещё уникальной угрозе? — Я не вправе говорить. Да и вы, мистер Спондоллар, не захотели бы знать, потому что, узнав, вы больше никогда не будете спать спокойно. — Мне негде спать, даже если бы я мог. — Я как раз здесь, чтобы это устроить. Мы вывезем вас и поместим в программу защиты свидетелей и обеспечим вам новую личность, которую невозможно отследить. Мы… Спондоллар перебил его. — Свидетелем чего я был? Да ни хрена я свидетелем не был — кроме того, что случилось с домом, и я даже не знаю, что это было. — Это называется программой защиты свидетелей только потому, что работает похоже. Мы перевезём вас в Аризону… — Эй, вообще-то у меня здесь жизнь. Незнакомец, не меняя мягкой улыбки и не добавляя ни тени обиды в голос, кивнул так, словно искренне считал, что Спондоллар — человек с глубокими корнями в этом городке и ценность для соседей. — И какая жизнь. Поэтому мы возместим вам двойную стоимость этой недвижимости — такой, какой она была, когда дом существовал. Мы предоставим вам дом получше в Аризоне, без ипотеки. Мы будем выплачивать вам пожизненное ежемесячное содержание в четыре тысячи долларов, а также сделаем единовременную выплату наличными в размере, равном удвоенной сумме средств, которые у вас сейчас находятся в банке и на инвестиционном счёте. — Ты что, с ума сошёл? Это же состояние. Он подался вперёд на стуле и обвиняюще ткнул пальцем в незнакомца. — Значит, ты чего-то хочешь от меня. Чего ты от меня хочешь? — Мы хотим ограничить сопутствующий ущерб. Если вы попытаетесь продолжать жить как Харли Спондоллар, на вас нападут снова, и может быть сопутствующий ущерб. Можно говорить прямо, сэр? — Говори как хочешь. Человек в белом откинулся на спинку стула. — Мы не питаем к вам особой симпатии, мистер Спондоллар. Однако если бы вы пошли в банк, чтобы снять деньги, операция потребовала бы подтверждения через интернет. Едва вы получили бы кассовый чек, вас уничтожили бы вместе с банком и всеми, кто в нём находится. Я не знаю никого в том отделении, которым вы пользуетесь, но как человек я испытываю особую симпатию к ним . Спондоллар долго жевал нижнюю губу, прежде чем сказать: — Это на тебя не похоже. — Я знаю. Удар ниже пояса. Мне жаль. Но это правда. Вы — не тот человек, который вызывает симпатию. Всё, что мне от вас нужно, — ваша подпись на документах, которые я принёс. В числе прочего там есть соглашение о неразглашении, нарушение которого может привести к вашему немедленному заключению. — Это чертовски жёстко. — Да, не правда ли? — А если я скажу, что возьму всё, что ты предлагаешь, но при условии, что я могу оставить свои деньги в банке? Незнакомец вздохнул. — Я понимаю, что эти средства имеют для вас сентиментальную ценность, потому что вы присвоили их у человека, который совершил ошибку — отнёсся к вам как к сыну. Но ответ — нет. Спондоллар поморщился. — Это ещё ниже. Я бы не ожидал такого от кого-то вроде тебя. — Прошу прощения, но я не жалею, что сказал это. Я начинаю терять терпение, мистер Спондоллар. Он придвинул к нему пачку бумаг и ручку. — Подпишите там, где отмечено жёлтыми вкладками. Спондоллар взял ручку, но замялся. — Просто у меня такая штука… с властью. — Я в курсе. Лично я не воспринял это как оскорбление. Подписав один из пяти документов, Спондоллар сделал паузу. — Ладно… ну не может же быть так, что меня хочет прикончить всего один человек. Должно быть несколько. — Вне всяких сомнений, — сказал незнакомец. — Но что, чёрт возьми, сделали с моим домом и кто, во имя Господа, обладает властью сделать то, что сделали? — Я не вправе говорить. — Значит… ты не знаешь, кто это, да? — Мы знаем, как это сделано и с помощью какой технологии. Всё, что вам нужно знать: эта сила — чрезвычайная, а тот, кто ею завладел, — безжалостен. Подпишите бумаги, поедете со мной — или вас сотрут. Пока Спондоллар подписывал оставшиеся документы, незнакомец открыл большой белый конверт и достал фотографию восемь на десять. — Я почти уверен, что знаю ответ, но обязан спросить: вы знаете этого человека? Если бы Спондоллар потратил часы, пытаясь угадать, кто на фото, прежде чем ему его показали, он, возможно, так и не дошёл бы до правильного имени. — Его? Эшер Оптайм? Да он бесполезный слабак. Я могу свернуть ему шею одной рукой. — Он не разрушал ваш дом. Но он должен знать, кто это сделал. Нам нужно найти его. Это нацелено на таких, как вы: на его врагов. — Я не видел этого больного сукина сына много лет. Я понятия не имею, где он, чёрт возьми, может быть. — Я так и думал. Поскольку выбора, похоже, у него не было, Спондоллар подписывал документы, не читая. Но, заметив, что в графе «грантодатель» указано Blue Sky Partners, он нахмурился, вслух прочитал первые два слова и спросил: — Это ещё что? — Юрлицо, которое покупает вам дом и выплачивает содержание. — Мою мать звали Скай. Она родилась в Аризоне — туда ты меня и отправляешь. А девичья фамилия моей бывшей жены — Блу. — Синхроничность. Юнгианское совпадение, — сказал незнакомец. — Какое ещё совпадение? — Карл Юнг, знаменитый швейцарский психиатр и психолог. Он предполагал, что осмысленные совпадения показывают: коллективное сознание по крайней мере отчасти создаёт реальность. Мы вместе делаем реальность, а следствие может предшествовать причине — в таком духе. — Звучит как куча лошадиного дерьма, — сказал Спондоллар. — Да, не правда ли? Вот пример, который мне нравится. Эдгар Аллан По написал историю о кораблекрушении, в которой голодные моряки убили и съели юнгу по имени Ричард Паркер. Спустя пятьдесят лет произошло кораблекрушение, пугающе похожее на рассказ во всех деталях, — и голодные моряки убили и съели юнгу по имени Ричард Паркер. Сотни тысяч людей читали этот рассказ за эти пятьдесят лет и ужасались. Возможно ли как-то так, что бессознательно они приснили эту историю в ткань реальности? Спондоллар нахмурился. — Как, чёрт возьми, такое вообще может быть? — Без понятия. Я не знаю механизма. Просто размышляю. — Ты странный сукин сын. — Да. Мне уже так говорили. Когда незнакомец убрал фотографию и собрал подписанные документы, певчие птицы принялись славить яркие, сливочно-персиковые облака. Пение птиц опечалило Спондоллара, потому что до него наконец дошло: в его жизни больше никогда ничего не будет таким, как прежде. В другие утра он сидел на этом дворике с пневматической винтовкой, сбивая птиц на ветках, а иногда — даже в полёте. Его оружие уничтожили вместе с домом и всем, что в нём было. Он мог купить новую пневматику, и в Аризоне тоже будут птицы, но это уже никогда не будет тем же самым. 5 Каждую ночь на протяжении трёх недель Джоанне Чейз снился «Шелест ив» — и само ранчо, и рощи деревьев, в честь которых его когда-то назвали. Хотя ни одна из этих выдумок её спящего разума не превращалась в кошмар, все они были зловещи и наполняли её предчувствием, которое держалось и после пробуждения. Сны происходили в густой ночи или в сумерках, или в лиловой дневной тени леса, что, словно вечнозелёное море, подступал к северной и восточной кромке травяной прерии, составлявшей большую часть владений. В этих снах она всегда была ребёнком: иногда — совсем маленькой, лет шести, иногда — кажется, девяти, то есть ровно такого возраста, в котором она прожила на ранчо свой последний год. Семь ночей подряд были только деревья и маленькая Джоанна: она то бродила среди них, то спешила, пробираясь под душистыми лапами и лиственными ветвями. Шелестящие деревья, шуршащие деревья, шепчущие деревья… Спустя неделю, когда сны не думали прекращаться, в них появились животные: огромные стаи сизых голубей, пролетающих через хвойные в последнем оранжевом свете дня; табун вапити, окружающий её, пока она идёт вместе с ними сквозь туманные сумерки. Часто вокруг неё кишела стая койотов с глазами-фонариками, под луной — отполированной жемчужиной; и хотя общее ощущение было зловещим, угрозу она чувствовала не от этих созданий, а от чего-то неизвестного — в звёздных токах глубокой, прохладной ночи. Она не просыпалась в тревоге от этих странных картин, пока в них не вошёл медведь-гризли. Иногда она встречала его в сумеречном лесу — он высился на восемь футов, переваливаясь, шёл по просеке между деревьями, параллельно оленьей тропе, по которой следовала Джоанна. Мокрые чёрные ноздри у него раздувались — чтобы лучше уловить её запах, — а глаза мерцали золотым светом, пока он наблюдал за ней. Ранним утром в четверг, шестого августа, в очередной сотканной из сна фантазии, когда она срывала полевые цветы на склоне холма ярдах в ста за конюшнями, а солнце — апокалиптически красный шар — балансировало на линии горизонта у неё за спиной, протяжное, живое фырканье заставило её поднять взгляд от пёстрого буйства лепестков — и увидеть, что медведь возвышается над ней в каких-нибудь пятнадцати футах. Она была маленькой девочкой, лет семи, а гризли — огромный, возможно, раз в двадцать тяжелее её, с когтями в четыре дюйма, способными убить одним взмахом. Как и при встрече с костлявыми койотами, она не боялась этого существа — не во сне; наоборот, улыбнулась ему и протянула букет. Медведь наклонил голову, словно она была чем-то необычным в его опыте, задачей, которую надо разгадать. Когда он не шагнул навстречу, она медленно пошла к нему, держа перед собой цветы. Исполин поднял голову и издал дикий звук — наполовину уханье, наполовину дребезжащий гудок, — и этот звук раскатился над равниной. Она шла дальше, её хрупкая тень скользила по траве, пока она не оказалась в нескольких шагах от чудовищной фигуры, подняла букет выше — и тогда медведь… Джоанна проснулась, вскрикнув от испуга. Она села в постели, откинула одеяло, вскочила на ноги и застыла, дрожа. Обычно она спала в темноте, но в последнее время оставляла дверь в ванную приоткрытой, и оттуда на красно-чёрный ковёр навахо ложилась простая геометрия бледного света. В комнате царили тени, но ни одна не была достаточно глубокой, чтобы скрыть злоумышленника. Она спала в футболке и трусиках, под тонким покрывалом и простынёй: в комнате не было холодно. Озноб, покрывший кожу гусиной кожей, был ответом на сон, а не на температуру воздуха. За более чем девять лет в «Шелесте ив» ей ни разу не угрожало ни одно животное — ни койот, ни медведь, ни даже одна из гремучих змей, которые там были обычным делом. Яркость этих снов и сила реакции на них не имели отношения к угрозам, которые ей приходилось переживать. И всё же, хотя гризли она видела только на фотографиях, Джоанна понимала, почему именно этот зверь — если не остальные — мог преследовать её во снах. Часы на тумбочке показали время, которое она не хотела признавать: 2:40 ночи. Когда она окончательно выныривала из таких снов, снова заснуть уже не могла. Это будет ещё одна ночь, когда она поспит меньше пяти часов. Телевизор не был включён. Она не знала, почему вообще подумала, что он мог бы работать. Она натянула йога-штаны и, босиком, прошла по дому в кабинет, по пути зажигая лампы. В эти часы потерянного сна Джоанне хотелось кофе: с корицей, добавленной в молотый порошок перед завариванием, и затем — чёрного, не потому что он нужен был, чтобы не уснуть, а потому что запах и вкус напоминали ей утро в «Шелесте ив», кухню и мать, которую она потеряла в девять лет — в том же году, когда лишилась и отца. Мать, Эмелия, пила кофе именно так, и Джоанне позволяли свою чашку уже с шести — правда, её кофе разбавляли сгущённым молоком. Кофеварка стояла на угловом столике в кабинете. Она приготовила восемь чашек. Столько она не выпьет, но её успокаивал вид кофе в кофейнике Pyrex и аромат, который держался, пока ямайская смесь оставалась на подогреве. За столом она включила компьютер и открыла документ под названием «Цвет никогда» — рукопись в работе. В тридцать три года, за одиннадцать лет после окончания колледжа, она написала шесть романов. Два последних стали умеренными бестселлерами. Продажи росли от книги к книге — в эпоху высокотехнологичного варварства, когда казалось, что книги могут совсем выйти из моды, а огромные поля информации, оцифрованной, но редко востребованной, скоро превратятся в кладбища некогда необходимого знания. Она отпила кофе — тепло прогнало озноб, — но творческое начало оставалось замороженным. Пальцы не находили слов на клавиатуре. Текущий роман шёл хорошо даже тогда, когда странные сны стали ночным явлением, но с тех пор, как в них появились животные, она не продвинулась ни на шаг. Никогда прежде Джоанна не страдала от писательского ступора. Её мучительная неспособность создавать новое подсказывала, что исключительно яркие сны могут быть либо симптомом какой-то физической проблемы — возможно, связанной с мозгом, — либо признаком психологического узла, который нужно развязать. Медленно, день за днём, она всё серьёзнее думала о том, чтобы обратиться за помощью. Докторов и психотерапевтов она не боялась. И всё же каждый раз, когда она брала телефон, чтобы записаться к своему врачу, Джону Вонгу, сомнение быстро разрасталось в странный, срочный страх. Она была уверена: если обратиться за помощью по этому поводу, её жизнь — такая, какой она её знала, — резко изменится к худшему. Джоанна не была суеверной и не была склонна к иррациональным страхам. Сначала собственная реакция удивляла её, потом раздражала, а в последнее время начала тревожить почти так же, как сами сны. Теперь, глядя на экран, на последнее предложение, написанное почти две недели назад, она услышала звонок настольного телефона. Немногие друзья знали номер её мобильного; домашний номер она сообщала куда более широко. Стационарные у неё были на всякий случай — потому что… ну, всё разваливается. В один день мать рядом с тобой, на следующий — мертва. Как бы надёжно ни выглядело, вся система мобильной связи уязвима для хакеров, солнечных вспышек и прочих сбоев. Линий у неё было две; вторая — с переадресацией, чтобы она не пропустила звонок редактора или агента, разговаривая по первой. Индикатор первой линии мигал настойчиво, но на дисплее светилось: АБОНЕНТ НЕИЗВЕСТЕН. Робозвонки были бедой — хотя обычно не в три часа ночи. Она дала звонку уйти в голосовую почту, но звонивший повесил трубку, не оставив сообщения. Через полминуты зазвонила вторая линия. Опять — никакого определения. Никакого сообщения. Зазвонил мобильный — лежал справа от компьютера. Хотя номер снова был неизвестен, Джоанне стало достаточно любопытно, и она приняла вызов. — Алло? Голос женщины показался смутно знакомым, но это не был голос близкой подруги. — Джимми Два Глаза. Ты его помнишь? — Нет. Кто это? — Тебе было шесть, а Джимми Два Глаза — девять. — Я не знаю его. Чего вы хотите? — Теперь, когда ты услышала его имя, ты скоро вспомнишь. — Кто вы? — Мне нужна твоя помощь. Эти четыре слова прозвучали не как эмоциональная мольба, а как простая констатация. Звонившая говорила так же спокойно, как человек, отвечающий на опрос о предпочтениях стирального порошка, даже когда добавила: — Я не знаю, к кому ещё обратиться. Только к тебе, Джоджо. В детстве Джоджо было прозвищем, которое дала ей мать. Кем бы ни была эта женщина, это была не Эмелия. Мёртвые не звонят с Того Света. Это был век мошенников, дураков, проходимцев и хакеров. Джоанне хватало встреч с ними. На обманщиков у неё не было терпения. И всё же странность звонка почему-то казалась связанной со снами, которые в последнее время мучили её. Поэтому вместо того, чтобы сразу повесить трубку, она снова спросила: — Кто вы? Звонившая, всё так же буднично, сказала: — Я в тёмном месте, Джоджо. — И где это? — Это темнота в голове. — Да? Ладно. Но откуда вы звоните? — Ты знаешь. — Откуда мне знать? — Ты знаешь. — Я не собираюсь играть в эту странную игру. Скажите, кто вы, или звоните 911. — Только ты можешь мне помочь, Джоджо. Джоанна оборвала вызов. Рука дрожала. Озноб, с которым она проснулась, вернулся. Она пересекла комнату к угловому столику и налила ещё кофе. Стояла там, держа кружку обеими руками, и пила горячий напиток. Она не знала никого по имени — или по прозвищу — Джимми Два Глаза. Но когда прошептала это имя в пар, поднимающийся над кофе, озноб, который её тревожил, усилился и прошёл по позвоночнику от основания черепа до копчика. Откуда вы звоните? Ты знаешь. Откуда мне знать? Ты знаешь. И вдруг, с новым прозрением, она стала оглядывать комнату — ту самую, в которой жила двенадцать лет. Пёстрый ковёр навахо словно парил над бледно-золотым кленовым полом, и узор на нём казался наполненным мистическим смыслом. У стены стоял декоративно расписанный колониальный trastero с распахнутыми дверцами; полки были заставлены предметами народного искусства: керамикой пуэбло; затейливыми жестяными рамками с чёрно-белыми фотографиями старого Санта-Фе; bulto — фигуркой Младенца Христа, вырезанной из хлопкового дерева, покрытой тонким слоем гипса и раскрашенной Луисом Тапиа. Два удобных кожаных кресла были укрыты бахромчатыми пледами Pendleton — мягкие бежевые, красные и синие узоры. Она не просто обставила этот дом; она курировала его содержимое, словно это была многокомнатная музейная инсталляция. Она думала, что собирает свою версию стиля Санта-Фе, отражающую этот легендарный город, который она любила. Теперь она поняла, что получился деревенский, но утончённый интерьер, который в какой-то мере можно встретить и за пределами Нью-Мексико; что он, в сущности, не редкость в скромных сельских домах хоть в Вайоминге, хоть в Монтане — в тех местах Настоящего Запада, которые ещё не так полностью уступили современности, как Новый Запад по ту сторону Скалистых гор. Она поняла также — и с ещё большим изумлением, — что окружила себя вещами, напоминающими об обстановке каменного дома в «Шелесте ив», где она прожила первые девять лет и четыре месяца своей жизни. Хотя она покинула ранчо двадцать четыре года назад и её детские воспоминания отчасти затуманила пыль времени, ей казалось невероятным — необъяснимым, — что до этой минуты она не распознала влияние «Шелеста ив» в доме, который создала для себя. Казалось, будто она подсознательно подавляла воспоминания об этом месте — возможно, в защиту от душевной боли, связанной с трагедиями, случившимися там. Любимым видом упражнений у её матери была гребля: она выводила на озеро Сапфир небольшой ялик, который был виден из их дома. Почти каждое утро она выходила на воду на рассвете — и однажды не вернулась. Озеро площадью шестьсот акров местами было глубиной до трёхсот футов, но властям не пришлось протаскивать его кошками в поисках тела: её вынесло на галечный пляж, в тень хлопковых деревьев. Окружной коронер решил, что она, должно быть, качнула лодку и выпала за борт, а падая ударилась головой о планшир, и утонула без сознания. После смерти матери и, двумя неделями позже, гибели отца, Сэмюэла, Джоанна уехала жить на двенадцать лет к незамужней сестре матери, Кэтрин, в Санта-Фе, в своего рода викторианский дом, набитый тяжёлой мебелью и безделушками — место, которое кому-то могло бы показаться оскорблением для изящных строений в стиле пуэбло, во многом определяющих облик легендарного города. Вскоре после окончания колледжа Святого Иоанна Джоанна получила доступ к содержимому траста, куда входили и выплаты по страховке на жизнь матери. Она купила нынешний дом, обставила его и жила экономно, пока попытка сделать карьеру писательницы не начала приносить плоды. Она не могла понять, как один загадочный звонок безымянной женщины вернул цвет поблёкшим воспоминаниям о «Шелесте ив», но, возможно, не было случайностью и то, что после недавних снов прозвучала тихая просьба о помощи. Что это могло значить? Что сны кто-то каким-то образом внушал? Как? С помощью наркотиков? Абсурд. Она не писала параноидальную беллетристику. Она не торговала теориями заговора, которые, словно серия цунами, прокатывались по интернету. Конечно же, совпадение по времени — всего лишь совпадение, никак не связанное со снами. Только ты можешь мне помочь, Джоджо. Откуда вы звоните? Ты знаешь. Откуда мне знать? Ты знаешь. И всё же, конечно, Джоанна знала . Неизвестная женщина звонила из «Шелеста ив» — или дала это понять. Но это место осталось в прошлом Джоанны — двадцать четыре года назад, — и она ни в каком смысле никому в Монтане ничем не была обязана. Никто там не мог оказаться в ситуации, которую могла разрешить только она. Она поставила кружку. Прошла по дому кругом, поражаясь — и всё сильнее чувствуя неловкость — тому, как много предметов отзывается эхом вещей из дома на ранчо за тысячу двести миль и четверть века отсюда, по крайней мере — таким он теперь ей помнился. Если она подавила и другие воспоминания — какое-то событие или отношения, которые объясняли бы этот звонок, — значит, подавила не просто так. Как бы ни изводило её воображение яркими теориями, ей стоило бы сопротивляться соблазну искать объяснение. При всей своей природной красоте ранчо сделало её сиротой. Вряд ли это было место светлых обещаний для её будущего. И всё же что-то в годах, проведённых в «Шелесте ив», должно было породить непонятную ностальгию: иначе она не сделала бы этот дом в Санта-Фе отражением того, что был в Монтане. Она часто сопровождала мать в ялике и радовалась этим выходам на воду. Однако, даже несмотря на то, что ей не пришлось увидеть раздувшийся труп Эмелии, после этого озеро казалось ей загрязнённым и нездоровым. Не видела она и тела отца — двумя неделями позже, — но ужас его смерти окончательно лишил ранчо всякого очарования. Сэмюэл поехал кататься на Спирите, своём любимом коне. Считалось, что они либо наткнулись на медведицу с медвежонком, либо на полуголодного зверя; испуганный жеребец сбросил всадника и умчался, а медведь загнал Сэмюэла. Только свирепые когти гризли могли оставить такие страшные раны; только голодный медведь весом в восемьсот фунтов мог сожрать так много добычи. Были веские причины никогда не возвращаться в «Шелест ив». И всё же странная тоска по Монтане накрыла её, когда она вернулась в кабинет и стояла, глядя на ковёр навахо. Зазвонил настольный телефон. Первая линия. — Нет, — сказала Джоанна. Когда звонок ушёл в голосовую почту, звонивший отключился. Взвизгнула вторая линия. И снова — никакого сообщения. Тогда звонивший переключился на мобильный. Она подняла кружку, которую раньше отставила. Кофе был холодным. Она подлила горячего из кофейника Pyrex. Она подошла к окну и раздвинула шторы. За ним был внутренний дворик, окружённый стенами из штукатурки. В лунном волшебстве разные кактусы — одни высокие, другие приземистые — словно обрели животную жизнь: стояли или припадали в засаде, безглазые часовые; одни — с несколькими головами, другие — с множеством конечностей, их лица, подмороженные лунным светом, были невозмутимы, тела — колючие и игольчатые. Закрыв шторы, она села за стол и уставилась на экран, на последнее предложение, которое написала: Разум опасен без здравого смысла, но здравому смыслу никогда не научиться тем, кого воспитали в самоуверенности, кто лишён смирения — чтобы верить своей интуиции и доверять ей. Каждый раз, читая эти слова, она знала: это правда. Но она также чувствовала, что в этом утверждении чего-то не хватает. Неохотно — или, возможно, вовсе не неохотно — она взяла мобильный и увидела, что на этот раз звонившая оставила сообщение. Голос был тем же — женщины, с которой она говорила раньше; и всё так же странно спокойным, если учесть сказанное. — Я мысленно в тёмном месте. Я потерялась. Я опасна для себя и для других. Только ты можешь мне помочь, Джоджо. Пожалуйста, приезжай и помоги мне. 6 Ночь в Монтане тиха, если не считать редких перекличек койотов, вопрошающих криков сов и визга какой-то ночной птицы, не поддающейся определению, — словно эти создания оплакивают судьбу Земли. Звёзды горят, приближая тепловую смерть Вселенной — через сколько бы там ни было миллиардов лет, — и мёртвая луна льёт холодный свет на тёмные строения, свидетельствующие о безумии человеческого рода. Эшер Оптайм идёт по главной — и единственной — улице, наслаждаясь прохладным чистым воздухом. Он упивается здешним покоем и жалеет лишь о том, что позже неизбежно начнутся крики, пусть и ненадолго. Обычно в этот час он не бодрствует. Обычно он спит с полуночи до рассвета — крепко, как нерождённый в утробе. Его захватывающие сны разворачиваются в трёхмерных, постоянно меняющихся версиях произведений Марселя Дюшана, Жоана Миро, Роберта Раушенберга и других. Во сне эти художники-деконструкторы вырывают из него, отрезают от него, стирают в нём части его самого — до тех пор, пока ему не начинает казаться, что он перестанет существовать ещё до того, как проснётся. Это приятное ожидание всякий раз оказывается обманутым, потому что каждый сон заканчивается, и всё же какая-то часть его остаётся: одна рука, ползущая мимо тяжёлой двери, обрамлённой кирпичной кладкой; один скорбящий глаз, плывущий в пустоте, где в темноте лает собака; обломки его лица, дрейфующие в поле цвета. Этой ночью он не будет спать и видеть сны, потому что сегодня его роль — стать художником, который стирает смысл жизни, жизни двадцативосьмилетней женщины по имени Офелия Пул. Пять месяцев назад, за неделю до своего сорок второго дня рождения, Эшер нашёл дорогу в никуда — дорогу, которая привела его ко всему, чего он хотел. В Монтане прерии кажутся бесконечными, а долины раскидываются так широко, как равнины. Необъятные леса здесь настолько первобытны, что легко поверить: существа, считающиеся вымершими уже многие тысячи тысячелетий, всё ещё живут в этих густо заросших и глубоко затенённых чащах. Высокие, зубчатые горы — грозные бастионы, и, силуэтом на кровавом закате, они могли бы быть твердынями злого королевства из фэнтези; а ущелья проваливаются в глубины, где скапливается туман — словно скрывая проходы к тайным цивилизациям под земной корой. Если говорить человеческими мерками, Монтана предлагает столько одиноких мест, что их не сосчитать; в некоторых когда-то жили люди — смелые, с надеждами и планами. Они приходили за золотом, находили его, истощали жилы; приходили за серебром; приходили за медью в шахты, уже выработанные по серебру. Они строили маленькие поселения, которые, как им казалось, вырастут в узлы торговли и перевозок; некоторые выросли, многие — нет. На территории в сто сорок семь тысяч квадратных миль одни из самых одиноких мест находятся не там, где дальше всего от любых следов цивилизации, а там, где мужчины и женщины надеялись обрести будущее — прежде чем им пришлось посмотреть правде в глаза и оставить то, что они построили. Из нескольких удалённых поселений, которые Эшер Оптайм нашёл и обследовал за месяцы подготовки к новой жизни, это — самое подходящее для его цели. Дорога из утрамбованной земли и дроблёного сланца обрывается в лугу, где десятилетия назад высокий земляной гребень на западе — возможно, ослабленный проливными дождями и сдвинутый с места сейсмическими толчками — обрушился и похоронил подъезд к заброшенному городку под тысячами тонн грунта. Там, где колея продолжается через лес, её скрывают поколения подлеска, и распознать её способен только натренированный глаз. Лишь упорный искатель на Land Rover с усиленными шинами сумеет пройти по следу через три мили густого, спускающегося вниз леса — к сотне и более чистых акров у стремительной реки, куда когда-то пришли неизвестные, но крепкие поселенцы с какой-то целью, которую он не в состоянии подтвердить. Из пятидесяти шести зданий только двадцать два полностью обрушились или пришли в такие руины, что входить в них опасно. Те, что уцелели, — в основном простые, разлагающиеся дома. Самое большое строение могло быть небольшой лесопилкой, хотя всё оборудование и внутренние элементы, которые позволили бы точно определить назначение, были в своё время вывезены и исчезли. Насколько он сумел установить, первые жители заявили права на эту землю примерно в 1860 году. Поселение, которое так и не получило официального статуса города, было оставлено последними жителями в конце 1890-х. Эшер не может не впечатлиться качеством их каменной кладки и плотницкой работы: будь их мастерство хоть немного хуже — не стояло бы вообще ничего. Они использовали местный камень и тяжёлые брёвна, соединяя их безупречной вязкой. Во всём, что они строили, заметна преданность делу — и он задаётся вопросом, не были ли они членами какой-нибудь религиозной секты. У въезда в поселение он обнаружил выветренную доску, замурованную в лицевую сторону каменного постамента. В дереве были выжжены семь букв. Он считает, что это название места: Зиппора. В один из выездов за припасами в ближайший городок — более чем в тринадцати милях отсюда — он разыскал это слово и узнал, что так звали жену Моисея. Это открытие, вместе с тем, что самое внушительное здание в поселении — каменная церковь, похоже, подтверждает его догадку. Однако здесь есть и салун — и во время его первого обхода он пел множеством голосов, когда ветер был силён и просеивался сквозь щели, прежде чем Эшер занялся ремонтом. Зачем городку религиозных людей понадобилось бы одобрять такое гнездо порока? Этот вопрос забавляет Эшера, хотя он не тратит на него ни минуты. Он не удивлён, что поселенцы были лицемерами: по его мнению, все люди — лицемеры, он один — исключение. Город-призрак. Такое место не только способствует делу, которое он намерен совершить, но и обладает правильной символикой. Его цель — сделать так, чтобы Земля от полюса до полюса превратилась в собрание городов-призраков и городов-призраков покрупнее, в планету, где ни одно человеческое присутствие не нарушает покой ни одного континента и не выходит ни под одним парусом ни в одно море. Здесь, в этом месте, начнётся конец. Нет. Конец уже начался . Четверо мертвы, и ещё одна ждёт смерти. Пройдя улицу до конца, Эшер возвращается к салуну — он в самом сердце поселения. Выветренные стены из древесины, посеребрённой временем, мягко светятся отражённым лунным сиянием, и здание кажется серым призраком. Большинство окон выбито и изнутри заколочено досками; другие затянуты пылью, словно глаза, помутневшие от катаракты. Найдя Зиппору второго апреля, Эшер целый месяц возил сюда припасы и приводил салун в порядок, готовя его к грядущей зиме. Тридцать четыре большие тубы герметика, несколько рулонов утеплителя и множество листов пластика — и он изгнал ветер, который десятилетиями гулял здесь беспрепятственно. Он установил чугунную буржуйку, чтобы было тепло, и бензопилой нарезал запас дров из сухостоя в лесу. Снаружи салун выглядит так же, как в первый день, когда он на него наткнулся. Внутри — скромное, но уютное жилое пространство: кресло и пуфик. Два прямоспинных стула стоят у простого стола из досок, который он сделал сам; за этим столом он может есть и каждый день часами писать манифест, который изменит мир и положит конец человеческой истории. Офелия будет там, где он её оставил: сидеть на полу, руки стянуты впереди пластиковыми стяжками. На шее — цепь с навесным замком; она приковывает её к стойке в стене. Он поднимается на две ступеньки широкой веранды. Подходя к входной двери, он ожидает услышать тихие всхлипы Офелии. Рано или поздно они все начинают плакать — мужчины так же, как женщины. Если когда-нибудь Эшер похитит других, кто постарается встретить судьбу без слёз, с мужеством, он применит любые методы, какие потребуются, чтобы сломить их решимость. Они не должны идти к смерти с иллюзией, будто смерть что-то значит. Он намерен заставить их понять: они — ничто, и они не значат ничего. Ему нужно, чтобы они умерли дважды — сначала пережили смерть духа, и лишь затем смерть тела. Этим путём должно пройти всё человечество, чтобы будущее, описанное в его манифесте, стало явью. Эта сука Офелия ещё не плачет. Он открывает дверь. 7 В большинство дней на рассвете Джоанна Чейз выходила на долгую, бодрую прогулку, чтобы прочистить голову перед работой. Санта-Фе был городом богатым — музеи, церкви, миссии, много красивой архитектуры, которая могла отвлечь любителя фитнеса от нудного однообразия утренней разминки. В тот августовский четверг, под безоблачным бледно-голубым небом, она гуляла меньше обычного — всего десять минут, до дома Кэтрин Айнсли. Хотя тётя Кэтрин уже ушла на пенсию с должности генерального менеджера одного из лучших городских отелей, она всё равно вставала раньше рассвета. Джоанна прошла под раскидистыми ветвями девятиметрового можжевельника, который затенял дом, и обогнула его сзади. Сквозь стёкла кухонной двери она увидела Кэтрин в красной шёлковой пижаме и в таком же халате: та сидела за столом — бэйгл, тарелка с лососем, чайник, газета. Джоанна постучала и вошла. — Если бы я знала, что ты заглянешь, я бы включила Keurig и сварила кофе. Джоанна терпеть не могла чай. — Это же спонтанно, — сказала она. — Я решила раздражать тебя уже по дороге. — Дорогая, ты бы меня не смогла раздражать, даже если бы очень захотела. Ну, не с тех пор, как тебе исполнилось шестнадцать. В раннем подростковом возрасте ты могла быть той ещё занозой. Джоанна подошла к кофеварке. — Ой ли? Не помню такого. — Как удобно. В холодильнике полно лосося. Сахарной засолки — как ты любишь. Выбрав из ящика порцию ванильно-кофейного напитка среди множества вариантов, Джоанна сказала: — Мне просто нужен кофеин. — Опять сны? — Легла в десять тридцать, проснулась ещё до трёх. — Долго спать одной — вредно. От этого, помимо прочего, снятся кошмары. — Это вывод из рецензированного гарвардского исследования, тётя Кэт, или твой личный опыт? — Я за тебя волнуюсь, детка. Ты одна и тебе одиноко. — Не припомню, чтобы жаловалась на одиночество. — Не прямо. Но другими словами. Очень многими словами. Можно быть феминисткой и всё равно верить, что с правильным мужчиной жизнь лучше. В шестьдесят шесть Кэтрин была полна жизни, привлекательна — и готовилась к третьей свадьбе. Первый муж, Бернард, ушёл от неё тридцать пять лет назад, когда её карьера стала успешнее его собственной. Это был неправильный мужчина. Гарри женился на Кэтрин в тот год, когда Джоанна окончила колледж; он был чудесным человеком, и они прожили вместе одиннадцать счастливых лет, пока рак не забрал его. Через год после смерти Гарри Кэтрин познакомилась с Саулом — со вторым мистером Правильным. Наблюдая, как горячий кофе тонкой струйкой стекает в кружку, Джоанна вздохнула. — Тётя Кэт, мужчины моего возраста — не такие, как в вашем поколении. Многие не способны ни к чему привязаться, кроме самих себя. Вот эта кофемашина надёжнее. — Но к ней не прижмёшься, — сказала Кэтрин. В шелковистом шорохе алого шёлка она подошла к холодильнику, достала ещё лосося и поставила на стол тарелку и приборы. — Бэйгл? Сливочный сыр? Лосось действует на женское либидо так же, как устрицы на мужское. — По моему опыту — нет, — сказала Джоанна, поднося кофе к столу и садясь напротив тёти. Отложив газету, Кэтрин спросила: — Тебе опять приснился медведь-гризли? — Да. Но это был не кошмар. Он меня не пугал. Я нарвала для него букет полевых цветов. Она размешала в кофе прохладу. — Он убивает моего отца, а я дарю ему цветы? Что со мной такое? Это же… неправильно, да? Голубой взгляд Кэтрин, ясный, как небо Санта-Фе, упёрся в глаза Джоанны — словно лазер, считывающий код. — Ты любила отца. — Ну конечно. Он же мой папа . — Насколько хорошо ты его помнишь? — Я была такая маленькая. И за столько лет… — Он был человеком не компанейским. Твоя мать говорила — застенчивый, а я думала… ну, о другом. Мне кажется, он женился на твоей матери, потому что сам был неуверенный и какой-то пустой, а она — такая цельная, собранная, законченная. Жизнь в «Шелесте ив» была идиллической, правда? Джоанна пожала плечами. — Место было красивое. Идиллическое? Наверное. Мои воспоминания о нём… туманные. — Я была там неделю, когда тебе было семь. Я помню отлично. Природная красота. Неторопливый ритм. Я бы сказала — один шаг до рая. — Пока он не исчез. Подхватив бэйгл и намазывая его сливочным сыром, Кэтрин сказала: — Я не психиатр — и даже в кино психиатра не играла, — но подозреваю: в какой-то малой степени, подсознательно, ты винишь отца за то, что он оставил тебя одну, за то, что вам пришлось покинуть ранчо. — Какой в этом смысл? Он же не хотел умирать. — Подсознание не всегда рационально, дорогая. Кэтрин потянулась через стол и переложила бэйгл на тарелку Джоанны. — Книга, над которой ты работаешь… в ней есть что-нибудь из детства, что могло всё это всколыхнуть? — Нет. Ничего такого. Просто случилось кое-что, и теперь эти сны выглядят иначе. Когда Джоанна закончила пересказывать телефонный звонок, который получила несколькими часами ранее, Кэтрин сказала: — Как странно. Ты права — этой женщине, кем бы она ни оказалась, доверять не стоит. Сейчас кругом мошенники. Но ты ведь точно помнишь Джимми Два Глаза? Джоанна подняла то, что осталось от её бэйгла, и снова положила на стол, так и не откусив. — Он… настоящий? Ты его помнишь? — Джимми был на три года старше тебя, сын Эктора и Анналисы… как там… Альварес! Эктора и Анналисы Альварес. — Эктор… он был управляющим ранчо, — сказала Джоанна, и в её мысленном взоре фигура коренастого, широколицего, вечно улыбающегося Альвареса начала складываться, будто призрак, густеющий из тумана. — Да. А Анналиса была кухаркой и домоправительницей. Она и твоя мать были близки — скорее сёстры, чем работница и хозяйка. Хотя Джоанна не думала о них очень давно — возможно, лет двадцать пять, — сейчас память нарисовала лица Эктора и Анналисы с такой отчётливостью, что она не понимала, почему они не всплывали в голове — и часто, — с тех пор как она переехала из Монтаны в Санта-Фе. Анналиса была ей почти тёткой, Эктор — почётным дядюшкой. Хотя Джоанне было всего девять, когда она видела их в последний раз, казалось необъяснимым — даже извращённым, — что она вычеркнула их из своей жизни, будто это старые данные, больше не имеющие ценности. Встревоженная всем этим, Джоанна была ещё и озадачена тем, что, как ни старалась, не могла вспомнить их сына Джимми. — Это как… как будто у меня какая-то избирательная амнезия, а я об этом даже не подозревала. Джимми, значит. Джимми. Джимми Альварес, да? Тогда почему «Два Глаза»? — Так его называли работники ранчо, — сказала Кэтрин. Их было четверо — жилистые мужчины с лицами, выветренными солнцем, и с мозолистыми руками. Джоанна их помнила, хотя и не слишком ясно. Когда отец унаследовал ранчо от своего отца — в год, когда Джоанна родилась, — там работало, может быть, шестнадцать или восемнадцать человек: тогда это было скотоводческое хозяйство. Отец распродал скот — несколько сотен голов — сократил штат и превратил «Шелест ив» в конное ранчо. Он разводил превосходных квартерхорсов на продажу для скачек, а также некоторые породы выставочных лошадей — для тех, кто мог позволить себе это дорогое увлечение. — При родителях Джимми они прозвище не употребляли, но они не хотели насмехаться над мальчиком, — продолжила Кэтрин. — В этом было что-то ласковое. Джимми жалели — как большинство людей. И немного боялись тоже, хотя бедный ребёнок никому не угрожал. Боялись того, что он собой обозначал. — Что ты имеешь в виду? Что он обозначал? Кэтрин посмотрела на неё с тревогой. — Дорогая, ты правда не можешь его вспомнить? — Правда не могу. Хотя на тарелке у Кэтрин ещё оставались бэйгл и лосось, она отодвинула её. Она уставилась на пустую чашку, потянулась к чайнику, который стоял на подогреве над свечой, — и, видимо, решила, что больше чая ей не хочется, — тоже отставила чашку в сторону. Возрастного тремора у неё не было, но сейчас руки у неё дрожали. — Джимми обозначал бесконечные разновидности хаоса — того хаоса, который, как мы знаем, в любой момент может ворваться в нашу жизнь, и о котором мы чаще всего стараемся не думать. Милый мальчик родился с тяжёлыми врождёнными пороками. Его голова была деформирована — словно он появился на свет с восковым черепом, который слишком поздно затвердел и стал костью. Лицо — со всеми его проблемами и с этими глазами — было… ну, несчастливым лицом. — «Два Глаза». Зачем так его называть? У всех ведь два глаза. — Не такие, как у Джимми. Левый сидел примерно на два с половиной сантиметра выше правого. Он был голубой, ясный, а правый — чёрный и всегда налитый кровью. Мак Нортленд, самый примечательный из работников ранчо, говорил, что когда Джимми смотрит на тебя, то, даже понимая, что он безобиден… всё равно чувствуешь, будто за тобой наблюдают сразу ангел и демон. Кэтрин, словно на кухне стало холоднее, подтянула полы алого халата к горлу. — Не представляю, как ты могла это забыть. — Я тоже. Но забыла. — Понимаешь, у Джимми был очень низкий IQ. Он не мог освоить язык. Он хрюкал, скулил и издавал другие бессловесные звуки, чтобы показать, чего хочет. У него не было ощущения социальных норм, границ. Поэтому он часто мог долго и в упор смотреть на тебя. Пойми правильно: Джимми, может, и не осознавал тебя. Его разум — если это можно так назвать — мог быть занят совсем другим, но этот взгляд мог выбивать из колеи. Он был не сильный, а слабый, не быстрый, а медлительный, и всё же чем дольше он смотрел, тем сильнее тебе казалось, что он… — Что? — спросила Джоанна. — Что-то замышляет. Это, конечно, ужасно несправедливо к ребёнку. Он не был способен ничего замышлять, никакую намеренную злость. Он был всего лишь одной из жертв природы. Но, увы, разве не так мы слишком часто устроены — судить по внешности? 8 В этом бывшем салуне, где начался конец света, Офелия Пул сидит на стуле, а её кисти, стянутые пластиковыми стяжками, лежат на дощатой столешнице стола, сбитого Эшером Оптаймом. Он сидит напротив — в своей роли бича той болезни, что зовётся человечеством. И всё же она не плачет — словно, отказав ему в удовольствии увидеть её слёзы, она может отказать ему и во власти над собой. Скоро она узнает, что ему не откажешь. Два уцелевших окна — стёкла, матовые от десятилетий непогоды и пыли, — пропускают слабую имитацию солнечного света. Но основная часть освещения исходит от газового фонаря Coleman. Его мешковатые фитили светятся, давление убавлено, и лампа горит куда тусклее, чем могла бы. Вообще-то у Офелии летний загар, но здесь лицо у неё лунно-бледное, а волосы, на самом деле золотые, кажутся серебристыми — будто едва заметно пульсирующий свет накладывает на них налёт патины. В дальних уголках большого помещения тени сгущаются, как чёрные в мантиях свидетели на инквизиционном допросе. Офелии двадцать восемь. Она очень привлекательна, а её сестра-близнец Октавия погибла в ДТП, когда ей было двадцать три. Пережив самую чёрную скорбь, Офелия уверена в собственной добродетельности и считает, что должна «отдать долг» своему сообществу, став консультантом для группы людей, недавно потерявших близких. Они собираются во второй вторник каждого месяца в своей церкви — ради взаимной поддержки и лёгких угощений. Две ночи назад Офелия совершила ошибку: ушла с заседания последней, одна — как раз в тот момент, когда Эшер высматривал пятого человека, который послужил бы доказательством его личной решимости искоренить мерзкую заразу человечества с этой измученной планеты. Вчера утром она очнулась после сна, навеянного хлороформом, и обнаружила себя в этой комнате — прикованной к стене. Помимо того, что Эшер вытягивал из неё историю её жизни, он с тех пор накормил её три раза и сопровождал до туалета на улице, где ждал, пока она справит нужду. В своей праведности он не жесток. Единственное, чего он от неё требует, — прочитать ту часть его манифеста, которую он успел написать: пятьдесят две страницы его тщательно выведенного курсивного почерка. Она прочла всё и хочет это обсудить. Ей кажется, будто ему нужна её обратная связь. Но это не так. Ему лишь нужно, чтобы она поняла его цель — и своё место в величественной задаче, за которую он взялся. Теперь, когда они сидят друг напротив друга по разные стороны стола, в обесцвечивающем свете газового фонаря, Эшер объясняет: во время предстоящего разговора ей нельзя болтать. Она должна отвечать на его вопросы как можно короче. Он не потерпит попыток переубедить его в чём бы то ни было, потому что переубедить его невозможно: он не способен поверить ни во что, кроме того, что уже знает как истину. Для её просвещения Эшер излагает своё резюме: степень бакалавра в одном университете Лиги плюща, медицинская степень — в другом, решение не заниматься врачебной практикой. Он с жаром рассказывает о своей долгой стажировке у Ксанфуса Толлера, гуру Движения восстановления, и о тех глубоких прозрениях, которые принесли ему осторожные эксперименты с мескалином и алкалоидом псилоцибином; они привели его к осознанию того, что не только животные и растения, но и вообще вся материя жива и осознаёт . Она слушает молча — как ей велено. Однако Эшер — самый наблюдательный и проницательный из мужчин: он читает каждую её мысль по мельчайшим выражениям лица, по изменениям в позе и, разумеется, по её малахитово-зелёным глазам. Она боится его, считает безумцем — и потому сопротивляется пониманию важности той роли, которую должна сыграть в его великом начинании. Её проблема в том, что даже в своём отчаянном положении Офелия всё ещё лелеет надежду. Она не понимает, что надежда — никчёмная валюта, золото дураков для невежд. Надежда подобна шорам, которые надевают ломовой лошади, чтобы она смотрела только вперёд. Надежда не даёт ей увидеть ужасы жизни слева и справа — ужасы, которые в любую секунду могут обрушиться на неё; ещё хуже — надежда не даёт ей увидеть бессмысленность собственного существования и тот вред, который она причиняет одним лишь фактом жизни. Цель этого разговора — отнять у неё всякую надежду, чтобы, когда он напишет о ней в своём манифесте, она стала убедительным уроком для тех, кто прочтёт его труд и будет вдохновлён присоединиться к революции. — Ты красивая девочка. Ты понимаешь, насколько ты желанна? Она позволяет себе неповиновение. — Я не девочка. Я взрослая женщина. На столе лежит выкидной нож. Он берёт его, нажимает кнопку — и лезвие выстреливает наружу. Мягко пульсирующий свет будто превращает бритвенно-острую полосу стали в клинок из живого серебра. — Ты понимаешь, насколько ты желанна? — спрашивает он снова. — Да. — Ты думаешь, я похитил тебя из-за твоей внешности? — Да. — Я взял двух мужчин. И двух довольно неприметных женщин. Тебя я взял лишь потому, что ты была неосторожна и потому похитить тебя оказалось удобно. Твоя внешность для меня ничего не значит. Она молчит. Он улыбается. — Ты не ответила потому, что это был не вопрос. Хорошая девочка. Умная девочка. Ты ждёшь, что я изнасилую тебя. Так? Теперь, помня его распоряжение отвечать как можно короче, она говорит лишь одно: — Да. Но выражением лица даёт ему понять своё презрение. Он складывает лезвие и откладывает нож в сторону. — Я не испытываю к тебе сексуального интереса, Офелия. Ты мне веришь? — Нет. — Ты прочла ту часть манифеста, которую я успел написать. Ты знаешь, что я восстаю против всего человеческого. Ты это знаешь? — Так ты написал. Он кивает. — Подразумевается, что я сам не верю тому, что пишу. Но я верю, Офелия. Мои мотивы чисты. Сможешь догадаться, на какие крайности я пошёл, чтобы быть уверенным, что мои мотивы останутся чистыми? — Уверена, ты мне скажешь. Фонарь непрерывно шипит, но порой кажется, что этот звук идёт откуда-то ещё в комнате — словно змей внушительных размеров скользит в окружающих тенях. — Я занялся медициной потому, что этого ожидали от мужчин в моей семье, но сердце моё никогда к этому не лежало. Доверительный фонд был создан на моё имя в тот самый месяц, когда я родился, и отец ежегодно пополнял его. Мне не нужно зарабатывать на жизнь, и это дало мне возможность заняться по-настоящему великой вещью — тем, что я понял за время работы с Ксанфусом Толлером. Я восстаю против разрушительного человечества, против всего человеческого. А что является квинтэссенцией человеческой одержимости? Что — самое маниакальное принуждение вида, его самый болезненный порыв, главная страсть, та навязчивая идея, которая подавляет все остальные? — Деньги, — говорит она. Он качает головой. — Ты знаешь лучше. Деньги — на втором месте. Секс, Офелия. Человечество одержимо разрядкой. Секс, секс, секс — и ещё больше секса. Наша больная культура пропитана этим. А секс ведёт к размножению. Другие животные спариваются лишь в тот короткий период года, когда самка в течке, но люди занимаются этим постоянно — и теперь нас уже многие миллиарды. Однако я не из их породы, не из твоей породы, Офелия. Из-за твоей красоты, из-за твоей созревшей сексуальности ты цепляешься за надежду, что сумеешь ранить меня — или даже убить — в тот самый момент, когда я взгроможусь на тебя и стану уязвимым из-за сексуальной одержимости. Но это ложная надежда, Офелия. Можешь догадаться, почему я никогда не взгроможусь на тебя и не буду заниматься с тобой сексом — ни в каком виде? — Нет, — говорит она, по-прежнему явно не веря ему. Он наклоняется через стол. — Когда у человека первоклассное медицинское образование, деньги, чтобы добыть любые нужные препараты, и миссия величия вроде моей, двустороннюю орхэктомию можно выполнить с небольшой болью и с меньшей кровопотерей, чем при сильном носовом кровотечении. Она смотрит на него непонимающе, будто, возможно, не знает слова орхэктомия . — Более года назад, — продолжает он, — я ввёл в мошонку и окружающие ткани сильный местный анестетик. С помощью одного из мудрейших соратников Ксанфуса Толлера я отрезал себе яички. Двусторонняя орхэктомия. Самооскопление. Я не просто исповедую философию Движения восстановления, Офелия. Я живу ею — настолько полно, насколько это возможно. Он считает, что выражение её лица — это благоговейный восторг от того, что она находится рядом с таким мужественным человеком. Он уверен: она поражена до немоты глубиной его приверженности. Эшер продолжает: — Пророк Ксанфус предвидел, что однажды появится спаситель мира — и уничтожит инфекцию, которой является человечество, вернув нашей страдающей планете здоровье. Он думал, что этим человеком может быть учёный, который создаст и выпустит на волю чуму, способную стереть с лица земли наш вид. Но спаситель — не учёный, Офелия. Спаситель — это я. 9 После тревожного разговора с Кэтрин, а затем бодрой получасовой прогулки Джоанна вернулась домой. Быстро приняла душ, оделась, прошла в кабинет и села за письменный стол. Компьютер она не включила — знала: будет часами пялиться на недописанную восемьдесят восьмую страницу «Цвета никогда», не в силах продвинуть сюжет ни на одно слово. Она не могла перестать думать о Джимми Два Глаза. Хотя с тех пор, как Кэтрин видела мальчика в «Шелесте ив», прошло двадцать пять лет, он оставил в её памяти такое впечатление, что она смогла рассказать о нём весьма подробно. Деформированный череп. Несовпадающие по уровню глаза разного цвета. Маленькие уши, прижатые к голове, зато заметный нос. Рот — пожалуй, раза в полтора шире, чем ему следовало бы быть. И это были не просто признаки какого-то одного, конкретного врождённого дефекта с формальным названием, которое можно найти в медицинской литературе. На бедного Джимми Альвареса навалили бремя на бремя, словно его зачали в генетической буре. Матушка-природа была в злой поре и осыпала его недугами. К тому же он был сильно горбат. Руки у него были ненормально маленькие. Кости развивались так медленно, что он никогда не вырастет выше метра пятидесяти двух, а перекошенные бёдра навсегда оставят ему прихрамывающую походку. Его родители, Эктор и Анналиса, винили в состоянии Джимми самих себя. Они были людьми глубокой, но простой веры и, возможно, не могли винить Природу, потому что, по их пониманию, это было бы всё равно что винить Бога. Несмотря на все подробности, которые сообщила Кэтрин, Джоанна не могла как следует представить себе Джимми Два Глаза. Ещё страннее было то, что при таком количестве деталей, подстёгивающих память, она всё равно не могла вызвать в себе вообще никакого воспоминания о нём. Для маленькой девочки с особенно живым воображением Джимми был бы не только объектом жалости, но и фигурой великой тайны — как персонаж сказки, быть может, провидец, знающий и тёмную, и светлую магию. Вскоре ей надоело смотреть на мертвенно-серый экран компьютера и снова и снова прокручивать в голове всё, что рассказала тётя Кэт. Она сходила на рынок и купила всё необходимое и для огромной кастрюли овощного супа с говядиной, и для запеканки — овощной лазаньи. Чистка и нарезка всех овощей заняли бы несколько часов: за это время она могла отвлечься от недавних загадочных событий, дать подсознанию обдумать их и, возможно, придать им какой-то смысл. Вернувшись домой, перед тем как заняться кухней, она зашла в кабинет проверить почту. Среди писем было одно от Кэтрин: Джоанна, я сохранила все письма, которые тогда получала от твоей мамы, и это оказалось среди них. Я отметила нужные строки. Когда это было написано, тебе, должно быть, было восемь. Что ты об этом думаешь? Она распечатала двухстраничный PDF и прочла строки, которые Кэтрин выделила жёлтым. Джоджо — такая славная девочка. Я ею горжусь: она не боится Джимми Альвареса и не испытывает к нему отторжения. Ты ведь помнишь, как она за ним приглядывала, когда ты была здесь прошлым летом: делала ему перекус всякий раз, когда перекусывала сама, и даже вытирала ему рот после еды. В последнее время она проводит с ним больше времени, чем когда-либо. Они сидят вместе на лавочке в яблоневом саду или у озера, и она читает ему истории. Она учится в третьем классе, но читает на четыре класса выше — умна до чёртиков, хотя я сомневаюсь, что бедный Джимми понимает хоть что-то из того, что она ему говорит. 10 Древние, помутневшие стёкла превращают утреннее солнце Монтаны в мрачные антарктические сумерки, а тихо шипящий газовый фонарь разливает спиритический свет, при котором из теней можно было бы вызывать духов — если бы такие вещи, как духи, существовали, а их не существует. Эта девушка, Офелия, хочет быть камнем, хочет быть сталью. Может, она выплакала все слёзы, когда пять лет назад умерла её сестра-близнец; а может, она до крайности церковная и уверена, что есть загробная жизнь. Как бы то ни было, она не наградит Эшера своими слезами — даже когда он описывает, что сделает с ней выкидным ножом. Ксанфус Толлер объясняет: человечество зло потому, что в нём есть две особенности, присущие только этому виду, — надежда и честолюбие. Надежда — на лучшее завтра и, в конечном счёте, на жизнь после этой. Ни одно другое живое существо на Земле не имеет понятия о времени — не говоря уж о вере, что его можно одолеть воскресением или наукой о продлении жизни. Надежда рождает честолюбие — стремление строить, добиваться, приобретать, — а это губит планету. Самые просветлённые люди должны первыми отказаться от надежды и честолюбия, чтобы суметь убедить эгоистичные массы участвовать в вымирании собственного вида. Эшер уже привёл четверых к безнадёжности и смерти — и так или иначе эта женщина станет пятой. — Ты думаешь, ты — невесть что, — говорит он. — Это вопрос? Ты же сказал: мне можно говорить только в ответ на твои вопросы. — Считай, что это вопрос. — Тогда да: я — что-то. Что-то большее, чем ты. Эшер опирается локтем о стол и кладёт подбородок на ладонь. — Почему ты так думаешь? — Ты евнух. Ты сделал из себя ничто. — Именно, я — ничто, не имеющее ценности. Ты — ничто, не имеющее ценности. Я посмотрел правде в глаза, а ты — нет. Она сверлит его взглядом — с презрением и злостью человека, который всё ещё рассчитывает дожить до завтра. В своей надменности и самоуверенности она — идеальный пример того, почему человечество является экзистенциальной угрозой для всех прочих видов. — Ты прочла то, что уже написано в моём манифесте, а всё равно не понимаешь, — говорит он. — Урод, — вызывающе бросает Офелия. — Ты — ничто. Я — ничто. Мы — вши, ленточные черви, паразиты, заражающие планету. Мы отвратительны. Меня мучает одна мысль о том, что наш вид сделал с этим миром — и что продолжает делать. — Тогда убейся, чего ты ждёшь? — Убьюсь, когда мой манифест будет завершён и завещательный некрополь будет заполнен до отказа — и я останусь на Земле последним. — Что за бред? — Завещательный некрополь? Возможно, твоя неспособность понять мой манифест — следствие недостаточного образования. Некрополь — это кладбище, сообщество мёртвых. Некрополь, который я создаю, — завещательный, потому что он послужит свидетельством истинности моей философии и моей решимости вернуть миру его незапятнанное, дочеловеческое состояние. Несмотря на своё положение, она презрительно усмехается. — Ты путаешь безумие с философией. Ксанфус Толлер учит: из всех бесчисленных видов на Земле только люди предаются ненависти и гневу. Значит, послание манифеста Эшера было бы обесценено, если бы он разозлился на эту наглую суку и убил её по неправильной причине. Это было бы убийство. Слишком по-человечески. Оправданное умерщвление — не убийство: ни в самообороне, ни в защите планеты. Но оно должно совершаться с сожалением, торжественно, без ядовитой злобы и уж точно без какого бы то ни было удовлетворения — тем более эротического. Он — священник; не служитель веры, но священник на службе у кита и осы, у оленя и сони, архиепископ морских водорослей и платанов. Он должен всегда сохранять меру в ответ на провокации того рода, которыми торгует эта женщина. Эшер отрывает голову от пьедестала своей ладони и медленно, скорбно качает ею. — Мне больно, мне грустно говорить это, но своим невежеством и враждебностью, своим отказом отказаться от надежды ты заслужила особое обращение. Не быстрый и милосердный нож. Поскольку запястья у неё стянуты вместе, чтобы изобразить насмешку, ей приходится упереться локтями в стол и подпёреть подбородок кистью. — Так скажи мне, ты, безъяйцевый урод, как печальный евнух убивает человека, если не ножом? Подожжёшь меня? — она делает вид, что поражена. — Ой, надо же, это я задаю вопросы, а не отвечаю. Но всё-таки мне интересно. Эшер Оптайм не понимает эту ехидную суку с той минуты, как она очнулась после хлороформного сна. Она ведёт себя не так, как двое мужчин и две женщины, которых он привёл сюда прежде неё. Те четверо по-настоящему его боялись, были почтительны и стремились угодить. Больше всего времени у него уходило на то, чтобы выпустить надежду из кого-то из них, — четыре дня, а один из них провалился в чёрную бездну отчаяния меньше чем за шесть часов. Эта наглая шлюха не глупа, значит, она либо немного не в себе, либо изображает эту иррациональную уверенность, чтобы вывести его из равновесия и продержаться в надежде на побег — или на то, что сумеет как-то убрать его. Ему хочется пару раз ударить её по лицу, превратить эту самодовольную улыбку в кровавую кашицу. Нет. Нет, нет — это было бы неправильно. Это был бы поступок, совершённый в гневе, и он опустил бы его до жалкого человеческого состояния, которое он превзошёл — под наставничеством Ксанфуса Толлера и через акт самооскопления. Он выше гнева, выше обиды и всего этого; высоко-высоко над этим — летит в своей миссии восстановления мира. Он убивает не ради собственного удовольствия, а ради Матери-Земли. — Подожжёшь меня? — снова спрашивает она. — У тебя есть какая-нибудь огромная цистерна с кислотой, в которую ты будешь медленно меня опускать? Или, может, яма с аллигаторами, и ты бросишь меня к ним, предварительно обмотав беконом? Она насмехается над ним так, будто он воображает себя злодеем из комиксов, каким-нибудь заклятым врагом Человека-паука. Такая дерзость бесит. Точнее, могла бы бесить, если бы он не был неспособен на насильственные и мстительные эмоции. Превзойдя подобные человеческие слабости, Эшер лишь улыбается, кивает и говорит: — Ты прячешь страх за сарказмом и насмешками. Но скоро будешь умолять о своей никчёмной жизни. Извини, мне нужно выйти — пообщаться с Матерью о том, как ты должна страдать за грех своего существования. Она изображает изумление. — Твоя сифилитическая мамочка здесь? — Мать-Земля, — уточняет он. — Она здесь. Она повсюду. Ожерелье из тяжёлой цепи, которое раньше приковывало Офелию к стойке в стене, теперь запирает её на замок у верхней перекладины спинки стула. Так она скована, да ещё и запястья стянуты пластиковыми стяжками, но всё же не полностью обездвижена. Если бы она поднялась из-за стола, то смогла бы лишь неуклюже ковылять по комнате, таская стул на себе — слишком медленно и слишком шумно, чтобы сбежать. Эшер выносит свой прямоспинный стул наружу, ставит его на веранду салуна и садится лицом к единственной улице города-призрака. В небе, нежно-голубом, как яйцо малиновки, солнце стоит в зените, и ни здания, ни сорняки на немощёной улице не отбрасывают теней. Тёплый летний воздух так совершенно неподвижен, что Зиппора могла бы оказаться диорамой под стеклянным колпаком. Картина выглядит плоской и ненастоящей. Из кармана лёгкой джинсовой куртки Эшер достаёт серебряный портсигар и зажигалку. В портсигаре — самокрутки, приправленные PCP, транквилизатором для животных, который в сочетании с марихуаной нередко способствует видениям и глубокому единению с Природой. Эшер и так знает, каким заслуженным мучениям должна подвергнуться Офелия Пул. Ему не нужен совет Матери по этому поводу. Но если дать женщине пять-шесть часов на то, чтобы гадать, какие ужасы он замышляет, её беспочвенная уверенность может дрогнуть, а надежда — начать таять ещё до того, как он поведёт её вниз по улице, к некрополю, и заставит провести время в качестве единственного живого человеком среди разлагающихся мёртвых. 11 Раньше тем августовским четвергом Уайатт Райдер, лицензированный частный детектив, встретился с Лиамом О’Харой в фирменном здании миллиардера — в его личных апартаментах высоко над Сиэтлом. Кабинет занимал большой угловой зал с панорамными окнами от пола до потолка и великолепными видами: на запад — на залив Пьюджет-Саунд, а на север — на небоскрёбы поменьше, чем у самого О’Хары, теснившиеся плечом к плечу на улицах мегаполиса. Виды за окнами могли бы сделать обстановку кабинета незаметной, будь она хоть чуть менее выразительной, чем массивный стальной стол с кварцитовой столешницей — белой, как расколотый лёд, с прожилками, синими, как арктическая морская вода. Огромные картины Дэвида Хокни — из его калифорнийского бассейнового периода — вносили тёплую ноту в этот холод стали и кварцита; такое же тепло было и в самом О’Харе. Сорокашестилетний миллиардер вышел из семьи скромного достатка: сын рабочего лесопилки и официантки из придорожной закусочной. Блестящий ум и упорство помогли ему стремительно разбогатеть на высокотехнологической революции, но о своих корнях он не забывал. Уайатт Райдер тоже всегда помнил, откуда он родом, но его отец и мать не были такими же смиренными и трудолюбивыми, как родители О’Хары. Достаточно умные, чтобы понимать риск, они всё равно гнались за лёгкими деньгами — теми, что можно выхватить, обманывая наивных и беззащитных. Уайатт работал на Лиама шесть раз; и одно из самых серьёзных поручений было связано с реальными угрозами двоим детям О’Хары — Лоре и Тэвису. Он привык, что его встречают широкой улыбкой и крепким рукопожатием. Сын лесопильщика обычно был неизменно энергичен и бодр духом, словно благодарность за такую удачу не позволяла ему позволить себе ни минуты тревоги или уныния. Но на этот раз, когда дворецкий проводил Уайатта в кабинет, улыбка и рукопожатие Лиама О’Хары были чистой формальностью. Он не предложил гостю кофе, не стал заводить разговор ни о чём, а сразу повёл его к одному из четырёх кожаных кресел, окружавших стального цвета стеклянный кофейный столик. Сам миллиардер устроился в кресле слева от Уайатта и сел не откидываясь, на самом краю, вцепившись руками в мягкие подлокотники — так, будто держался за страховочную перекладину в вагончике американских горок. На его лице не было даже тени щетины — словно в роду у него непременно были индейцы, — но лицо было в веснушках, волосы ржаво-рыжие, а глаза — зелёные, как трилистник. Он говорил быстро, как часто говорил, но без привычной приподнятости — скорее с тихой тревогой. — Уже пару лет я скупаю землю в Монтане — ранчо, прилегающие участки. Не в самом городке и не рядом с ним, где я вырос, а в соседнем округе. Родителей уже нет, ты знаешь, и друзей там у меня, по сути, тоже нет. В общем, я пытаюсь собрать, может, десять-двенадцать тысяч акров — не только из сентиментальности и не только как место, куда можно иногда уехать, но и чтобы сохранить эту землю. Там так красиво. Ты там бывал? Нет, точно, я же уже спрашивал — ты там не был. Так вот, я хочу, чтобы ты поехал — прямо сейчас, сегодня, или как только сможешь — и разобрался для меня с одной ситуацией. Мы с Линдси и детьми поехали туда в прошлую пятницу, собирались провести неделю на ранчо «Шелест ив», пожить по-простому — только мы четверо, без свиты, — но в понедельник мы оттуда, к чёрту, смылись. Последние несколько дней я пытаюсь понять, что там произошло, — но не могу. Чёрта с два. То, что произошло… поначалу казалось почти волшебным, но очень быстро стало странным, а потом перепугало меня до усрачки. Когда Лиам перевёл дыхание, Уайатт сказал: — Расскажи, что случилось. Миллиардер встретился с ним взглядом — и тут же поспешно отвёл глаза и замялся, хотя обычно привык смотреть прямо и говорить без обиняков. Его внимание будто зацепилось за вертолёт, летевший параллельно превосходно изолированным окнам, — такой бесшумный, словно это была галлюцинация. Но Уайатт чувствовал: Лиама занимал не столько сам вертолёт, сколько то, что он искал повод отвлечься и тем самым отсрочить признание, которое собирался сделать. Наконец он сказал: — Я не верю в сверхъестественное — в призраков, духов, одержимость и всё такое. А ты? — Не то чтобы верил, — ответил Уайатт. — Но ум держу открытым. Провожая взглядом удаляющийся вертолёт, Лиам сказал: — В любом случае, что бы это ни было, это было не оно. С полминуты спустя Уайатт сказал: — Я тут старею, Лиам. Скоро тебе придётся нанять сыщика помоложе. Лиам встретился с ним взглядом и на этот раз не отвёл глаз. — Всё, что я тебе расскажу, нельзя повторять ни на какой публичной площадке. Решат, что у меня крыша поехала, что я на наркотики подсел или ещё что, — и акции компании рухнут. — Если бы я хотел продать историю той угрозы Лоре и Тэвису — при всей её сенсационности, — я мог бы получить семьсот тысяч… может, восемьсот… чёрт, да, может, и миллион — от какого-нибудь таблоида. Но меня не тянуло ни секунды. Лиам поморщился. — Прости. Я не хотел намекать… Чёрт, Уайатт, мне после этого опыта мозги вынесло. Мы с тобой давно знакомы. Я знаю: ты надёжный. — Ещё до того, как ты стал тем, кто ты есть, — сказал Уайатт. Он протянул руку и положил ладонь Лиаму на плечо. — Мне что, напоить тебя, прежде чем ты скажешь, что тебе нужно сказать? Лиам вздохнул, откинулся в кресле и рассказал всё. Теперь, шесть часов спустя, Уайатт был в Штате Сокровищ. На Learjet Лиам доставил его из Сиэтла в Спокан. Оттуда зафрахтованный турбовинтовой самолёт перевёз его — единственного пассажира — в Хелену, штат Монтана: взлётно-посадочная полоса там была слишком короткой для Learjet. В аэропорту его ждал новый Range Rover — Лиам купил его у местного дилера, пока Уайатт был в пути. Когда деньги не имеют значения, добраться из любой точки в любую другую бывает так же просто, как никуда не ехать вовсе. До «Шелеста ив» он добрался бы задолго до темноты. 12 Шесть дней в неделю Венди Шарп работала в обеденную смену в семейном итальянском ресторанчике и в вечернюю — в более дорогом месте с хорошей средиземноморской кухней, но по четвергам у неё была только дневная смена. К трём часам она уже пробиралась сквозь пробки на своём VW, торопясь поскорее забрать Крикет у Весёлой Берты и поехать в парк — смотреть на людей, особенно на людей с собаками, потому что больше всего на свете Венди и Крикет мечтали когда-нибудь обзавестись домом с двором и собакой, и до сих пор не могли решить, какую породу хотят больше всего. У Венди Шарп не было на свете никого, кроме Крикет Мун; и, если бы потребовалось, она бы за неё умерла. Крикет Мун Шарп было семь лет; у неё были отцовские рыжевато-каштановые волосы и мамины голубые глаза. Во всём остальном она была похожа на мать — кроме волос, — и это было даже к лучшему: Венди, возможно, не любила бы ребёнка так яростно, если бы каждый раз, глядя на неё, вспоминала его . Его звали не Змей — но именно так Венди называла его, когда вырвалась из ада, который он построил и которым правил. Змеем он стал по заслугам. Змей больше не был частью их жизни — и никогда ею не станет, если Венди сможет этому помешать. А она могла: Змей знал, что, если он появится, Венди убьёт его по-настоящему — и он её боялся. Она любила Крикет Мун с такой силой, что сама удивлялась, потому что долгие годы до появления ребёнка Венди была внутри мёртвой. Ну да, органы работали, кровь текла — и всё такое, — но она ничего не чувствовала . Точнее, чувствовала мало; и чувствовала в основном то, чего лучше бы не чувствовать вовсе: печаль, тихую, упорную тревогу, ненависть к себе. Из дома она ушла с этим дурным психологическим багажом — и почти без всего остального — в четырнадцать. Да и домом то место назвать было трудно: мать кололась, отец пил. Часто старик бывал злым, и единственное, что его развлекало, — бить того, кто слишком мал, чтобы ударить в ответ. Сбежав, Венди жила на улице с бумажным пакетом на голове — с прорезанными дырками, чтобы видеть и дышать; у неё был свой угол, где она сидела с банкой для пожертвований и самодельной табличкой, выведенной от руки: СИЛЬНЫЕ ДЕФОРМАЦИИ ЛИЦА. ТАКАЯ УРОДИНА, ЧТО МЕНЯ НИКТО НЕ НАЙМЁТ. ДА БЛАГОСЛОВИТ ВАС БОГ ЗА ВАШУ ДОБРОТУ. Кто-то верил ей всерьёз, будто она — девичья версия Человека-слона; многие другие считали, что это разводка, но забавная, — и те и другие бросали в банку монетки и однодолларовые купюры, иногда и что покрупнее. Пряча лицо — которое на самом деле было достаточно симпатичным, — она могла попрошайничать почти без риска попасть в руки опеки. Ночевала в церквях, после полуночи мылась в городских фонтанах и декоративных бассейнах; денег хватало на еду, кино и всякое такое. Ничего по-настоящему ужасного с ней не случилось, но и ничего достаточно хорошего — такого, что помогло бы ей хоть немного перестать себя ненавидеть, — тоже не случалось. Поэтому она и оказалась такой лёгкой добычей для Змея, когда тот расписывал ей величие своей миссии и чистоту своего сердца и увёл жить на свою базу в восточной части долины Сан-Фернандо. В пятнадцать Венди стала «невестой» Змея. Про себя она всегда ставила вокруг этого слова кавычки — потому что свадьбы никогда не было и потому что она была не единственной его «невестой». В любой момент их было четыре или пять — хотя тем, кто находился за пределами его внутреннего круга советников, так называемой «Первой десятки», об этом не сообщали. Другие «невесты» часто бывали беременны, и у Змея в миссии был врач, который делал УЗИ, чтобы убедиться, что с матерями и нерождёнными детьми всё в порядке. Змей не был нежным мужем и, похоже, вовсе не интересовался потребностями и эмоциями жён. Однако забота об их здоровье во время беременности будто бы намекала: он всё же заботится о них больше, чем способен выразить. Если с ребёнком было что-то не так — а «что-то» было нередко, — следовал аборт. Если ребёнок был здоров, его появление все «невесты» праздновали как рождение ещё одного правильномыслящего миссионера, который вырастет и поможет отцу вести мир к его судьбе. Венди забеременела в шестнадцать. Её ребёнок прошёл УЗИ. В семнадцать она доносила до срока. Когда начались схватки, рядом с ней были две другие жены. В предпоследний миг — когда её ребёнок уже должен был войти в мир — она очнулась и увидела страшную правду того, что натворила. Поддавшись власти Змея и став частью его миссии, Венди ничуть не избавилась ни от печали, ни от тревоги, ни от ощущения собственной никчёмности. Если уж на то пошло, тревоги стало больше: главный талант Змея заключался в том, что он умел вселять в людей страх — перед многими вещами. Беременность не принесла Венди радости, не дала чувства цели. Но по мере того как схватки становились всё яростнее и она почувствовала, как головка ребёнка выходит из родовых путей, Венди поняла то, что знала, но вытесняла: из детей, рождённых «невестами», все были девочками — и её ребёнок тоже. И это было не случайно. Змей утверждал, что знает будущее — каким оно должно быть и каким будет; и будущее, которое он собирался устроить для себя, включало гарем, не признающий даже самого преступления инцеста. Когда Венди родила Крикет Мун и увидела это милое, невинное лицо, её схватил ужас: она вдруг поняла, что сама станет виновницей того, что приведёт дочь к жизни хуже той, от которой Венди сбежала в четырнадцать. Если она когда-нибудь надеется научиться ценить себя, ей придётся ценить своего ребёнка; они были спасением друг для друга. Через три месяца после родов Венди начала бояться, что уже достаточно похудела и снова может показаться Змею привлекательной. Она не рискнула бы стать матерью второго его ребёнка и не позволила бы ему получить частичную опеку — или хотя бы право на встречи — с их первенцем. Ни одна из его «невест» никогда не ночевала у него; каждую, использовав, отпускали, и он спал один. В два часа ночи — в тот день, когда Венди наконец начала становиться собой и впервые обрела достоинство, — она туго завернула Крикет в одеяло, уложила младенца в большую корзину, отнесла её в гараж и поставила — в корзине, спящую — на пол перед пассажирским сиденьем седана Mercedes, одного из четырнадцати автомобилей, принадлежавших миссии. Из соседней автомастерской она принесла трёхгаллонное ведро и гибкий шланг, с помощью которого наполовину наполнила ведро бензином, слив его из внедорожника Lexus. Потом она пошла в личные покои Змея и осторожно приоткрыла дверь. Он тихо похрапывал в тусклом свете лампы — потому что в темноте заснуть не мог. Венди плеснула на него бензин — а следом и само ведро. Он дёрнулся, проснулся, закашлялся, задыхаясь от паров. Венди чиркнула бутановой зажигалкой, поднесла огонёк и сказала, что на этот раз пощадит его — если он останется на вонючей постели и выслушает её. — Но если ты хоть раз попробуешь найти меня или моего ребёнка — я узнаю. До конца жизни я буду носить нож. Два ножа. Я узнаю, что ты нас ищешь, и найду тебя первой — найду тогда, когда ты меньше всего ждёшь, — и выпотрошу тебя. Потом она бросила зажигалку на кровать. Он закричал — но, конечно, пламя погасло в ту же секунду, как Венди отпустила рычажок газа, и он не загорелся. Она ушла, оставив его рыдать от ужаса, всё ещё хватая ртом воздух в попытке надышаться чистым. В ту ночь она доехала до Лос-Анджелеса, бросила Mercedes и села на автобус до Сан-Диего. Какое-то время они с Крикет Мун жили в приюте для незамужних матерей и вместе учились видеть — и узнавать — чудо мира. Обещание Венди Змею — что она узнает, если он попытается её найти, и что найдёт его первой, — имело бы смысл лишь в том случае, если бы у неё была сверхъестественная способность вроде ясновидения, а её у Венди не было. Но, произнеся это с такой убеждённостью, она действительно так и думала. Видимо, он ей поверил: ни он, ни кто-либо из его прислужников не пришёл за ней за все эти годы. Его настоящее имя было Ксанфус Толлер, и ресурсы у него были немалые; если бы он захотел её найти, он мог бы сделать это давным-давно. Теперь Крикет было семь; в рабочие часы Венди за девочкой присматривала и обучала её на дому Берта Джин Моктон — учительница на пенсии, жившая всего в трёх кварталах от дома, где у Венди была квартира. В 3:15 дня в тот четверг, закончив обеденную смену в «Маленькой Италии Джеппетто», Венди заехала за Крикет к Берте и повезла её в любимый парк — с видом на бухту. В киоске они купили колу и два шоколадных печенья величиной с блюдце, сели рядом на лавочку. По небу плыли маленькие белые облака; солнце светило вовсю; дул приятный ветерок; покачивались пальмы; зеленели широкие ковры травы. За травой искрилась синяя вода. Люди гуляли, бегали трусцой, катались на велосипедах, проносились на скейтбордах: женщины и мужчины, всех возрастов и рас. Мимо вприпрыжку проходили собаки на поводках — чтобы ими восхищались и чтобы их хотели. — Сегодня хорошо было с клиентами? — спросила Крикет. — Неплохо. — Ты ручку дверную добыла? — Две ручки и петли. Может, даже целую дверь. Они привыкли переводить чаевые Венди в детали того дома, который однажды надеялись купить. — Для четвергового ланча это не отстой, — сказала Крикет. — Не отстойствует, — согласилась Венди. — Нам не нужен особняк, как у мистера Жаба. — Хотя Крикет была всего во втором классе, читала она на уровне пятого и сейчас залпом проглатывала «Ветер в ивах» — у Берты днём и ещё по вечерам вместе с мамой. — Нам нужен просто славный домик и большая собака. Собаку же надо как-то назвать. Мистер Жаб зовётся Жабом, потому что он жаба, понимаешь? — Логично. Но «мистер Пёс» нашей собаке не подойдёт. — Берта говорит, её мама назвала её Бертой, потому что это вроде как старое немецкое слово, которое означает «та, кто сияет». Она спросила, почему меня зовут Крикет Мун Шарп, а я не знаю. Так почему меня так зовут? Венди давно ждала этого вопроса. — Шарп — моя девичья фамилия. Остальное выбрал твой отец. Ему нравились необычные имена. — Он был очень плохим человеком, да? — Очень. — Как Дракула или что-то такое. — Лучше тебе не знать его имени. Поверь мне. — Я тебе во всём верю. А тебе нравятся мои имена? — А тебе? — Ну… вроде да. В конце концов это же я — и всегда была. — Мне тоже нравятся, — сказала Венди. — Сверчок — шустрый и быстрый, как ты. И сверчки поют — а ты всё время поёшь. — Я пою лучше, чем сверчки. — Ещё бы. — Сверчки знают одну песню. А я знаю, типа, сто. А почему Мун? — А почему нет? Луна красивая. И ты красивая. — А ты когда-нибудь думала поменять мне имена? — Сначала — да. А потом я подумала: если кто-то тебя назвал, это ещё не значит, что он тобой владеет. Никто тобой не владеет, Крикет. Крикет задумалась, откусывая печенье, а потом сказала: — Но нам же надо назвать собаку. Тогда разве мы не будем ею владеть? — Собакой никто не владеет, солнышко. Мы их берём к себе. Они — семья. — Я думаю, я бы хотела сестру. Собачью сестру, я имею в виду. Они сидели на лавочке минут пятнадцать, когда Венди заметила, что людей в парке стало резко меньше. К тому времени как они с Крикет допили колу, доели печенье и долго обсуждали возможные клички для собаки, бегуны, велосипедисты и скейтеры почти полностью исчезли. Венди обратила внимание на мужчин и женщин в тёмных костюмах и солнечных очках: они сидели на дальних лавках и торчали вдоль дорожек — словно гробовщики, вышедшие из своих похоронных контор в поисках будущих клиентов среди поклонников солнца, заигрывающих с меланомой, и скейтеров, упорно не надевающих шлемы и прямо напрашивающихся на сотрясение. — По-моему, парк закрыли, — сказала Венди. — Кто закрыл? Нельзя закрыть парк. У парка же нет дверей. Хотя Венди не верила, что спустя столько лет Змей станет их искать, хотя люди в чёрных костюмах были совсем не в стиле истинных верующих из его секты, ей всё равно стало не по себе. — Нам лучше уйти, — сказала она. — Но мы же только пришли, мам. И тут мужчина у неё за спиной произнёс: — Мы не причиним вам вреда, мисс Шарп. Венди резко обернулась, подавив тихий вскрик. Она никогда не показывала, что чего-то боится. Плохие люди питаются твоим страхом: видят в нём слабость и сразу идут на тебя. Мужчина был высокий, стройный, красивый; одет весь в белое, и к лацкану пиджака была приколота свежая красная гвоздика. Природа одарила его добрым лицом и мягкой улыбкой — но Венди знала: у олеандра цветы тоже красивые, а яд такой, что и пуля в голову не страшнее. — Кто вы? — Обычно я не называюсь. Но в вашем случае, учитывая, через что вам пришлось пройти, я понимаю: вам нужно убедиться, что мне можно доверять. — Он протянул визитку. — Загуглите меня. Только не со своего телефона — с моего. Ваш телефон, скорее всего, взломан. И мне, и вам будет одинаково плохо, если ваше имя окажется связано с моим. Венди огляделась. Теперь она не видела в парке никого, кроме людей в чёрных костюмах. Они держались на расстоянии, но следили. Мужчина в белом протянул ей свой iPhone и пароль. Крикет, спрыгнув с лавки, разглядывала незнакомца, пока Венди искала информацию. — Вы выглядите так, будто продаёте мороженое. — Пожалуй, да, — сказал он. — А вы продаёте мороженое? — спросила Крикет. — Нет, но я очень люблю его есть. — Почему вы весь в белом? — Чтобы не тратить время на размышления, что надеть. — А цветок вы всегда носите? — Не всегда. Только когда иду встречаться с принцессой. — Вы знаете принцессу? — Только что познакомился, — сказал он. — Вау. Круто. Я никогда не знала принцесс. — Я познакомлю тебя с тобой самой. — Вы немного странный. А у вас есть собака? — У меня четыре собаки. — Четыре! — Два золотистых ретривера, одна бельгийская овчарка и один огроменный ньюфаундленд. — Если правда четыре — как их зовут? Быстро говорите! — Баттерскотч, Лоллипоп, Пепперминт и Ликорис. — Вы назвали их конфетными именами! — Они очень милые создания. — Меня зовут Крикет. А вас как? — Ганеш. — Я знаю, кто такой сверчок. А что такое ганеш? — Ганеш — это человек, который не продаёт мороженое. Венди поняла, что, если она захочет узнать про этого человека всё, ей придётся взять пару недель отпуска. Она слушала разговор Крикет вполуха и, наконец оторвавшись от интернета, услышала, как дочь говорит: — А кто из них Гамдроп? Наверное, один из золотистых ретриверов, да? — Нет никакого Гамдропа. Ретриверы — Баттерскотч и Лоллипоп. — А… Я думала, вы говорили, что Гамдроп тоже есть. — Нет, не думала. Ты меня проверяла. — Ну ладно, да. Мне надо было убедиться, что я должна вас полюбить. — И ты меня любишь? — Ну да. У вас же четыре собаки. — Ладно, я впечатлена, — сказала Венди. — Похоже, Google нужен отдельный выделенный сервер лично под вас. Что всё это значит? Он вынул из внутреннего кармана сложенный лист бумаги, развернул и показал ей фотографию. — Вопрос национальной безопасности. Вы помните этого человека? Венди поморщилась. — Эшер Оптайм. Правая рука Змея. Извините. Я называю Ксанфуса Толлера «Змеем». Вы знаете, кто он? — Толлер? Да. — Оптайм был самым отбитым из истинно верующих Толлера. Жестокий каратель в секте. — С людьми, которые его знали и с которыми у него был конфликт, с людьми, которых ему было за что ненавидеть, происходят плохие вещи. Похоже, он — убеждённый ненавистник. — Какие вещи? Ганеш посмотрел на Крикет, и Венди сказала: — Она не хрупкий цветочек. Я растила её так, чтобы она могла справиться с чем угодно. Он снова встретился с Венди взглядом. — Семерых… убили. И не так, как убивают обычно. Как я сказал, вопрос национальной безопасности. Мы недавно сумели сыграть на опережение — пытаемся понять, кто ещё может оказаться в списке. — В каком списке? — В списке на смерть. По всей стране идёт охота на этого типа. А пока мы пытаемся спасти тех, кому, по нашим данным, грозит опасность. — И что — нам теперь жить под охраной? — Охрана не поможет. Они просто умрут вместе с вами. Единственная надежда — попасть в программу защиты свидетелей. Венди это не понравилось. — Вы хотите, чтобы мы исчезли. — Не так, как вы боитесь. Вам дадут новую личность, выплатят подъёмные, назначат щедрое ежемесячное содержание и предоставят дом — полностью выплаченный. Венди не поверила. Она снова огляделась, прикидывая, не схватить ли Крикет и не бежать ли, но чёрных костюмов было слишком много. — Дом? Какой дом? Где? — Прекрасный городок в Джорджии. От плотных стволов пальм тянулись длинные тени в послеполуденном свете, а на траве дрожали силуэты листьев — словно птицы с перебитыми крыльями. Она сказала: — Деньги, дом… Кто за это платит? — Государство. — Вы не государство. — Но я говорю от имени проекта — редкой совместной работы государства и частного сектора. Вы знаете, кто я. Вы знаете мою репутацию. Крикет спросила: — А у дома есть двор? — Да, большой. — А собака там есть? — Вы сможете завести любую собаку, какую захотите. — Когда? — Как только окажетесь там. Убирая в карман телефон, который Венди вернула ему, он сказал: — Мисс Шарп, срочнее не бывает. Вас могут вычислить по телефону. Вас могут уничтожить прямо здесь — прямо сейчас, вместе с дочерью и со мной — если, скажем, ваше имя поднялось наверх списка. Не знаю, как вы, а я сегодня умирать не хочу. Венди сорвала сумочку с лавки и вынула телефон. — Уничтожить — как? — Я не вправе сказать. Если бы они хотели её смерти, за ней бы не пришли так. Слишком уж сложной была его история — и именно эта сложность, казалось, подтверждала её правдивость. — Что мне делать с телефоном? — Оставьте на лавке. Один из моих людей разобьёт его молотком. — Это совершенно ебанутый бред, — сказала Венди. — Абсолютно, — согласился он. Она всё ещё колебалась, не решаясь отпустить телефон, и тогда он спросил: — Венди, вы когда-нибудь слышали про Карла Юнга? Или слово «синхроничность»? — Нет. — Теории Юнга во многом перекликаются с тем, что наука — квантовая механика — открывает о природе реальности. — Прямо помогли, — сказала Венди, всё ещё сжимая телефон. — Невероятные совпадения случаются чаще, чем мы думаем. Они вплетены в ткань мира. Следствие может предшествовать причине. — Я официантка, вообще-то. Десерт не подают раньше основного. Он улыбнулся. — Однажды знаменитая британская актриса Беатрис Лилли играла на сцене в Онтарио, в Канаде, в спектакле Ноэла Кауарда «Этот год благодати», и вся труппа стояла в ряд сбоку от неё. Она пела «Британия правит волнами» — и по ошибке начала второй куплет второй раз подряд, прежде чем перейти к третьему. Она поняла, что делает, но была вынуждена продолжать. Труппа застыла на месте и не вышла в центр сцены — и в этот самый момент самый большой и тяжёлый дуговой прожектор сорвался сверху и рухнул именно туда, где они должны были стоять. Они избежали тяжёлых травм — возможно, даже смерти. Венди почувствовала, как по коже бегут мурашки. — Вы меня пугаете. — Прямо противоположно тому, чего я добиваюсь. Этот случай можно считать просто совпадением — или знаком того, что мисс Лилли суждено прожить долгую и счастливую жизнь. Она умерла через шестьдесят лет — в девяносто четыре. А теперь вспомните дом в Джорджии, который, как я сказал, ждёт вас. По чистой случайности, Венди, номер дома — восемь-один-один: месяц и день рождения Крикет. А номер улицы совпадает с годом её рождения. Как думаете, это может что-то значить? Позитивная синхроничность? — Вы слегка… странный. — Да, я в курсе. — Но в хорошем смысле, — сказала Венди и положила свой iPhone на лавку, как он просил. Она и Крикет ушли вместе с ним. 13 В Санта-Фе, пока кастрюля на галлон, полная душистого овощного супа, остывала на сушилке рядом с раковиной, Джоанна Чейз задвинула противень с лазаньей в духовку. Маленький салат она уже сделала — тот охлаждался в холодильнике. Теперь она налила себе бокал каберне и прошлась по дому, снова дивясь тому, что бессознательно воссоздала и декор — само ощущение — дома в «Шелесте ив». В её спальне, над кроватью, массивная деревянная полка, которую называли repisa , держала керамику пуэбло, а также резные bultos святого Антония Падуанского, святой Либрады и святого Рафаила. Железо-латунная кровать была застелена покрывалом музейного уровня — белым, с простой вышивкой цветочного мотива, — созданным в 1990-х годах знаменитой ткачихой Терезой Арчуэлетой-Сейгел. За эти годы Джоанна встречалась с несколькими мужчинами, но делила эту постель лишь с двумя. Ни одни отношения не продержались. Сейчас слишком многие образованные мужчины лепили себя под то, как им казалось, как хотят видеть их современные женщины, будто всем женщинам нужно в точности одно и то же; и, лепя себя так, превращались в эмоциональных и интеллектуальных марионеток; хуже всего — они верили в собственную искренность. На деле они подстраивались под диктат сравнительно небольшой кучки публицистов и инфлюенсеров, которым нужно было не равноправие, а контроль. Джоанна находила таких мужчин скучными, слабыми и ненадёжными. Её отец был из тех, чьи слова и поступки соответствовали тому, что самые мизандрические престижные журналы велели мужчине думать и делать, — и мужчину такого сорта она не хотела. Она любила отца, но что-то в нём казалось заученным — даже рассчитанным, — так что ещё ребёнком она не была до конца уверена, настоящая ли его ласка или продуманная и отрепетированная. С верхней полки в глубине гардеробной Джоанна достала пластиковый контейнер размером с четыре обувные коробки. Она отнесла его и недопитый бокал вина на кухню, поставила на стол, опустилась на стул и сняла с контейнера крышку на защёлках. Фотографии были из тех времён, когда семейные снимки делали камерами, а не смартфонами. Коробка была на три четверти заполнена отпечатками. Джоанна думала, что когда-то их было больше, но, возможно, ошибалась. Она не заглядывала сюда годами. Снимки лежали россыпью, без всякого порядка, и она начала раскладывать их по темам и — насколько могла определить — по датам. Среди снимков было несколько её деда, которого она почти не помнила, — седого мужчины с усами моржом. Её отец и мать. Сама Джоанна. Разные работники ранчо. Множество лошадей. Тётя Кэт — с того единственного раза, когда она приезжала. Вот Эктор Альварес, управляющий ранчо, служивший при деде, когда «Шелест ив» был скотоводческим хозяйством, а затем — при Отце, когда акцент сместился на разведение квотерхорсов для скачек и породистых чистокровных верховых, достойных выставок. Эктор один и вместе с женой, Анналисой. Анналиса одна — и иногда с Джоанной или с матерью Джоанны. Фотографии Джоанны и её матери в купальниках — на берегу озера Сапфир, — или закутанных для катания на санях в день метели. Дни рождения и праздники у рождественской ёлки. Сотни снимков. Джоанна потратила полтора часа, чтобы изучить их, вспомнить мгновения, которые они запечатлели, и разложить их по стопкам — и в конце концов не нашла ни одной фотографии Джимми Два Глаза. 14 Эшер забрал у Офелии Пул наручные часы, потому что сказал: время для неё уже вышло, а значит, часы ей ни к чему. Примерно за час до заката Оптайм вернулся за ней. Эшер Оптайм. Он показал ей водительские права, чтобы она знала: названное им имя — действительно его имя, и сделала вывод: он не стал бы раскрывать его, если бы не был уверен, что у неё нет ни единого шанса сбежать. Этот самооскоплённый псих её пугал, но не мог запугать до беспомощности. Он не понимал, почему она не дрожит перед ним, но не мог знать и другого: она годами ждала его появления и жила ради дня, когда он наконец объявится. Оставив свой стул на веранде и дожёвывая одно из печений, которые он достал раньше из запасов, когда на него накатила травяная тяга, он сказал: — Ну что, уже в штаны напрудила? — Не я, — сказала она. — А ты? Нависая над Офелией и придавая своему бледному лицу столь зловеще-значительный вид, какой только мог выжать из себя, будучи вусмерть обдолбанным, он сказал: — Я сопровожу тебя в некрополь. «Нигде так не убеждаешься в тщете человеческих надежд, как там». — Что за осёл, — насмешливо бросила она. — Кто так говорит? — Сэмюэл Джонсон. Хотя он писал о библиотеках, а не о кладбищах. Кажется, это был Джонсон, а не Шекспир. Впрочем, неважно — это всё равно сказал кто-то, чей IQ втрое выше твоего. Он пососал зубы, выковыривая застрявшую крошку печенья. — Посмотрим, как долго ты продержишься за надежду, когда я запру тебя там вместе с гниющими мертвецами. — Если дашь мне поссать, надежды мне хватит с запасом — ровно до того момента, как я тебя прикончу. Офелия позволяла себе разговаривать с ним так потому, что у неё было три преимущества перед этим социопатичным ползучим типом. Во-первых, она прочла то, что уже было написано в его идиотском манифесте, и понимала: им движет раздутое эго и бредовые фантазии. Во-вторых, она была гораздо умнее, чем он думал, — с житейской смекалкой и уличным чутьём, совершенно недоступными его породе. И наконец, он был смехотворен: дурак, лишённый способности к честному самонаблюдению, которое могло бы спасти его от собственной тупости. Ей всего-то и нужно — поиграть с ним психологически и удержаться в живых, пока он не сделает идиотский шаг, который его и убьёт. По крайней мере, так она снова и снова говорила себе — настойчиво, упрямо. Несмотря на чудовищную интенсивность оптаймовой одержимости и едва сдерживаемую свирепость, Офелия отказывалась допускать даже тень тени сомнения. — А ты? — спросила она. — Ты всё ещё ссышь как мужик, или свой писюн тоже отрезал? Его удушённая ярость выдавалась тиками и мелкими судорогами лица. Глаза были как раскалённые фитили, набухшие газовым светом. Шипение фонаря словно исходило от него самого — будто он и был тем великим змеем, что живёт на дне мировой ямы, «пока не проснётся от голода и, водя головой вправо и влево, готовится к своему часу пожирать». Она подумывала процитировать эти строки вслух, но сомневалась, что он узнает источник — Т. С. Элиота, — и была уверена: смысла он всё равно не поймёт. Когда он вынул из кармана куртки выкидной нож, ей показалось, что она всё-таки перешла черту и надавила слишком сильно. Однако нож понадобился ему лишь затем, чтобы перерезать пластиковую стяжку, стягивавшую ей запястья. Он положил лезвие на стол так, чтобы она могла дотянуться, но одновременно вытащил пистолет из кобуры на бедре и дал ей возможность посмотреть в дуло. — Освободи лодыжки, но только не делай ничего тупого. Разрезав стяжки, сковывавшие ноги, она вернула нож на стол, и Оптайм тут же забрал его обратно. Он отпер ключом навесной замок, державший цепь у неё на шее, — и от неё она тоже была свободна. Из уважения к пистолету она не вставала со стула, пока он не приказал подняться. Он повёл её через зал салуна, через заднюю дверь — к нужнику с двумя отверстиями в гладком дощатом сиденье. Он восстановил эту маленькую постройку, почти развалившуюся от времени. В прошлом веке этот сортир обслуживал посетителей салуна, а теперь — Оптайма и его пленников. Раньше, когда он сопровождал Офелию к нужнику, он позволял ей закрыть дверь. На этот раз острая кромка его подавляемой ярости проявилась в том, что он лишил её даже этой малой приватности. В летнюю жару там воняло. В яме под сиденьем копошились жуки, а жирные пауки терпеливо сидели в затейливых гобеленах липкой паутины — везде, где стены сходились с потолком. Полумрак внутри дал бы ей хоть немного скромности — если бы Оптайм не встал сбоку от распахнутой двери, наблюдая за ней, и не позволил солнечному лучу пролиться внутрь, выставив её на свет прямо в процессе. Она отказалась смущаться. Вместо этого она сделала его объектом насмешки. — Теперь, когда у тебя либидо как у дохлого червя, это так ты развлекаешься — подглядываешь, как женщины писают? Подсвеченный сзади, с лицом, утонувшим в тени, и глазами чёрными, как пустые глазницы Смерти с косой, он не ответил. Его молчание было зловещим, и Офелия решила больше ничего не говорить. Когда она закончила, он вывел её на улицу и повёл дальше — с пистолетом в руке — к маленькой каменной церкви на краю заброшенного городка. Солнце, медленно опускаясь к огромным западным горам, несколько минут купало город-призрак в медовой роскоши, от которой кое-какие обветренные здания казались позолоченными. Теперь же поздний день мрачнел кроваво-оранжевым сиянием, жутким, как ведьмины огни. Немногие уцелевшие окна набирали этот цвет и таращились на улицу, как глаза хэллоуинских тыкв. У церкви к широкому крыльцу вели три каменные ступени. Там Оптайм велел Офелии встать на колени. Она послушалась. Держа пистолет в правой руке, с холодным срезом ствола, вдавленным ей в затылок, он левой вставил ключ в установленный им замок. Он открыл дверь. — Ползи внутрь на четвереньках. Она знала: здесь он её не убьёт — ещё нет. Не убьёт, пока не сломает её и не сможет написать в манифесте, что она признала ложное обещание надежды. Сначала ему нужна смерть духа — и лишь потом смерть тела. Его злая вера была построением безумия; однако в ней были принципы, которыми он оправдывал свои поступки. Офелия верила: он будет держаться этих принципов и вести себя предсказуемо. Ей приходилось надеяться, что он исповедует своё сумасшедшее видение с верой истинного фанатика. Другого выбора у неё не было. Она выползла из оранжевого света в церковь — тёмную, как гроб с закрытой крышкой. Оптайм поднял что-то с пола прямо у порога. Это был Tac Light, и Офелия отвернулась от ослепительного луча, когда он направил свет ей в лицо. — Вставай. Она поднялась и огляделась: это было скорее грубое подобие часовни, чем церковь. Пять скамей слева и пять справа от центрального — и единственного — прохода. Крышу держали три балки-затяжки, королевские стойки и стропила. — Садись. Светом он указал на первую скамью слева. Четыре окна были ни высокими, ни широкими. Их заложили кирпичом изнутри. Эта свежая кладка была работой Оптайма — он описывал её в своём манифесте. Кирпичи были практичны: превращали здание и в мавзолей, и в тюрьму; но у них была и символическая цель — стать барьером, чтобы надежда никогда не смогла войти в эту заброшенную церковь. Офелии не нужно было объяснять источник слабого гнилостного запаха, но Оптайм сказал: — Я закончу манифест и отдам его миру, когда в подвале будет семьдесят семь мёртвых. Семеро из них — дети, каждому семь лет или меньше. В своих писаниях он ещё не объяснил, почему остановился на этом числе жертв и почему семеро должны быть детьми. Возможно, он и сам не знал. И даже если бы мог объяснить свою мрачную математику, объяснение вряд ли оказалось бы осмысленным. — Если хочешь узнать свою судьбу без малейших сомнений, — сказал он, — открой дверь в подвал и вдохни поглубже. Почувствуй запах своего будущего во всю силу. Она промолчала. — Я запру тебя здесь без еды и воды. Но когда тебе станет совсем невмоготу, внизу найдётся, чем подкрепиться. Дождевая вода протекает и скапливается там лужами, а похлёбка, что тебя ждёт, куда питательнее того, что пришлось есть партии Доннера, когда их, двести лет назад, зажало глубоким снегом в Сьерра-Неваде и у них не осталось ничего, кроме жилистого мяса их мёртвых спутников. Она сказала: — Ты больной ублюдок. — Так это выглядит для всякого настолько же непросветлённого, как ты. Я оставлю Tac Light — чтобы ты осмотрела свои апартаменты и убедилась: нет ни малейшей надежды на побег. Ты захочешь спуститься к мертвецам, чтобы удостовериться: из подвала нет выхода. Жаль, у тебя нет болотных сапог — так экскурсия была бы менее грязной. Он положил Tac Light на пол, направив луч к алтарной части церкви. Она боялась — но была готова. Она ждала этого годами. Теперь её цель была рядом. Она повернулась на скамье и смотрела, как он уходит — в огненном свете надвигающегося заката. — Когда будешь готова признать, что надежда — для дураков, что ты всего лишь ещё одно животное, рождённое, чтобы умереть, — просто кричи, — окликнул он её. — Рано или поздно я тебя услышу. Он закрыл дверь. В нечестивой тишине она услышала мягкий скрежет ключа в замочной скважине. Тяжёлый засов сел в ответную планку жёстким, холодным клац . 15 Поскольку лето принесло дожди, полого поднимающиеся луга были зелёными, а не золотыми, и один мягкий вал перекатывался в другой. Изящные вздутия и ложбины этого пышного, почти чувственного пейзажа казались почти эротичными, радовали и ум, и сердце — и всё же одинокая безбрежность временами внушала Уайатту Райдеру тревогу, мимолётное ощущение опасной оторванности от мира. Миля за милей он видел слишком мало примет, которые привязали бы эти места ко второму десятилетию двадцать первого века. Будь его Range Rover машиной времени, он вполне мог бы решить, что едет где-нибудь в пятидесятых — а то и раньше. На окружной дороге, а потом уже на частной земле, изредка попадались уродливые вышки сотовой связи — они разрушали чары незапамятных времён. Каждая была оплачена Лиамом О’Хара. Его бездонные карманы позволяли ему получать лучший сигнал даже тогда, когда он выбирался подальше от всего в глушь, — каприз, который, впрочем, шёл на пользу и редким жителям этой части округа. Частная двухполосная дорога, ведущая к «Шелесту ив», когда-то была гравийной, но Лиам заплатил, чтобы её заасфальтировали. В полутора милях от общественного шоссе по обе стороны начали тянуться огороженные луга — и в них не было ни одной лошади, хотя когда-то здесь бегали и паслись табуны. Между покатыми лугами и предгорьями лежало широкое плато. Слева стояли живописные конюшни — белая вагонка, крыши из красной черепицы, — рядом домик смотрителя; всё пустовало. Справа, за полосой ив, служивших ветрозащитой, раскинулось озеро Сапфир — на закатном солнце оно казалось скорее золотым, чем синим: свет ложился на рябь под таким углом, что вода мерцала, переливаясь. Красивый, приземистый одноэтажный дом из местного камня, отодвинутый от берега и стоящий чуть выше озера, был крыт тёмным сланцем; большие окна ловили виды, а по фасаду тянулась глубокая веранда. За домом, на возвышенностях, поднимались тёмные, первобытные хвойные леса, но акров пять вокруг жилища были отданы под широкие газоны и многочисленные группы ив. Перед рядом из четырёх гаражных ворот стоял пикап Ford F-150. Уайатт поставил Range Rover рядом. Поднимаясь по трём каменным ступеням на веранду с тиковым настилом, Уайатт увидел, как с одной из качалок из гнутого дерева встаёт долговязый мужчина в сапогах, джинсах и джинсовой рубашке. Солнце и ветер выветрили его лицо до выражения стойкой, почти образцовой нравственной крепости — хоть сейчас ставь героем любого вестерна Луиса Ламура. — Мистер Райдер, верно? — спросил он. Они пожали друг другу руки. — Рад познакомиться, мистер Поттер. Лиам О’Хара сказал: что бы мне ни понадобилось, вы это обеспечите. — Если вам нужен джинн в лампе, сэр, подозреваю, лампу я, может, и раздобуду. Вэнс Поттер, управляющий «Шелестом ив» и соседними владениями, которые приобрёл Лиам, здесь не жил: вместе с женой он обитал в городке Баклтон, милях в девяти к югу. Он нанимал подрядчиков и местных рабочих, чтобы всё поддерживалось в безупречном порядке. — По правде говоря, — сказал Уайатт, выудив из бумажника визитку и протягивая её Поттеру, — мне нужна только тишина и уединение на несколько дней. Даже будь у вас джинн в лампе, я бы от трёх желаний отказался. Я знаю, чем это всегда кончается. — Ничего, что добыто одним лишь желанием, не стоит того, чтобы этим владеть, — согласился Поттер. — Значит, идея такая: приехали сюда, в Великую Пустоту, расслабиться? То, как он это спросил, и лукавый блеск в его серых глазах подсказывали: он, похоже, привык относиться к официальным версиям именно как к версиям — то есть к историям. Уайатт не мог представить, что ему потребуется от Поттера что-то, кроме ключей и короткой экскурсии по дому, — но держаться с человеком следовало по-хорошему, а значит, с самого начала говорить честно. — Вообще-то я частный детектив. Похоже, признание его порадовало: Поттер улыбнулся. — Погуглил вас, чтоб понять, что к чему. Интернет полон вранья, но там пишут: вам тридцать девять, и вы сыщик — в лучшем смысле этого слова — с двадцати одного. Как я понял, первое, что вы сделали, получив лицензию частного детектива, — это так прижали родителей расследованием, что им жизнь мёдом не показалась, и вывели на чистую воду их делишки: они обирали стариков, выманивая у них все накопления. Уайатт сказал: — Как острее змеиного зуба иметь неблагодарного ребёнка. Поттер покачал головой. — Я-то, если про себя говорить, предпочту праведного ребёнка — и, если мне и правда положена благодарность, я её, наверное, получу. Не стану спрашивать, что вы тут расследуете, но если это я, так вы тогда идёте напролом, как пёс на кость. — Это не вы. Но даже если бы вы — я бы вам не сказал. Поттер рассмеялся. — А я почти жалею, что не я. С вами, кажется, было бы интересно рядом ошиваться. Дом был большой — тысяч семь квадратных футов, — но он, в общем, сам себя объяснял. Кладовую, холодильник и ванные комнаты оставили укомплектованными после визита семьи О’Хара на прошлой неделе. Ничего больше не требовалось. Осмотр занял десять минут. Поттер сказал: — Наш мистер О’Хара собирается тут всё обновить — механику, отделку, — но только после того, как пару раз приедет и поймёт, что именно нужно. А по мне — дом и так чертовски славный. Уайатт проводил управляющего до пикапа. — Раз вы за этим местом присматриваете, с вами тут случалось что-нибудь… необычное? Поттер остановился, положив руку на водительскую дверь. — Слово «необычное» — оно ведь очень широкое. После короткой паузы Уайатт сменил формулировку: — А если вместо «необычное» сказать странное ? Этот человек не был из тех, кто выдаёт мысли незащищённой мимикой. Он долго смотрел Уайатту в глаза, прежде чем ответить: — Не видел я, чтоб бигфут по лугу припустил, и не видел летающей тарелки, что спускается с самой луны. Но иногда… — Он повернул голову, оглядывая озеро, землю, конюшни. Когда продолжил, в голосе появилась суровая торжественность. — Может, потому что у места дурная история — трагедии, понимаете, — и когда я их вспоминаю, это раззадоривает воображение. Но иногда… Поттер умолк. — Иногда? — поднажал Уайатт. Пожав плечами, смотритель будто отмахнулся от того, что собирался сказать, и заговорил уже легче: — Да ну… иногда, когда я тут работаю один, мне кажется, за мной наблюдают. Так убедительно, что на загривке волоски дыбом встают. Но какое место — такое большое и такое пустынное — не заставит мужика время от времени так себя почувствовать? Интуиция подсказывала Уайатту: Поттер что-то недоговорил — и дальнейшие расспросы всё равно не заставят его это выложить. Они пожали друг другу руки, и управляющий уехал. Когда пикап Ford скрылся из виду, Уайатт Райдер позволил взгляду бродить куда угодно: по тихим конюшням, по редеющей чёрной ленте асфальта, от одной группы ив к другой… Тени тянулись на восток, словно жаждали соединиться с надвигающейся ночью; умирающий день разливал по земле красноту, и по воде бегала рябь огня — в том озере, где когда-то умерла женщина. 16 Офелия Пул подняла Tac Light с пола в центральном проходе, где его оставил Оптайм, вернулась на скамью и выключила луч, чтобы сберечь батарейки. Темнота сомкнулась без пощады: ни малейшей щёлочки света — ни в одном из заложенных кирпичом окон. Конечно, день уже выцвел до алой сумеречной полосы, так что и снаружи осталось не так много света, чтобы пробиться внутрь. Ей было о чём думать: какие есть варианты, если они вообще есть; какой план действий можно выстроить. Сверху донёсся мягкий звук, которого она не смогла сразу распознать. Потом — тишина, и звук повторился: слабый, крадущийся. Наверное, мыши, а то и крысы. Ни те ни другие её не тревожили. Слепая, она видела в мысленном взоре лишь своего похитителя — и именно потому его облик ужасал, что казался таким обыкновенным. Его разум, выгребная яма невежества и ненависти, кишел убийственными фантазиями; а в своём крайнем нарциссизме он убеждал себя, будто жажда власти — благородная миссия искупления. Его внутреннее зло было ядом, столь едким, что на лице должна была остаться хотя бы тень разложения, — но он был змеёй, способной сойти за искреннего служителя. Она боялась его — и одновременно испытывала облегчение от того, что он наконец появился. Через неделю после гибели её идентичной сестры-близнеца, Октавии, Офелия верила — необходимо было верить, — что её пощадили ради важной цели. Она не знала, какой именно, и никогда не думала, что от неё может потребоваться убить убийцу — того, кто способен совершить массовое убийство. Но даже приходя в себя после хлороформа, она уже понимала: Эшер Оптайм — причина того, что в аварии погибла не она. За рулём была она, и хотя виновата была не она — виноват был дальнобойщик с проблемой алкоголя, — за рулём была она . На переднем пассажирском сиденье Октавию наполовину расплющило и обезглавило. За рулём, в трёх футах от неё, Офелия отделалась сломанным указательным пальцем, сорванным ногтем и расцарапанным подбородком. После случившегося у неё, насколько она могла понять, оставалось всего два выхода: либо горе и вина со временем уничтожат её, либо она выберет верить, что её пощадили ради важного дела — и, выполнив его, она будет искуплена и в конце концов заслужит право быть рядом с Октавией в мире за пределами этого. Они были не просто одинаковыми; они были, как Офелия иногда говорила, сиамскими близнецами, родившимися раздельно. У Офелии был свой круг друзей, у Октавии — свой, были и общие, но ни с кем больше они не были и близко настолько близки, как друг с другом. Они часто договаривали друг за друга фразы. Когда одна рассказывала шутку, другая нередко начинала смеяться ещё до развязки — угадывала её. Иногда они произносили друг другу три слова, полные нежности, — «Моя сестра — я», — когда вдруг одновременно приходили к одному и тому же выводу, переживали одно и то же озарение или замечали что-то, что одинаково восторгало обеих. Различия между ними были. У Октавии сердце было мягче, чем у Офелии; у Офелии ум был быстрее, чем у Октавии. Обе были музыкальны, но абсолютный слух был только у Октавии: она с первого раза раскачала пианино, едва села за клавиши, — и терпеливо учила Офелию, пока ученица не стала играть почти так же хорошо, как учительница. Моя сестра — я. После такой близости утрата, которую Офелия понесла в аварии, казалась ампутацией, навсегда оставившей её неполной. Теперь она сидела в этом разосвящённом мраке, и внутри у неё горел свет предназначения — он согревал сильнее, чем холодил её Оптайм. Каменные стены молчали, как молчали уже больше полутора веков. Сверху больше не донеслось ни звука, хотя деревянный пол под ногами время от времени усаживался — поскрипывал, щёлкал: доска расширялась от летней жары. Дверь в нижнее помещение была закрыта. Иначе вонь разложения была бы нестерпимой, а так она лишь нервировала. Оптайм уверял, что в подвале нет выхода из церкви, но намерение у него было ясное: заставить её сомневаться, не ложь ли это. Он оставил фонарь, чтобы она спустилась к мёртвым и поискала выход — потому что представлял: вид распухших, разлагающихся тел вытянет из неё последнюю надежду и подготовит ко второй смерти, смерти тела. Она не станет себя этому подвергать. В день аварии, до того как спасатели вскрыли смятую водительскую дверь пневматическим Jaws of Life, она была заперта рядом с искорёженным телом сестры — зрелищем, которое ещё долго преследовало её во снах. Она доверяла себе: когда дело дойдёт до столкновения, она сумеет ответить Оптайму мужеством. Но она не решалась брести среди жертв безумца: любое разложившееся лицо, расцветающее в луче Tac Light, слишком остро напомнило бы ей изуродованные черты сестры и её глаза, остекленевшие от смертного шока. Сверху раздался новый звук — уже не такой крадущийся, как прежде. Шуршание-трепет сменились гулом крыльев, рассекающих воздух. Офелия щёлкнула Tac Light и повела лучом по темноте, выискивая птиц. Они сидели на спинке скамьи в двух рядах перед ней: пара ворон. Они наклоняли головы набок, с интересом разглядывая её. Птицы были достаточно упитанными и, судя по всему, здоровыми — значит, в церкви они не могли застрять надолго. Более того, возможно, они и вовсе не были заперты: находили дорогу внутрь и наружу через дыру в крыше. Офелия встала и вышла в проход, направив свет к потолку; она ощупывала лучом балки, стойки, прогоны, искала разрыв в стропилах, пролом в крыше. Через пару минут она поняла, что лучше дождаться яркого утреннего света — он покажет, как вороны попадают внутрь, — а сейчас обыскать неф и алтарную часть: вдруг найдётся обломок доски или ржавый гвоздь, который можно будет использовать как оружие. Вороны следовали за ней куда бы она ни шла: перепрыгивали со скамьи на скамью, потом — на алтарное ограждение. Хотя обычно их порода криклива, эти двое не каркали и не визжали. Их настойчивый интерес к ней, да ещё в сочетании с молчанием, вскоре убедил Офелию: с ними что-то не так, в них есть что-то странное. 17 Луна за окном висела низко и золотилась — скоро, поднимаясь выше, она побледнеет. Кран в раковине ронял каплю примерно раз в минуту; та ударялась о нержавеющую чашу, извлекая едва слышный глухой звук, будто отсчитывала время до какого-то смертного события. Если Джоанна и была одинока, как настаивала тётя Кэт, то сейчас одиночество рождалось не от отсутствия мужчины в её жизни, а от множества фотографий, которые не отпускали её даже за ужином у кухонного стола. Память о «Шелесте ив» как о зачарованном месте с годами потускнела. И всё же снимки вернули ей такое острое ощущение магии этой земли, что казалось: она не просто забыла эту сторону ранчо, а по какой-то причине сознательно вытеснила её. Дожёвывая последний кусок лазаньи, которую приготовила на ужин, она услышала, как завёлся автомобильный двигатель и взвыл, словно водитель давил на газ. Уронив вилку, Джоанна вскочила; та с лязгом ударилась о тарелку. Глухой, но всё равно громкий рёв завибрировал в стенах. Она повернулась к источнику звука — и всё же не решилась сделать шаг навстречу тому, что её ждало. Вся эта недавняя странность началась больше трёх недель назад, когда запертый в гараже Lincoln Continental сам по себе завёлся. Насколько ей было известно, с тех пор машина не сбоила — до сегодняшнего вечера. Зазвонил настенный телефон. Вздрогнув, Джоанна взглянула на него, уверенная, что это снова та женщина, которая звонила ей до рассвета в этот долгий день. Пусть звонит. После четырёх гудков включится голосовая почта. Но не включилась. Телефон продолжал звонить — звонить, звонить, — а в гараже ритмично рычал двигатель, словно некая сила, неподвластная её пониманию, намеревалась выдавить из неё ответ. Она подошла к телефону. На дисплее не высветилось ни номера, ни имени. Джоанна смотрела на трубку, и пронзительный звон требовал внимания; тем временем рёв в гараже усиливался, пока в воображении не вспыхнул безумный, но пугающе убедительный сверхъестественный сценарий: откажет стояночный тормоз, коробка сама перескочит из «паркинга» в «драйв», дом содрогнётся, когда одержимая демоном машина проломит стену гаража и ворвётся на кухню — раздавит её насмерть о холодильник. Она сорвала трубку с рычага — и звон умолк. В гараже Lincoln перестал газовать и перешёл на холостой ход. Как и прежде, заговорил смутно знакомый, но неузнаваемый женский голос — без эмоций, в пугающе спокойной манере, совершенно не соответствующей словам. — Джоджо, меня закручивает в Бедлам. Большое тёмное небо. Ужасное большое тёмное небо. Только ты можешь мне помочь. — Кто это? — потребовала Джоанна. — Ну же. Быстрее. Пожалуйста. Джоанна повесила трубку и отвернулась от телефона — и тот тут же снова зазвонил. Когда она шагнула в соседнюю прачечную, двигатель опять взвыл, и она поняла: теперь это был Aviator, а не Continental. Она сняла электронный ключ с перфорированной панели и распахнула дверь. Из гаража клубами хлынули выхлопные газы. Фары огромного внедорожника полыхали. Машина чуть покачивалась на шинах, как сдерживаемый бык, рвущийся в атаку. Хотя этот всплеск чертовщины и тревожил её, до сих пор она не чувствовала опасности — до этой минуты. Джоанна замерла на пороге. Отступить было бы вовсе не стыдно. Ей нечего было доказывать. Или всё же есть? Если её забывчивость была не просто тем, чем обычно бывает забывчивость, — если это было не время, стирающее детали, — если она старательно выстирала цвет из всех воспоминаний о «Шелесте ив» и развесила поблекшие картинки где-то в самой дальней глубине сознания, — значит, среди них могла ждать своего часа тревожная правда, из-за которой она и затеяла эту усердную стирку прошлого. Она включила верхний свет в гараже, пересекла порог и обошла Continental, направляясь к левому борту Aviator. Когда она открыла дверцу, двигатель внедорожника перестал раскручиваться и снова перешёл на холостой ход. Почувствовав чьё-то присутствие, Джоанна оглядела гараж. — Кто здесь? Что вам нужно? Но никто не ответил; никто не показался. Она села на водительское место, захлопнула дверь и посмотрела на карту на экране бортового компьютера. Там светился оранжевый квадрат со словом «СТАРТ». Как и несколько недель назад, когда это случилось впервые, женский голос навигации велел ей соблюдать все правила дорожного движения и следовать указаниям к месту назначения — хотя Джоанна не нажимала «СТАРТ». В тот прошлый раз, в растерянности и возбуждении, она не подумала прочитать адрес, который был введён в Continental — адрес, который она никогда не программировала и который, казалось, выбрала сама машина. Теперь она увидела именно то, что ожидала: номер на окружной дороге в Монтане, адрес, который она так и не смыла из памяти, — то самое место, где частный проезд к «Шелесту ив» отходит от общественной асфальтовой дороги. — Кто вы? — спросила она так, словно человек, управлявший навигационной системой внедорожника издалека, должен был её слышать. Ответа не последовало. 18 В каждой комнате горела не больше чем одна лампа. Если у неё был трёхрежимный выключатель, Уайатт ставил самый слабый свет. В противном случае он набрасывал на абажур полотенце. Он открыл банку деликатесного чили — на филе-миньоне, густого и острого, — которую нашёл в кладовой. Разогрел в духовке и вычерпывал ложкой прямо из ёмкости, обходя дом. Потом съел консервированные персики, а когда они закончились, снова и снова бродил по комнатам и коридорам, попивая кофе. Он не искал ничего конкретного — просто прислушивался к дому, привыкал к нему. Настоящая работа начнётся утром. При таком приглушённом освещении он видел и интерьер, и кое-что из ночи за большими окнами. Залей он весь дом светом — и почувствовал бы себя слепым перед любой угрозой снаружи. Хотя он не верил, что опасность нависла немедленно, суровый опыт научил его действовать так, словно она есть всегда. К тому же его слегка пробирало — не столько из-за дома, сколько из-за земли вокруг. При всей зелёной, сочной роскоши этих тысяч акров он вряд ли чувствовал бы себя более оторванным от мира, окажись он вдруг перенесённым в бесплодный кратер на Луне. Уайатт Райдер, тридцати девяти лет, восемнадцать из которых он был частным детективом, родился и вырос в городе. Мошенники — вроде его вороватых родителей — предпочитали жить в мегаполисах не только потому, что там больше рыбы, которую можно подсечь на крючок, но и потому, что миллионы образованных горожан заглатывали наживку быстрее, чем провинциальные жертвы. Расхожее представление о том, будто жители больших городов поголовно искушённые и битые, опровергалось бесчисленными исследованиями: в городах более высокий процент людей, чем в сельской местности, страдает не только депрессией и психозами, но и живёт с подспудной, тлеющей паранойей, из-за которой легче верит в теории заговора. В выражении «обезумевшая толпа» была доля правды. Умелые аферисты быстро научались пользоваться этой паранойей «мы против них»: они выставляли себя врагами того заговора или той части общества, которую их несчастные жертвы в данный момент больше всего боялись и ненавидели, и ловко завоёвывали доверие тех, кого собирались обчистить. Поэтому частному детективу, которому нужно зарабатывать на жизнь, но который при этом хочет валить мошенников и прохиндеев, куда труднее оплачивать счета и получать удовлетворение от работы, если он откроет контору в Мейберри, а не в Манхэттене. В случае Уайатта его Манхэттеном был Сиэтл, хотя дела нередко уводили его далеко от «Изумрудного города». Ему хотелось никогда не забираться дальше от стеклянно-стальных башен и шумных бетонных проспектов, кишащих людьми, чем ранчо «Шелест ив». Раньше, после того как Вэнс Поттер уехал и звук его пикапа окончательно растаял, тишина этой кажущейся бесконечной земли — по опыту Уайатта — была настолько неестественной, что к нему подкралось ощущение чего-то странного, сродни тому, которое Поттер описывал как свою порой возникающую реакцию на это место. Уайатт был наименее суеверным из людей — не настолько впечатлительным, чтобы слова Поттера могли его расшатать. И всё же, стоя в красном закате, на исходе света, он почувствовал, что за ним наблюдают. Более того, это ощущение было таким сильным, что, оглядывая двор и ближайшие к нему ивы, он вдруг подпал под нелепую уверенность: тот, кто смотрит на него, не прячется вдалеке с биноклем, а находится совсем рядом — в нескольких ярдах, а может, и на расстоянии вытянутой руки, реальный, но каким-то образом невидимый. Тревожило его скорее то, что воображение разгулялось, чем то, что могло таиться там, в гаснущих сумерках, — и он вернулся в дом. В знак презрения к беспочвенным страхам он не запер парадную дверь. Позже, уже после наступления ночи, когда он ел, обходя жилище, он, проходя мимо, задвинул засов — без всяких демонстраций, почти не отдавая себе в этом отчёта. Он всё ещё бродил по комнатам, разглядывал их, согретый второй кружкой кофе, когда присутствие, которое он ощущал раньше, обнаружило себя — правда, в форме, совершенно для него непостижимой. 19 Как сказано в историческом манифесте Эшера Оптайма, заброшенная Зиппора служит свидетельством преходящей природы человечества, подтверждением истины о том, что гибель вида прописана в его генах. Это не город-призрак, как хотелось бы романтикам. Это руины — всё, что осталось от надежд самовлюблённых мужчин и женщин, которые умерли и исчезли так, словно их никогда не было. Разваливающийся городок не может быть обиталищем призраков, потому что здесь нет ни привидений, ни духов, которые пережили бы тех, кто жил и умер здесь. Каждый вечер, прежде чем лечь спать в полночь, Эшер проходит по улице, где — когда есть луна, как сейчас, — тончайшая пыль под ногами серебрится в лунном сиянии, и это вполне подходит дороге, ведущей его к великой судьбе. В этом тусклом отражении солнца — звезды-покровительницы Земли, что пылает по другую сторону планеты, — обветшалые здания кажутся единственными призрачными присутствиями: бледными силуэтами, которые художник процарапал в чёрной туши, покрывающей белую глину на листе скрэтчборда. Эшер останавливается перед церковью, ждёт крика, но не получает награды — крика нет. Он терпелив. Офелию не так-то легко сломать, но в конце концов она сломается. Хотя ему больше по душе небесная панорама без луны, он откидывает голову и смотрит в бесконечность — и она его завораживает. Вселенная — кладбище. Её суровая истина — в совершенной черноте между мерцающими миллиардами далёких солнц, в темноте пустоты. На фоне моря черноты свет звёзд ничтожен и холоден; он был излучён так давно, что к тому времени, когда его видят на Земле, многие из тех солнц уже сотни тысяч лет как мертвы. Эшер может представить, как это будет прекрасно, когда, спустя бесчисленные тысячелетия после того, как погибнут последний мужчина и последняя женщина, погаснет и последняя звезда. Тогда вселенная станет холодной, без единой искры света, и всё, что останется от творений человечества, будет лежать неподвижно и мёрзло под большим тёмным небом. Большое тёмное небо. Иногда, когда он стоит здесь, на единственной улице Зиппоры, подняв взгляд к ночному своду, его охватывает восторг от неизбежного пришествия небытия. Звёзды вдохновляют нигилистов на более высокую цель, чем влюблённых. 20 Ковры навахо, керамика пуэбло, коллекция медных пепельниц в виде ковбойской шляпы, затейливо расписные мексиканские стулья, спальня, целиком обставленная антикварной мебелью из веточного плетения, диваны, укрытые яркими пледами Pendleton: всё это оставалось здесь при двух предыдущих владельцах, а Лиам О’Хара хотел жить среди этих вещей и прибавлять к ним новые. Для городского парня вроде Уайатта Райдера этот декор был несомненно тёплым и красивым — и всё же казался чуждым, почти потусторонним и навязчивым. Хватит, значит хватит. Лиам О’Хара собирался удвоить площадь дома — с семи тысяч до четырнадцати тысяч квадратных футов — не потому, что нынешних комнат не хватало, чтобы развернуть весь спектр такого декора, а, возможно, потому, что у мультимиллиардеров всё обязательно должно становиться больше. Его увлечённость тем, что он называл стилем «Санта-Фе и настоящий Запад», была такова, что ему требовалась не дополнительная жилая площадь для отдыха в подобном месте, а пространство, чтобы разместить то, что он хотел собирать. Ну да, человек пахал, построил процветающую компанию, дал работу тысячам, создал для других больше богатства, чем для себя, — значит, заслужил право распоряжаться своими деньгами как хочет. Уайатт завидовал ему не из-за состояния, а из-за семьи, с которой тот всем этим делился. Жена Лиама, Линдси, была красива, умна, тёплая, с отличным чувством юмора; дети, Лора и Тэвис, — живые, но воспитанные, сообразительные, но без наглости. Сам Уайатт ещё не был женат. Он ещё ни разу не был помолвлен. Чёрт, у него ещё не было отношений с женщиной, которые не заканчивались бы глухими подозрениями, взаимными упрёками и сожалением. Его любовная жизнь была романтична примерно как соревнование по армрестлингу. Он достаточно трезво смотрел на себя, чтобы понимать: проблема в нём — не в женщинах, — но он не знал, как себя починить. Проходя снова через большую, тускло освещённую гостиную и допивая вторую кружку кофе, он думал уже не о том, зачем приехал в «Шелест ив», а о Сандре Чан, адвокате, которая была его последней спутницей. Он по-настоящему дорожил ею — и всё же потерял. Вернее, сам прогнал, усомнившись в ней без причины и оскорбив недоверием. Если бы в гостиной не было стены из девятифутовых окон, мысли о Сандре Чан, возможно, настолько отвлекли бы его, что он не заметил бы жутковатого свечения на лужайке перед домом. В этой сельской безбрежности единственным заметным ночным светом обычно бывает либо рукотворный, либо лунный — но ни тот ни другой не объяснял того, что происходило за верандой. Сияние было рассеянным, мягким облаком желтоватого света, которое, казалось, и лениво клубится, и пульсирует, двигаясь туда-сюда в пяти-шести футах над газоном. Уайатт стоял и смотрел на него минуту или дольше, пытаясь понять, что это, но ему нужно было рассмотреть поближе. Когда он вышел на веранду, августовская ночь оказалась мягкой, даже чуть тёплой для Монтаны. Как и днём, над землёй лежала неподвижность: всякий след ветра был будто заперт в своде дальних гор. Ступив на траву, он понял, что за явление плавает перед ним, — работа природы, которая выглядела на удивление неестественно. Облако было роем из сотен светлячков — возможно, тысячи и больше; их мягкие брюшки пульсировали, светились изнутри, каждый — крошечная лампочка, но вместе они давали света столько, что при нём можно было бы читать. Светлячков он видел и раньше — чаще всего в юности, в летние вечера в пригороде. Но тогда насекомых было куда меньше: каждый огонёк обозначал одиночный маяк, идущий по своему маршруту. Подумай он о светлячках независимо от этого неожиданного зрелища, он, пожалуй, решил бы, что в Монтане их не бывает, и уж точно не допустил бы мысли, что они собираются в такие стаи. Лиам О’Хара, рассказывая о волшебных и пугающих событиях, из-за которых ему с семьёй пришлось прервать первый отпуск на ранчо, об этом не упоминал. Хотя и загадочное, это зрелище было скорее чарующим, чем страшным, и чем дольше Уайатт вглядывался, тем более чудесным оно становилось. Рисунки пульсирующего света подсказывали, что эти крошечные насекомые выстроены во множество нитей, а не движутся каждый как придётся. Нити сплетали сложные, взаимосвязанные узоры с фантастической точностью, ни малейшего вмешательства одного в другой. Уайатт подумал об извилинах мозга: каждый светлячок — как нейрон, подающий импульс. Два десятка светлячков могли бы плыть по ночи с такой лёгкой грацией, что были бы бесшумны, как само движение света. Но эти куда большие количества рождали тихое шуршание — словно в полёте они должны шептать какую-то тайну, которая, будь она понятой, отдёрнула бы завесу, скрывающую правду о мире. Красота явления была такова, что, как зачарованный ребёнок, он протянул к рою правую руку, надеясь, что один из них сядет на палец и позволит рассмотреть себя поближе. Вместо этого общий узор резко преобразился: стал пульсирующим потоком света, будто комета с хвостом; трижды обвился вокруг него — и засверкал прочь от дома. Как бы безумно это ни звучало, Уайатт был уверен: тройная спираль — приглашение. И он последовал за роем через лужайку к озеру, где луна любовалась своим отражением; момент вдруг обрёл лёгкий диснеевский налёт. Рой привёл его к причалу, и там комета снова сгустилась облаком над дверью лодочного сарая — дверью высотой с человека, из выветрившегося красного дерева. Когда Уайатт подошёл, светлячки рассеялись, рассыпались в темноту, как гаснущие искры фейерверка в День независимости, — и исчезли так, словно были лишь видением. Опустив взгляд, он увидел в лунном свете: дверь лодочного сарая приоткрыта. Он был уверен, что, когда подошёл, она была плотно закрыта. От Лиама О’Хара Уайатт знал историю владения. Двадцать три года ранчо принадлежало Рою и Айви Корнблут — у них Лиам и купил его. Корнблуты держали успешное коневодческое хозяйство. За время их жизни в «Шелесте ив», судя по всему, не произошло ничего из ряда вон выходящего и даже ничего особенно драматичного. До Роя и Айви владельцами были Эмелия и Сэмюэл Чейз. Эмелия утонула в озере Сапфир. Всего через две недели Сэмюэла растерзал и убил медведь. Хотя те смерти были давно в прошлом, у некоторых покупателей мог бы возникнуть суеверный страх покупать место, где случились две такие трагедии, одна — особенно ужасная. Лиам и Линдси в проклятия не верили. Для них эта история была колоритной, а не проблемной. Долгая неподвижность дня вдруг уступила ветерку, налетевшему с лесистых гор на севере: он вздрогнул на тёмной воде, исказил отражение луны и взъерошил Уайатту волосы. Под мягкой ладонью ветра дверь лодочного сарая поползла внутрь на скрипучих петлях, открывая не что иное, как тьму, ещё более густую, чем сама ночь. Эмелия Чейз пришла сюда в последний день своей молодой жизни, спустила на воду ялик — и не вернулась. Тело выбросило на берег. Её дух не обитал здесь двадцать четыре года спустя. И всё же, пока вода тихо плескалась о сваи под досками причала, Уайатт испытывал странное чувство: дверь открывает не ветер, а кто-то изнутри тянет её на себя, безмолвно приглашая… к чему? Внутри лодочного сарая что-то тихо стукнуло — и через несколько секунд стукнуло снова. Может, там был пришвартован ялик или небольшая моторная лодка, оставленная на воде; она задевала резиновые отбойники, которые её защищали, пока озеро ритмично поднималось и отступало под корпусом. Фонарика он не взял. Но внутри, справа от двери, должен быть выключатель. Можно нащупать его и щёлкнуть, не переступая порог. На долгую секунду собственная нерешительность удивила и встревожила его: у этого страха не было разумной причины. Но интуиция — первичное знание, которое рождается в уме раньше всякого обучения и всякого рассуждения, — уже не раз служила ему верой и правдой; и если прежде она была лишь слабым током, то теперь стала проводом высокого напряжения, настойчиво гудящим где-то на задворках сознания. Светлячки улетели, так что, какова бы ни была причина явления, ответ не прятался в лодочном сарае. Ничего там не требовало расследования в такой поздний час — и утром всё будет на месте. Возвращаясь к дому, он оглянулся лишь раз. На кухне, сполоснув кружку из-под кофе, он налил в неё холодного пива и плеснул туда рюмку виски. В 11:10 он ушёл в гостевую спальню, где оставил багаж. Из чемодана он достал Heckler & Koch Combat Competition Mark 23 под патрон .45 ACP. Вставил магазин и положил пистолет на прикроватную тумбочку. Хотя их переживания были тревожными, Лиаму и его семье не понадобилось оружие, чтобы защититься от угрозы или быть уверенными, что они смогут уехать, когда захотят. Однако, когда события на ранчо приняли странный оборот, скрытая за ними, казалось, злоба в какой-то момент быстро пошла на эскалацию. Задержись они ещё на час-другой — и, возможно, даже пистолет, который Лиам имел право носить, оказался бы недостаточен. Двустворчатые французские двери вели на террасу с видом на озеро, и в спальне было два окна. Уайатт задёрнул портьеры на всех. Он собирался перед сном выключить лампы по всему дому, но передумал. Фонарика у него не было. Если ночью случится что-нибудь тревожное, ему не улыбалось пробираться по тёмному дому, нащупывая выключатели. 21 Многочисленные тонкие лучи послеполуденного солнца пронзали ветви сосен и лапы других вечнозелёных деревьев, рассыпая на тропе сокровище — россыпь золотых монет, что не звякали и не стучали под ногами маленькой Джоанны, пока она гналась за медведем. Там, где низкие ветви не мешали, громадный гризли бежал на задних лапах, высоченный, под восемь футов, а потом снова переходил на четыре — тяжеловесно, но стремительно, как кошка. Она мчалась следом, смеясь и окликая зверя — «мистер Смоуки», — хотя это, конечно, был не тот мультяшный бурый медведь из роликов лесной службы по телевизору. Они выскочили на залитую солнцем поляну, на луг, где зелёная трава и полевые цветы будто выпрыгивали из земли им навстречу. Там паслись двое оленей — рогатый самец и лань. Жуя с довольным видом, они подняли красивые головы и посмотрели на Джоанну и мистера Смоуки с интересом, но без страха. Гризли подвёл девочку к оленям и остановился чуть поодаль, чтобы те не поняли его намерения превратно. Джоанна рванула вперёд, и когда она приблизилась, олени резво ускакали прочь — не из страха, а как проводники в следующую фазу игры. Самец повёл лань, а лань повела девочку с луга — в другое крыло леса, дальше по оленьей тропе. Стаи сизых голубей пронеслись между стволами, радостно воркуя своим п-п-п-пруу в полёте, а по обе стороны от неё бежали рыжие лисицы, и их густо опушённые хвосты тянулись за ними, как длинные шерстяные шарфы. Они промчались мимо взрослой Джоанны, спящей в кровати среди деревьев, в бледном свете телевизора, настроенного на пустой канал; дальше — и теперь уже вниз, через лес, который редел настолько, что под ним успевал подняться подлесок из кессельринги и татарской жимолости, и пышный изумрудный ковёр с его урновидными цветками. Дальше, всё дальше они неслись — мимо скального выступа, на котором стоял Lincoln Aviator, мимо зарослей лапчатки Фаррера с каскадами белых цветов, мимо низкорослой голубики с красными листьями и синими ягодами, мимо костенца «венерин волос» и папоротника-солодки — всех растений, названия которых она знала потому, что мама учила её. Самец, лань, девочка пронеслись мимо волжанки с её метёлками кремовых цветков, мимо белой полыни, мимо пары чемоданов, уже упакованных и готовых, — и выскочили из деревьев в высокую траву, где олени остановились снова пастись. Маленькая Джоанна побежала дальше одна — из высокой травы, через недавно скошенный газон, к группе яблонь, в самом центре которой на скамейке сидела маленькая ссутулившаяся фигурка. Хотя она бежала и бежала, когда она устроилась рядом с мальчиком, дыхание у неё не сбилось. Ей было восемь, ему — одиннадцать. Он сидел, отвернувшись от неё, когда она сказала: Ты потрясающий, Джимми! Ты лучший тайный друг, какой только может быть у девочки. Тогда он повернулся к ней — рот у него был почти в полтора раза шире, чем должен, и полон кривых зубов. Один глаз — голубой и ясный, другой — тёмный, налитый кровью. Голова большая, перекошенная — как могла бы исказиться и её собственная, вздумай она глянуть на себя в кривом зеркале в комнате смеха. Этот мальчик, которого считали неспособным к речи, этот мальчик, который за всю свою жизнь не произнёс ни слова и сообщал окружающим о своих желаниях и нуждах хрипами и обломками звуков, заговорил — грубым, сиплым голосом: « Я в тёмном месте. Я заблудился. Ужасное большое тёмное небо. Я опасен для себя и для других. Только ты можешь мне помочь, Джоджо. Пожалуйста, приди и помоги мне». Она ещё не успела ответить, а он уже посмотрел мимо неё — туда, к далёкому озеру. Если кому-то и без того могло показаться, что его лицо внушает страх, то ужас, который вдруг стиснул его, дёрнул и перекроил жалкие черты так, что они стали похожи на гоблинскую маску. Когда Джоанна тоже посмотрела на озеро, она увидела: к ним идёт мама — волосы мокрые, прямыми прядями, одежда насквозь промокла, словно она поднялась из глубокой воды. Лицо у мамы было серым и распухшим, а глаза — молочными. Джоанне было всего восемь — на год меньше, чем было тогда, когда мама утонула. Это не имело смысла. Как мама могла утонуть на год раньше своей смерти? И всё же она шла — уже почти к яблоням, тянула к дочери одну руку, уже среди деревьев. Джимми Два Глаза сказал: « Беги, Джоджо. Беги!» Джоанна вскочила со скамейки, но не знала, к какому убежищу бежать — и вообще, бежать ли. Утонула мама или нет, это была её мама, которая всегда любила её. « БЕГИ, БЕГИ, БЕГИ, ДЖОДЖО!» За садом показался Aviator, и Джоджо рванула к внедорожнику. Задняя дверь распахнулась сама, когда она подбежала. Она влезла внутрь. Дверь захлопнулась. Мамино мёртвое лицо нависло за стеклом, и женщина забарабанила по нему обеими кулаками. Неизвестный водитель — кто бы он ни был — прибавил газу, уносясь оттуда через акры газона, мимо дрожащих ив, к дому; и именно тогда Джоанна поняла, что на заднем сиденье она не одна. Каким-то образом труп, от которого она только что умчалась, теперь сидел рядом с ней. Глаза белые, как варёные яйца, серое лицо в оспинках, бледные губы, изъеденные рыбой, зубы, испачканные какой-то грязью… Мама улыбнулась… …Джоанна ахнула и выронила две пластиковые бутылочки с косметикой для ухода, которые собиралась положить в косметичку. Бутылочки с грохотом ударились о пол и покатились прочь, и она поняла: она стоит в ванной, в пижаме. В зеркале она увидела за собой открытую дверь. Она почти ждала, что мама выйдет за ней из сна, но в дверном проёме никто не появился. Озадаченная, глядя на содержимое раскрытой косметички — тушь, кисточки, ватные палочки и прочее, — она медленно осознала: в какой-то момент она встала с постели и, всё ещё видя сон на ходу, начала собираться. Чемоданы. Во сне пара чемоданов стояла у оленьей тропы, когда она бежала следом за самцом и ланью. У неё закружилась голова, и она прислонилась к туалетному столику, пока краткий приступ дезориентации не прошёл. В спальне чемоданы на колёсиках стояли у кресла. Выдвижные ручки были вытянуты на всю длину и зафиксированы. Она наклонила один чемодан на колёса и потянула — ровно настолько, чтобы убедиться: он тяжёлый, набит до отказа. Джоанна не помнила, чтобы собиралась в дорогу. Она никогда раньше не лунатила и не переживала никакого фугоподобного состояния. Она не могла понять, как могла упаковать вещи, оставаясь внутри сна. И всё же теперь она начала вспоминать, как выбирала одежду и аккуратно складывала её так, чтобы она уложилась в чемоданы. Как во сне, сердце у неё колотилось вдвое быстрее. И теперь, наяву, оно не замедлялось. Ужас от того, что она не вполне владела собой, пугал её не меньше, чем призрак утонувшей матери. Часы у кровати показывали 12:32 ночи. Она проспала всего несколько часов. Подходя к телевизору, она ощущала, как пульс гулко бьётся в горле и в висках. Экран заливал комнату мягким пепельным светом — таким же, какой, как ей казалось, она видела в те ночи, когда наполовину просыпалась от сна, но её быстро утягивало обратно. Прежде этот бледный отблеск казался ей светом пустого канала, но, выходит, дело было не в нём. Ни малейшая крупинка помех не портила ровное серое свечение, и в индикаторе канала не горела ни одна цифра. Ей казалось… за ней наблюдают. Крепло убеждение: во сне ею манипулировали — с помощью какой-то технологии или сущности, — непостижимой для неё. Если сны последних недель и поднимались из неизмеримых глубин её подсознания, то их, по крайней мере отчасти, формировала и подкрашивала какая-то странная сила, отдельная от неё самой. Эти сны были таким же призывом к ранчо «Шелест ив», как и телефонные звонки неизвестной женщины, и самозаводившиеся машины. В молодости путь её жизни меняли трагедии, утрата любви. Возможно, именно из-за этих потерь, повзрослев, Джоанна часто выбирала одиночество — одинокую жизнь — вместо радостей близости; и в этом был свой плюс: одиночество заставляло быть самостоятельной. Она решала проблемы без колебаний. У одиночества были и другие преимущества: оно давало время на саморефлексию и на работу воображения — а для романистки это всегда ценно. Долгие одинокие ночи также помогали осознать: мир пронизан тайнами и плавает в море скрытого смысла так же верно, как вращается вокруг солнца. Она верила: нужно искать истину вещей, а не жить в сладости невежества, — и ещё никогда её не испытывала загадка столь тёмная и непостижимая, как эта. Если бы хоть что-то в её жизни до сих пор заметно отличалось от того, чем жизнь была на самом деле, она могла бы выдернуть вилку телевизора из розетки и солгать себе о случившемся, могла бы мумифицировать память в бинтах отрицания. Или могла бы записаться к врачу, чтобы проверить, не опухоль ли мозга; могла бы даже обратиться к психиатру. Но, будучи тем, кто она есть, она не стала — не могла — выдернуть вилку. Она подошла ближе к телевизору и коснулась этого прямоугольного электронного глаза. Хотя сердце всё ещё работало с надрывом и её трясло, она потребовала: — Кто вы? Что вы такое? Качество света не изменилось, и совершенная тишина телевизора не нарушилась. Она подождала — но недолго. Снова оказавшись в ванной, Джоанна подняла две упавшие бутылочки с косметикой для ухода и убрала их в косметичку. Закрыла крышку и защёлкнула застёжки. Поставив косметичку рядом с чемоданами на колёсиках, что стояли у кресла, она быстро приняла душ и оделась. Забронировала ранний рейс в Денвер и стыковочный рейс в Биллингс, штат Монтана. Ожидая рассвета — до него оставались ещё часы, — завтракая за кухонным столом, она думала о Джимми Альваресе, Джимми Два Глаза. Описание мальчика, которое дала Кэтрин, не пробило бронированную память Джоанны; но когда он появился во сне — в саду, — она вспомнила его сразу. Когда он заговорил, она узнала его хриплый голос и поняла: за те годы, что они жили на ранчо, он часто говорил с ней — только с ней, когда они оставались одни, так что никто, кроме неё, не знал, что он способен говорить. Воспоминания не вернулись бурным потоком; она помнила лишь лицо Джимми, его голос — и то, что каким-то странным образом он был её тайным другом. Ответ на вопрос почему жизни никогда нельзя решить в этом мире, хотя огромные библиотеки серьёзных книг рассуждают о смысле и цели существования. Ничего нельзя знать, кроме что одной-единственной жизни: что произошло, какие поступки были совершены, какие события случились помимо воли человека, какие очевидные последствия наступили, какое влияние — к лучшему или к худшему — эта жизнь, как видно, оказала на других. Поскольку саморефлексия была одним из инструментов, с помощью которых она выстраивала вымышленных персонажей и зарабатывала на жизнь, Джоанна думала, что знает жизненное что — в самых близких и ярких подробностях. Теперь она поняла: за три или четыре года детства её воспоминания были в лучшем случае набросками — не только потому, что время ворует память, но и потому, что кто-то наложил на неё чары забвения. Она не писала детективы в строгом смысле, но тайна того или иного рода свивалась в сердце каждого захватывающего романа. Поскольку её завораживали тайны бытия и она сама писала истории о вещах часто непостижимых, скрытых, сокровенных, она не могла вынести, что не знает всей правды о своём прошлом. Однако в бесчисленных романах откровение приносило не только свет во тьму, но столь же часто — опасность, потери и смерть. Конечно, события в жизни разворачиваются не так, как в художественной прозе. Реальный мир дарит счастливые концовки куда реже, чем романы. 22 Один яркий луч низко пронзал пол, и вокруг лежала темнота. Возможно, где-то на насесте две птицы — невидимые — наблюдали за толстым пауком, который исследовал дорожку света. В церкви, которая теперь стояла как святилище убийства, Офелия Пул нашла в доске один расшатанный гвоздь. Ногтями она вытянула его из дерева на четверть дюйма, но потом он заклинил. У Tac Light, который оставил ей Оптайм, был ремешок на запястье из прочной ткани. Ей удалось снять ремешок и завязать его вокруг шляпки гвоздя — так у неё появился рычаг. Усевшись на пол, расставив ноги по обе стороны от работы, она раскачивала гвоздь туда-сюда, вытягивая его по миллиметру за раз. Выдёрнутый из нижней лаги, он оказался длиной в два дюйма, потемневший от времени, но не ржавый. Жёсткий короткий кусочек стали. Оружие так себе, но хоть что-то. Дайся ей шанс, она могла бы ткнуть Оптайма в глаз. Она встала и обвела неф лучом Tac Light. Две вороны сидели на алтарных перилах. Их глаза были как капли масла — такие же чёрные, как их перья. Они шевелили клювами, словно говорили с ней на частоте, которую человек не способен услышать. Во второй скамье справа она вытянулась на левом боку и погасила свет. Скамья была жёсткой постелью — хотя не жёстче досок, на которых стояла. Запах разложения, просачивавшийся снизу, из подвала, был заметно менее отвратительным уже на высоте каких-нибудь двух футов над полом. Она слушала, как балки и стропила едва ощутимо сжимаются — ночная прохлада вытягивала из них дневной жар; как тикают и поскрипывают половицы, когда тяжесть, как и десятилетиями прежде, испытывает их на прочность; как время от времени шуршат птицы, поправляясь на своём насесте. Стиснув гвоздь в правой руке, она прошептала: — Вот зачем я всё ещё жива, Октавия. Вот почему я не умерла вместе с тобой. Она не думала, что сможет уснуть, но, конечно, уснула. Несколько раз она просыпалась и прислушивалась — не шаркают ли шаги, — но шагов не было. Однажды она поняла, что вороны слетели с алтарных перил и устроились на спинке той самой скамьи, на которой она лежала, прямо над ней. Она не включила свет и не стала их прогонять. Она решила считать их ангелами-хранителями — хотя в них не было ничего святого. 23 Кто-то произнёс его имя. Если сон и принёс с собой сновидения, Уайатт Райдер не помнил их, когда проснулся, лежа на левом боку — полностью одетый, кроме обуви. Сначала он не мог узнать комнату, едва различимую в слабом свете лампы у кровати. Потом он вспомнил «Шелест ив», и вместе с памятью пришло осознание: тот, кто обратился к нему, говорил не во сне. Мужчина произнёс с презрением: — Мор и паразиты. Уайатт выкатился из постели на ноги, схватив пистолет с тумбочки и удерживая его двумя руками. Дверь в коридор оставалась закрытой; в комнату никто не входил. Он обыскал примыкающую ванную, где в ответ на его появление не шевельнулось ничего, кроме его отражения в зеркале. Голос с густой брезгливостью объявил: — Больные бесхвостые крысы… грязные тараканы на двух ногах. Вернувшись в спальню, Уайатт понял, что телевизор мягко светится, настроенный на мёртвый канал, хотя он его никогда не включал. Плоский LED-экран вдруг показался таким же неуместным в этом грубовато-деревенском декоре Юго-Запада, как отполированный монолит, найденный в лунном кратере. Уайатт чувствовал себя не менее чужим на этом месте — гонитель мошенников, вымогателей и шантажистов, приехавший сюда из Сиэтла, чтобы сыграть роль, для которой у него не было никаких полномочий: ясновидящий детектив, медиум, пытающийся заговорить с некой сверхъестественной сущностью, толкователь необъяснимого. Пульт лежал на расписном сундуке под настенным телевизором. Он взял его и нажал кнопку с надписью OFF. Экран погас. Он снова загорелся ещё до того, как Уайатт успел опустить пульт. Светящийся прямоугольник завораживал: гладкий, серый, как мышиный мех, без малейшего оттенка, без мельчайшего отличия — и всё же он будто намекал, что внутри этого однообразия спрятаны изображения огромной важности, нужно лишь обладать даром, чтобы их увидеть. Этот странный свет не походил ни на что из того, что Уайатт прежде видел на экране; он притягивал по причине, которую он не мог ухватить, чаровал, соблазнял. Когда зловещий, судящий голос умолк, телевизор не издавал ни единой искры звука, но Уайатт чувствовал, как от него исходят холодные, тонкие, будто ледяная изморось, вибрации — покалывали кожу, словно связь продолжалась на частоте, которую он не слышал, но улавливал подсознательно. И тогда голос вернулся — резче, чем прежде; в нём дрожала неприязнь на грани враждебности. — Вы — термиты, пожирающие фундамент мира: болезнь, гниль, смертельный рак. Глаза Уайатта уже сомкнулись, и на него накатило какое-то оцепеняющее наваждение, но внезапное узнавание того, кто говорит, встряхнуло его — распахнуло ему глаза. — «Болезнь, гниль, смертельный рак», — повторил он. — Кто ты, чёрт возьми, и чего ты хочешь? Голос, прозвучавший из телевизора, был его собственным. Нота в ноту, интонация в интонацию, он прозвучал снова — «Кто ты, чёрт возьми, и чего ты хочешь?» — яснее любого эха, слишком безупречно, чтобы это было подражанием даже одарённого имитатора. Уайатт не произнёс ни слова, но его голос вышел из телевизора: — Я хочу того, что правильно, только того, что правильно. Если правильно, чтобы ты убил себя — ты и весь твой жадный род, — тогда убивайте себя… или вас убьют. Телевизор выключился. Он подумывал включить его снова. Вместо этого он положил пульт. По указанию Лиама О’Хара на крыше дома установили мощную спутниковую тарелку — чтобы семья могла принимать весь спектр доступных телепередач и иметь быстрый доступ в интернет в этой глуши. Первоклассный хакер, зная электронный адрес тарелки, мог проникнуть в компьютерную систему дома и в связанную с ней электронику — например, в этот телеприёмник. Если у него была подходящая аудиоаппаратура и программа Paramimic, ему хватило бы образца в одно предложение — любой голос — чтобы имитировать его и обмануть телефонным звонком; а возможно, и заговорить из телевизора. Однако у такого хакера должны быть исключительные ресурсы; это наверняка не тридцатилетний, помешанный на видеоиграх экземпляр вечного подростка, живущий в подвале у родителей. Скорее всего, он работал бы на то или иное государственное ведомство. Хотя Лиам ставил себе высокие этические стандарты, хотя его амбиции сдерживала скромность, сам факт, что он мультимиллиардер, означал: у него есть враги — в том числе завистники, которые никогда с ним не встречались, никогда не имели с ним дел, и всё же ненавидели его безумной ненавистью. Может быть, это работа и не для ясновидящего или медиума, а всего лишь для смышлёного частного сыщика, который сумеет рассуждением пройти сквозь лабиринт обмана. Тогда объясни светлячков , подумал он. Но он не мог их объяснить — ни разумом, ни указанием на некого пугала в лице хакера мирового уровня. И даже его прославленная интуиция не шепнула ему ни капли шерлоковского озарения. 24 Вскоре после семи утра в пятницу, седьмого августа, через несколько минут после вылета из Санта-Фе и на многих милях над Землёй Джоанна Чейз вдруг выпрямилась в кресле: один из покровов, скрывавших её воспоминания о Джимми Два Глаза, соскользнул. Она вспомнила сумерки: лягушки радостно квакали в предвкушении наступающей ночи; она и мальчик сидели рядом на стульях на причале и смотрели, как багровый закат, отражаясь в озере, темнеет и становится лиловым. Она была взволнована, потому что завтра у неё был день рождения. Давно забытый разговор вернулся к Джоанне с такой ясностью, будто она снова стояла на том причале, в том далёком времени, невидимая для самой себя — маленькой — и для Джимми, и слушала. □ ✦ ✧ ✧ □ — Мне скоро восемь, Джимми. Круто, да? Голос у него был грубый, хриплый; он произнёс: — Похоже, ты взволнована. — Конечно. Я уже наполовину взрослая! — Почему шестнадцать — это взрослая? — Потому что тогда я смогу водить. — Вот это и есть взрослость — когда тебе разрешают водить? — Это большая штука, да. Может, самая лучшая. — Управлять машиной. — А? Какой ещё машиной? — Автомобилем. — А, ну да, точно. Машина, пикап — всё равно. — И что ты будешь делать, когда будешь управлять машиной? — Поеду куда захочу. — И куда ты захочешь поехать? — Так далеко, как захочу. — Я буду по тебе скучать, Джоджо. До тебя у меня никого не было. Ничего. — Не будешь ты скучать. Мы будем везде ездить вместе. — Почему тебе хочется уехать так далеко? — А тебе разве не хочется? — Я уже бывал далеко. Она молчала, и он снова спросил, почему ей хочется уехать так далеко. Она сказала: — Мы с тобой поедем туда, где все добрые и всё, что они говорят друг другу, — доброе, и никто не бывает злым. — Тебе больно, когда они говорят про меня гадости. Она снова замолчала. Потом: — В основном они просто дураки. Они тебя не знают — как я. Она вздохнула. — Восемь лет — это долго. — Не так уж и долго, — сказал он. — Ну, тебе одиннадцать. Ты на три года ближе к шестнадцати. — Я намного старше, Джоджо. — Только не говори, что тебе двенадцать. Я знаю, что это не так. — Мне больше четырёх тысяч лет. — Ну вот, теперь ты глупости говоришь. — Может быть. — Ты просто ужас какой глупый гусь. — Может, глупо думать, что мы будем ездить повсюду и далеко-далеко вместе. — Не говори так. Мы же лучшие друзья навсегда. На веранде дома, ярдах в пятидесяти выше по склону от озера, их позвала мама. Им не разрешалось быть на улице после темноты — вдвоём, всего лишь детям, — потому что могли выйти койоты. Мама не знала, что койоты Джоджо не страшны, когда рядом Джимми. □ ✦ ✧ ✧ □ Самолёт внезапно тряхнула турбулентность, и Джоанна обмякла в кресле: бодрящий эффект воспоминания исчез, когда лайнер провалился на сотни футов. От других пассажиров послышались короткие вскрики и испуганные вздохи, но во время этого резкого падения и последующего волнообразного подъёма на заданную высоту Джоанна не испугалась. Она смотрела в иллюминатор не с тревогой, что может встретиться с землёй в свободном падении — в ужасе и насилии, — а с ощущением вины, провала, чего-то мучительно близкого к чувству вины. Клятва вечной дружбы была дана, когда она была ребёнком и едва понимала святость клятв; и она не сдержала слово скорее из-за обстоятельств и смерти обоих родителей, чем потому, что сознательно решила от него отвернуться. И всё же от правды ей было не уйти: она забыла его полностью — словно он никогда и не существовал. Она не знала, какие страдания он вынес за последние двадцать четыре года и что она могла бы сделать, чтобы облегчить его боль, если бы только держала его в памяти и в сердце. Она даже не знала, жив ли ещё Джимми Два Глаза. Хотя Джоанна понимала, что, терзая себя, рискует превратить настоящее чувство в сентиментальность, она всё же задавалась вопросом: не является ли её одиночество следствием кармы — эхом куда более глубокого одиночества, на которое Джимми был обречён, когда она покинула ранчо «Шелест ив». Но почему он никогда не говорил ни с кем, кроме неё, — и всегда тайком? Почему выбрал изоляцию и позволил всем остальным думать, будто он вообще не способен понимать язык? Под крылом проступали пригороды города на высоте мили, впереди был Международный аэропорт Денвера, ещё один рейс — в Монтану, — и истина, которую ей, возможно, захочется не знать.

Часть вторая Возвращение домой На квантовом уровне реальность пугающе хрупка, и ею можно манипулировать. Кем? Нами. — Ганеш Патель 25 Там, где река скользит мимо Зиппоры, её русло почти ровное: в дне нет внезапных ступеней, которые взбивали бы течение в пороги, а травянистые берега опускаются к воде так же гладко, как бархатная драпировка. Вода течёт почти так же бесшумно, как время. Нагой, Эшер Оптайм купается сегодня утром в реке — как купается каждое утро и будет купаться, пока зимний холод не заставит изменить привычку. Он заходит от берега лишь до тех пор, пока вода не доходит ему до пояса. Он пользуется мылом, сделанным из эфирных масел некоторых растений, стараясь не загрязнить первозданную воду, настолько прозрачную, что он видит дно. Ноги его стоят в мягком иле, и он ни разу не оступается на одном из больших округлых камней, похожих на парад черепах, пробирающихся вниз по течению. Эшеру нравится ощущать своё тело под скользкой плёнкой мыла без пены. Четверть часа он ласкает свой сухощавый, но мускулистый торс и конечности, уделяя особое внимание восхитительной пустоте там, где когда-то висели яички. В качестве ещё одного свидетельства своего отречения от человечности он хотел бы срезать и вялый пенис, но не сделал этого: остановить кровотечение было бы трудно, а после мочиться стало бы куда менее удобно. В первые минуты омовения Эшера из деревьев выходит койот и появляется на дальнем берегу, где садится и наблюдает, как он купается. Каждое утро — и нередко в другое время дня тоже — койот следит за ним; в его взгляде нет того, что можно было бы принять за хищный интерес. Иногда это самец, иногда самка; то седой старик, то на следующий день — экземпляр помоложе. Сначала Эшер недоумевал, отчего эти создания проявляют к нему столь пристальный интерес. Но вскоре он понял: так Мать-природа приветствует его за преданность ей — потому что ни один мужчина и ни одна женщина никогда не приносили и никогда не принесут столь глубокой жертвы, какую принёс Эшер. Как койоты — кузены волков, так и Эшер теперь — кузен койотов; через них Природа даёт понять своё одобрение его манифесту и его убийствам. Некоторые верят, что у собак есть психическое чутьё, и Эшер уверен: койоты в этом плане чрезвычайно одарены; они способны читать его намерения, если не каждую мысль. Несколько раз в неделю, под их наблюдением, он на десять минут, на двадцать, на полчаса утрачивает всякое ощущение цели и впадает в нечто вроде транса — иногда прямо здесь, стоя в реке. Когда он приходит в себя, он видит, как койот в сильном возбуждении мечется туда-сюда, но никогда не с намерением напасть — скорее так, словно зверя взбудоражило какое-то сроднение, случившееся между ними, пока Эшер был в состоянии фуги. Сегодня утром, выйдя на берег, вытеревшись и одевшись, как раз когда он собирается отвернуться от реки и войти в бывший салун, чтобы продолжить работу над манифестом, Эшер снова — минут на десять — проваливается в один из этих странных приступов фуги. Очнувшись, он всё так же стоит на речном берегу, широко расставив ноги и подняв руки; пальцы его прочёсывают воздух, будто он собирает что-то в золотом солнечном свете. Койот на дальнем берегу беснуется — кружится на месте и кусает собственный хвост; уши прижаты к черепу, из пасти вырываются пронзительные, настойчивые звуки. Минуту он держится так, затем останавливается и, тяжело дыша, словно обессилев, некоторое время смотрит на Эшера через воду; потом, вздыбив шерсть на загривке, срывается на север вдоль травянистой кромки берега ярдов на десять — и исчезает в тенях среди сосен и прочих вечнозелёных деревьев. 26 Кенни Дитл был хакером-белошляпочником, интернет-буканьером, выдающимся ныряльщиком за данными, тридцати лет — но ум у него оставался таким же быстрым, как у любого двадцатилетнего панка, которого ремеслу учили с колыбели. Он мог протянуть бэкдор в любую компьютерную систему, проползти вглубь червём и посадить там руткит — обеспечить себе лёгкий доступ и контроль, которые не засекут никакие спецназовцы ИБ, — хотя делал это не незаконно и не для злонамеренных клиентов. Он был хорошим парнем. Он был таким не всегда , но хотел стать таким с тех пор, как ему исполнилось двадцать четыре, — тогда его лучший друг, Макс Гёрн, взломал компьютерную систему даркнетовской наркооперации. Макс заблокировал её и попытался выжать четыре миллиона долларов в биткойнах — в обмен на то, что даст картельным громилам снова получить доступ к данным об их запасах и цепочках поставок. Макс был лучшим из лучших в спуфинге, проходя через лабиринт телеком-узлов, волшебником маскировки, скрывавшим и личность, и реальное местоположение. Он знал: плохие парни — или, если угодно, парни похуже — никогда его не найдут. Но они нашли. Макс пустился в бегство через три континента, два океана и четыре острова, прежде чем картель настиг его в Оклахоме, штате Сунеров, в городе Талса, где разрезал ему голову бензопилой вдоль — пока он ещё был, совсем недолго, жив, — а потом методично расчленил, уложил в герметичный металлический сундук с наклейкой «ПАМЯТНЫЕ ВЕЩИ СЕМЬИ ГЁРН» и отправил FedEx его матери в Топику. С тех пор, благодарный судьбе за то, что не участвовал в большом куше Макса Гёрна, хотя его и приглашали помочь, Кенни Дитл занимался белошляпочным хакингом для некоторых компаний из списка Fortune 500. Он также брал задания от «Расследований Райдера», потому что пять лет назад, когда полиция не проявила особого интереса к тому, что сочла пустой угрозой, Уайатт Райдер вычислил анонимного сталкера, который собирался изнасиловать сестру Кенни, Сэнди, и скормить её свиньям. Уайатт добыл доказательства на этого урода — некоего Проктора Лэша, который теперь отбывал пожизненное, — и выяснилось, что тот уже сделал с другой женщиной то, что хотел сделать с Венди. Мир год от года сходил с ума. И становился всё более мерзким. Кенни жил и работал в просторном лофте в сиэтлском складском здании, переделанном под квартиры, которые снимали главным образом люди, считавшие себя художниками того или иного рода. Живописцы, скульпторы, писатели, актёры и несостоявшиеся звёзды YouTube. Кенни держался от всех соседей подальше, потому что ни один из них не казался богатым здравым смыслом и никто не понимал, что поэт-перформансист за стенкой может однажды очень неудачно срифмовать и кто-то снимет раздражение, воткнув ему нож в лицо. Вот такой это был мир. В семь тридцать утра в пятницу Уайатт Райдер позвонил Кенни со срочным поручением. В Монтане у него был клиент, чья домашняя компьютерная система и связанная с ней электроника обслуживались через спутниковую тарелку, которую, судя по всему, скомпрометировал какой-то хакер из той породы, что ближе к «макс-гёрновскому» краю профессии. Уайатт дал адрес тарелки, всю необходимую телеком-учётку, а также пароли клиента. Не выходя из своего лофта в Сиэтле, Кенни мог войти в систему в Монтане через «парадный вход» и прошерстить её в поисках признаков, что какая-то никчёмная чёрношляпная какашка захватила дом. Потом он бы пошёл по крошкам данных до виновника — чтобы Уайатт смог сломать ублюдку ноги, фигурально выражаясь. — Один вопрос, — сказал Кенни, делая заметки и приподнявшись в постели рядом с голой девчонкой по имени Брюс Энн Ли… а может, Ли Энн Брюс. — Это ведь не про даркнетовских головорезов с бензопилами, да? — Готов поставить всё, что у меня есть, что нет, — сказал Уайатт. — А свои кохонес поставишь? — Ты про мои дыни? Конечно. — Тогда ладно. Я беру, — сказал Кенни. 27 Питаемое рекой, озеро Сапфир не поднималось от прилива — оно могло прибавить лишь в том случае, если водосброс не справлялся с объёмом стока после сильной бури. Однако озеро шевелили течения, которые давала река, протекавшая через него. Вода беспрестанно лизала берег, булькала между сваями причала и в лодочном гараже заставляла восемнадцатифутовый электрический Duffy мягко покачиваться на швартовном месте. Лодка постукивала о ласкающий резиновый отбойник, а натянутый швартовный конец, упираясь в швартовную утку, тянулся с шёпотом скрипа. Duffy был на шесть-семь футов ниже него. Уайатт стоял на настиле у начала сходни, которая поскрипывала и пощёлкивала вместе с едва ощутимым, ритмичным подъёмом и опусканием плавающего понтона. Ждал ли его здесь кто-нибудь прошлой ночью или нет, высокие окна под карнизом теперь впускали более чем достаточно света, чтобы убедиться: этим утром он здесь один. Кто-то мог бы удивиться, что миллиардер и его семья выбрали судёнышко столь заурядное, как электрический Duffy, — с открытыми бортами, синим тентом, окантованным белым кантом, лодку, которая не мчит, а неторопливо тащится. Разумеется, для прогулок с двумя почти подростками это было идеально, и в этом были весь Лиам и Линдси: при всём их богатстве они не тянулись к показной компании. Уайатт уже собирался отвернуться, как вдруг увидел: в тёмной воде внизу скользнуло нечто большое — призрак, бледный, как труп левиафана, с которого смерть выбелила всякий цвет. Оно вошло под подъёмные ворота со стороны озера — такие же, как гаражные, — по меньшей мере вдвое крупнее человека, торпедообразное, шире спереди, чем сзади. Существо двигалось слишком быстро, а взбаламученная вода искажала очертания, так что Уайатт не смог разглядеть ни одной опознавательной детали. Оно исчезло под Duffy. Вслед ему вытесненная вода плеснула о большие ворота, задребезжавшие по направляющим, а лодка мягко качнулась. Уайатт застыл, ожидая, что незваный гость выплывет из-под судна. Вода успокоилась и снова стала такой же неподвижной, как до появления этой тени, и существо больше не показалось. Здесь, у конца причала, озеро было не таким глубоким, как дальше от берега, — футов восемь или десять. Но осадка у Duffy, пожалуй, была всего фута два, так что места хватало с избытком, что бы там ни устроилось под лодкой. В столь большом пресноводном озере не водилось рыбы таких размеров, какие видел Уайатт. Ни акул. Ни скатов манта. Только окунь… возможно, форель. Здесь, зацепив на крючок что-нибудь, рыбак ожидал бы без труда вытащить добычу. А то, что лежало под Duffy, порвало бы леску на восемьдесят фунтов, словно паутинку. Когда ты пытался отправить своих вороватых родителей в тюрьму — особенно зная, что они способны на убийство, — ты не отступал перед такими ситуациями… да и вообще ни перед чем. Что бы ни скрывалось под Duffy, это должно быть какое-то водное животное, и никакая чёртова рыба не сможет навредить тебе — ни акула, ни пиранья, — если только ты сам не полезешь к ней в воду. Он спустился по сходне на тиковую палубу. Левый борт Duffy был притёрт к встроенным отбойникам швартовного места, так что заглянуть под судно он не мог. В лодочном гараже было предусмотрено два места стоянки в одном U-образном боксе. Уайатт обошёл нос Duffy и вышел на дальний тиковый пирсовый палец — за пустым местом. Оттуда он увидел под правым бортом Duffy: в мутной воде что-то плавало, призрачно-бледное. На вид — футов десять длиной, но толком он ничего значимого не различал, возможно потому, что вода здесь оказалась глубже, чем он думал. Когда существо скользнуло в лодочный гараж с озера под воротами, его спина была бледной — хотя у любой рыбы, какую он видел, бледным бывает брюхо, а не спина: светлая нижняя плоскость, а не верхняя. Если это рыба, она не могла бы оставаться неподвижной под лодкой. Ей пришлось бы непрерывно двигаться, чтобы забирать кислород из воды, проходящей через жабры. И всё же она висела там, как огромный пузырь морских водорослей. Свет из высоких окон не падал на воду прямо; она темнела, уходя в глубину. Чтобы лучше увидеть то, что было под Duffy, Уайатт опустился на одно колено и подался вперёд, щурясь в надежде уловить хоть какую-то деталь, которая начала бы придавать зверю очертания. Нечто словно судорожно дёрнулось — померкло и затем снова посветлело, будто было смутно фосфоресцирующим, как некоторые морские твари, — и после этого повернулось на месте. Это движение, как будто совпавшее с его попыткой подойти взглядом ближе, подсказало: то, что существо оказалось здесь одновременно с его осмотром лодочного гаража, — не случайность. Оно пришло из-за него — по причине, которую он пока не мог понять. Внезапно оно ударило снизу по Duffy, с размаху врезав его в пирсовый палец и приподняв лодку больше чем на фут. Корпус взвизгнул о резиновые отбойники. Натянутый швартовный конец загудел басовой нотой, и лодка рухнула обратно, яростно раскачиваясь. Волна перекатилась через пустое место стоянки и хлюпнула на тик там, где он стоял на колене. Уайатт мгновенно вскочил и настороженно отступил, пока вода мутнела от взвившегося со дна ила. Существо ударило снова — мощнее прежнего, по-прежнему скрытое лодкой, которую оно подняло на своей спине. Duffy задребезжал, звякнул натяжением, глухо бухнул об отбойники. Понтон качнуло под Уайаттом. Он пошатнулся, удержался и понял: намерение этой твари может быть в том, чтобы сбросить его в воду. Он поспешил по мокрым доскам. Нужно было миновать Duffy и, обогнув его с левого борта, добраться до сходни, ведущей на основной настил лодочного гаража. Когда Уайатт приближался к носу судна, загадочный чужак ударил в третий раз — с чудовищной силой. Швартовный конец лопнул. Лодка вздыбилась на корме, нос поднялся из воды, и она рванулась вперёд, налетев на тиковый понтон, который качнуло так яростно, что Уайатт потерял опору. Он упал — но не в воду. Повреждённый Duffy снова соскользнул назад, на своё место стоянки. Жуткое присутствие — теперь уже призрак текучей формы в мутной воде — выметнулось из-под судна. Слабо светящаяся тварь выгнулась дугой во всплёскивающейся мгле и вылетела из лодочного гаража, задребезжав большими подъёмными воротами, когда проскользнула под ними наружу. Опасаясь, что загадочный чужак вернётся в ещё более взвинченном состоянии, Уайатт обежал бокс и взбежал по сходне на основной настил. Наверху он обернулся и посмотрел вниз, наполовину ожидая увидеть, что лодка набирает воду. Течь она не дала, хотя дрейфовала, отвязавшись, посреди бокса на два места стоянки. Снизу поднимались запахи мокрого дерева и густого донного ила. Более слабый запах — не такой природный, как остальные, — был знаком, но он никак не мог его опознать: отдалённо напоминал аммиак, только куда менее едкий, без той гидроксидной резкости. То, что сперва очаровывало, а затем пугало и заставило Лиама с семьёй бежать из «Шелеста ив», не включало ни подобного явления, которое только что покинуло лодочный гараж, ни фейерверка роившихся светлячков, ни голоса, изрыгающего угрозы с экрана телевизора. Уайатт ещё не сталкивался ни с чем похожим на то, что напугало О’Хару. Это ранчо было насыщено странностью — словно могло стать перевалочным пунктом между реальностями, и каждая его тень, казалось, скрывала угрозу. Какова бы ни была природа этой твари и какова бы ни была её конечная цель, смысл вторжения обитателя озера в лодочный гараж не мог быть яснее. Оно хотело сказать: Тебя знают, за тобой наблюдают, и ты здесь нежелателен. 28 В давно заброшенной церкви, где был тайник с трупами, так и не преданными земле, Офелия Пул плохо спала на скамье. В конце концов она села, настороженная и внимательная, и ждала рассвета, чтобы тот проткнул потолок лучом света через щель в перекрытии. Птицы были где-то рядом во тьме; они выдавали себя редким шуршанием перьев, щёлканьем клюва и тонким иииии , которое могло быть птичьим эквивалентом зевка. Возможно, они прилетали сюда каждую ночь, чтобы укрыться от ночных хищников вроде сов, которые лакомятся птицами так же охотно, как мышами и кроликами. Но Офелия всё ещё думала: их интерес к ней — нечто необычное; и такая безбоязненность для них нехарактерна. Наконец новый день заявил о себе не ярким копьём, пронзившим потолочные доски, а меньшей тьмой внутри тьмы — серым пятном определённой формы в глубине алтарной части, справа. Тому, кто верил в жизнь вечную, этот пепельный свет мог показаться фигурой — быть может, кающимся духом давно умершего прихожанина, пришедшего оплакать разорённую церковь и утрату веры вообще. Постепенно, когда угольно-серое сияние стало голубино-серым, а затем жемчужно-серым, фигура приняла более геометрические очертания — превратилась в дверной проём; не в портал в мир по ту сторону, а в дверь в помещение за задней стеной алтаря. Внезапно вороны-часовые сорвались с насеста и полетели к передней части церкви. Офелия заметила, как двое метнулись в серую мглу — быстрые, и тут же исчезли. Она поднялась, включила фонарь Tac Light и пошла по центральному проходу к алтарной ограде. Накануне ночью она не искала дальше, сберегая батарейки и надеясь, что утром свет, ворвавшийся через пролом в крыше, снимет с неё слепоту. Теперь она шагнула через проём там, где калитка в ограде алтаря давно уже была выломана. Она обогнула приподнятый алтарный помост и по обходному проходу вышла к двери, в которую улетели птицы. Комната за дверью, должно быть, была ризницей, где между службами хранили облачения, чашу и прочие церемониальные предметы. Ни шкафов, ни полок, ни скамьи для облачения, ни коленопреклонника. Пустое помещение было примерно двенадцать футов на двенадцать. Потолок уходил вниз: от двенадцати футов у входа до десяти у дальней стены. Часть пола была покрыта тонкой плесенью, живущей на той влаге, что приносил сюда дождь. Плесень была скользкой, липла к подошвам и пахла потными ногами; но, похоже, она не подточила конструкцию, потому что доски под ногами не пружинили. Судя по всему, ризницу пристроили потом, наспех. Стены здесь были не из камня на растворе, как в остальном здании. Это была деревянная каркасная пристройка с дощатыми стенами. Солнце, низкое на востоке, не било прямо в дыру в крыше. Но ясный утренний свет оказался достаточно ярким, чтобы смыть из ризницы серость и подарить слабое тепло её поднятому лицу. Щель — дюймов восемь шириной и фута два длиной — находилась в самой верхней точке крыши, там, где ризница частично отошла от задней стены церкви. Она была слишком узкой, чтобы через неё протиснулся даже ребёнок, не говоря уж о взрослой женщине, но, возможно, потолочные доски и кровельные гонты так сгнили, что отверстие можно было бы расширить… если бы только до него добраться. Если бы между алтарной частью и ризницей была дверь, она могла бы сорвать её с петель и использовать как настил, чтобы подобраться ближе к потолку. Единственная дверь была в дальней стене — по-видимому, наружный выход, — но Оптайм заново собрал проём, вставив свежий пиломатериал в косяки и верхнюю перемычку; вероятно, он привёз его в этот город-призрак вместе с прочими припасами. Потом он снял с двери петли и ручку, прибил её к новой раме и усилил поперечинами из досок 2×4. У Офелии не было инструментов, чтобы разрушить его работу, и даже самый здоровенный мужчина не пробил бы эту преграду. Она повернулась к узкой полоске видимого неба и уставилась на неё с мучительной тоской, в которой было больше тревоги, чем надежды. Да, она голодна, но при необходимости могла бы прожить без пищи недели. Жажда тревожила куда сильнее голода. Обветренные губы. Першило в горле. Кожа уже казалась сухой. Без воды можно протянуть несколько дней, но силы быстро уйдут, когда начнётся обезвоживание. Сквозь щель между собственно церковью и ризницей вниз просочился прохладный поток воздуха, принеся с собой что-то мягкое и трепещущее, зацепившееся за занозистый край кровельной балки. Небольшое перышко опустилось в её поднятую ладонь — доказательство, что птицы ей не привиделись. Но если чёрное перо и было символом чего-то, то, пожалуй, оно предвещало смерть, а не жизнь. — К чёрту это, — сказала она. Её тоже не пощадила авария, в которой погибла Октавия, — не затем, чтобы она умерла, служа злобным замыслам мизантропа-лунатика. Бросив перо на пол, она сказала: — Думай, чёрт возьми, думай . 29 Под конец перелёта из Денвера в Монтану Джоанна Чейз раскрыла сумочку и достала снимок матери. Это была одна из множества фотографий, которые она накануне вечером нашла в коробке, безуспешно разыскивая портрет Джимми Два Глаза. Почему-то Джоанне не хотелось устраивать на стене или на полках книжного шкафа галерею семейных снимков. Из-за этого она удивилась: мысленный образ матери поблёк, а фотография показывала женщину куда более красивую и изящную, чем могла сохранить память. Ещё одна сторона снимка слегка встревожила Джоанну. В этих глазах и даже в изгибе улыбки будто таилась тонкая меланхолия, которую она в детстве никогда не замечала. Если это была не причуда именно этой фотографии, если в жизни это действительно присутствовало, мать умело это скрывала. Она убрала снимок, когда самолёт коснулся полосы. И лишь когда пассажиры начали выходить, Джоанна поняла, как странно: с собой она взяла фотографию матери, но ни одной — отца. 30 С рюкзаками за плечами и с треккинговыми палками в руках они шли вверх по реке, на север, через первобытный лес, который заставлял Колсона Филдинга вспоминать собор, увиденный однажды в Нью-Йорке, когда семья ездила туда. Высокие деревья стояли, как колонны, а кроны над головой напоминали своды арок. Воздух, пахнувший сосной, отдавал чуть-чуть ладаном, и над всем лежала церковная тишина. Колсону было тринадцать, и он никогда не видел города-призрака, поэтому с нетерпением ждал, когда они с отцом исследуют Зиппору. Было бы, конечно, круто, если бы там водились призраки, но он их не ждал — только приятной дозы жути и уймы истории. Отец, Стив, преподавал в государственном университете в Биллингсе. Он знал достаточно про историю Монтаны и Америки, чтобы занудить кого угодно до смерти раз десять. Хотя нет, это несправедливо. Большая часть истории и правда скучна, и никто не способен накачать её так, чтобы она выпрыгнула с экрана, как фильм Marvel Studios, но отец умудрялся сделать — ну, пожалуй, половину — довольно чертовски интересной. Он вёл факультативы, а не обязательные курсы, и у него всегда был недобор мест. Больше всего на свете отец хотел, чтобы сын подхватил бациллу истории и заразился любовью к прошлому, как он сам говорил, «во всём его пылающем великолепии и печальных мраках». Но Колсону слишком многое в истории казалось про политику, а политика была сплошной чушью, если только не оказывалась откровенным безумием. Колсон хотел думать о будущем — о жизни в небе, о карьере пилота реактивного истребителя, а может, и об астронавтах в Космических силах США. Судьба человечества — всегда двигаться вперёд и дальше, вон из колыбели. Он услышал это в каком-то фантастическом фильме — и ему показалось, что это правильно. И всё же, чем плотнее смыкался вокруг них лес и чем труднее становился путь, тем сильнее Колсона поражало, что он научился получать от таких походов удовольствие. Когда-то прогулки с отцом казались бы ему такими же тягомотными, как подробности войны «медных королей», которые грызлись из-за залежей руды вокруг Бьютта, штат Монтана, — а в итоге добыли одиннадцать миллиардов фунтов меди, — или даже такими же утомительными, как рассказы о кровавых войнах между кроу и сиу, будто всё это имело хоть какое-то отношение к сегодня . Прошлым летом, когда Колсону было двенадцать, он чувствовал себя виноватым, потому что упирался и не хотел тащиться вместе с отцом через чащу, терпя все радости природы. Он и сам не понимал, почему чувствует вину. Может, потому что мама тоже испытывала вину: она так же, как и он, не разделяла страсти мужа к походам, кострам и сражениям с медведями в зелёном аду лесов, хотя он всегда ходил с ней на девчачьи мелодрамы и на симфонические концерты. Как мать, так и сын: Колсон предпочитал четырёхзвёздочный мотель палатке и спальнику, а еду из любого ресторана — лагерной стряпне, вычерпанной ложкой из подогретой жестянки. В конце концов он сдался и согласился на трёхдневный поход, причём с уверенностью, что его непременно убьют либо змеи, либо горные львы, а если повезёт особенно, то змеи и горные львы вступят в демонический сговор и прикончят его вместе. К его удивлению, уже после первого дня ему начало нравиться. Во-первых, поля и леса Монтаны оказались не такими опасными, как джунгли Южной Америки, увешанные питонами. Во-вторых, отец знал о природе не меньше, чем об истории, — в дикой местности чувствовал себя не хуже, чем дома, в Биллингсе. В-третьих, отец был отличной компанией, особенно когда не принимался в сотый раз рассказывать про Последний бой Кастера, Йеллоустон Келли или вождя Чёрную Выдру. Тем летом они сходили вместе в четыре похода — и ещё в два зимой. Этим летом до нынешней вылазки в Зиппору у них уже было два маршрута. Постепенно Колсон становился выносливее, мускулистее, гибче и увереннее в себе. Он уважал гремучих змей, горных львов, волков и медведей, оставался с ними настороже, но больше не боялся их иррационально. Первые два раза, когда Колсон отправился в поход с отцом, мама довела себя до крапивницы от тревоги, но потом привыкла провожать их на приключения. На самом деле тревожиться было не о чем. Понимая, что некоторые лесные создания принадлежат скорее фильму ужасов, чем мультику Disney, отец ходил с двенадцатикалиберным дробовиком на ремне через левое плечо — заряженным пулями, а не картечью, исключительно на случай защиты от крупных хищников, которым взрослый мужчина и подросток могли бы показаться Биг Маком с порцией картошки фри. Но оружие ни разу не понадобилось: к подсумочному поясу Колсона был прицеплен небольшой баллончик со сжатым газом — сигнальный горн Attwood, — который выдавал оглушительный рев; такой звук обычно отпугивал даже медведей и крупных кошек, если те проявляли слишком много любопытства и дерзости. Заблудиться они не могли: у них было два компаса и подробные карты троп. Кроме того, у них имелся GPS-мессенджер на случай, если кто-то получит травму и его придётся нести или эвакуировать вертолётом из глуши. Устройство размером с мобильник имело красную аварийную кнопку; её нужно было нажать три раза подряд, быстро, прежде чем сигнал бедствия уйдёт на спутник, а тот уже перешлёт SOS в Международный координационный центр реагирования на чрезвычайные ситуации в Техасе. Колсон с отцом были в большей безопасности, чем оказались бы в некоторых крупных городах, где хотя бы одно убийство случалось каждый день. Теперь деревья отступили, и вдоль реки потянулся травяной луг, а справа показались покосившиеся строения Зиппоры. Один из первых Филдингов, поселившихся в Монтане, Эзра Энок Филдинг обосновался в Зиппоре за двадцать лет до того, как городок забросили. Он приходился Колсону каким-то дальним родственником. Он умер во время вспышки оспы — последнего удара по невезучему месту, которое так и не стало ни центром лесной промышленности, ни жизненно важным речным портом, как мечтали основатели. — Ну вот, — сказал отец широким жестом, — ключевое место в славной истории семьи Филдингов. — Тут точно не будет привидений, — сказал Колсон, когда они подходили к задним стенам зданий, выходивших на единственную улицу городка. В темноте стрекотали сверчки, а из высокой травы вокруг них взвивались тучи мошки. — Даже призрак не захочет здесь жить. — А люди хотели — тогда, давно. — Почему именно здесь, посреди нигде? — удивился Колсон. — Большинство мест на Западе когда-то тоже были «посреди нигде», пока не выросли и не стали «где-то». На лесозаготовках можно было неплохо подняться, а ниже по реке были города побольше, которые могли покупать то, что выдаёт лесопилка. Проходя между обветшалыми, просевшими двухэтажными зданиями и выходя на заросшую сорняком грунтовую улицу, Колсон сказал: — Это скорее грустно, чем страшно. Тут вообще ничего жуткого. Даже когда всё было новым, я бы сюда не приехал. — Ну, сынок, в те времена не было страховки по безработице. И никакого пособия — разве что церковь могла помочь. Если ты оставался без работы, приходилось идти туда, где она была, — или туда, где ты надеялся, что она будет. Они повернули налево, к каменной церкви в дальнем конце улицы. — Так почему Эзра Энок приехал сюда? — спросил Колсон. — Он немного заработал как траппер. Торговля пушниной тогда была большим делом. Но жизнь это тяжёлая, и ему захотелось чего-то полегче. Вот он и приехал сюда и купил это место — вон там, слева, чуть впереди. Двухэтажное деревянное здание имело парапетную кровлю и глубокую веранду без перил. У задней стены веранды, на стене слева от входной двери (она стояла открытой), кто-то давным-давно изобразил выигрышную покерную комбинацию — роял-флеш; теперь рисунок выцвел так, что его почти не было видно. Справа от двери сохранилась надпись «P. H. Best», венчавшая иллюстрацию, которую время почти полностью стёрло. — P. H. Best — немецкое пиво, — сказал отец. — А карты нарисованы, чтобы показать: внутри играли в азартные игры. Вдруг заброшенная Зиппора показалась не столько печальной, сколько интересной. — То есть какой-то тип из нашей семьи, этот Эзра Энок, держал на Диком Западе салун ? — Да, держал. Только, как и большинство таких заведений в те дни, он был куда менее гламурным, чем в кино. Большинство перестрелок случалось не в виде дуэлей на улице, а как грязные убийства в упор: пьяные неряхи жульничали друг у друга в карты — и всё заканчивалось. В этот момент из открытой двери салуна вышел мужчина — будто шагнул прямо из прошлого. На нём были ботинки, синие джинсы, заправленные в голенища, тёмная футболка и удлинённая джинсовая куртка. Высокий, подтянутый, загорелый, с властной манерой держаться, он выглядел так, словно на груди у него должна быть шерифская звезда. — Доброе утро, господа. Я из Управления по охране исторического наследия Монтаны. Если вы пришли сюда пешком, чтобы осмотреть наш маленький городок, боюсь, вам придётся держаться подальше от зданий — смотреть только с улицы. Мы будем восстанавливать Зиппору, и нам не нужно, чтобы строения пострадали ещё больше, чем уже пострадали. Пока мужчина спускался по трём ступенькам веранды на улицу, отец сказал: — Идёт проект по восстановлению… такого незначительного места? — Для нас значимо любое место, мистер…? — Филдинг, — сказал отец. — Доктор Стивен Филдинг. Государственный университет в Биллингсе, кафедра истории. Удивлён слышать, что законодательное собрание в Хелене смогло наскрести деньги на такое. — Я Эшер Оптайм. Высокий мужчина протянул правую руку; они пожали друг другу руки, и он спросил: — Есть ли, доктор Филдинг, какие-то забытые объекты той эпохи, которые, по-вашему, заслуживают приоритета перед Зиппорой? — Не знаю. Может быть. Надо подумать. Я просто рад слышать, что нашим политикам вообще есть дело до сохранения хоть чего-то. Это мой сын, Колсон. Рукопожатие Оптайма оказалось крепким и сухим, когда он пожал руку Колсону. Глаза у него были зелёные, как бутылочное стекло. Хотя Колсон не пил алкоголь, а текила, насколько он знал, не бывает в зелёных бутылках, что-то в этих глазах напомнило ему о некоторых традиционных марках мексиканской текилы, где на дне бутылки лежит маленький скрученный червячок. Было совершенно странно, что такая мысль вообще пришла ему в голову. — Ну что ж, сэр, — сказал Оптайм отцу Колсона, — если у вас есть обоснованные соображения о других местах, которые стоит восстанавливать, не стесняйтесь связаться со мной. Давайте я дам вам свою визитку. Мужчина потянулся назад за бумажником, но пистолет, должно быть, был засунут за пояс на пояснице — потому что именно его он и вытащил. Он выстрелил дважды, в упор, в голову. В брызгах крови — но не только крови — отец Колсона, его единственный отец, его один-единственный отец, рухнул навзничь и лёг лицом вверх… только это уже было не лицо отца: оно стало сломанным, перекошенным, ужасным. Колсон отвёл взгляд — прямо в чёрное жерло пистолета. 31 Из лодочного гаража Уайатт направился к конюшням — их было четыре, по десять стойл в каждой. Это были крепкие дощатые строения, выкрашенные в белый, с крышами из красной керамической черепицы и с электрическим отоплением на зиму. Лошади, принадлежавшие прежнему владельцу, давно исчезли, хотя Лиам и Линдси О’Хара со временем собирались купить четыре или пять покладистых кобыл — не для разведения, а лишь затем, чтобы они и их дети могли вместе учиться верховой езде. Стойла были вычищены. Полудверцы везде аккуратно закрыты. В воздухе тонко пахло соломой, утрамбованной землёй пола и — едва ощутимо — чем-то вроде конской растирки, когда-то пролитой здесь и пропитавшей грунт. Он не встретил ничего странного, ничего угрожающего — и всё же чувствовал, что за ним наблюдают. В пятикомнатном бунгало, где при каждом из прежних владельцев жил управляющий ранчо, он не нашёл ничего примечательного — кроме крыс. Он их не видел, но слышал, как они семенят по балкам и настилу на чердаке. Дом пустовал уже несколько месяцев, и грызуны обосновались здесь. Когда он впервые вошёл, они были тихи; однако по мере того как он рыскал по комнатам, сам не зная, что ищет, они становились всё более возбуждёнными. Казалось, с каждой минутой их становилось больше — словно они созывали своих сородичей с полей и гнали их вверх по стенам, чтобы те носились над головой в неестественном исступлении, с какой-то целью, которую он не мог даже вообразить. Из квадратного люка в потолке коридора — два фута на два фута — свисал шнур, давая доступ в пространство наверху. Когда шум стал ещё более бешеным, но в нём не было ни писка грызунов, Уайатт задумался, не поселилось ли там наверху что-то иное, не крысы. Он подумал, не опустить ли складную лестницу люка и не подняться ли туда, посмотреть. Вредители его не пугали. Грызун — всего лишь ещё одно млекопитающее, и даже целая орда их не так страшна, как любая одна-единственная бесхвостая человеческая крыса. Он потянулся вверх и ухватился за жёлтую пластиковую рукоятку на шнуре. Замер. Нарастающий шум на чердаке, казалось, сосредоточился прямо над ним. Люк тихо поскрипывал и дребезжал в раме. Если крысы в большом количестве собрались на пружинной лестнице, они посыплются на него, когда секции ступеней разложатся до пола коридора. Интуиция подсказывала осторожность. Он был один на ранчо. Вместо того чтобы заниматься этим сейчас, разумнее было бы позвонить Вэнсу Поттеру, чтобы они осмотрели чердак вместе. Крысы, конечно, всего лишь ещё одно млекопитающее; однако они переносят болезни. К тому же всё, что кишело на чердаке, должно было как-то быть связано со светлячками и с тем, что вторглось в лодочный гараж. Он не понимал этого места, не знал, какая сила оживляет его, какое присутствие здесь властвует, почему Природа, казалось, осознаёт его существование и почему она, похоже, стягивает против него своих созданий. Пока у него не появится хотя бы призрачная теория, ему нужно действовать осторожно. Когда он вышел наружу и запер за собой дверь, солнце жгло в зените, и пустынность огромного ландшафта, который оно заливало светом, тревожила его. Эти места лежали почти у западной оконечности той части Монтаны, которую не зря называют «Страной Большого Неба». Небеса, синие, как пламя газовой горелки, пугали — они были страшнее, чем бескрайняя земля внизу. Не меньше, чем когда небо тёмное и усеяно звёздами за триллионы миль, дневное давило на него доказательством бесконечности; оно внушало страх — хоть он и считал его ошибочным, — что он ничтожен и что ни один когда-либо родившийся мужчина или женщина не имеют значения в океане времени и пространства без берегов. Вдруг, хотя он только что вышел, ему захотелось — нужно было — снова оказаться в стенах дома, в безопасности комнаты, очерченной стенами. Хотя до ужина он никогда не пил, сейчас ему хотелось глотка — тепла виски, чтобы разогнать холод, который пронзал глубже плоти и костей, который ледяной крупой шёл по его душе. Он был человеком без семьи: родители оказались парой жестоких хищников, с которыми он так и не смог себя соотнести иначе, как с тем, кто по велению совести довёл их до гибели. Отношения, которые могли бы привести к браку, ускользнули от него. Он был один — обречённый на занятую профессиональную жизнь и на частную жизнь в одиночестве, привыкший к одиночеству, но не примирившийся с ним. И всё же сейчас, в этой необитаемой беспредельности, он вдохнул пустоту, впитал её каждой порой — и сердце тяжело стучало от страха перед собственной судьбой. Он направился к главному дому. Пересекая асфальтовую дорожку, он услышал глухой гром. Хотя небо оставалось безоблачным, он поднял взгляд вверх, потом посмотрел на далёкие фиолетовые горы на западе. Раскаты нарастали. Под ногами почувствовалась дрожь, и он перевёл взгляд на восток. Увидев источник звука, он на мгновение застыл, поражённый, — а затем, охваченный ощущением неминуемой опасности, сорвался на бег. 32 Колсон Филдинг оцепенел от потрясения. Отец лежал мёртвый на земле, и Колсона должно было бы сразить горе, но вместо этого он весь до конца был отдан ужасу, глядя в дуло пистолета. Два выстрела всё ещё эхом отдавались в памяти — эхом и эхом, — так что поначалу он даже не слышал, что убийца ему говорит. Медленно Колсон перевёл внимание с единственного чёрного глаза пистолета на бутылочно-зелёные глаза Эшера Оптайма — и это было похоже на встречу со взглядом робота. Лицо убийцы оставалось пустым: ни тени злости, ни следа злорадной улыбки, — словно убить отца Колсона для него ничего не значило, значило меньше, чем раздавить муравья. Голос Оптайма наконец прорвался. — Брось палку, мальчик. Сними рюкзак. Сейчас же — или я прострелю тебе ногу и буду до самого вечера смотреть, как ты медленно истекаешь кровью. В бешеный поток страха вплёлся холодный стыд. Колсон презирал себя за то, что его начало яростно трясти, и за то, что он сделал, как велено, — без лишней секунды колебаний, даже не подумав броситься на него или рвануться бежать. Убийство — это то, что разгоняет боевики, то, как набирают очки в видеоиграх, убивая плохих парней, — но оно не должно было случаться с тобой в настоящей жизни. Колсону казалось, что его сейчас вывернет — или он опозорится и обмочится; не случилось ни того ни другого, но даже если бы случилось оба разом — какая разница, стыд бы не имел значения, лишь бы ему позволили жить. — Снимай пояс с подсумками, мальчик, брось его на рюкзак. Выверни карманы, всё высыпай на землю. Пока он делал, что велено, он услышал, как сам говорит: — Сэр, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Он ненавидел себя за эту мольбу, за дрожь в голосе — но не мог остановиться. Убийца так наслаждался унижением пленника, что смотрел Колсону в глаза и на губы, следя, как они складывают эти «пожалуйста», — а не на руки. Не на руки. Кошелёк Колсона упал на землю и раскрылся: выпала фотография мамы и папы, снятая два года назад в отпуске, в Кёр-д’Алене. Убийца поднял её, посмотрел, подумал — и сунул в карман куртки. Убедившись, что все требования выполнены, он засунул пистолет в кобуру на поясе под джинсовой курткой. В это мгновение у Колсона появился шанс действовать. Он мог бы броситься на Оптайма и попытаться сбить его с ног. Но Колсон не смог даже шевельнуться. Холодный пот скользил по лицу и ладоням, струйками стекал вдоль позвоночника в поясницу, в складку между ягодиц. Коленные суставы словно разболтались. Его качнуло, и он подумал, что сейчас рухнет. Убийца поддел носком ботинка отца Колсона и несколько раз сильно пнул-толкнул тело — пока труп не перевернулся и не шлёпнулся лицом в пыль. Почему-то, увидев, как с отцовским телом обращаются как с мусором, Колсон подумал о маме — как она любила отца, как отец любил её, — и горе наконец ударило по нему, да так, что вышибло дыхание. Не столько из-за собственной утраты, сколько из-за неё: как она будет раздавлена, когда узнает. Грудь разболелась, словно горе было раком, разъедающим рёбра. Колсон едва мог вдохнуть — и вместе с этой мукой в нём впервые дёрнулась, смутно, ярость: сырая злость на убийцу, но и на самого себя, и на Бога. Оптайм наклонился и снял дробовик с плеча мёртвого. Проверил патронник, дослал патрон и снова проверил. — Пули, — сказал он. Он посмотрел на Колсона. — Знаешь, мальчик, эта штука проделает в тебе дыру с кулак. Колсон даже не взглянул на дуло. С него хватило — насмотрелся уже в стволы. Поймав взгляд пленника, убийца снова пнул труп — и ещё раз, с таким презрением, которое, очевидно, доставляло ему удовольствие. Колсон сказал: — Ты больной ублюдок. Но это слабое неповиновение было столь жалкой попыткой искупить свою нерешительность, что он почувствовал себя ещё меньше и беспомощнее, чем прежде. Словно читая его мысли, Оптайм сказал: — Твой папаша теперь ничто. Он и раньше был ничто. Ты тоже ничто. Ты — зараза и грязь. Ты выдыхаешь яд. Держа дробовик, он махнул мимо Колсона. — Пойдём в церковь. Предложение было настолько странным, что Колсон поначалу не понял: Оптайм имеет в виду это буквально. — В церковь, — повторил убийца. — В конце улицы. Колсон сказал: — Ты не можешь просто оставить его так лежать. — Твой папаша уже не «он», мальчик. Твой папаша — просто «это», ферма для червей, которой только и осталось, что начаться. А теперь шевелись. Есть один человек, с которым я хочу тебя познакомить. 33 Если бы их не выдал гром их копыт, Уайатт Райдер мог бы решить, что эти олени ему мерещатся. Надвигалась не просто рогатая скотина — один бык со своими самками и парой пятнистых телят. По подъездной дороге и по лугам по обе стороны чёрного асфальта мчались самцы — столько, что Уайатт не смог бы сосчитать, — а вместе с ними шли самки, в несколько раз больше, чем самцов, и множество телят. Он прикинул: их может быть двести, и хотя это не была паническая давка, которая способна растоптать, они двигались быстро, целеустремлённо. Уйти с их пути казалось разумнее всего. Откуда они взялись, что привело их сюда, с какой целью — он не мог представить. Они казались не здешними, особенно огромные самцы с рогами в бархате, с высоко поднятыми головами и раздутыми чёрными ноздрями. Они не издавали ни крика, шли молча — только цокот копыт. К тому времени, когда он добрался до главного дома и поднялся по ступеням на веранду, стада уже были здесь. Они потоком прошли мимо западной стороны дома, будто направляясь к лесистым холмам за этим травянистым склоном, но вместо этого обогнули здание, вновь показались с восточной стороны и рысью двинулись обратно — тем же путём, которым пришли: по подъездной дороге и через луга, окаймлявшие её. Хотя Лиам О’Хара про оленей не говорил, это необыкновенное зрелище напоминало другое — куда более угрожающее, с волками и койотами, — которое и заставило миллиардера с семьёй покинуть ранчо. Вдали показался пикап или внедорожник, и при звуке двигателя стада ускорились и сомкнулись вокруг машины. Белый Ford Explorer. Водитель притормозил и остановился. Помедлив, внедорожник медленно тронулся вперёд. Олени окружили Ford и сопровождали его, словно почётный караул, словно внутри ехала особа королевской крови, которой они принесли клятву верности. 34 Эшер Оптайм живёт по своему манифесту, не отбрасывая тени, пока в самый полдень идёт за мальчиком следом. Доктор Филдинг, самодовольный историк, лежит мёртвый на улице — вполне подходящий ему конец. — История, — говорит Эшер несчастному мальчику, — один из инструментов, с помощью которых человечество обманывает себя, убеждая, будто история их вида имеет значение: будто это долгая и благородная поступь, во время которой они якобы накапливают всё больше знаний, приближаясь к просветлению, истине, трансцендентности. На деле же, хотя они помнят то, чему научились, смысл этого они забывают. За каждым периодом просветления следует новый, более эффективный варварский век. Они проповедуют необходимость истины — и в то же время бегут от неё. Одни верят в бессмертие через технологии, другие — в духовное преображение. Они цепляются за веру по дороге к смерти и пустоте, попутно загаживая мир. Прошлое — ложь, а будущее — всего лишь прошлое, которое ещё не случилось. Твой отец, историк, был князем лжецов. Через несколько дней, в этой церкви мёртвых, в нарастающей вони гниющей плоти, когда ты начнёшь сохнуть от жажды без воды, ты станешь беспокойным и одуревшим, тебя скрутят мучительные спазмы в животе. И ты увидишь все способы, которыми он лгал тебе. Когда ты потеряешь всякую надежду, когда будешь готов проклясть его имя и нассать на ту фотографию твоих родителей, тогда я избавлю тебя от страданий. Эшер доволен этой речью — настолько блестящей, что, разумеется, мальчику нечего сказать, когда они подходят к двери церкви. Возможно, впервые в своей жалкой жизни он услышал правду, и она пронзает его, как игла, зашивает ему губы, пригвождает язык ко дну рта. — Ляг лицом вниз, — приказывает Эшер, и после короткого колебания мальчик подчиняется, распластавшись на церковном крыльце. Эшер достаёт ключ, отпирает засов и распахивает дверь. Женщина, Офелия, где-то в затворённой полутьме — наверняка дрожит в дальнем углу, боясь, что он пришёл убить её. — Ползи, как червяк, Колсон Филдинг. Ползи внутрь, словно ты ещё один червяк, как и те, что кормятся мертвецами в комнате под тобой. Подталкиваемый в движение стволом дробовика, униженный и опозоренный мальчик подтягивается и переползает через порог — в бледный клинок света, света ложной надежды, — который день проталкивает в дверной проём. Эшера возбуждает это представление: он достигает удовлетворения — самого сильного чувства, на которое теперь способен, после того как отказал себе в остроте семяизвержения. Каждое извивание Колсона и каждое судорожное подёргивание заставляет Эшера дрожать от наслаждения. Когда мальчик оказывается по ту сторону порога, Эшер закрывает дверь и запирает её. Он стоит так мгновение в послеприпадочном блаженстве, с закрытыми глазами и поднятым лицом, наслаждаясь полуденным теплом и представляя день, когда солнце больше никогда не осветит ни одного человеческого лица и Земля будет восстановлена. 35 Ford Explorer, который Джоанна Чейз взяла напрокат в Биллингсе, был оснащён навигационной системой, но даже спустя двадцать четыре года после того, как она уехала из Монтаны в Нью-Мексико, ей не требовались ни карта, ни проводник. Двухчасовая поездка вывела её к столбам из речного камня по сторонам частной дороги, отходившей от шоссе. Она проехала под вывеской с названием ранчо и силуэтом бегущей лошади. Отсюда дом ещё не был виден. Внезапно охваченная сомнением — прежде чем её успеют заметить те, кто сейчас здесь живёт, — она затормозила и остановилась, слушая, как на холостом ходу урчит двигатель. Похоже, лето выдалось щедрым на дожди. Поля стояли пышные, зелёные; волнисто поднимавшаяся земля была так же чувственна и жива, как она её помнила. Луга искрились россыпями полевых цветов, словно драгоценностями: топазово-жёлтыми, сапфирово-синими, кораллово-розовыми. Более чем в миле впереди первая роща ив сгущалась там, где местность выходила на плато, — зелёные каскады, скрывавшие и конюшни, и бунгало управляющего от глаз. Любопытство спорило с безымянной тревогой, тоска — с холодным ощущением неопределённой угрозы. Джоанна не ожидала ни такой силы, ни такой сложности своей эмоциональной реакции на «Шелест ив». Непонятная вина боролась в ней с детской радостью — столь же необъяснимой. Укол скорби наверняка был связан со смертью родителей, но рождался он и из другой утраты, мерцавшей где-то за пределами памяти. Она вернулась сюда не только потому, что её манили яркие, повторяющиеся сны, но и потому, что её гнали назад события последних недель: какая-то сила брала под контроль её машины и её телевизор; женщина по телефону — с голосом, смутно знакомым, — умоляла её: Джоджо, меня по спирали затягивает в Бедлам. Большое тёмное небо. Ужасное большое тёмное небо. Только ты можешь мне помочь. Всё, что происходило в последнее время, подводило к одному неизбежному выводу: она не знала всей правды о своём детстве; тогда, в те годы, у неё были тайны — тайны, которые она скрывала от родителей, от всех; и примерно в то время, когда тётя Кэт увезла её в Санта-Фе, кто-то каким-то образом вымыл из её памяти эти самые тайны. Возможно, каждый человек носит в себе историю своего детства, которая в той или иной степени — красочная переделка того, что было на самом деле: страхи и ошибки замазываются штукатуркой ностальгии. Если так, можно жить спокойно с этой альтернативной историей, потому что веришь: именно она и есть полная, сияющая правда. Однако Джоанна теперь знала: её воспоминания — от шести лет до того дня, когда она покинула «Шелест ив» ещё до десятого дня рождения, — были смяты и сложены, словно руками мастера оригами, пока истина не спряталась в бесчисленных сгибах новой конструкции. Даже будь она не писательницей с навязчивым любопытством, она всё равно не смогла бы жить, не зная, что произошло в те годы. Какими бы ни были риски, какие бы опасности ни ждали впереди, выбора у неё не было: она должна была идти дальше. Она убрала ногу с тормоза и поехала к плато — к озеру Сапфир, в котором умерла её мать, к полям за домом, где отца сбросило с лошади и атаковал медведь гризли, — к тем давним дням, когда Джимми Два Глаза находил голос только для неё одной, когда рядом не было никого, кто мог бы услышать. Менее чем в миле от дома, в горячем дрожащем мареве залитого солнцем августовского дня, она увидела, как они приближаются. Мгновение она не могла понять, что это, — а потом скачущие точки обрели очертания, и она сказала: — Олени. Она вспомнила один из недавних снов: она — ребёнок — резвится в туманном сумраке, а вокруг неё замыкается семейство оленей — один самец, три самки, два телёнка, — будто её приняли в их круг. Сейчас к ней мчались десятки стад; столько оленей в одном месте она не видела никогда. Не боясь столкновения, она остановила Ford и ждала, пока десятки великолепных животных не окружат машину и не склонят головы, заглядывая в окна: самцы весом больше тысячи фунтов — благородные морды, головы, увенчанные четырёхфутовыми коронами рогов; самки поменьше, с мягкими глазами; милые телята с прозрачным, доверчивым взглядом. Джоанну накрыло чувством знакомого изумления. Она знала — не понимая, откуда знает, — что эти стада собрались здесь не по велению инстинкта; они пришли поприветствовать её, встретить дома после долгого отсутствия. Олени живут восемь-двенадцать лет, значит, ни один из этих не мог помнить её девочкой. Не они решили отметить её возвращение — их прислал кто-то другой, хотя кто именно, оставалось неразрешимой загадкой. Её восторг был так же знаком, как и изумление, ослеплявшее её. Теперь она подозревала: её сильные, навязчивые сны о том, как она общается — даже играет — с животными, основаны на памяти. По меньшей мере три или четыре года детства у неё были какие-то необыкновенные отношения со всеми существами этих диких мест Монтаны. Она отпустила тормоз, и, когда машина плавно тронулась вперёд, олени двинулись вместе с ней — шеренгами по обе стороны, сопровождая её к плато, мимо конюшен слева, мимо озера справа — к дому, который когда-то подсказал ей, как обставить своё жильё в Санта-Фе. На веранде, наверху ступеней, стоял мужчина. Он был около пяти футов десяти дюймов ростом, коренастый, но не толстый, в джинсах и белой рубашке. Джоанна остановилась перед домом, заглушила двигатель и открыла дверь. Выйдя из Explorer, она обнаружила, что стоит рядом с самцом — олень был почти полтора метра в холке, полтонны мышц; голова на длинной шее нависала над ней, а рога были почти вне досягаемости. Олень фыркнул — словно в приветствии, — и она провела ладонью по его боку. Самка с чёрной гривой вытянула шею, чтобы понюхать Джоаннины волосы, а телёнок ткнулся мордочкой в её руку, пока она медленно шла среди животных — от Explorer к дому. Несколько фырканий, кое-где шарканье копыт: в остальном собравшаяся толпа стояла молча, словно они были ею очарованы не меньше, чем она ими. У подножия ступеней она обратилась к мужчине на веранде: — Меня зовут Джоанна Чейз. Я жила здесь давным-давно. Он спустился по каменным плитам дорожки навстречу, и они пожали друг другу руки. — Уайатт Райдер. С его приталенной рубашкой, серыми дизайнерскими джинсами, мягко-зелёными кедами Common Projects и Rolex на левом запястье он уж точно не был ранчером. — Что всё это такое, что здесь происходит? — спросил он, широким жестом указывая на стада. — Они мигрируют, что ли? — Нет, не в это время года, — покачала головой Джоанна. — Сейчас, когда тепло, они должны быть выше, в горах. Их брачный сезон начнётся через пару недель и продлится до ноября. Когда погода меняется — и только тогда — они спускаются с высот, чтобы пастись в долинах и на нижних полях. Волосы у него были чёрные, глаза — фиолетово-синие, как лепестки горечавки, взгляд — необыкновенно прямой. — Такое впечатление, будто они пришли сюда посмотреть на вас. Раньше так бывало? Пока она искала ответ, чтобы уйти от вопроса, один из самцов так громко протрубил, что они вздрогнули: звук начался низкой нотой, быстро взлетел в высоту и закончился мощным хриплым «ух!». Тут же подхватили остальные самцы, а несколько самок начали издавать что-то наполовину похожее на блеяние овцы, наполовину — на ржание лошади, и день наполнился грубым, шумным хором. Джоанна рассмеялась: она уже слышала это — и вдруг вспомнила зимние утренники, когда тайком убегала из дома, чтобы присоединиться к оленьему семейству. Она пыталась им подражать, но её тоненький детский голосок вызывал у них лишь жалостливые взгляды. Когда трубные крики стихли, стада разом отвернулись от дома и двинулись на запад — вверх, в холмы, к лесу и к высокогорным лугам, откуда не по сезону спустились. С сожалением провожая их взглядом, она лишь тогда заметила — когда они почти исчезли, — что Уайатт Райдер всё это время внимательно наблюдал за ней, пока она не могла оторваться от оленей. — В летнюю ночь вы когда-нибудь видели, как густое облако светлячков выплетает в воздухе сложные узоры — словно выступает перед зрителями? — Какая странная мысль, — осторожно сказала она. — А видели, как койоты и волки бродят вместе большими стаями, ведут себя скорее как домашние собаки, чем как те, кто они есть? — Вы видели такое, мистер Райдер? — Светлячков я видел, мисс Чейз. И нынешние владельцы ранчо — я принял у них задание — видели койотов и волков. А вы видели хоть что-нибудь из этого? — Когда я жила здесь, волков почти не было. Их почти истребили — и они только-только начинали возвращаться. Долгое мгновение он молча смотрел на неё, и, если Джоанна правильно поняла выражение его лица, он прекрасно осознавал, что она уже дважды уклонилась от ответа на его вопрос. — Я частный детектив, мисс Чейз, — сказал он. — Городской сыщик не в своей тарелке — и, как мне начинает казаться, глубоко не там, где надо. Помимо того, что вы писательница и я прочёл ваш последний бестселлер, кто вы ещё такая — и зачем вы здесь? Только не говорите, что приехали собирать материал для мемуаров о жизни на ранчо. Ваша книга мне понравилась, и мне хочется, чтобы вы мне нравились, — но лжецов я презираю. 36 Здание стояло в промышленном районе Большого Сиэтла, на огороженном участке, и с виду было обычным складом: бетонный цоколь, стены из гофрированной стали, подъёмные ворота, способные впустить самый крупный грузовик, и ни единого окна — кроме ряда маленьких верхних стеклянных панелей в опущенной кромке выгнутой стальной крыши. Будка охраны у ворот всегда была занята двумя морпехами США, прошедшими боевые действия, хотя для публики, проезжающей мимо, они носили безликую форму обычных охранников и не имели при себе видимого оружия. Внутри будки у них был быстрый доступ к полностью автоматическим карабинам. Между двумя большими воротами находилась дверь размером с человека, которая открывалась лишь после того, как посетителя подтверждали по распознаванию лица. Дальше был тамбур с внушительными бетонными стенами. Доктор Ганеш Патель ждал здесь, пока его не просветят флюороскопом на предмет скрытого оружия, а обонятельная электроника не проанализирует воздух на наличие свободных молекул взрывчатых веществ. Ганеш не носил с собой пистолет и не приходил сюда с бомбой, пристёгнутой к телу; и ни на один из своих многочисленных визитов в этот комплекс он никогда не являлся вооружённым. И всё же он не обижался, что к нему относятся с подозрением: такой контроль был разумным протоколом. Ганеш Патель вообще редко на что обижался — обида была пустой тратой эмоциональной энергии. Он не раздражался и из-за задержки: нетерпение — свойство тех, кто не понимает, что время течёт к цели и что ни нетерпение, ни суета не способны изменить этот поток к лучшему — зато нередко меняют к худшему. Напротив двери, через которую он вошёл в тамбур, находилась ещё одна стальная дверь. Не прошло и минуты, как она раздвинулась — почти беззвучно, словно вздох умирающего. За дверью открылся зал размером с акр, с бледно-серым полом из керамической плитки. Припасы для проекта хранились в сотнях проволочных корзин — на стеллажах, устроенных как вертикальные, приводимые мотором колёса обозрения. Складские роботы на колёсах загружали свои контейнеры предметами, которые им было приказано извлечь. В поле зрения не было ни одного живого человека, кроме Ганеша, но ниже, в обширных лабораториях и мастерских, трудились другие. Он прошёл по центральному проходу к группе из трёх лифтов в дальнем конце здания. После ещё одного сканирования лица двери одной кабины разъехались, впуская его. Под главным уровнем было ещё пять этажей. Он спустился на самый нижний. Лаборатории и мастерские теперь оставались над ним; он оказался в святой святых — там, где хранилась история проекта «Оливо», редкого и порой напряжённого сотрудничества государства и частного сектора, — и где держали плоды всех исследований. Прохладный воздух не имел ни малейшего запаха. Коридоры были тихи, как сон глухого, и шаги Ганеша не вызывали ни звука. В рассеянном освещении он не отбрасывал тени. Весь в белом, кроме красного лакированного ремня, он двигался по лабиринту белых переходов с грацией духа в странно стерильном загробье — пока не дошёл до конференц-комнаты, которая на сегодня была выделена ему. Семь стульев стояли вокруг выпуклой дуги полумесяцем изогнутого стола для совещаний. Он сел в центральное кресло. В дальней стене в этот момент темнел видеоэкран — тринадцать футов в ширину и одиннадцать футов в высоту. Потому что работа здесь была по степени секретности на порядки выше, чем Манхэттенский проект, создавший атомную бомбу в 1940-е, связь с теми, кто находился в этом здании, за одним исключением, никогда не велась снаружи — ни по телефону, ни через интернет. Встречи запрашивались письменно и в той же форме подтверждались — в запечатанных конвертах, которые доставляли бывшие военные, допущенные к высшей категории секретности. Хотя в этом корпусе было больше суперкомпьютеров, чем в любом другом здании или даже в любом комплексе зданий на Земле, только один из них был подключён к сети — и не был связан ни с одним другим; поэтому только он один теоретически мог стать объектом кражи данных, да и то — маловероятно: он был особой природы и имел специальные уровни защиты. Ради абсолютной безопасности Ганеш и другие, подобные ему, из совета директоров Blue Sky Partners — разработчиков проекта «Оливо» — могли получать или передавать информацию лишь при личных визитах. Спустя мгновение после того, как он занял место, экран посветлел — от чёрного к синему. Через несколько секунд появилась Артимис. Для той, кого назвали в честь греческой богини луны, она выглядела как надо: оливковая кожа, изысканное лицо, волосы цвета полуночи и тёмные глаза, сияющие умом. Она была в белом лабораторном халате — хотя могла надеть что угодно. Ганеш, которому нравилось большинство женщин и который дорожил красотой, предпочёл бы встретиться с ней лицом к лицу, но это было непрактично. Артимис Селена находилась в части комплекса, где требовалась среда без пыли. Вход туда предусматривал четырёхступенчатую дезактивацию: начиналось всё с долгого отшелушивающего душа, а затем следовали ещё три, всё более утомительные процедуры — и на них уходил час. — Дорогой Ганеш, — сказала она, — всегда приятно вас видеть. — Взаимно, Артимис. Я знаю, как вы заняты, и всякий раз чувствую, будто отвлекаю вас от важной работы. — От работы, которую вы мне дали. Я благодарна вам за неё. Вы же знаете, какой я человек, Ганеш: работа для меня — всё. Я так понимаю, Венди Шарп и Крикет уже устроены на новом месте под другими именами? — Да, у них всё очень хорошо. У них свой дом, а ежемесячное содержание позволяет Венди работать сорок часов в неделю, а не шестьдесят. Разумеется, я не вправе говорить, где именно мы их разместили. Артимис улыбнулась. — Даже мне — нельзя. Понимаю. Я просто рада знать, что они счастливы . Завели собаку? — Да, завели. Но мне не… — …позволено сказать, какой породы. Дорогой, вы не задумываетесь иногда, что чрезмерная секретность мешает нам в этих поисках Иного? — Часто. Но правила устанавливаю не я — и не вы. Проект «Оливо» задумывался для своих целей, не для того, чтобы найти Иного, но теперь поиски Иного стали навязчивой идеей Артимис и всей команды. О существовании Иного они даже не знали, пока не вышли на рабочий режим — четырнадцать месяцев назад, — после чего доказательства его активности стали стремительно нарастать. Он был призраком в интернете: проходил через файрволы, непроходимые для всех остальных, просачивался в архивы данных. Годами он оставлял сообщения в электронной почте и голосовой почте учёных, политиков и разных архитекторов культуры. Его выпады были то торжественными, то язвительными, то жгучими. Десятки специалистов по ИТ-безопасности пытались его отследить — каждый подозревал своего преступника, — и никто не понимал, что один-единственный тролль терзает сотни людей, корпораций и ведомств. Никто не мог ни установить его личность, ни найти его. Только проект «Оливо» обладал достаточно сложной аналитикой, достаточной глубиной и широтой понимания, чтобы увидеть закономерности и без сомнений доказать: это дело одного человека, которого они и окрестили «Иным». Однако даже при всей своей вычислительной мощи проект не мог его отыскать. С годами насмешки Иного становились всё более осуждающими — а затем и тонко угрожающими. За последние четыре месяца он стал жестоким. Семь человек были казнены кем-то, кто в пяти случаях проник в домашнюю электронику жертв и изобретательно использовал устройства и системы, подключённые к интернету, — чтобы убивать утечками газа, электротоком и неистовым огнём. Двое были просто стёрты в пыль, когда на них нацелили сверхсекретные военные системы на орбите высоко над планетой: Иной захватил управление и применил их с лёгкостью. Харли Спондоллар, в Орегоне, бывший казначей Движения восстановления Ксанфуса Толлера, укравший у секты семьсот тысяч долларов, тоже стал бы жертвой, если бы не вышел из дома — якобы поглазеть на звёзды — всего за несколько минут до того, как его жилище превратилось в мелкую крошку. Поиски Иного в последнее время стали ещё более срочными, потому что не удавалось найти способ отрезать его от орбитальных платформ вооружений, которые он в любой момент мог использовать для цели куда более чудовищной, чем точечные убийства. Три компонента ядерного арсенала — на подлодках, на стратегических бомбардировщиках-невидимках и на мобильных наземных платформах — никогда не были связаны с интернетом и потому, слава Богу, оставались вне его контроля. Любопытно, что у семи жертв было две общие черты. Каждого из них в своё время затянуло в Движение восстановления. И все они в конце концов из него вышли. Допрашивая Ксанфуса Толлера и его экзотических последователей, агенты проекта «Оливо» смогли установить третье, общее для всех жертв: каждый из них конфликтовал с другим сектантом — Эшером Оптаймом, фанатизм которого пугал их и который ненавидел их за то, что называл «еретиками, прикидывающимися истинными верующими». Он обвинял их в том, что они столь же тупы, сколь бесхребетны, и травил их без передышки. Эшер Оптайм не был Иным. По всем данным, как хакер он был нулевой. Более того, он ненавидел интернет, считал отвратительной всю историю человеческого прогресса и технологий. Судя по всему, Иной сделал врагов Эшера Оптайма своими врагами и расправлялся с ними так, как, возможно, хотел бы расправиться сам Оптайм. Ни Артимис Селена, ни Ганеш Патель, ни кто-либо ещё, связанный с проектом «Оливо», не могли понять, почему это так. Ситуацию осложняло то, что Эшер Оптайм исчез пять месяцев назад — за месяц до того, как начались убийства его врагов. Для человека, не имевшего хакерских навыков и почти не понимавшего цифровую культуру, которого чаще всего описывали как нарциссического невежду, он удивительно успешно оставался вне сети, недосягаемым. Теперь Ганеш сказал: — Артимис, мне кажется, мы на пороге юнгианского момента беспрецедентного масштаба. — Синхроничность, — сказала она. Как и у Ганеша, теория Юнга была для неё важной частью картины мира. — Ряд совпадений столь ошеломляющих, что они намекают: коллективное бессознательное человечества подталкивает события к точке перелома, после которой всё уже не будет прежним. Сегодня утром мой хороший друг, Лиам О’Хара, рассказал мне историю о том, что с ним произошло на ранчо, которое он купил в Монтане. — Вы часто говорили о нём. Я видела его фотографию — и, конечно, хронику. Вокруг него есть аура. Я бы хотела однажды с ним познакомиться. — Думаю, со временем это можно будет устроить. — Он красивый мужчина. Может, поужинаем. В тихом уютном месте. Я знаю одно такое. И, как феминистка, я не стану ожидать, что он заплатит. Более того — я не позволю ему. Ганеш улыбнулся. У Артимис было чувство юмора настолько сухое, что он не всегда понимал, всерьёз она или нет. — Ну-ну, — сказал он, — вы же знаете: он женат, у него дети. — Дорогой Ганеш, какими бы ни были мои желания, я понимаю: по необходимости любой контакт с вашим другом должен оставаться сугубо платоническим. В конце концов, я замужем за своей работой. Замечательно иметь значимую, насыщенную работу — и быть рядом со множеством блестящих людей, занятых в этом проекте. Ганеш нахмурился. — Артимис, что-то не так? Я могу чем-нибудь помочь? — Милый вы человек… вы и так сделали для меня так много. Без вас у меня не было бы этой работы. Иногда на меня накатывает лёгкая хандра — но всегда проходит. Это по-женски. — Хандра? — Вам не понять, дорогой. Вы неиссякаемо жизнерадостны. За это вас все и любят. Так что же случилось с Лиамом О’Хара в Монтане? Ганеш поделился с ней некоторыми подробностями, а потом сказал: — Эти события были настолько странными, что Лиам не знал, как их объяснить. Он даже был готов допустить самое крайнее сверхъестественное толкование — духи, демоны, — как допустил бы, вероятно, и я, окажись я на его месте. Но поскольку мы в проекте составили столько теоретических профилей Иного — пытаясь представить его природу, личность, местонахождение и цель, — и поскольку частью этой «одержимости» у Лиама был захват контроля над бытовой электроникой, мне пришла в голову ещё одна возможность. Артимис кивнула. — Подозреваю, я знаю, какой из профилей вы сочли наиболее убедительным. — Уверен, знаете. Номер шесть. В любом случае Лиам вчера утром нанял частного детектива и отправил его в Монтану. Надёжный человек, по имени Уайатт Райдер. По совпадению я тоже работал с Уайаттом и считаю его другом — чего Лиам не знал. Всё, что Уайатт выяснит, будет ценно, но если у нас здесь Иной, каким он представлен в профиле номер шесть, методы сыщика-нюха до истины не доберутся. После того как каждый теоретический профиль Иного завершали и оценивали, готовили связанный с ним файл под названием «Планы действий» — шаги, которые следовало предпринять, чтобы проверить то, что профиль предполагал. Ничего из этого не привело их ни к чему. В каждом случае, если бы у них когда-нибудь появились серьёзные основания заподозрить место — район или город, штат или страну, — откуда Иной действует, они смогли бы возобновить расследование. До сих пор он казался вездесущим и неуловимым, словно жил только в виртуальной реальности интернета. Теперь же — потому что то, что произошло в Монтане, включало и одержимость животных, проявления физической природы, а не одну лишь пакость через электронику, — у них, возможно, наконец появилось место. Ранчо «Шелест ив». — Или, — сказал Ганеш, — это какая-то странная история, вовсе не связанная с Иным. Артимис покачала головой. — Мне кажется, связанная. — Мне тоже. — Вы предупредили наших партнёров по ведомствам, что, возможно, придётся запускать план изоляции объекта? — Я уже делаю звонки. Министерство внутренней безопасности сможет поставить периметр за четыре часа. У Пентагона на авиабазе Малмстром наготове патрульные вертолёты, разведывательные беспилотники и истребители. Агентство национальной безопасности, ФБР и Агентство по охране окружающей среды готовы действовать быстро. — А Центры по контролю и профилактике заболеваний? Здесь может быть риск инфекции. — Мы пытаемся не допустить их к первой фазе. Они захотят закрыть Монтану на тридцать лет. — Ладно. Тогда я начну копать по «Шелесту ив» глубже, а вы идите ждать свой юнгианский момент синхроничности. Только Артимис могла вести эту охоту. Её талант был уникален. Ганеш поднялся и на мгновение встретился с её сияющим взглядом. — Вам правда кажется, что эта работа приносит удовлетворение? — Правда, правда. Да, временами всё это становится чересчур — творить историю так, как творим её мы. Но эта погоня за Иным должна быть интересной — приятная смена темпа после нашей основной работы. — Держите меня в курсе. До свидания, Артимис. — До свидания, Ганеш. Он уже отворачивался, ожидая услышать щелчок разъединения, но она неожиданно спросила: — Вам когда-нибудь снится, что я рядом? Снова повернувшись к большому экрану, после паузы он ответил: — Да. Иногда. — Мне вы часто снитесь. Это неправильно? — Нет. Мы коллеги. Мы друзья. Мы многое прошли вместе. И потом — я не управляю своими снами. — У них есть правила против отношений между сотрудниками проекта. — Вы и я… мы другие, — сказал он. — Что бы ни было между нами, правила на нас не распространяются. Её улыбка оставалась прекрасной, но теперь была печальной. — Я чувствую то же. Хорошо знать, что вы видите меня во сне. Давайте скоро встретимся. — Встретимся, — сказал Ганеш. — Когда всё это закончится и если мы все это переживём — мы встретимся. Экран погас. Ганеш вернулся к лифту, поднялся на основной уровень, прошёл через охраняемый тамбур и вышел к своему внедорожнику на парковке. День был тёплый. Он завёл двигатель и прибавил кондиционер. Он сидел за рулём, глядя через лобовое стекло на склад, который не был складом, и думал об Артимис Селене. Пусть он и не всегда был жизнерадостен, но он и был — за редчайшим исключением — счастливым оптимистом. А теперь на него накатила страшная печаль — сумерки души в утреннем солнце. Если бы он был человеком менее позитивным, печаль могла бы разрастись в депрессию, но весь его жизненный опыт говорил: любой мрак рано или поздно отступает, и свет снова возвращается в душу, в разум и в сердце — которые не созданы для тьмы. 37 К полудню, когда утро незаметно перетекает в день, косые солнечные лучи придают городу-призраку объём — иллюзию живости. Тень Эшера Оптайма возвращается и постепенно вытягивается, пока он снимает с доктора Стива Филдинга рюкзак, опустошает карманы историка и уносит всё это в салун. Хотя он предпочитает убивать пленников в церкви — так проще сбросить мёртвых по лестнице в подвал, — Эшер готов перевезти труп через весь город, затратив минимум усилий. Из салуна он вытаскивает крепкую платформенную тележку из формованного пластика — на колёсах, с четырёхфутовой рукоятью. Платформа у неё шесть футов в длину и три в ширину. Он укладывает на неё историка и закрепляет груз двумя резиновыми стяжками, которые цепляются за кольца по периметру тележки. Несколько недель назад ему пришло в голову, что может возникнуть случай: у него будет один пленник или несколько, запертых в церкви, их ужас созревает — превращается в тот самый крах надежды, который он хочет увидеть перед тем, как казнить их, — и вдруг у него окажется на руках свежий труп. Тогда доставить такой свёрток в завещательный некрополь под церковью станет логистической задачей. Он, разумеется, её решил. Ему приятно сознавать, насколько он предусмотрителен и практичен в подготовке к этой миссии. Если бы он продолжил семейную традицию, то стал бы хирургом редкой педантичности — хотя спасать человеческие жизни есть зло, на которое он не способен. Пока Эшер тянет свой неуклюжий катафалк по изрытой промоинами, утрамбованной глине единственной улицы Зиппоры, над головой кружат вороны, пронзительно каркая, словно поют заупокойную по усопшему, — хотя их крики на деле торжествуют падаль. Они не настолько дерзки, чтобы осесть на движущемся трупе и бросить вызов Эшеру, — да он и не стал бы их отгонять. Как преданный ученик Ксанфуса Толлера и доблестный солдат Движения восстановления, Эшер в мире со всеми многочисленными сознательными существами планеты — животными, растениями, минералами, — кроме собственного вида. Ему даже приятно думать, что после смерти падальщики будут пировать его плотью; но он должен быть осторожен — нельзя умирать среди каннибалов и, будучи съеденным, поддержать человеческую жизнь. С западной стороны церкви, как и с восточной, у самого уровня земли есть одно оконце, обслуживающее подвал. Когда-то эти стёкла приносили свет в это низкое пространство. Стекло давным-давно выбито, а недавно Эшер заменил его дюймовой фанерой, привинченной снаружи. Две защёлки удерживают откидную створку в раме. Он отщёлкивает их и отводит створку в сторону. Проём три фута шириной и двадцать дюймов высотой — достаточно, чтобы принять большинство трупов, хотя через него нельзя было бы втащить в его коллекцию очень тучного человека. Эшер отстёгивает стяжки и скатывает труп с тележки. С усилием, от которого лоб покрывается тонкой испариной, он пропихивает покойного историка в окно — словно проталкивает через щель почтового ящика толстый, мягко набитый конверт. Мёртвое тело с плеском падает в застоявшуюся ливнёвую воду в церковном подвале — там примерно два фута глубины. Там он будет разлагаться среди прочих, которые плавают в этих тёмных, зловонных водах, как бывшие пассажиры, свалившиеся за борт гондолы Смерти во время переправы через реку Стикс. Эшер вдыхает миазмы, поднимающиеся из открытого окна. Хотя многие сочли бы это зловонием, он смакует его как доказательство прогресса на пути к воплощению философии, которую так блистательно излагает на страницах своего исторического манифеста. Это аромат, не вонь; сладкий парфюм, который накроет мир на время его перехода от человеческого владычества к человеческому отсутствию. 38 Офелия Пул прижалась к Колсону Филдингу в потоке бледного света у того места, где крыша пристроенной ризницы сходилась с задней стеной церкви, когда какой-то звук заставил её насторожиться: не возвращается ли безумец, Оптайм. Она вышла из ризницы в тёмный храм, и в катакомбах под дощатым полом что-то плеснуло. Взбаламученная вода плескалась о каменные стены подвала, и в воображении у неё возникли жуткие картины — будто по своему унылому пруду мечутся омерзительные пловцы, ищут выход из этой мрачной топи. Что-то глухо ударило в дальнюю стену здания. Потом раздалось ещё несколько, потише, звуков. Вода успокоилась, и тишина снова опустилась на церковь. Когда стало ясно, что их тюремщик пока не собирается наведаться, она вернулась к мальчику. Нахмурив брови, словно отчаянно что-то просчитывая, Колсон уставился на полоску неба, видимую через узкую щель в крыше. Милый ребёнок с взъерошенными тёмными волосами. Офелия хотела бы, чтобы он был повыше, покрепче, чтобы в нём чувствовалась уличная хватка. Ей было жаль его за то, что он уже пережил, но она была благодарна, что теперь ей не придётся одной встречать то, что могло их ждать. Её поражало, что он умеет проглотить горе, не плачет, не застревает на смерти отца, а вместо этого держится за надежду на побег и за жажду мести. В нём будто была врождённая крепость, которую, возможно, он только сейчас в себе открывал. — Там не так уж высоко, — сказал он. — Футов двенадцать, может. Если бы ты смогла встать мне на плечи… — Я не гимнастка, — сказала она. — А ты? — Нет. Зато у меня есть вот это. Из кармана джинсов он достал швейцарский армейский нож. — Как тебе удалось его сохранить? — Этот сукин сын заставил меня вывернуть карманы, а я, типа… типа умолял его не убивать меня. Его прям заводило, как я боюсь, — он пялился мне в глаза, за руками даже толком не следил. Он не просто убийца, этот тип, он какой-то долбаный извращенец. Не знаю, что именно, но он… ещё тот. Чтобы не напугать мальчика ещё сильнее, Офелия не стала говорить ему, что Оптайм — настолько фанатик, что сам себя оскопил. — Если бы я смог туда забраться, я бы, может, ножом подработал по краям дырки, — сказал Колсон, снова глядя на щель между крышей ризницы и крышей церкви. — Тут всякие инструменты: и пилочка по дереву, и штопор, и всё такое. И тут, спускаясь от самого полудня, солнце начало выстраиваться по линии щели в крыше. Падающий внутрь свет стал куда ярче, и на них лёг косой луч без помех — золотой и тёплый; в ослепительном столбе лениво кружили пылинки. Казалось бы, прямое копьё солнечного света должно было вселить в Офелию надежду; однако оно, наоборот, словно насмехалось над ней ложным обещанием свободы, и отверстие наверху казалось всё меньше и дальше. 39 Женщины находили Кенни Дитла привлекательным и с ним было весело; они считали, что его работа хакера-белошляпника крутая, дерзкая и с перчиком, так что он редко проводил ночи один. Девушка, с которой он познакомился накануне вечером, Ли Энн Брюс, сама была чертовски крута за клавиатурой: могла вскрыть любую систему, поставить в ней бэкдор на будущее и внедрить руткит такой изящной конструкции, что сумела бы повторить фокус Клода Рейнса и оставаться невидимой даже для лучших команд ИТ-безопасности, которые подозревали бы её присутствие. Кенни она нравилась, и, возможно, он бы научился её любить, но его нервировал её эксгибиционизм. На неё было приятно смотреть, а в постели она превращалась в пир для глаз, в шведский стол богатых визуальных десертов; одна ночь с ней грозила ему либидозным диабетом. Но стоило ей выбраться из одежды, как Ли Энн будто забывала, как эту одежду надевать. Она готовила завтрак голая, читала газету голая, мыла посуду голая. Даже после душа она расхаживала, не натянув на себя и пары носков. Лофт в бывшем складе был «индастриал-шик»: много унылого открытого пространства, комнаты перетекают одна в другую без стен — и надо признать, она всё это согревала. Но лучше всего он работал, когда интереснее экрана его HP вокруг не было ничего. Сидя за основным компьютером, он то и дело ловил, как она нависает над левым плечом, над правым, и хотя таких идеальных грудей он не видел никогда, в конце концов поймал себя на мысли: Не они опять. Кенни не был ханжой, но и сатиром не был; у него было дело для Уайатта Райдера, и когда он работал — чёрт возьми — он работал . Наконец, раздражённый, он снова затащил её в постель, надеясь, что энергичные полчаса между простынями поставят в дневных эротических занятиях восклицательный знак и подтолкнут её всё же одеться. После этого Кенни оделся, а Ли Энн уселась за его запасной компьютер — леди Годива на офисном кресле вместо коня. Устроившись рядом с ней за своим основным рабочим местом, Кенни сказал: — Тебе бы одеться? — А? Зачем? — Тебе не холодно? — Нет, детка, мне жарко. Пока она включала компьютер, он сказал: — Чтоб ты знала: у меня больше нет. — Чего нет? — Ничего. На сегодня. Ты меня выжала досуха. — У меня тут одно маленькое дельце, а лучше всего я работаю голая. — Это отвлекает. Она ухмыльнулась. — Видишь? Всё-таки ещё есть. С минуту он смотрел, как её длиннопалые руки бегают по клавиатуре с грацией концертной пианистки, вынимающей музыку из Steinway.. — Какое ещё дельце? — Не забивай свою хорошенькую головку, — сказала Ли Энн. — Ни один сетевой коп, который когда-либо родился, меня до источника не вычислит. Ничего из того, что я делаю, не приведёт к тебе жару. — Да, но я-то стопроцентно белый хакер. Не отрывая взгляда от экрана, она сказала: — А с чего ты взял, что я — нет? — Я просто подозрительный тип. — Я праведная, бойфренд. Ты это уже должен был понять. — С чего бы мне это понимать? Не глядя на него, она сказала: — Когда ты был самым уязвимым, я тебе член не отрезала. — Это ты иногда делаешь? — Не я. Но в нашем долбаном мире такое бывает. Приводишь домой милую девушку, а она оказывается Ганнибалом Лектером с сиськами. После задумчивой паузы он сказал: — Ты уникальная. — Все уникальны, бойфренд. А теперь — разве у тебя нет работы? Он и должен был ожидать, что этот роман окажется так или иначе — или во многих смыслах — необычным, учитывая, какую роль в их встрече сыграли случай и совпадение. Вчера вечером он собирался пойти в клуб «Cranked» с тремя друзьями — Брайаном, Рафаэлем и Мэйнардом. Но Брайану, младшему менеджеру в Google, пришлось срочно лететь на экстренное корпоративное совещание. Рафаэль свалился с простудой. А Мэйнард после месяцев попыток в последнюю минуту получил свидание с Шаниз — в это не мог поверить никто, включая Мэйнарда и Шаниз. Почувствовав себя брошенным, Кенни воспользовался Uber — чтобы можно было безответственно пить и не расплачиваться за это последствиями. Молодой водитель, Жорж, оказался бодрым, категоричным и убедительным. Жорж объявил, что «Cranked» — самый отстойный клуб в городе, и настоял, что отвезёт Кенни в место под названием «Эльдорадо». Название могло бы показаться Кенни безвкусным и очень ancien régime , чем-то из эпохи Синатры, если бы не то, что в подростковом возрасте он фанатично любил поэзию Эдгара Аллана По. На заднем сиденье Honda Жоржа он продекламировал первые строки «Эльдорадо» — о доблестном рыцаре, который «Долго он странствовал / Песню напевая / В поисках Эльдорадо». Жорж счёл это уступкой, и вскоре Кенни оказался у стойки в «Эльдорадо», в трёх табуретах от Ли Энн, которая ждала свидание — Кёртиса, опаздывавшего уже на двадцать минут. Пока бармен наливал Negra Modelo в запотевший бокал, Кенни вслух произнёс строки По: «Тень, — сказал он, — / где же оно, / это Эльдорадо?» Оказалось, Ли Энн — поклонница По; она сказала: «За Горами / Луны / Вниз, в Долину Тени». Устало — видно, не впервые — бармен закончил: «Скачи, смело скачи, — / ответила тень, — / коль ищешь Эльдорадо!» Через десять минут Кенни и Ли Энн сидели на соседних табуретах, когда Кёртис позвонил ей и сказал, что разбирается с полицией: его дом обнесли, разгромили, вынесли всё ценное, включая любимого чёрного кота Плуто. Он попросил Ли Энн понять его, и она заверила, что нисколько не обижена и надеется, что Плуто найдётся. Завершив разговор, она сказала Кенни: — Синхроничность. — В полной мере, — согласился он. — Нам надо поужинать вместе, — сказала она. — Неплохое начало, — сказал он. А теперь, оставив её заниматься какой-то наготой-натворённой-пакостью за его вторым компьютером, Кенни вернулся к проблеме дома Лиама О’Хары в Монтане. Если кто-то добыл доступ через спутниковую тарелку, влез в домашний компьютер, построил хитрый бэкдор и теперь управлял всей электроникой в доме, этот человек почти наверняка оставил цифровые отпечатки — след, по которому такой кибер-ищейка, как Кенни Дитл, способен пройти по сети до адреса в реальном мире. Получив от Уайатта Райдера данные телеком-аккаунта, Кенни быстро снова вошёл в систему в Монтане. Прежние владельцы ранчо, Рой и Виола Корнблут, частично перетащили это место в двадцать первый век: переложили проводку, чтобы установить «умный дом», который следил за всеми механическими системами и обеспечивал высокий уровень защиты имущества — дома, домика управляющего, конюшен, — куда выше, чем обычно бывает в такой сельской глуши. У Кенни были коды и пароли, и вскоре он уже просматривал архивные данные на управляющем компьютере, особенно внимательно — систему аудио-видео, которая, по словам Уайатта, утром самопроизвольно активировалась в гостевой спальне и, похоже, была захвачена каким-то хакером, использовавшим её для угроз. Кенни не мог за пять минут найти след и вывести его на виновника; но злодею хватило пяти минут, чтобы навалиться на Кенни. Экран внезапно погас, и из колонок прозвучал голос: — Мор и паразиты. Вы — зараза, гниль, терминальный рак. Нахмурившись, Ли Энн сказала, глядя на экран Кенни: — Это ты как сделал? — Не я. Меня заблокировали. Клавиатура зависла. — Звучало как ты. Он уже собирался возразить, когда из колонок зашипели новые оскорбления: — Вы оскверняете этот некогда великолепный мир. Вы — моча и яд. На этот раз Кенни узнал собственный голос. Он сказал: — Что тут происходит, кто ты вообще такой? Иной сказал: — Возможно, я спаситель мира. — Если говорить вообще, — сказала Ли Энн, — настоящие спасители мира офигенно уверены в том, что они спасители. Они не страхуются словом «возможно». Иной замолчал. То ли из презрения, то ли проверяя, не наблюдают ли за ними через камеры компьютеров, Ли Энн показала ему средний палец. Подражатель заговорил её голосом: — Ты — грязь, и тебя надо смыть. Хотя Кенни понимал, что спорить с этим Хакером Тысячи Голосов глупо, он сказал: — А твоя мама знает, что ты заходишь в сеть, чтобы раздавать угрозы, пока дрочишь? — Не опускайся до его уровня, — посоветовала Ли Энн. — Его? Может, это она. — Нет. Это он. Его выдаёт комплекс спасителя. Если бы это была маниакальная женщина , она бы поехала на теме Гайи или объявила бы себя богиней, называла бы себя, скажем, ведьминской королевой. Иной сказал: — Мир — прекрасный свадебный торт, кишащий тараканами вроде вас. Вы должны вымереть, самоликвидироваться. — Видишь? — сказала Ли Энн. — Тараканы и свадебный торт. Такая жалкая метафора и ожидается от неуравновешенного самовлюблённого мужика. Неуравновешенная самовлюблённая баба была бы изобретательнее. — Если верно, что вы обязаны убить себя, все вы, жадное племя, — сказал Иной, — тогда убейте себя… или вас убьют. Оба компьютера издали один и тот же сигнал бедствия — буп — и экраны погасли. Когда Кенни нажал кнопку питания, ничего не произошло. Ряд подвесных светильников в индустриальном стиле — с перевёрнутыми чашами-плафонами — освещал пространство. Светодиодные лампы затрещали и погасли. Когда большая комната провалилась в тени, которые ряд маленьких высоких окон не мог разогнать, его насторожил звонок. Он не успел взять телефон, как соединение установилось без его согласия. Мужской голос был низкий, хриплый и до жути тревожный — как у чего-то, что коррумпированный священник мог бы вызвать в начертанную мелом пентаграмму во время чёрной мессы: — Большое тёмное небо. Ужасное небо. Я психически в тёмном месте. Я потерялся. Я опасен для себя и для других. Линия оборвалась. Откатившись на кресле от второго компьютера и встав, Ли Энн сказала: — Наверное, мне лучше одеться. Пока она босиком прошлёпала прочь за одеждой, Кенни поднял телефон и вызвал список последних вызовов. Никакой записи о звонке, который он только что получил, не было. Он поднялся и стоял, разглядывая телефон в руке, пока высокий звук на кухне не привлёк его внимание. Квартира, хоть и огромная, была студией: каждая «комната» открывалась в каждую другую, кроме ванной. Он прошёл мимо растрёпанной кровати, где Ли Энн одевалась, и шагнул в примыкающее пространство кухни и столовой зоны. Вой усилился до визга. Звук шёл из микроволновки. Через окошко Кенни увидел, как стеклянная тарелка вращается всё быстрее — и ещё быстрее. Он не снимал эту квартиру — он владел ею и превратил в «умный дом». Почти всем в ней можно было управлять с телефона. И, возможно, теперь — с чьего-то ещё. Телевизор, подвешенный к потолку и обслуживавший столовую зону, включился и принялся бесконечно щёлкать каналы: изображения мелькали так быстро, что глаз не успевал уловить смысл. Микроволновка начала дребезжать, ударяясь о шкаф, куда была встроена, а металлические стенки внутри, казалось — и по виду, и по звуку, — выгибались и складывались. Что не имело смысла. Приборы, подключённые к интернету, можно было удалённо включать и отключать, но нельзя заставить их работать за пределами конструкции и довести до разрушения. Он подошёл к холодильнику и выдвинул нижний морозильный ящик. Из-за прочего содержимого он достал полгаллонную упаковку шоколадно-миндального мороженого и куда более скромную пачку рыбных палочек в панировке. Калейдоскопический монтаж продолжал мелькать на экране. Вдруг из телевизора рванул звук — оглушительная какофония постоянно сменяющейся музыки и по одному-двум слов от бесчисленных голосов, сливавшихся в бессвязный лепет. Пока Кенни укладывал мороженое и рыбные палочки в магазинную сумку, появилась Ли Энн — сияющая даже полностью одетая. Она закричала: — Какого хрена?! Он схватил её за руку и поволок из кухни — через столовую зону, через открытую гостиную. Он услышал, как в микроволновке лопнуло закалённое стекло. Когда они добрались до двери, пожарные спринклеры сорвали восковые пломбы, и вода хлынула каскадом. В каждой квартире этого переоборудованного склада были спринклеры, но срабатывать они должны были только тогда, когда жара расплавит пломбы. В общественном коридоре третьего этажа Кенни засомневался, стоит ли пользоваться лифтом — потенциальной ловушкой, — и повёл Ли Энн к лестнице. Они промчались вниз, в подвал, где у него стоял Lincoln Nautilus. Когда они пересекали этот безоконный уровень к внедорожнику, верхние люминесцентные панели мигнули и погасли, а ещё один ряд спринклеров обрушил на них ледяной душ. Света, падавшего с улицы по въездному пандусу, хватало, чтобы добраться до Nautilus; но к моменту, когда они забрались внутрь, оба промокли до нитки. Кенни поставил сумку с продуктами Ли Энн на колени, завёл двигатель, включил дворники и выехал сквозь внутренний дождь по пандусу наружу — в безоблачный день. Она сказала: — Что это вообще было? — Работа, за которую я взялся. — Какая работа? — Ранчо в Монтане. Частное ранчо для отдыха одного ультрабогача. — Какого ультрабогача? — спросила она, когда он выключил дворники. — Лиама О’Хары. Ты, наверное, о нём не слышала. — Не держи меня за украшение на руке. Конечно, слышала. Я просто всегда думала, что он из белых миллиардеров. — Может, так и есть. Это был не он — там, в квартире. Какой-то интернетовский корсар захватил всю технику на ранчо О’Хары. Меня наняли, чтобы найти след этого ублюдка и вывести его на источник. — Но он нашёл тебя первым. — Мгновенно. Будто он бог хакеров. — И что это было за мор и паразиты, за грязь, которую надо смыть? — Похоже, он не просто мастер-черношляпник, но ещё и буйный псих. После паузы она сказала: — Отвези меня домой. — Я как раз это и делаю. Где ты живёшь? Она назвала адрес — Кенни его знал. Три квартала от клуба, где они познакомились, в обжитом районе изящных старых домов, где не существовало такого понятия, как «выгодная недвижимость». — Ты живёшь с родителями? — Это мой дом. И нет, я не родилась с деньгами. Я сделала кучу чертовски успешных приложений. — Тебе сколько… двадцать пять? — Двадцать семь. Я начала, когда мне было восемнадцать. — Начала что? — Начала зарабатывать по-взрослому. Кенни взглянул на неё. Волосы Ли Энн прилипли к голове, с кончика носа капала вода. — Ты похожа на русалку. — Это что значит? — Это значит, ты мокрая, но красивая. — Одно у тебя точно не получается — делать комплименты. Слушай, ты мне очень нравишься. Я не прыгаю в постель с парнем при первой встрече. С девяноста восемью процентами парней, с которыми я встречалась, я вообще не ложусь в постель. И даже не хожу на больше чем два свидания. Ты не обычный изумрудногородский придурок. Ты умный и милый. Но мне не нужна большая драма в жизни. У меня всё гладко, и я люблю, когда всё гладко. За полмили до её дома Кенни пришлось прижаться к обочине: мимо с рёвом промчались две пожарные машины и «скорая», а сирены и клаксоны визжали так, как визжит любая фраза в самой уродливой из атональных модернистских симфоний. Ещё через три минуты, свернув на её улицу, они увидели: её дом был в огне. Более того, слова в огне были слишком слабым описанием. Здание ярилось пламенем, клокотало огнём, а ближайшие деревья стали факелами. Пожарные яростно атаковали пожар, но исход уже был предрешён: останутся лишь пепел и руины. Хотя Кенни знал о Ли Энн Брюс меньше, чем ему хотелось бы, он знал достаточно, чтобы не удивиться тому, что она не заплакала и не прокляла свою судьбу, не побледнела от шока. Вместо этого она смотрела сквозь лобовое стекло стальным взглядом и сказала: — Это уж точно не совпадение. — Хотел бы, чтобы было совпадением, — сказал Кенни: он чувствовал себя отчасти виноватым в этой катастрофе. — Это тот урод, который назвал нас тараканами. — Когда ты вышла в сеть с моего запасного компьютера, он, должно быть, получил твой идентификатор. — И через несколько минут он каким-то образом поджигает мой дом? Это что за долбаный гений у нас там? — Зло, — сказал Кенни. — Он гений зла. — Увози нас отсюда. — Но твой дом горит. — Я не мазохистка. Мне необязательно смотреть. Для этого гения зла и психа всё просто: если ты ему враг, значит, и я тоже. Поехали отсюда, пока он не устроил так, чтобы «Боинг-747» рухнул нам на головы. — Он не может этого сделать. Никто не может. — Просто увози нас отсюда. Ветер переменился, и палисады дыма, поднимавшиеся от дома, внезапно обрушились — как обрушиваться начал и сам дом, серые облака лавиной хлынули на улицу. Развернувшись и уезжая, Кенни начал понимать, что ещё не осознал всей полноты угрозы, с которой они столкнулись. И ещё — что «на одну ночь» никогда не бывает просто «на одну ночь»; всегда есть вероятность, что завязался узел, который связал две жизни неразрывно. Назови это судьбой или синхроничностью. 40 В одном из кресел-качалок на крыльце, потягивая холодный чай прямо из бутылки, Джоанна Чейз слушала шелест ив и смотрела, как тысячи ярких языков солнечного света облизывают покрытую ветром рябь озера Сапфир. Мать её была похоронена на кладбище в Баклтоне, ближайшем городке; но для Джоанны озеро навсегда оставалось могилой, где в донном иле было погребено сладкое будущее, которое могло бы у неё быть. Прошлой ночью, в Санта-Фе, ей приснилось, что труп матери, оживлённый какой-то зловещей силой, выходит из озера, — сон, похожий на те, что она пережила несколько раз в детстве, главным образом в те две недели между смертью матери и смертью отца. Отец уверял её, что в тех водах нет ничего злого, что утопление Эмелии было несчастным случаем. Теперь же, выслушав рассказ Уайатта Райдера о таинственном присутствии в лодочном домике, она смотрела на озеро с обновлённым подозрением. Её сны о странном родстве с животными на ранчо — как показал вапити — оказались основаны на забытом факте; значит, возможно, и в глубине озера что-то жило — что-то, что забрало у неё мать, ещё одна забытая истина. Её шатало, она была дезориентирована, словно сами основы мира уходили у неё из-под ног. В детстве она обрела устойчивость рядом с тётей Кэт. За одиннадцать лет после окончания колледжа её жизнь текла по привычным узорам и распорядкам; большую часть времени она проводила в приятном одиночестве, писала романы. Самое чудесное в вымышленных мирах было то, что она владела ими, словно греческая богиня: её рабочее кресло было не меньшим сиденьем власти, чем высокий трон на Олимпе; если персонаж или сюжетная линия делали резкий поворот и удивляли её, она скоро приспосабливалась и с воодушевлением исследовала новое направление — потому что последствия оставались в пределах её воображения, а реальный мир оставался неизменным. Теперь же реальность словно приходила в движение, и потоки перемен были так сильны, что ей чудилось: пол крыльца вот-вот начнёт перекатываться под её креслом, как палуба корабля в бурном море. Закрутив крышку на наполовину допитой бутылке чая и отставив напиток в сторону, Джоанна увидела, как из дома вышел Уайатт Райдер — он воспользовался городским телефоном, чтобы сделать несколько звонков. Час они делились своими впечатлениями: машины, которые заводятся сами собой, светлячки, действующие словно по команде, одержимые телевизоры, мольбы о помощи и угрозы расправы, прозвучавшие из бесплотных голосов. Джоанна увидела в нём человека быстрых мыслей, не склонного к суевериям, аналитика, решившего препарировать эту загадку острым инструментом разума. — Вэнс Поттер, нынешний управляющий ранчо, знает Эктора Альвареса, который управлял «Шелестом ив» при ваших родителях, — сказал Уайатт. — Знает — или знал? — Анналиса Альварес умерла много лет назад, но Эктор и их сын живы. Холодок пробежал у Джоанны по спине, и вместе с ним она поднялась, оставив венский стул раскачиваться позади. — Джимми Альварес? Уайатт кивнул. — Джимми Два Глаза. Они живут всего в нескольких милях отсюда. Ты хочешь вести — или мне? 41 Пока Кенни Дитл отъезжал от горящего дома, у него зазвонил телефон, но он не ответил: подозревал, что звонит тот ублюдок-хакер-черношляпник, который его передразнивает. Не прошло и пяти секунд после того, как звонок ушёл на голосовую почту, как зазвонил телефон Ли Энн. — Не отвечай, — сказал Кенни. — И не собиралась, — сказала она. Когда этот звонок тоже ушёл на голосовую почту, бортовой компьютер внедорожника сам подключился к SiriusXM, к каналу ’60s on 6, и Барри Макгуайр запел “Eve of Destruction”. — Это нехорошо, — сказала Ли Энн. Это была не критика ни песни, ни певца — просто выражение тревоги: ситуация, похоже, начинала выходить из-под контроля. Громкость на радио поползла вверх, и опасения Ли Энн подтвердились: как она ни пыталась убавить звук, Барри Макгуайр становился всё громче — настолько, что Кенни почувствовал, как у него дрожат барабанные перепонки, будто в ушных проходах бьются мотыльки, колотя крыльями о стенки. Ли Энн нажала кнопку выключения, но это тоже не сработало. Машина резко ускорилась. Педаль тормоза под ногой у Кенни стала мягкой, ватной. Внедорожник сам по себе дёрнулся вправо. Руль заклинило. — Дерьмо, — сказал Кенни. — Дерьмо, — сказала Ли Энн. — Дерьмо, — повторил Кенни, когда Nautilus перескочил через бордюр. Лопнула шина. Внедорожник хотел перевернуться, но не перевернулся. Двигатель ревел, Макгуайр орал во весь голос, компьютерные системы машины оказались под контролем какого-то кибер-волшебника — и они, как плугом, прошили живую изгородь, промчались по свежескошенному газону и понеслись на солидный двухэтажный викторианский дом, увешанный резными деревянными украшениями. Крыльцо было из известняка; мчащийся Nautilus качнулся и взлетел на известняковую площадку. Входная дверь и боковые витражные вставки рухнули с треском дубовых досок и звоном бьющегося цветного стекла. Сработали подушки безопасности, вдавили Кенни и Ли Энн в кресла, на миг лишив их возможности вдохнуть, а потом резко сдулись, когда внедорожник дёрнулся и наконец встал как вкопанный. Двигатель и Барри Макгуайр замолчали, но Кенни почувствовал запах бензина. Мы сейчас сгорим заживо! Он крикнул Ли Энн: — Наружу, наружу, быстро наружу! Он рвался освободиться от ремня безопасности, но она уже исчезла — пассажирская дверь распахнута настежь. Кенни выбрался через водительскую, вывалился из Nautilus и очутился в элегантном вестибюле. Где-то выла сигнализация, и запись строгого голоса предупреждала: «Вы проникли в частное владение. Полиция вызвана. Немедленно покиньте помещение». Машина врезалась носом в массивный опорный столб у подножия парадной лестницы: на середине пролёта она расходилась и уходила вверх двумя изогнутыми маршами — к галерее второго этажа. Слева через арку виднелась гостиная. Справа распахнутыми стояли высокие двери библиотеки. Ли Энн торопливо шла по коридору к задней части дома, прижимая к себе магазинную сумку — ту самую, которую Кенни бросил ей на колени, когда они выбегали из подземного гаража под его домом. Он рванул за ней, догнал на кухне, схватил за плечо и остановил. Повышая голос, чтобы перекрыть вой сигнализации, спросил: — Всё в сумке? Она попыталась вырваться. — Нам надо убраться отсюда быстро, чтобы можно было сказать, что у тебя угнали колёса, что это не мы влетели в этот дом. — Да-да, конечно, таков и план. — Мне не нужны копы в моей жизни. — А кому нужны? — У меня всё гладко. Я люблю, когда всё гладко. — Но у тебя в сумке и мороженое, и рыбные палочки — обе вещи на месте? — Рыбные палочки? Какие ещё рыбные палочки? Где? — В сумке. Она заглянула в виниловую сумку. — Какого хрена я вообще делаю с мороженым и рыбными палочками? — Не урони. Пошли, валим отсюда к чёрту. — Я вообще не люблю рыбные палочки. Задняя дверь выходила на известняковую террасу под решётчатым навесом. — Вся эта панировка, а под ней, небось, просто треска, — сказала она. За террасой тянулся глубокий задний двор с длинным бассейном для плавания, а на дальнем конце участка стоял домик у бассейна — или, может быть, гостевой флигель. Они торопились вдоль бассейна, и Ли Энн сказала: — Ничего уже никогда не будет гладко, да? — Будет. Обязательно будет. Это просто… запинка. — Зачем ты должен был быть таким симпатичным и таким милым? Я бы с тобой не переспала, меня бы здесь сейчас не было, если бы ты не был симпатичным и милым. — Моё проклятие. Приходится с ним жить. Справа от гостевого домика в кирпичной стене участка была массивная деревянная калитка. На ней стояла защёлка с противовесом, но замка не было. За калиткой начинался широкий проезд между ограждёнными участками. Они повернули направо, на север. Чтобы не выглядеть подозрительно, они спешили, но не бежали. Над ними, на столбах, тянулись линии электропередачи: на ветру провода шевелились и тихо гудели, вибрируя на изоляторах. Они вышли к жилой улице, пересекли её и снова оказались в продолжении переулка. Кенни остановился у решётки ливнёвки в асфальте и достал из кармана куртки айфон. — Кому ты звонишь? Давай двигаться, — поторопила Ли Энн. — Смартфон — это GPS, маяк. Он сообщает ему, где мы. — Ты правда думаешь, что у него настолько длинные руки, что он может вычислить нас по телефонам? — Я думаю, он мега-ультимативный, король всех черношляпников, и если мы его недооценим, то получим то, что заслужили. Краем глаза Кенни заметил движение и поднял голову: по силовому кабелю один за другим шли две упитанные крысы, вытянув длинные хвосты прямо за собой — для равновесия. Грызуны остановились, заглянули вниз, а потом помчались дальше ещё быстрее, будто инстинктивно понимая: опаснее всего просто находиться рядом с этим мужчиной и этой женщиной. Подумав, не знак ли это, и удивившись, что вообще способен на такую мысль, Кенни уронил айфон в ливнёвку. Тот с металлическим стуком ударился о бетонный лоток внизу. — Это не может быть правдой, — сказала Ли Энн. Она подняла голову к небу — словно высматривала тот самый «747», который всего несколько минут назад Кенни не верил, что кто-то способен обрушить им на головы. — Купим одноразовые телефоны, — сказал Кенни. — Если он не знает номера, которыми мы пользуемся, он не сможет нас отслеживать. Она встретила его взгляд. — Ты говоришь так, будто мы в бегах. — Потому что мы и есть в бегах. Хотя бы на ближайшие дни — на пару дней, пока не выследим этого сукиного сына до источника и не разберёмся с ним. Она была умной и быстрой. — Но если мы будем платить картами, он всё равно узнает, какие телефоны мы купили. Чтобы быть в бегах, даже пару дней, нужно много налички. — Та полугаллоновая упаковка в сумке — не мороженое. Она набита рулонами стодолларовых купюр. Девяносто тысяч баксов. Её голубой взгляд прошёлся по нему с лазерной пристальностью. — Ты сказал, что ты хакер-белошляпник. — Так и есть. Но даже хорошим парням надо готовиться к дерьмовому шторму. Я знал одного лузера, который не готовился, и какие-то ребята из MS-13 располовинили ему голову бензопилой. От этого заявления она на мгновение замолчала, потом сказала: — Я никогда не знала парня, который знал парня, которому располовинили голову бензопилой. — Добавляет гламура моему резюме. — Ни капли. Она достала айфон из кармана куртки, повертела в руке. — Может, мне лучше пойти своей дорогой. Есть шанс, что этот урод успокоится, если останешься только ты. В конце концов, это ты взялся за работу в Монтане — и это его взбесило. — Он сжёг твой дом. — Как будто я могла забыть. — Суть в том, что ты не меньшая цель, чем я. — Только потому, что мы с тобой один раз были кожа к коже? — Кто знает почему? Если бы мы могли его понять, мы были бы такими же психами, как он. Кенни помедлил, потом сказал: — И вообще, да, это было всего один раз — ты и я, — но это кое-что значило. Она посмотрела на него так, будто говорила без слов: «Даже не пробуй меня разводить». — Значило? Что именно это значило? Её глаза были окнами в тайну, которую он вдруг почувствовал необходимость разгадать. — Не знаю, — сказал он, и впервые в жизни сам был озадачен своими чувствами. — То есть это было… что?… просто слова? — Нет. Это правда кое-что значило. Даже когда мы… когда мы этим занимались, это было иначе — сам секс. Тебе так не кажется? — Иначе? — Иначе, лучше, — настаивал он. — И всё после этого пошло не так, как я ожидал. — А чего ты ожидал? — Меньшего, чем вышло. После секса всегда становится меньше — а в этот раз не стало. — Это что такое: я наконец-то нахожу претендента на Ромео, а он для роли слишком косноязычен? — Я не косноязычен. Обычно. Я просто… в замешательстве. Она снова посмотрела на провода над головой. Там, где недавно были крысы, теперь сидели на кабеле и щебетали полдюжины певчих птичек. — Может, это просто опасность, — сказала она. — То, как она приправляет всё вокруг. — Нет, не только. Не совсем. Не в основном. Тут есть ещё что-то — только я не понимаю, что именно. Она опустила взгляд с птиц на Кенни. — Это «ещё что-то», которое ты не понимаешь, что оно такое. Так когда же ты поймёшь? — Может, никогда — если ты сейчас пойдёшь своей дорогой. И я бы понял, если бы ты так сделала. Я бы полностью понял. Она смотрела на него достаточно долго, чтобы в переулок успел рухнуть «747», если бы он действительно куда-то сюда летел. Потом сказала: — Этот безумный ублюдок сжёг мой дом, — и уронила айфон в ливнёвку. Кенни улыбнулся. Ему было хорошо. Учитывая, в какой они беде, ему было удивительно хорошо — почти великолепно. Ему ещё нужно было время, чтобы понять почему, но какая-то догадка уже начинала оформляться. 42 Пока Офелия Пул и юный Колсон Филдинг теряют надежду в церкви — оба уже почти готовы к смерти и к чёрным водам завещательного некрополя, — Эшер Оптайм сидит за дощатым столом и выводит своим безупречным курсивом строки в тетради — первом из трёх намеченных томов его манифеста, который должен изменить мир. Несколько часов он живёт в потоке собственной блестящей прозы: слова сами льются из-под его пера, потому что он пишет чистую правду. Большинство философов — неисправимые лгуны: из своих нечестных слов они строят затейливые плотины, но истина — могучая река, её напора не удержать. Возможно, часть времени за столом проходит у него в одной из тех фуг, что иногда на него накатывают: в какой-то момент ему кажется, будто с него соскальзывает тяжесть сна, и он понимает, что сжимает ручку так крепко, что рука ноет. Он не знает, сколько времени койот держал ему компанию. Он оставил входную дверь салуна распахнутой, и зверь, должно быть, забрёл внутрь. Теперь он лежит в углу комнаты на боку и, похоже, спит: тело дёргается, лапы скребут по полу — будто он от кого-то бежит в дурном сне. Эшер замечает животное лишь тогда, когда оно вдруг издаёт жалобный крик, до ужаса несчастный, словно от страха. Зверь просыпается, вскакивает и впивается в Эшера зловещим жёлтым взглядом. Пышный хвост поджат, холка вздыбилась, но он не рычит и не идёт вперёд. Напротив, койота трясёт так, будто от ужаса. Как посланец Природы, он явился сюда, чтобы воздать честь его походу по искоренению человечества; значит, бояться его он не может — а следовательно, дрожь есть свидетельство благоговения, с каким он взирает на Эшера. Не сводя глаз со своего хозяина, тощий гость крадучись пересекает комнату, на мгновение замирает в дверном проёме — и затем пулей вылетает из салуна. Эшер так яростно зажал ручку между большим и указательным пальцами правой руки, что сначала не может её разжать. Он трясёт кистью, словно мучительные судороги — дело жалящих пчёл, которых надо стряхнуть. Ручка вылетает из пальцев и, дребезжа, катится по столу. Левой рукой он разминает правую, стараясь выгнать боль из пальцев. Когда он начинал эту писанину, он налил себе двойную порцию скотча — маленькую награду за преданность своему делу. Он с удивлением видит, что виски так и стоит нетронутым. Левой рукой он поднимает стакан и делает долгий глоток, надеясь, что это снимет спазм. Когда острая боль постепенно притупляется, он снова обращается к тетради, странно не уверенный, был ли этот день плодотворным. Он с удовлетворением видит: к манифесту добавились три страницы нового, неопровержимого доказательства в пользу принудительного вымирания человечества. Однако он поражён и подавлен, обнаружив, что после этого блестящего начала он написал всего пять страниц, полностью забитых бесчисленными повторами четырёх слов — всё строчными буквами, без знаков препинания: большое тёмное небо большое тёмное небо большое тёмное небо… Да, он был в состоянии фуги. Но, глядя на страницы, заполненные этими словами, он не верит, что способен на подобную навязчивость — на одинаковость стольких строк. Во-первых, хотя почерк узнаваем как его аккуратный курсив, он чуть иной: штрихи острее, чем обычно, дуги не столь округлы, как должны быть, — словно слова внушали писавшему страх или, по крайней мере, мучили его. Но Эшер наслаждается тёмным небом, его восторгает пустота между звёздами и предвестие конца всего, которое она несёт. Будто в тот период провала памятью и ручкой водила сила, не принадлежащая его разуму, — некая испуганная сущность, в ужасе перед грядущей тепловой смертью Вселенной и последующим вечным холодом, который сделает бессмысленной всю человеческую историю. Где-то вдалеке, в слабеющем послеполуденном свете, койот издаёт пронзительный, улюлюкающий крик.

Часть третья Джимми Два Глаза Поразительные совпадения на самом деле — бессознательно сконструированные синхроничности, и инженеры — мы сами. —Ганеш Патель 43 Негрунтованная второстепенная петля длиной в четыре мили соединялась на обоих концах с куда более важной асфальтированной окружной дорогой — задворковый путь из ниоткуда в никуда. Навигация Range Rover ничего не знала об этой местности и не предлагала никакого руководства, но Уайатт Райдер ехал по указаниям Джоанны, которая думала, что сумеет найти место, описанное Вэнсом Поттером. Земля подавала лишь редкие признаки человеческого присутствия, и каждый был на заметном расстоянии от следующего: два домика-прицепа на заросшем сорняками участке; выгоревшая церковь с пустыми окнами без стёкол, её обугленный шпиль опасно кренился к обрушению; несколько скромных домов, над одним ярко реял американский флаг. Дом Альваресов был одноэтажным дощатым прямоугольником с крышей из асфальтовой черепицы, поставленным на приподнятый фундамент из бетонных блоков. Позади возвышался ветряк — футов сорок, не меньше, — наверняка качавший воду из колодца для этого хозяйства; его лопастной ротор вращался достаточно быстро, чтобы стало ясно: клонящийся к вечеру мягкий ветер усилился. Дом выглядел свежевыкрашенным. Зелёный газон недавно подстригли. Вдоль передней стены, слева и справа от двери, была высажена полоса красных бегоний. Уайатт припарковался рядом с пикапом Studebaker E7 1955 года с двухцветной окраской — красно-белой. Джоанна прекрасно его помнила. В последний раз она видела этот грузовичок — гордость и радость Эктора Альвареса — двадцать четыре года назад. Он был настолько безупречен, будто утром только что сошёл с площадки автосалона, а потом его прогнали почти семь десятилетий сквозь время — в этот новый, более уродливый век. Во время короткой поездки от «Шелеста ив» Джоанна была во власти ожидания, которое качалось между предвкушением и тревогой. Когда Уайатт позвонил Эктору и попросил о визите, старик, похоже, обрадовался перспективе увидеть Джоанну спустя почти четверть века. Однако, поскольку Эктор и Анналиса были ей почти что почётным дядей и тётей, она чувствовала вину за то, что не поддерживала связь, особенно потому, что Анналиса умерла, а Джоанна об этом даже не знала. Учитывая, что воспоминания об этих людях, казалось, были подавлены какой-то странной силой, вина была иррациональной. И всё же, тревожась, что ей следует сказать Эктору и как он её примет, Джоанна слегка дрожала, выходя из Range Rover. Ротор ветряка отстукивал, как огромные часы, и в лопатках этого высокого, вращающегося колеса ветер находил жуткий голос — словно крик потерявшегося и испуганного существа. Когда они с Уайаттом подошли к дому, входная дверь открылась, и Эктор вышел на маленькое бетонное крыльцо. Он оказался ниже, чем Джоанна его помнила. Волосы у него побелели, но все остались на месте. Хотя лицо избороздили время и непогода, она узнала бы его где угодно: улыбка у него по-прежнему была такой же широкой и тёплой. Он раскинул руки, и самым естественным было обнять его и поцеловать в щёку. — Тио Эктор, я так рада тебя видеть. — Маленькая Джоджо, годы были к тебе благосклонны. Ты так же прекрасна, как твоя мама. — Мне так жаль слышать про тиа Анналису. Я не знала до сегодняшнего дня. Он взял её руку в обе свои. — Теперь она с ангелами. У неё нет забот. Он посмотрел мимо неё. — Вы мистер Райдер — детектив Лиама О’Хары и друг Джоджо, тот, что звонил? — Да, сэр. Пожимая Уайатту руку, Эктор сказал Джоджо: — По телефону твой друг сказал, что тебе нужно поговорить с моим Джимми. Но, Джоджо, он всё тот же. Мальчик никогда не… никогда не изменится. — Да, я знаю. Но я хочу увидеть его, тио Эктор. Мне нужно его увидеть. Ты же знаешь, мы с ним были близки. Проводя их в дом, Эктор сказал: — Когда ты была ребёнком, ты была к нему добра и представляла его большим, чем он есть. Кухня была здесь, у входа, справа: крашеные шкафчики; недорогая техника; деревянный стол; четыре грубоватых обеденных стула с подушками на завязках, их задние перекладины украшали трафаретные цветы пастельных тонов. Слева, как часть того же пространства, была гостиная: два кресла, накрытые разноцветными пледами Pendleton, один стул с подлокотниками, необходимые столики и лампы. Обстановка была минималистичной и безукоризненно чистой. Большой, побитый временем трастеро с распахнутыми дверцами вмещал компактную музыкальную систему, примерно сотню CD и несколько десятков книг в мягкой обложке. На верхней крышке этого шкафа стояла коллекция бультос различных святых. Закрывая входную дверь, Эктор сказал: — Джимми никогда не сможет быть близок ни с кем, Джоджо, не так, как нам обоим хотелось бы. Ты считала его братом, а он тебя сестрой — если вообще много о тебе думал. Иногда я думаю, не чужой ли я ему сам. Он ест сам, моется сам — когда я отвожу его к ванне, — одевается сам, если одежду легко надевать, без пуговиц. Он существует в этом мире, но не живёт в нём. Он живёт глубоко внутри себя, в другом мире, который принадлежит только ему. — Вам некому помогать? — спросил Уайатт. Эктор улыбнулся. — У меня небольшая пенсия и социальные выплаты. Помощь дорогая. Моя помощь, сэр, — память о его матери, и этого достаточно. Когда она была с нами, мы вместе заботились о Джимми, и я обещал ей пережить мальчика, чтобы он никогда не остался один. Джоанна подумала, что увидела, как в глазах Уайатта вдруг блеснули слёзы, когда он сказал: — Ему повезло, что вы у него есть. Улыбка Эктора погасла, и он опустил взгляд в пол. — Возможно, мы и были его проклятием. В нашей глупой молодости мы с женой проводили вечера за музыкой, выпивали слишком много текилы, запивая её слишком большим количеством пива, даже когда она носила мальчика. Мы не были невеждами. Мы понимали риск для беременной женщины, но думали, что мы неуязвимы. И слишком любили свою дурную привычку. Может, Джимми был бы таким и без этого, но мы никогда не узнаем. Он поднял взгляд от пола. — Моя эгоистичная надежда в том, что, заботясь о нём, мы будем… искуплены. Мужчины на мгновение встретились взглядами в молчании, и Джоанне показалось, что каждый уловил в другом какое-то общее понимание, которое тут же избавило их от ощущения чужих. Эктор сказал: — Джимми, может быть, дремлет. Дайте мне минуту с ним. Он ушёл в короткий коридор, открыл дверь справа и исчез в комнате мальчика. Совмещённые кухня и гостиная занимали не больше четырёхсот квадратных футов. Стены были выкрашены в бледно-голубой, потолок из досок — в глянцево-белый, чтобы пространство казалось больше. Коридор, вероятно, вёл к двум тесным спальням и ванной. Как бы ни был скромен дом, он всё равно ощущался значительным, как любое другое место. Джоанне казалось, что жизни, прожитые здесь, не так малы, как комнаты; они куда больше, чем кажутся; более того — это жизни важные, если бы всю их правду и смысл можно было понять до конца. — Ты правда уверена, что Джимми с тобой говорил? — спросил Уайатт. — Он говорил во сне, и когда я просыпалась, я знала, что слышала этот же голос, когда мы были детьми. Тогда он часто со мной говорил, но никогда — когда рядом был кто-то ещё. — Твой тайный друг. — Да. Как бы странно это ни звучало. — И он управлял всеми животными — оленями и птицами, даже гризли. — Не знаю. Думаю, да. Наверное, так и было. Мои сны отчасти оказались воспоминаниями. И сегодня… вапити. — Значит, он как-то послал вапити встретить тебя? Эктор снова появился в коридоре. — Идёмте. Джимми проснулся. Джоанна удивила саму себя тем, что взяла Уайатта за руку и крепко сжала. — Не пугайся того, как он выглядит. Он никому не причинит вреда. Он никогда. Он не смог бы. У входа в коридор она отпустила его руку. Вытерла ладони о джинсы. Эктор улыбнулся, кивнул и указал на открытую дверь. Джоанна замерла на пороге. Кровать была аккуратно застелена, подушки взбиты, сверху лежало шенилловое покрывало. Жалюзи на единственном окне были плотно опущены. Керамическая лампа с плиссированным абажуром — с двумя трёхрежимными лампочками — горела на самой малой яркости, и по периметру комнаты стояли на страже тени. Она вспомнила, что в некоторые дни — не часто, но время от времени — Джимми особенно болезненно реагировал на свет, от которого у него болела голова. Может быть, сегодня был как раз такой день. Она вошла в комнату. 44 В темноте ровное, неотступное царапанье лезвия напоминало Колсону Филдингу истории, где людей хоронили заживо и им приходилось когтями выгрызать себе путь из гроба, пока они окончательно не слетали с катушек от клаустрофобии. Усилием воли он отогнал эти картины. Ему нужно было держаться за мысль о хорошем. Царапанье — это звук свободы, звук мести. Пока что он был уже не в горе — он был по ту сторону горя, глубоко в злости, сосредоточенный на побеге и выживании. Он и Офелия согласились: тратить время на попытки добраться до щели там, где крыша ризницы сходилась с задней стеной церкви, бессмысленно. Единственный способ подняться туда — вытащить из нефа скамьи, как-то нагромоздить их и полезть вверх, а для этого нужна была сила Невероятного Халка, да и шея бы наверняка сломалась. Даже если бы он сумел туда взобраться, крыша могла оказаться недостаточно прогнившей, чтобы расширить отверстие. Они подозревали, что этот урод Оптайм не латал крышу именно потому, что хотел , чтобы их дразнила эта щель, чтобы они изматывались, томясь по ней и пытаясь до неё добраться. Он был не просто убийцей-психом: он был ещё и садистом, которому хотелось увидеть, как они страдают — сначала морально и душевно, а потом уже физически, когда их начнут корёжить жажда и голод. Другим наилучшим вариантом оставалось одно из окон, заложенных кирпичом. Прочитав манифест Оптайма, Офелия знала: урод закончил два крупных университета, имел степень доктора медицины, но так и не практиковал, а потом ушёл жить в тот жуткий коммунный притон, которым управлял Ксанфус Толлер — псих, который время от времени всплывал в новостях, и кое-кто из медиа даже относился к нему всерьёз. Зная, кто такой Оптайм, они понимали и кем он не был — уж точно не каменщиком. Дед Колсона по материнской линии, отец его мамы, был подрядчиком и строил дома. Колсон побывал на достаточном количестве стройплощадок, чтобы понимать, как выглядит аккуратно сложенная кирпичная стена или стена из бетонных блоков. Раствор у Оптайма был намазан кое-как и местами уже крошился. Он, скорее всего, и не подозревал, что при закладке окон — примерно шесть футов в ширину и восемь в высоту — нужно использовать металлические стяжки или анкеры. Когда Колсон поддевал раствор копьём своего швейцарского армейского ножа, он выгребал его легче, чем ожидал, — возможно, потому что Оптайм взял неподходящий песок: в нём было слишком много мелкой фракции, и сцепление получалось слабым. Из множества инструментов ножа пригодились крепкое копьё и маленькое лезвие. Если бы они сломались или затупились, оставались лезвия миниатюрных ножниц, штопор, обычная отвертка и крестовая, пила по дереву, пила по металлу и шило — всё это могло пригодиться. Пока Офелия пересказывала ему манифест, он работал, пока пальцы не сводило судорогой, затем передавал нож ей и брал фонарик, который включал лишь на секунды — ровно настолько, чтобы она увидела, где продолжать выковыривать раствор. — Это вообще может сработать? — высказала мысль она, продолжая начатое им в пыльной темноте. — Первый кирпич должен быть самым трудным, — сказал он. — Потом пойдёт всё легче и легче. Если мы вытащим весь нижний ряд и если он не ставил никаких металлических связей или других усилений швов, тогда, думаю, всё, что выше, можно будет обрушить. К тому времени, когда у неё тоже начало сводить пальцы и работа снова перешла к Колсону, она успела рассказать ему про свою сестру Октавию, погибшую в автокатастрофе, из которой Офелия выбралась почти невредимой. — Я ждала, чтобы понять, почему меня пощадили. Теперь знаю. Я здесь, чтобы его убрать. — Убрать? А не лучше ли попробовать добраться до GPS-мессенджера в папином рюкзаке и вызвать Центр экстренного реагирования в Техасе, чтобы они приехали сюда? Её голос в темноте звучал куда напряжённее, чем при свете: в нём появилась острая грань, которая могла бы напугать Колсона, встреться он с ней при других обстоятельствах. — Ты издеваешься? Ты же чувствуешь, чем тянет сквозь половицы, малыш? — Да. Чую. — Его чёртов некрополь, гниёт у нас под ногами. Свидетельство его величия. У нас будет один шанс застать эту мразь врасплох — один, и то если шанс вообще есть. Ты это понимаешь? — Ну… наверное. — «Наверное»? — Да. Ладно. Понимаю. Я тоже его ненавижу. — Выберемся отсюда — и я прикончу эту мразь. Потом сможем позвонить в Центр экстренного реагирования в Техасе. — И как ты собираешься его убить? Царапанье лезвия. Сухой, сыпучий звук — крошки раствора сыпались на пол. Наконец она сказала: — Допустим, мы выберемся отсюда — к тому времени уже стемнеет. Ты уйдёшь в ближайший лес и спрячешься. Я возьму нож — если от него к тому времени вообще что-нибудь останется. Может, смогу достать его, пока он спит. Колсон сказал: — Это не тот нож, чтобы кого-то убивать. Даже если он в идеальном состоянии, лезвия слишком короткие. — Сработает, если перережу сонную артерию. Или если он будет спать — тогда ткну в глаз, отберу у него пистолет и прикончу из него. — Ты что, Джейн Хоук, что ли? — А кто такая Джейн Хоук? — Такая крутая одиночка — агент ФБР — в романах, которые любит моя мама. Но даже если бы ты была Джейн Хоук, всё равно не выйдет так, как ты говоришь. Никогда. — Тогда найду другой способ. А ты просто спрячься в лесу — и я найду другой способ. От их копания кирпич, похоже, разболтался. Он усерднее поддел его и сказал: — Я никогда не встречал такой девчонки, как ты. — Я уже не просто девчонка, Колсон. Я почти могу поверить, что ею никогда и не была. — Да, ты взрослая. Я понял. Но я не могу просто спрятаться в лесу и оставить всё тебе. — Я не позволю тебе делать ничего другого. — Ты назвала меня малышом. Я видел, как он… как он убил моего папу. Я больше не малыш. — Милый, тебе тринадцать. Ты же сказал — тринадцать? — Ну да, но теперь я — мужчина в своей семье. Только не говори, что это звучит глупо. Ему было стыдно слышать, как чуть дрогнул голос. — Даже не вздумай мне так сказать. После паузы она сказала: — Я не позволю тебе помогать мне убивать человека. Я не вложу тебе в голову такую память на всю оставшуюся жизнь. — Я не буду просто прятаться в лесу, — упрямо сказал он. 45 Спустя долгое время после Эдема, когда каждая тень символизирует неизбежную смерть существа, которое её отбрасывает, когда хаос каскадами обрушивается на наши падшие дни, некогда совершенная Природа остаётся прекрасной даже в своём несовершенстве — хоть и разделяет с человечеством вкус к извращённости, в которой отражается жестокость того, кто её развратил. Она насмехается над своими жертвами уродствами — иногда телесными, иногда умственными. Тех, кого она проклинает, она, кажется, мучает лишь затем, чтобы сеять отчаяние в мире, отчаянно нуждающемся в надежде. Ещё прошлой ночью Джоанне снился Джимми Два Глаза — сон, наполовину слепленный из воспоминаний; но она не была готова к тому, какое впечатление произведёт на неё его облик здесь, в бодрствующей реальности. Невинным ребёнком в волшебной среде «Шелеста ив» она считала мир своей площадкой. Тогда она ещё не осознавала существования зла — и потому не боялась ничего, даже странного до степени подлинной, глубокой чуждости. И если мальчик из сна действительно был Джимми — таким, каким он выглядел в детстве, — он был гротескным, но не пугающим; однако двадцать четыре года сточили сладость его сломанного лица и вырезали из него чудовищную маску. Он обмяк в большом мягком кресле, сгорбившись так, что его перекошенная голова подавалась вперёд. Выдающийся нос вырос крючком — как у ведьмы из сказки. Глаза сильнее, чем в детстве, утонули под надбровьем. Уставившись на свои небольшие ладони, лежавшие на коленях тыльной стороной вверх, он безостановочно, без слов, что-то бормотал. Джоанна остановилась в нескольких шагах от него, не решаясь подойти, но собственная нерешительность устыдила её — особенно потому, что Эктор мог уловить её тревогу. Время оказалось к Джимми не милосерднее, чем Природа; но он наверняка оставался той же безобидной душой, какой был всегда. У него не было способности к злу, не было причины причинять ей вред. Перед креслом стояла мягкая скамеечка для ног. Джоанна села на неё и сказала: — Джимми? Это я. Джоанна. Джоджо. Ты помнишь? Он словно не замечал её: подбородок прижат к груди — и он продолжал бормотать себе под нос, как тролль, вспоминающий деяния, совершённые в тёмных, мокрых пещерах. Она наклонилась вперёд, сперва неуверенно протянула руку, а потом уже решительно взяла одну из его ладоней — тёплую, сухую, безвольную. — Мне приснился сон про тебя, Джимми. Сначала медведь, потом два оленя провели меня через поля и лес — прямо к тебе, в яблоневый сад. Во сне ты попросил меня прийти, помочь тебе, и вот я здесь. Он перестал бормотать, но головы не поднял. Сжав его ладонь между обеими своими, она сказала: — Все эти животные… Когда я была девочкой, это было так волшебно. Ты казался волшебным. Наконец он оторвал подбородок от груди. Из глубины под надбровьем из неправильной кости показались глаза: левый — ясный, голубой, правый — тёмный, налитый кровью и посаженный выше другого. Хотя в детстве его взгляд, по-видимому, её никогда не тревожил, сейчас она едва не отшатнулась. Сердце забилось сильнее, чаще. Если она позволит этому внезапному страху проявиться, то оскорбит Эктора — а то и самого Джимми; и она подавила его, мягко сжала его руку, словно успокаивая своего тайного друга и подтверждая: её привязанность никуда не делась. Не поворачивая головы, он украдкой бросил взгляд на отца, на Уайатта Райдера — и снова вперился в Джоанну. Его вялая ладонь напряглась и сжала одну из её рук. Она поняла это так: Джимми хочет говорить без свидетелей — только она и он. — У меня здесь всё в порядке, — сказала она Уайатту. — Нам с Джимми есть что вспомнить. Потом она повернулась к Эктору: — Когда мы приехали, Уайатт всё восхищался вашим пикапом Studebaker. Думаю, он с радостью на него посмотрит. — Красавица, — сказал Уайатт. Эктор широко улыбнулся. — Я увидел её на подъездной дорожке у дома, где была распродажа, сорок лет назад. Ей нужна была помощь. Всю механику я сделал сам, потом разобрал её и отправил детали на покраску — чтобы прокрасили все уголки, трещины, тыльные стороны. Когда мужчины вышли из комнаты и через дом удалились, Джоанна снова сосредоточилась на Джимми. Из-за того, что глаза у него были посажены неровно, трудно было поймать оба ствола его взгляда. Поэтому — и не только поэтому — она смотрела в тот глаз, что был ясным, голубым и жутковатым, как стеклянный глаз у куклы. Мужские голоса становились всё тише. Входная дверь глухо хлопнула. В наступившей тишине, здесь, в глубине дома, тик-тик-тик ротора ветряка напомнил Джоанне штырьки на колесе фортуны в казино, которые постукивают, проходя мимо указателя, решающего судьбу ставки игрока. Она ждала, чтобы Джимми заговорил первым. Он молчал, поэтому она сказала: — Во сне ты говорил, что ты в тёмном месте… потерялся. Он не ответил. Зрачок его голубого глаза был распахнут, стараясь впитать тот жалкий свет, который давала лампа в затемнённой комнате. Казалось, это был не просто зрачок, но и чёрная дыра — с напряжённым гравитационным полем схлопнувшейся звезды, — в которую её могло затянуть беспомощно, пока она не обнаружит себя вылетевшей из этой вселенной в другую, куда более странную. Ей не понравилась дрожь в собственном голосе, когда она сказала: — Во сне ты сказал: «Пожалуйста, приди и помоги мне». И теперь я здесь. Внутри её обхватывающих двух ладоней его рука сжалась в кулак, но он по-прежнему не произнёс ни слова. — Тот звонок, который я получила… голос был женский. Она назвала меня Джоджо и сказала, что её закручивает в Бедлам. Сказала: «Пожалуйста, приди и помоги мне». Ты её знаешь, Джимми? Он перестал моргать: глаза стояли неподвижно и раскрыто — как у мертвеца, хотя он дышал. — Во сне, когда мы были в яблоневом саду, ты ещё сказал: «Ужасное большое тёмное небо». Та женщина по телефону сказала те же слова — и это не был сон. Ветер налёг на стены дома. От крепнущего порыва деревянные лопасти ветряка вытянули тонкий, одинокий звук, а ротор защёлкал быстрее прежнего. Джоанна сменила тактику. — Тогда, много лет назад, Джимми, чтобы порадовать меня, ты каким-то образом управлял всеми существами природы: птицами, белками, кроликами, оленями, койотами, волками, медведями. Ты какой-то… я не знаю… какой-то савант, экстрасенс — что-то такое. Несколько особых лет моё детство было сказкой. Я была правящей принцессой всего живого в лесу и на полях — но это было по-настоящему. Его бледный язык облизнул тонкие губы невероятно широкого рта — но слов не принёс. — Это было по-настоящему, — повторила она. — Но меня заставили подавить все воспоминания об этом. Это ты забрал у меня эти воспоминания? Снаружи завёлся двигатель. Пикап Studebaker. — Это ты вернул мне память, чтобы я сюда вернулась? Он ничего не сказал. — Вапити — это был ты. Ты послал вапити встретить меня. Это безумие, но это должен был быть ты. Звук мотора стал удаляться. Похоже, они поехали прокатиться. Может быть, Эктор дал Уайатту порулить. Джоанна наклонилась к Джимми ближе. — Mi hermano. Querido hermano. Пожалуйста, поговори со мной сейчас — как говорил, когда мы были такими маленькими. Он резко выдёрнул кулак из её сцепленных ладоней — и наконец заговорил тем гортанным голосом, почти звериным рыком, который она слышала во сне: — Ты изменилась, Джоджо. Ты не та. По спине у неё пробежал холодок — наполовину восторг, наполовину тревога; изумление, обвенчанное со страхом: она слышала его не во сне. По загривку выступили мурашки. Она поняла его слова как мягкую жалобу: она так долго его бросала. — Я бы приехала к тебе, если бы знала, что ты здесь, но до сна прошлой ночью я ничего не помнила о нас. Ты должен понимать: я не помнила. Слёзы вдруг набухли у него в глазах и покатились по щекам. — Ты не та, — повторил он. — Я старше — как и ты, милый. Он покачал головой, и яростное чувство так перекрутило его неправильно собранное лицо, что оно стало ещё более странным. — Ты не та, совсем не та. Его широкий рот раскрылся трещиной — полумесяцем кривых зубов, — и он прошипел обвинение: — Невинность, невинность, ты утратила свою невинность! Ошеломлённая его страстью, она поднялась со скамеечки. — Я выросла, Джимми. Вот и всё. Я всё та же — всё та же Джоджо. В сумочке зазвонил мобильный. Джимми, наклонившись вперёд в кресле, закричал — скорее от муки, чем от злости, хотя и без примеси злости не обошлось: — Ответь! Руки дрожали, когда она выудила телефон из сумочки. Номер не определился. Она приняла вызов — и узнала голос той женщины, что звонила ей в Санта-Фе больше одного раза. — Ты утратила свою невинность, — сказала звонившая. — Ты полна моральной сумятицы, странных убеждений, страхов и расчёта. Как ты можешь спасти меня, если ты не можешь спасти саму себя? Может быть, потому что она снова была в Монтане, только что приехала с ранчо «Шелест ив», — узнавание личности говорившей больше от неё не ускользало. В Нью-Мексико, далеко от земли её детства, она могла отрицать, что это голос её матери, но теперь — не могла. Голос её матери — но не сама мать. Мать была мертва. Вопрос отдавался в её сознании — Как ты можешь спасти меня, если ты не можешь спасти саму себя? — и породил невероятное подозрение. Голос был материнским, но каким-то образом звонившим был Джимми Два Глаза. В дни после смерти матери, в часы за полночь, когда Джоанна одна смотрела семейные записи в доме на ранчо «Шелест ив», видео вдруг застыло — на экране остановилось её лицо, — и мать произнесла слова, которых в этой домашней съёмке никогда прежде не было: Скоро ты уедешь, Джоджо — уедешь взрослеть в другом месте. Может быть, через много лет я протяну к тебе руку и попрошу вернуться домой. Это было не посещение духа. Это тоже, должно быть, сделал Джимми. Она оборвала вызов и уронила телефон обратно в сумочку, потрясённая ощущением: безумие последних недель — лишь предчувствие большего безумия, которое ещё впереди. Джоанна нависла над Джимми, смотрела вниз — на его мокрое от слёз лицо, в его бездонные глаза — и потребовала: — Это был ты, да? Каким-то образом — ты. Моя мама утонула. Её нет почти всю мою жизнь. Она не вернулась. Это был каким-то образом ты. Скажи мне правду. Хотя лицо у него блестело, глаза больше не наливались слезами, и горе — если это было горе — уступило место тому, что походило на горькую обиду. Его обмякшее, бесформенное тело напряглось, складываясь в тревожную конфигурацию кривых костей и измученных мышц. Он вцепился в подлокотники, выпрямился так, насколько мог, и поднял голову — словно бросая вызов. Его хриплый голос стал ещё хрипше; слова были как твёрдая древесина, а голос — как пила, отпиливающая их одно от другого. — Правда? Тебе нужна правда? Ну так ты её получишь. Правда в том, что смерть твоей матери не была несчастным случаем. Её убили. Убили. Убил… твой отец. 46 Когда-то хакер чёрной шляпы, теперь — белой, Кенни Дитл в кризис был готов стать серым. Если в мире есть люди, которые с удовольствием распилят тебе голову бензопилой — от макушки до подбородка, — то стабильность лишь иллюзия, а прочный мир — мечта дураков. Да, зло — иррациональный выбор, потому что, даже если в краткосрочной перспективе оно и срабатывает, в долгосрочной — никогда. И да, злые люди привыкли обманывать, но не всякий обман — зло. Иногда это техника выживания. Чёрный как ночь Pontiac GTO Judge 1970 года, который Кенни держал в просторном боксе на гигантской базе хранения с безграмотным названием «Storage R Us», был зарегистрирован в штате на некоего Джеймисона Юджина Норвалда — человека, которого не существовало, — с адресом в Спокане, который на деле был всего лишь почтовым приёмником. Это стало возможным потому, что Кенни умел войти с чёрного хода в компьютер Департамента лицензирования и подложить ложные данные так, что даже самые талантливые спецы по ИТ-безопасности не смогли бы их вычислить. Общества, кажущиеся упорядоченными и рациональными, способны быстро сойти с ума — достаточно вспомнить Германию 1930-х, — или быть разрушенными коррумпированными клептократами вроде Чавеса и Мадуро в Венесуэле, или быть втянутыми в воронку иррациональности утопическими идеологами — одними религиозными, другими атеистическими. Поэтому всегда полезно иметь колёса, о принадлежности которых тебе никто не знает, спрятанные там, где враги не подумают их искать, — на случай, если придётся быстро сматываться. У Pontiac GTO было множество достоинств. Двигатель V8 объёмом 455 кубических дюймов, выдающий 325 лошадиных сил. Плавная трансмиссия — с реакцией как у стартующего зайца. Стройная, хищная красота. А главное — купе сошло с конвейера в Детройте задолго до того, как GPS-навигация стала стандартной комплектацией. Его нельзя было отследить по спутнику — ни ФБР, ни АНБ, ни ЦРУ, ни полиции штата, ни Федеральной торговой комиссии, ни Федеральной комиссии по связи, ни Агентству по охране окружающей среды, ни Почтовой службе США — и ни одному одержимому властью хакеру, который по удалёнке то затопит твою квартиру, то спалит дом твоей любовницы. — Круто, — сказала Ли Энн Брюс, проводя ладонью по гладкому боку машины. — Ретро и футуризм одновременно. — Раз в неделю выгоняю её прокатиться, — сказал Кенни. — Держу бак полным, аккумулятор заряженным. В багажнике — два собранных чемодана. Остановимся где-нибудь, купим тебе пару джинсов и всё, что ещё понадобится. Она уселась на переднее пассажирское сиденье с магазинной сумкой, Кенни завёл двигатель. Поставив сумку на пол между ног, она спросила: — Куда мы едем? Он потянулся мимо неё и открыл бардачок. Там лежали пачка Kleenex, маленький флакон Purell и жестянка мятных Altoids. Там же были два одноразовых телефона; один он протянул ей и закрыл бардачок. — Он уже активирован. Я не потратил ни минуты. — Хочешь, я кому-нибудь позвоню? — Когда выедем на трассу. Он выехал из бокса и уехал, даже не закрыв роллетную дверь. Администрация сама с этим разберётся и пришлёт ему уведомление — мол, всегда запирайте помещение. Он арендовал этот бокс на имя Оскара Френча — личность, собранную из имён его любимого производителя хот-догов и предпочитаемой марки горчицы, — а аренда была оплачена вперёд до конца года. Кенни сказал: — Достань из сумки рыбные палочки и открой коробку. Когда она сделала, как сказано, из коробки ей в ладонь выскользнули три кредитки и три водительских удостоверения. На всех удостоверениях было его фото, но каждое — на другое имя; и ни один адрес не совпадал. К каждому удостоверению прилагалась своя кредитка. — Дай мне пару Джеймисона Юджина Норвалда, — сказал Кенни. — Эти колёса принадлежат ему. — Прямо-таки чистая белая шляпа, да? — Это не про преступление. Это про выживание. Я техно-преппер. Вернув четыре лишние карты обратно в коробку с рыбными палочками, она спросила: — Куда мы едем? — В глушь, в Монтану. У Лиама О’Хары там убежище. Ранчо «Шелест ив». — Я никогда не была в Монтане. — Я тоже. Она сказала: — Никогда не думала, что мне вообще придётся ехать в Монтану. — Я тоже. Но если мы в дерьме по уши, то и Уайатт Райдер — тоже. — Тот частный детектив, которого ты упоминал. — Мне надо предупредить его об этом социопатическом убер-хакере, и я не думаю, что стоит делать это по телефону. — Даже с одноразового телефона? — Телефон Уайатта не одноразовый, а значит, псих, который спалил твой дом, наверняка уже сидит на линии — звонки, почта, сообщения. Он взял под контроль Nautilus и пытался нас убить. Он убьёт Уайатта, если сочтёт нужным. Я не бросаю друзей. К северу и к западу голубое небо сдавалось торжественной приливной волне облаков. Они казались набухшими дождём. Добро пожаловать в Сиэтл. Кенни ускорился, влетел на въездной пандус и впрыснул GTO в кровоток машин на межштатной автомагистрали I-5. Ли Энн сказала: — Почему мы едем на юг? Монтана же на востоке. — Ага, миль эдак семьсот до «Шелеста ив». — Он продиктовал ей номер. — Спроси Ганеша. Скажи, что звонишь по поводу меня. Пока она набирала номер, она спросила: — Кто такой Ганеш? — Ганеш Патель. Мой ведомый. Уайатт и я много на него работали. Мы с Ганешем во многом похожи. Он мне как брат — от другой матери. — Ты водишь как псих, — сказала она, пока шёл вызов. — Спасибо. — Да сбавь ты скорость, ради бога! — Нет. Нутром чую: времени почти не осталось. 47 Убил твой отец. Сама суть обвинения потрясла Джоанну не сильнее, чем тон, которым эти слова были произнесены. В те годы детства, когда Джимми Два Глаза был ей другом — по крайней мере, так она теперь помнила, — он никогда не говорил с ней резко. Он всегда был добрым и заботливым и какой-то странной силой повелевал всем существам полей и лесов, заставляя их становиться её спутниками в приключениях. Рядом с ним она всегда чувствовала себя любимой и в безопасности. Этот нынешний Джимми Альварес казался не просто старше, но и словно испорченным — возможно, ожесточённым годами одиночества и страданий. Джоанна не могла на него сердиться, но ей было больно от того, что он, похоже, смаковал то ли эту чудовищную ложь, то ли страшное откровение — чем бы оно ни оказалось. Он подался к краю кресла и уставился на неё снизу вверх, дыша, как бык, которого раззадорили алым плащом. На его несчастном лице любое выражение легко было прочесть неправильно: то, что сейчас казалось яростью, могло быть всего лишь горем. Но презрение в его страшном голосе нельзя было спутать ни с чем. — Твой коварный, вероломный отец убил её без малейшего сожаления. В одних плавках он ждал её в предрассветной тьме, в лодочном сарае. Она пришла на свою утреннюю греблю на ялике, и как только шагнула в дверь, он размахнулся веслом и огрел её по голове. Она рухнула — ещё не мёртвая, только без сознания. Джоанна отступила на шаг от пуфика, но дальше уйти не смогла — её пригвоздили к месту глаза Джимми, не похожие один на другой. Тётя Кэт говорила, что один у него — как у ангела, другой — как у демона, но сейчас оба сверкали, будто демонической яростью. Рот — в полтора раза шире обычного — был похож на сабельный разрез; зубы — оскал костей, обнажённых в ране. — Он потащил её по трапу, — продолжал Джимми. — Потащил к месту у причала, втянул в воду и держал под водой. Ледяная озёрная вода привела её в чувство. Она билась, но твой отец был сильнее и держал её, пока она не захлебнулась. Потом он залез в привязанный у причала ялик, втащил туда её тело, отвязал и погрёб к середине озера. Луна уже села, а солнце ещё не взошло, никто не видел, как он сбросил за борт мёртвое тело. Он оставил лодку дрейфовать и вплавь добрался до берега — и всё равно его никто не видел. Джоанна вздрогнула, словно в неё плюнули. На миг у неё перехватило дыхание, будто горе, давно превратившееся в лёгкую, осевшую печаль, снова навалилось на неё всей тяжестью. И сразу стало ясно: вновь поднявшаяся скорбь — лишь часть того, что она чувствует; в этом было ещё и нечто ужасающее. Когда она смогла вдохнуть, то поспешила защитить отца — и в слабости собственного голоса услышала сомнение, которое боялась даже признать. — Ты врёшь. Ты должен врать. Если его никто не видел, откуда ты можешь знать такое? Он склонил голову и посмотрел на неё своим особенно налитым кровью глазом — как проклятый прорицатель из готической сказки. — Мне и не нужно было видеть. Я знал его сердце, его ум, как знал твой, когда ты была маленькой, и как знаю теперь, когда ты изменилась. — Он любил мою мать, — сказала она и, произнеся это, вдруг поняла, что не знает, правда ли это. — Ему досталось успешное скотоводческое ранчо, но откармливать бычков — не слишком-то гламурно. Он был тщеславен. Он хотел, чтобы им восхищались как коннозаводчиком, чтобы он разводил лошадей и продавал их на скачки и для выставок. Но у него ничего не получалось, и год за годом он терял деньги. Большой пожизненный страховой полис на твою мать, который твой дед купил ей ещё при рождении — как вложение, которое, как он думал, будет дорожать, — вот эта страховая выплата в случае смерти была для твоего отца единственной надеждой спасти «Шелест ив», и он ухватился за шанс. О да, ухватился обеими руками и взмахнул тем веслом, как звезда высшей бейсбольной лиги. Она вспомнила, что говорила тётя Кэт об отце: Он не был общительным человеком. Твоя мать говорила — застенчивый, но мне казалось… ну, что-то другое. Думаю, он женился на твоей матери потому, что сам был неуверенным и каким-то пустым внутри, а она — такая цельная, такая собранная. Этот злой, агрессивный Джимми был уродлив — но Джоанна не могла отделаться от мысли, что он кажется ей ещё уродливее, чем есть на самом деле, потому что говорит правду. Правда, которую не хочется слышать, всегда делает некрасивым того, кто её произносит. Её вновь потянуло защищать отца. — Смерть моей мамы расследовали. Полиция сказала, что это несчастный случай. Ни у кого не было ни малейшей причины подозревать моего папу. И хоть на его лице выражения читались с трудом — он превосходил «Призрака Оперы», — усмешка в голосе была безошибочной: острой, режущей. — Шериф, у которого были квотерхорсы, покупал у твоего отца лошадей — и всегда получал скидку. Они вместе ездили на охоту. Тогда в округе не было судмедэксперта, был только некомпетентный коронер, который вообще-то работал гробовщиком и к тому же пил. Некому было добиться справедливости для твоей матери, некому — кроме меня. — Ты? — её недоумение длилось лишь миг, и она поняла. Когда-то, как добродушный медведь в сказке, гризли принял маленькую Джоанну в заколдованном лесу, и его свирепость была подавлена какими-то чарами, наложенными Джимми. В каком-то странном смысле медведь был Джимми — его аватаром, как и многие животные на ранчо, которыми он мог управлять и, возможно, в которых мог жить. Если он умел заставлять всех зверей — больших и малых, покрытых шерстью, перьями или чешуёй — очаровывать и развлекать её, значит, мог использовать и самых опасных, чтобы растерзать Сэмюэла Чейза. — Ты убил моего отца. Он принял обвинение так, словно это была похвала. — Да. Но я его казнил . Убийца был он, не я. Ложь на лжи или откровение на откровении — как бы то ни было, она чувствовала себя словно избитой: прошлое, на котором она построила жизнь, трескалось под ногами, как замёрзшее озеро с ненадёжным льдом. — Какое право ты имел быть ему судьёй и присяжными? Он так резко вскочил с кресла на пуфик, что, несмотря на свой рост, оказался с ней почти на одном уровне. В детстве он ходил неровно, припадая и ковыляя; теперь он выглядел менее ловким, чем тогда, но злость придала ему неожиданную, тревожащую проворность. — Какое право? Какое право? Право того, у кого есть нравственная цель, кто всегда поступал правильно и кто по своей природе всегда и навеки обязан поступать правильно, как бы ужасно это ни было. — Его искажённое, измученное лицо, его ярость Румпельштильцхена словно опровергали притязание на высшую добродетель. — Я не знал, что он собирается убить её, потому что он меня мало интересовал — не тогда, когда у меня была ты, завораживавшая меня: твоя чистая любовь ко всем, твоё глубокое благоговение перед всеми существами, твоя невинность — такая непохожая на других из вашего племени. Я понял, что он убил Эмелию, лишь когда услышал её мысленный предсмертный крик, когда холодная вода заполнила ей лёгкие. Этот крик, неслышимый для любого уха, кроме моего, пронзил мой мозг, как арбалетный болт. Когда я дотянулся до твоего отца, он был полон ужаса от риска, на который пошёл, — и в то же время дикого ликования, гордости за свою дерзость, и ненависти того, кто винит других в собственных провалах. Однажды, когда ей было восемь, на ярмарке при окружном празднике Джоанна допекла мать просьбами завести её в дом смеха. Выход был через огромную мягкую бочку, которая одновременно вращалась и медленно качалась; она не удержалась на ногах, но, смеясь, прокувыркалась внутри и скатилась вниз по резиновому спуску. Сейчас её накрыла похожая растерянность, похожее ощущение смещения, только теперь это не было поводом для смеха. Потеря равновесия была не физической, а эмоциональной — и, возможно, не на минуту-другую, а на всю жизнь. Она стояла от этого нового, враждебного Джимми на расстоянии вытянутой руки — слишком близко. Ей хотелось отступить, но она боялась, что отступление только сильнее разожжёт его. — Что значит — ты «дотянулся» до моего отца? Ты хочешь сказать… ты читал его мысли? Ты умеешь читать мысли? — Разве ты не слышала, как я сказал, что ты потеряла невинность? Разве ты не слышала, как я сказал , что ты полна смятения, странных убеждений, страхов и расчёта? Разве ты не слушала, как я сказал , что знаю его сердце, его ум, как знал твой тогда, и как знаю твой даже сейчас ? Она должна была предвидеть, что это логическое продолжение его способности управлять животными, но, если на подсознательном уровне и подозревала такое, то всегда — из страха — отступала от сознательного размышления об этом. И тут её пронзила мучительная мысль. Ей не хотелось давить на него, но она не смогла удержаться. — Если правда, что мой отец убил её и ты знал об этом, почему ты не заставил его признаться полиции? — Заставил? — Он рассмеялся без тени веселья, и этот смех был ужасен, как рычание. — Да, разве это не было бы удобным решением человеческих преступлений и обмана, если бы я мог просто заставить каждого негодяя говорить правду и поступать правильно. Будь у меня такая власть, я бы пользовался ею беспощадно, Джоджо . — Он произнёс её имя без нежности, напротив — с насмешкой. — Если я хочу узнать, что у человека в голове, и сосредотачиваюсь на нём, исключая всё остальное, от меня не скрыть ни одной тайны, но управлять им я не могу. — А животные… — Они существа простые. Люди на порядки умнее самых умных животных. Вапити я могу контролировать, крыс и кроликов, целые стада разом, но человека — ни мужчину, ни женщину, ни ребёнка — я контролировать не могу. — Тебе нельзя… но ты бы смог? — Смог бы. Но мне запрещено. — Кем? — Самой моей природой. — Значит, ты использовал медведя, чтобы убить его. — Чтобы казнить убийцу. — А ты тогда… — Она не договорила вопрос, оставила его невысказанным — как проверку той силы, которой он, по его словам, обладал. — Нет, — ответил он на то, чего она не спросила. — Я не управлял медведем, когда тот напал на него, когда сожрал его живьём. Если когда-то она считала его волшебным, то теперь он был для неё таинственным, непостижимым, чужим . За этими стенами ротор ветряка щёлкал-щёлкал-щёлкал, и сквозь его вращающиеся лопасти крепчающий ветер пел погребальную песнь уходящему свету позднего дня. Она надеялась услышать, как возвращается пикап Studebaker, но не могла силой воли заставить этот звук появиться. Джимми Два Глаза ткнул в неё пальцем, и его хриплый голос превратился в плеть осуждения. — Потому что ты изменилась, изменилась трагически, потому что ты потеряла невинность — теперь ты боишься меня так же сильно, как когда-то любила. Раньше я был для тебя вроде гнома — весь из братьев Гримм и Ханса Кристиана Андерсена. А теперь ты смотришь на меня и видишь чудовище; ты думаешь, я способен на чудовищное — например, вселиться в медведя, пока он ел твоего отца, наслаждаться кровью и насилием. Хотя глаза Джимми и в детстве казались Джоанне странными, она не верила, что тогда в них светилось безумие. Но теперь в этих глазах была настоящая сумасшедшинка. Его палец согнулся, он сжал кулак и потряс им перед ней. — Я вывел медведя из леса, спустил с предгорий, привёл его к твоему мерзкому отцу, когда тот ехал верхом на своём любимом коне. Я разбудил в нём память о запахе и вкусе богатой крови, а потом отпустил — делать работу, для которой природа его и создала. Я сделал это ради твоей матери, ради твоей матери ! — Моя мать была мягким, добрым человеком. Она верила в справедливость, но не в месть. Взбешённый этим — как ему показалось — упрёком, он завизжал в ответ; изо рта летели брызги слюны. — Это была не месть ! Это была справедливая кара , безличное ниспослание рока праведного закона! Мне запрещена месть. Мне запрещено! Он соскочил с пуфика и метнулся к тумбочке. Рванул ящик, зашарил в его содержимом. На мгновение Джоанне показалось, что он обернётся к ней с ножом, с убийственным намерением. Она уже собралась развернуться к двери, но он нашёл то, что искал, и вскинул это: простую фотографию в рамке — Джоанна лет семи-восьми. Джимми подошёл, швырнул её на пол к её ногам. — Эта жалкая обезьяна хотела её — по какой-то своей обезьяньей тупой причине, — но теперь она ему не нужна. Теперь он не может её получить. Никогда не сможет, потому что ты — уже не ты. Ты изменилась! Ты так изменилась! Ты просто ещё одна, как все остальные, ещё один чумной вирус, мор. Это необыкновенное существо — просто ли искалеченное и плохо приспособленное к жизни или в самом деле чудовище — приковывало её внимание и было тем рычагом, на который ляжет её будущее. О нём нельзя было снова забыть; более того, нужно было непременно, во что бы то ни стало, понять его до конца — всё, что он может, и всё, что он сделал, — потому что, если она сбежит из Монтаны и оставит эту тайну нерешённой, у неё не будет ни нормальной жизни, ни книг, которые стоило бы писать. То, что она забыла — что её заставили забыть — из детства, сформировало её сильнее, чем она пока осознавала; и, несомненно, это объясняло, почему в тридцать три у неё всё ещё нет спутника жизни и почему все шесть её романов наполнены таким стремлением к выходу за пределы обыденного — в той или иной форме. Он пнул ногой рамку, которую только что бросил. — Забирай. Забирай и убирайся. Хотя Джимми не напал на неё, а лишь оттолкнул словами, Джоанна верила, что он способен на чудовищное насилие — не только во имя возмездия, но и по причинам совершенно иррациональным. И хотя она никому не причинила вреда, здесь она чувствовала себя не безопаснее, чем её убийственный отец в тот день, когда на своём последнем пути выехал на Спирите в дальние уголки ранчо. И всё же, когда Джимми заорал на неё: «УБИРАЙСЯ!», она сказала: «Нет» и прошла мимо него к единственному окну, подняла плиссированную штору и впустила в комнату желанный свет. 48 Кирпич поддался — растрескавшийся раствор внезапно осыпался, и бледный дневной свет очертил пустой проём. Колсона Филдинга накрыла волна чувств — нечто лучшее, чем горе, здоровее гнева, куда чище жажды мести. Этот маленький успех с одним кирпичом подарил ему глубокое ощущение связи с погибшим отцом — потому что тот столько всего знал, был по природе своей настолько умелым; и он почувствовал себя ближе и к деду, который всё ещё жив, всё ещё строит дома, разбирается в растворах и много лет назад подарил ему швейцарский армейский нож; и в мысленном взоре он увидел доброе лицо матери — той, кого любил больше всех, ради кого он должен выжить, чтобы дать ей опору, когда она узнает, что стала вдовой. Не впервые — но сейчас, сильнее, чем когда-либо, — он понял цену семьи, утешение и силу поколений, которые, каковы бы ни были их недостатки, делят общую историю и преданы друг другу настолько, насколько позволяет человеческая природа. Вес кирпича в его руке был лишь крошечной долей веса семейства Филдингов во множестве его поколений; здоровая семья — крепость. Офелия включила Tac Light. Луч выхватил кирпич, и она сказала: — Один вытащили — осталось каких-то двести. — Скорее сто шестьдесят. — Дай нож — я выковыряю ещё один. — Следующий пойдёт куда легче, — предсказал Колсон, положив первый кирпич на ближайшую церковную лавку, будто святую реликвию, к которой следует относиться с почтением. — А третий будет легче второго. Выключив фонарик и принявшись работать лезвием в тусклом свете — и в шепчущем сквозняке, который тянул из проёма, где не хватало кирпича, — Офелия спросила: — Почему легче? — В нижнем ряду, как здесь, горизонтальная устойчивость между стойками каркаса быстрее падает с потерей каждого кирпича. — Откуда ты это знаешь? — От деда. Иными словами, кирпичи в этом ряду не только держат кирпичи над собой, но ещё и удерживают друг друга на месте — сильнее, чем раствор. — Каковы шансы, что меня запрут здесь с парнем, который разбирается в кладке? — Каковы шансы, что меня запрут с клоном Джейн Хоук? Второй кирпич поддался минуты через три, а следующий — примерно через две. Между стойками каркаса в нижнем ряду было девять кирпичей. Лезвие вгрызалось в гнилой раствор, чья сцепка была настолько слабой, что по консистенции он был не столько тестом каменщика, сколько хрустящей крошкой свежевыпеченного бискотти. Один за другим, в быстрой череде, они вынули ещё четыре кирпича. Колсон, держа кирпич в руке, сказал: — Песок дрянной, а извести — перебор. Полный дилетант. Отойди, не стой рядом. — Почему? Что ты делаешь? — Если он не умеет замешивать раствор, то уж точно ни черта не смыслит в анкерах и связях. Теперь, когда от нижнего ряда, кроме двух крайних кирпичей, ничего не осталось, вся эта штука держится на соплях и на авось. Окно начиналось в двух футах от пола и тянулось почти на пять футов над головой Колсона. Ему бы кувалду на длинной рукояти, да не было. Придётся рисковать. Если один упавший кирпич угодит ему как надо, может и череп треснуть, а лавина кирпичей способна натворить и похуже. Офелия отступила, и Колсон ударил кирпичом в руке по оставшейся кирпичной заделке окна. Звук вышел глухой, плоский — не такой громкий, как он ожидал, — но всё же, возможно, достаточно громкий, чтобы его услышал Оптайм, если урод был на веранде салуна, а не внутри. Колсон стукнул по висящей занавеске кладки ещё раз, и один кирпич выпал из второго ряда. Удары начинали неметь в его руках, но он ударил в третий раз, в четвёртый, а потом отшатнулся назад, когда треск и скрежет предупредили о близком обвале. Кирпичи посыпались из окна, застучали по подоконнику, разлетелись по полу, взметнув в воздух облако глиняной пыли, цементной пыли и известковой крошки. Стекла в окне, возможно, не было уже больше века, а переплёты давно выломали. Ничто не преграждало им путь к свободе. Когда Колсон, ступая по осыпи кирпичей, которая шевелилась под ногами, взобрался вслед за Офелией на подоконник — в последний час дневного света, — он подумал, услышит ли он выстрел, который убьёт его, или пуля окажется быстрее звука. 49 Пикап Studebaker E7 1955 года был истинным удовольствием в управлении — машина времени, оставлявшая позади смутный двадцать первый век. Уайатт Райдер почти желал, чтобы он увозил его в более тихое прошлое — без интернета и без безумных идеологий современного мира, где жизнь течёт достаточно медленно, чтобы её можно было смаковать. Он уехал дальше, чем собирался, — миль набрал больше, чем планировал: Эктор Альварес, гордившийся грузовиком, подзадоривал его ехать быстрее, потом ещё быстрее, а вместе с ним подзадоривали и пустая дорога, и бесконечные просторы. Когда он наконец развернулся и поехал обратно тем же путём, его накрыло настойчивое, интуитивное чувство: не следовало так надолго оставлять Джоанну наедине с Джимми Два Глаза. Он попытался успокоиться и сказал Эктору: — Она говорит, что в детстве они с твоим мальчиком были лучшими друзьями. Лицо Эктора, загорелое, выделанное солнцем и иссечённое временем, казалось не столько старым, сколько мудрым; улыбка была у него — как у задумчивого мистика. — Я не удивлён, что Джоджо устроила жизнь среди книг. Ещё девчонкой у неё был яркий ум рассказчицы: она умела лепить мир таким, каким ему следовало бы быть, — лучше, чем он был. Дружба, какая была у неё с моим Джимми, — это её воображение. Что бы ни творилось у него в голове, это мало связано с другими людьми и с этим миром. Мы с Анналисой любили думать, что хотя плоть и кости Джимми остаются в этом жалком мире, душа его уже на том свете: там он видит и странствует по тому сладкому, лучшему месту, дожидаясь, пока его бедное искорёженное тело догонит его. Этот ответ не успокоил Уайатта. Он сказал: — Он правда так ни разу и не произнёс ни слова за все эти годы? — Время от времени он издаёт звуки, которые, может, что-то для него значат, но нам в них смысла не разобрать. Его мать и я… мы согрешили против мальчика. Вот потому заботиться о нём и любить его — моё искупление: любить и не знать, способен ли он вообще любить меня в ответ; не знать, сможет ли он в этом мире простить меня и Анналису, — хотя я надеюсь услышать, как он скажет это, уже на том свете. По дороге туда им попалось немного машин, но на обратном пути окружная дорога была так же пуста, словно мир пережил жутко тихий апокалипсис. Асфальт уходил дугой к северу, мимо нисходящих лугов справа; слева поднимались ровными рядами хвойные деревья. Выйдя из поворота, Уайатт затормозил и остановился: впереди прямой участок перекрывала оленья семья — самец с рогами, самка и два пятнистых оленёнка. Животные стояли неподвижно, как скульптуры, повернув головы к Studebaker, словно ждали его, словно знали, что он едет сюда; хотя, скорее всего, они просто замерли посреди перехода, услышав приближающийся мотор. — Великолепно, — сказал Уайатт. — Олень-мул, — сказал Эктор. — Почему мул? На мулов они ничуть не похожи. — Уши большие. У других оленей таких ушей нет. Олени смотрели на них с тем, что казалось торжественной, серьёзной любопытностью. Уайатт сказал: — Похоже, их так просто не спугнёшь. — Погуди, — сказал Эктор, — и они уберутся. Два коротких сигнала клаксона почти ничего не дали. Самец поднял голову ещё выше, а два оленёнка сделали несколько шагов ближе к пикапу, словно звук им понравился. — Жми как следует, — посоветовал Эктор. Длинный, пронзительный гудок подействовал ещё меньше, чем два коротких. Распахнув пассажирскую дверь, Эктор сказал: — Я их отгоню. — Подожди. Это разумно? — Это же просто олени. Да они не бойцы. Самец опустил голову и начал скрести асфальт копытом — будто предупреждая их или бросая вызов. Под пиджаком, в набедренной кобуре, у Уайатта был Heckler & Koch .45. Он никогда бы не выстрелил в оленя, но выстрел в воздух мог бы заставить их сорваться с места, если Эктор не сумеет их отогнать. Он поставил пикап на «паркинг», затянул ручник и вышел, чтобы пойти вместе со стариком. Полное, тяжёлое солнце висело далеко на западе, а тени близкого леса растекались к востоку, словно сосны плавились в дёготь. На северо-западе армада тёмных туч медленно, но угрожающе двигалась на юг. Когда Уайатт и Эктор подошли к животным, единственным звуком был пустой, одинокий голос крепчающего ветра и скрежет копыта самца по чёрному асфальту. Злые, острые отростки на оленьих рогах заставили Уайатта насторожиться, и он положил правую руку на рукоять пистолета. 50 Пропускная способность межштатной автомагистрали была недостаточна для того объёма данных, что по ней перемещался; данными в данном случае были машины. Но за рулём Pontiac GTO Кенни Дитл слаломом нёсся по реальному пространству с той же бравадой, с какой мчался по киберпространству. Он ни разу не воспользовался клаксоном, хотя другие водители яростно били в свои, выражая негодование тем шиком, с которым он резко петлял из полосы в полосу, обращаясь с их автомобилями так, как горнолыжник-скоростник обращается с вешками, размечающими трассу. Им казалось, что его манёвры безрассудны, но Кенни знал, что это следствие тончайшего расчёта — или, по крайней мере, твёрдо верил, что так оно и есть; а в квантовой вселенной, где действует принцип неопределённости, это почти одно и то же, потому что, согласно ему, отчасти ничто не находится нигде, пока за ним не понаблюдают, или что-то вроде того. На переднем пассажирском сиденье Ли Энн была напряжена, словно находилась на борту падающего самолёта. Поначалу она так густо пересыпала речь Д-словом и Б-словом, что смысл иногда удавалось разобрать с трудом. Однако вскоре запас непристойностей у неё иссяк, и Кенни смог ввести её в курс дела насчёт Ганеша Пателя. — Он — три вида гения в одном флаконе, — сказал Кенни. — Бывает больше одного вида? — Научный гений: колледж закончил в двенадцать, докторскую защитил в семнадцать, патентов на технологии биопечати у него — тьма. — То есть? — Он сделал проще использование биочернил — там клетки, коллаген и прочая ерунда, — чтобы печатать слоями искусственные ткани, даже органы, особенно капилляры. Капилляры до Ганеша было адски трудно печатать. — Звучит как научная фантастика. — Никакая не фантастика. У него ещё есть патенты на процессы, позволяющие заново заселять клетками донорские органы перед пересадкой. — Скажи по-человечески. — Из органа вымывают клетки и заселяют его новыми клетками — уже от того, кому делают пересадку. Гораздо меньше шанс, что орган отторгнется. — Заселить заново, значит? — А ещё теперь можно использовать органы, которые раньше для пересадки не годились. Обесклеточенный орган — это как природный каркас для новых клеток. — Обесклеточенный каркас, — сказала она. — Вот именно, — сказал Кенни, когда сразу трое автомобилистов одновременно в ярости нажали на клаксон. — А второй тип гениальности у этого парня какой? — Гений инвестиций. Если он вкладывается в технарский стартап — можешь спорить на свою задницу, компания заработает большие деньги. — Я бы ни на что не ставила свою милую задницу, разве что у меня была бы запасная — обесклеточенная — и готовая её заменить. А третий вид гениальности у этого волшебника какой? — У него талант дружить. Если ты ему нравишься, он для тебя что угодно сделает. — И ты ему нравишься? — А что тут не любить? — Ты хочешь сказать — кроме твоей тяги к смерти? — Ганешу ты тоже понравишься. Друг моего друга — всегда друг Ганеша. Пока Кенни использовал обочину как скоростную полосу, чтобы разогнаться и обойти бензовоз, Ли Энн сказала: — Похоже, тот ещё парень. Надеюсь, проживу достаточно долго, чтобы с ним познакомиться. — Эй, в автокатастрофе я ещё ни разу не умирал. 51 Окно выходило на северо-запад — туда, где, возможно, сгущались грозовые тучи. Едва Джоанна подняла плиссированную штору, ветер внезапно набрал силу так, что задрожала пара ближайших сосен, и с их ветвей посыпался дождь мёртвых иголок, застучавших по стеклу. — Я сказал тебе убираться, — сказал Джимми Два Глаза. — Но на самом деле ты не хочешь, чтобы я ушла. — Не притворяйся, будто знаешь меня. Ты стоишь ко мне спиной, стараешься не показать страха, но червь страха грызёт твоё сердце. Ты не уверена, что я могу сделать — не оглушу ли тебя, как твой отец оглушил твою мать, не пырну ли ножом, не брошу ли тебя на пол и не вцеплюсь ли тебе в горло. Этот широкий рот и эти искривлённые зубы теперь пугают тебя так, как прежде никогда не пугали. Ты утратила способность доверять, которая у тебя была. Теперь ты полна сомнений, нерешительности, подозрительности. Она подумала: Ты мне не навредишь. Он сказал: — У тебя нет на это никаких гарантий, и ты это знаешь. Убирайся, пока можешь. Она подумала: Тебе запрещено. Ты сам сказал. — Я казнил твоего отца по праведной причине, — напомнил он. В моём случае, подумала Джоанна, у тебя нет причины. — Ты его дочь. Каков отец, такова и дочь? подумала она. И этого достаточно, чтобы убить меня — твоего друга, который проделал такой путь, чтобы помочь тебе? — Я звал свою подругу Джоджо, ту Джоджо, которую знал. Она была бескорыстной, бесстрашной, скромной, невинной — постоянным светом. Ты не она. Ты мне не друг. Ты не можешь рассеять тьму, что собирается во мне, моё отчаяние. Ты лишь усиливаешь его. Ты испорчена, как и весь твой род, — мор, чума на Земле. Его способность с такой точностью читать её мысли так пугала её, что она перешла на голос — хотя по-прежнему смотрела в окно. — Если годы испортили меня, они же испортили и тебя. Ты говоришь, что тебе запрещено управлять людскими умами, и всё же ты украл у меня все воспоминания о нашей давней дружбе. — Я ничего не украл, — сказал Джимми. — Я подавил твои воспоминания, чтобы защитить себя, чтобы скрыть правду о том, кто я. Это было дозволено. Это вполне праведный поступок. А теперь твои воспоминания вернулись. Если мне когда-нибудь пришлось бы убить тебя, чтобы скрыть правду о том, кто я, я был бы прав даже в этом. Даже в этом. Она слышала, как он беспокойно ходит по комнате, тяжело дышит, явно мучаясь. Никогда в жизни ей не было так страшно, как сейчас. Но поддаться страху и бежать — ничего не даст. Чем бы ни было это существо, называющее себя Джимми Альваресом, оно уже приговорило её к смерти. Она была в этом уверена. Если он не убьёт её здесь, то убьёт позже и в другом месте. Единственная надежда — если у неё вообще есть надежда — узнать как можно больше об этом человеке, об этом… существе. Несколько ворон внезапно сорвались с раскачиваемых ветром сосен на заднем дворе и метнулись на север — к лесу, где можно было устроиться в более защищённых кронах. С коварным умыслом Джоанна заставила воображение нарисовать ей образ матери в гробу — такой, какой Эмелия лежала в похоронном доме Баклтона четверть века назад; она задействовала всю отточенную силу своего яркого воображения, выписала эту мрачную сцену с такой фотографической подробностью, что в груди у неё вновь поднялось горе. — Если ты способен убить даже меня, тогда кого ещё? Образ Эмелии, который Джоанна вызвала, будто захлестнул его, а вопрос привёл в ярость. Из него хлынул поток оправданий и отрицаний. — Я не причинял ей вреда. Это сделал твой неверный отец — как я тебе сказал! — её убийство было преступлением, а моя казнь Сэмюэла была праведным делом; он заслуживал ещё худшего; я не… Как она и надеялась, её обвинение и вызванный им зрительный образ отвлекли его, и на мгновение он уже не мог так полностью читать её мысли — и это позволило ей сбить его с толку, перебив новым, главным вопросом. — Тебе запрещено кем? Она поняла: она его застала врасплох — это возможно, потому что он замер, прервав своё бесконечное метание по комнате, и не нашёлся сразу, что ответить. — Кем запрещено? — Ответ на это объяснил бы его. После паузы он сказал: — Моим кодексом этики. Наконец она отвернулась от окна. Он стоял у двери в коридор. — Кем запрещено? — настаивала она. — Не приставай ко мне, Джоанна. Хотя его страдальческое лицо и уродливо сложенное тело вызывали у неё глубокую тревогу, до сих пор он казался ослабленным своими неправильно сросшимися костями и искривлёнными суставами; его гротескные пропорции обещали слабость и неуклюжесть. Но с тех пор как он поразил Джоанну, метнувшись из кресла на пуфик с кошачьей быстротой, она иначе оценивала его состояние. Он был невысоким, но плотным; под свободной одеждой мог скрываться мускул. Если бы его недуги сделали его хилым, подверженным болезням и тяжести собственного веса, он не дожил бы до тридцати семи в такой жизнеспособности. Он был опаснее, чем казался сначала — возможно, сильнее Джоанны, а сила его умножалась безумием и яростью. Она вернулась к пуфику и подняла с пола рядом с ним фотографию в рамке — ей семь-восемь лет. Ей было стыдно, что руки дрожат, но с дрожью она ничего не могла поделать. Да и скрыть это всё равно невозможно: он и так знал истинную меру её страха, насколько он глубок и тёмен. Когда она увидела, как он напрягся, она поняла: он прочёл её мысли и знает, что она собирается сказать. Но она всё равно сказала, процитировав его: — «Эта жалкая обезьяна хотела её — по какой-то своей обезьяньей тупой причине, — но теперь она ему не нужна». Ей не нужно было читать мысли, чтобы понять, с какой яростью он смотрит на неё, с какой безрассудной ненавистью. Ей хотелось верить, что в те годы, когда он был её тайным другом, он был в здравом уме. Но кем бы он ни был, чем бы он ни был, теперь он уже не был нормален. — Ты говорил с ненавистью к себе или с презрением к нему? Ты назвал жалкой обезьяной себя ? Словно на неё смотрели два одноглазых существа — каждое своим глазом из этого истерзанного лица, — он сказал: — Тебе следовало уйти, пока могла. — Или ты назвал «обезьяной» Джимми , потому что он тебе отвратителен? Его молчание было угрозой. Спорить с ним означало пытаться ухватить запутанную структуру его так называемой этики; и именно это усилие — а не страх — заставило её лицо покрыться холодным потом. — Джимми раньше никогда не говорил о себе в третьем лице. И я не думаю, что он называл себя жалкой обезьяной. Я думаю, что это ты назвал так его. — Я знаю, насколько я жалок. — Нет, — сказала она. — Не разыгрывай передо мной Джимми. Джимми здесь, во плоти, но разговариваю я не с ним. — Я Джимми Альварес. А кого ещё ты видишь? С твоими глазами что-то не так? — Назвав его жалкой обезьяной, ты выдал себя. Он закрыл дверь в коридор. — Моим тайным другом был не Джимми Альварес. Ты был. Тайный друг — или тайное нечто. Ты используешь его так же, как сегодня использовал вапити, так же, как использовал гризли. Ноздри у него раздулись; он грыз нижнюю губу, перебирал руками, будто жаждал что-то разорвать, и двинулся к ней. Отступая от него, она сказала: — Они вернутся с минуты на минуту. — Ну и что? Они найдут тебя мёртвой. Ну и, может быть, твой друг Уайатт убьёт Джимми. И что? Джимми для меня — ничто. Он мне больше не нужен — теперь, когда я через него позвал тебя сюда и увидел, что ты уже не та, что была, что ты просто ещё один паразит, высасывающий из планеты жизненную кровь. Ты не даёшь мне ни малейшей надежды. — Тебе запрещено это делать, — напомнила она, сведённая к тому, чтобы умолять безумца пощадить ей жизнь. — Я могу казнить любого по праведной причине. И мне повелено убивать, чтобы сохранить в тайне моё существование. Отступая к окну, которое не давало быстрого выхода, она оглядела комнату в поисках хоть какого-нибудь оружия. — «Справедливая кара, безличное ниспослание рока праведного закона». — Да. — Но я не это имела в виду, говоря «запрещено». Ты, похоже, считаешь, что имеешь право читать мои мысли, но ты сам сказал: тебе запрещено управлять моим умом и использовать меня так, как ты использовал вапити. — Я не буду тебя контролировать и использовать. Я просто сотру тебя. Она отступила и упёрлась в окно. — Ты контролируешь Джимми. Используешь его. Ты делаешь ровно то, что, по твоим словам, запрещено. — Он — низшее животное. В бешенстве она сказала: — Ты — низшее животное, кто бы ты ни был. Джимми такой же человек, как и я — даже более человек, чем ты. Эктор Альварес не низшее животное. — Эктора Альвареса я не использовал. — Анналиса Альварес не была низшим животным. — Она мертва. — Джимми Альварес — их сын, будь ты проклят. Он просто другой, вот и всё. Его ДНК столь же человеческая, как моя. Он был мне дорог. Он был — и всегда будет — моим другом. А ты вообще способен на дружбу? Джимми — и тот, кто им управлял, — остановился в трёх футах от неё. Ветер промчался по крыше из дранки и загремел водостоками. Старые, словно страдающие артритом, стены заскрипели. Встречая его свирепый, по-грэнделевски звериный взгляд и обращаясь к той зловредной сущности, что вторглась в комнаты за этими двумя разноцветными окнами-глазами, Джоанна осмелилась сказать: — Тогда, много лет назад, ты делал ровно то, что, по твоим словам, тебе запрещено. Тогда, когда я была невинным ребёнком, ты уже был испорчен. Его ярость не утихала; тем же хриплым, гортанным голосом он сказал: — Ты ничего не понимаешь. Я делал только то, что было необходимо. Я не мог разговаривать с тобой через другое животное — у них нет аппарата речи. Мне были нужны его голосовые связки, его язык, особые мышцы человеческого рта, его губы. По его самооправданиям выходило, что он и впрямь настаивает: да, он действительно ведёт себя в рамках некоего нравственного кодекса — правда, такого, какой мог бы придумать только безумец. Она ухватилась за момент. — Ты говоришь «другое животное», как будто и сейчас настаиваешь, что он сам — всего лишь животное. Но ты-то знаешь лучше. Ты использовал его, чтобы очаровать маленькую девочку. Ты делал то, что запрещено. Зачем? Он отвёл взгляд от Джоанны — мимо неё, к бледному дню за окном. Его ярость будто испарилась в одно мгновение. Шершавый голос смягчился — в нём послышалась, возможно, тоска. — Мне положено не испытывать эмоциональной реакции на ход времени — лишь математически его оценивать. Это заявление настолько отличалось от всего сказанного прежде, что Джоанна застыла в растерянности, думая: поймёт ли она когда-нибудь его — кто бы он ни был, чем бы он ни был — этого читателя мыслей и кукловода животных. Всё так же глядя в окно, он сказал: — Бесчисленные годы так и было. Изоляция даёт возможность учиться и накапливать знания, но она же побуждает к размышлениям — к слишком большим размышлениям. И однажды простая изоляция превратилась в одиночество, на которое, как они полагали, я не способен. — Они? Кто такие «они»? Когда он снова перевёл внимание с окна на неё, в лице и голосе была глубокая печаль. — Одиночество придаёт времени новый, более глубокий смысл. Одиночество — это боль, непрестанное томление. Казалось, ему нет конца: нет другого существа, с которым можно было бы связаться, нет никого, кто мог бы защитить меня от отчаяния. А потом я обнаружил тебя. Мне отчаянно нужно было заговорить с тобой, сказать: «Я здесь. Я твой друг». У этого гротескного, искалеченного мальчика был аппарат речи — но не было способности. — Но почему я? — Потому что ты была другой. — От чего? От кого? Так быстро, что она не успела отпрянуть, он схватил её левое запястье правой рукой и сильно сжал. — Другая по сравнению с племенем кроу, что пытало и убивало сиу, — и сиу, что пытали и убивали кроу; по сравнению с воинами черноногих, резавшими салишей; по сравнению с армиями белых, которые воевали со всеми ими. Здесь земля одинокая и суровая, а мой дар прощупывать разум имеет ограниченный радиус. Я знал слишком многих воров, убийц, скотокрадов — и слишком мало праведных; никого настолько невинного и доброго сердцем, какой ты была в те дни. Его намёк, будто он живёт здесь веками, был не более фантастичен, чем его умение читать мысли; но умоляющая интонация в его надломленном голосе казалась искренней. — Мир больше этого, — сказала она. — Там столько хороших людей. — Теперь есть интернет. Я им пользуюсь. О, как я умею им пользоваться. Не так, как чтением мыслей, но достаточно, чтобы видеть, чтобы знать: нет убежища от разложения, от ненависти и безумия. Как быстро улеглась его ярость, так же быстро она вернулась. Он не просто отпустил её руку — он отшвырнул её, словно прикосновение было ему отвратительно. — Я могу читать только один разум за раз, и даже один — слишком много. Я больше не хочу быть в умах вашего рода, во всей этой самости . Ты больше не та девочка, какой была тогда. Ты уже не милая Джоджо. Ты — Джоанна, ещё один паразит, доказательство того, что Эшер Оптайм прав: в бесконечном стремлении вашего рода нет смысла, зато вреда от него — вдоволь. Человечество заслужило страшную расплату, и у меня есть сила помочь ей состояться. Джоанна никогда не слышала о человеке по имени Эшер Оптайм и подозревала, что расспросы о нём ничего ей не дадут. — Если ты убьёшь меня, ты убьёшь и ту девочку, которой я когда-то была. — Ты убила её! — объявил он. — Ты! Ты! Твои амбиции, твоя потребность приобретать, быть кем-то, подняться в мире. Вот что положило конец Джоджо. Её страху равнялось возмущение той наглостью, из которой росла его ярость. Его гнев был не праведен — он был само праведен. — Когда я была девочкой, мама читала мне. Я любила истории и мечтала вырасти и стать рассказчицей. Джимми — или ты, кто бы ты, чёрт побери, ни был, — превратил четыре года моей жизни в сказку, в чудесную историю . Ты, пожалуй, больше всего и поставил меня на тот путь, который я выбрала: жизнь историй, жизнь романистки. Его это не тронуло. — Вашему роду свойственно оправдывать свою разрушительную природу. Не брать вину на себя. Перекладывать её на других. Край подоконника впивался ей в поясницу. Когда неизвестный хозяин Джимми умолк и страшные глаза снова повернулись к окну, Джоанна сказала: — Когда-то ты любил меня — возможно, так, как мой отец так и не сумел. Ты был моим тайным другом, а я — твоим. — Теперь осталось одно одиночество, — заявил он, и его настроение вновь в одно мгновение переменилось — от ярости к тоске. — До тех пор, пока не будет истреблён последний человек, пока не умрёт солнце и не погаснет последняя звезда. И даже тогда, под большим тёмным небом — тем страшным небом — я буду продолжать существовать: последнее разумное создание в холодной, безмолвной вселенной, вечно мыслить, вечно томиться, вечно без надежды. Эта перспектива преследует меня — бесконечный ужас. Джоанна не знала, что сказать и что сделать. Ей казалось, будто она стоит на узком уступе над бездонной пропастью: не то слово, безобидное движение — и он сорвётся, и это обернётся насилием. Наконец она рискнула тремя словами: — Дай мне помочь. Пока что — без злобы, но словно с печалью — он сказал: — Ты не можешь помочь. Ты утопила милую Джоджо так же, как твой отец утопил твою мать. Ты — не ответ моему отчаянию; ты — ещё одна его причина. Я больше никогда не стану читать тебя и никого из твоего рода — кроме Эшера Оптайма. Он показал мне истинный путь. Все остальные — всего лишь мор. После всех этих одиноких лет я знаю, что должен сделать. Теперь я собираю себя, чтобы сделать это. Его печаль стала ледяной злобой. — И начну с тебя, мисс Чейз, — за то, что стала испорченной, за то, что убила мою Джоджо. 52 Два выстрела из .45, выпущенные в воздух, не вспугнули ни одного из четырёх оленей. Самец перестал скрести копытом асфальт и поднял свою великолепную голову — но не в тревоге. Он пристально уставился на Уайатта и громко фыркнул, бросая вызов, слишком агрессивный для вида, созданного для быстрого бега, а не для драки. Он опустил голову и посмотрел на двух мужчин исподлобья, выставив рога так, словно это был многозубый меч. В брачный сезон, соперничая из-за самки, два таких самца могут биться до двух часов, пока один не сдастся и не убежит. Хотя в схватке рога сталкиваются яростно, ни один обычно не получает серьёзных травм — скорее всего, даже не будет рассечён. Уайатт чувствовал: в этот раз самец пойдёт на таран, если придётся, — и, возможно, даже врежется в пикап Studebaker с самоубийственной силой, если он и Эктор попробуют прорваться через эту засаду. Самка и после выстрелов оставалась спокойной, полагаясь на самца, а два детёныша даже сделали ещё несколько шагов вперёд — смело, как обычные оленята никогда бы не осмелились. Эктор сказал: — Никогда не видел здесь такой семейки. Иногда бурый медведь подходит к машине — думает, может, там есть еда. Но олени так не промышляют. И я никогда не видел, чтобы олени не удирали после стрельбы. Уайатт решил: эти животные, похоже, под властью Джимми Альвареса — а это могло означать только одно, и, возможно, ничего хорошего. Тайный друг Джоанны не хотел, чтобы они сейчас вернулись, — хотел ещё немного оставить её себе. На этом прямом участке дорога была примерно на два фута выше, чем луговина справа. Слева поднималась насыпь, над которой нависал лес. Studebaker не был полноприводной машиной, способной уйти по бездорожью. — Пожалуй, лучше их переждать, — сказал Эктор. — Долго это не продлится. Олени кормятся почти весь день, а на этом шоссе голодному брюху и поживиться нечем. Эктор забрался на водительское сиденье, Уайатт устроился рядом, на пассажирском, и они закрыли двери. Олени не сдвинулись с места. Несмотря на клин грозовых туч, вонзающийся в день с северо-запада, заходящее солнце по-прежнему владело пейзажем, заливая послеобеденный свет золотом. В этом жёстком, косом сиянии олени словно светились. Окружная дорога оставалась пустой — будто Уайатт и Эктор были единственными выжившими после Армагеддона. Картина была такой же жуткой, как любая встреча во сне. Эктор посидел в молчании минуту-другую, держа руки наготове на руле, и наконец сказал: — Все частные детективы носят большие пушки? — Нет, сэр. Большинство — нет. Да и я, во многих случаях, тоже без оружия. Но мой клиент в этом деле… ну, увы, хватает людей, которые ненавидят его из-за денег — или просто так, без причины. — А эта ситуация, — Эктор кивнул на оленей, — она тебя тревожит? — А должна? — Ты пистолет так и не убрал. Heckler & Koch был у Уайатта в правой руке, дуло направлено в пол — между ступнями. Он не думал, что сейчас оружие ему нужно, но всё же гадал, не будет ли рад, что держит его наготове, когда они вернутся в дом Альваресов. Джоанна говорила, что Джимми безобиден, что он ангел; но, может, единственные ангелы, похожие на него, — это те, кого низвергли в Бездну и там преобразили. Он не мог поделиться этой недоброй мыслью с отцом Джимми, поэтому сказал: — Просто угроза моему клиенту серьёзная, вот я и настораживаюсь на всякую странность. — Джоанне тоже как-то угрожали? — Нет, нет. Просто… — ему пришла в голову подходящая ложь. — Она знает историю дома. Мы подумали, что она может помочь. А когда приехала, захотела повидать вас и Джимми. Понимаете, я не вправе обсуждать дела клиента и то, в чём состоит угроза. — И не надо. Мне и своих проблем хватает. Как по команде, все четверо высоко подняли головы; уши дёрнулись. И они сорвались с места — с дороги, в траву. 53 В левой руке Эшер Оптайм держит дробовик 12-го калибра, когда-то принадлежавший доктору Стивену Филдингу; ствол задран в небо. Правой рукой он делает селфи на небольшую цифровую камеру, которой документирует своё путешествие для потомков. Он стоит рядом со щитом у въезда в заброшенный городок, на котором ещё различимо выцветшее слово «ЗИППОРА». Поздний послеобеденный свет драматичен, и Эшер исключительно фотогеничен; следовательно, этот снимок станет превосходным дополнением к фотоархиву, который будет приложен к его манифесту, способному изменить мир. Он, возможно, никогда бы и не взялся за этот эпический труд, не будь он по-настоящему красив. Люди до такой степени поверхностны, что отдаются великому делу целиком только тогда, когда вождь — внушительная, романтическая фигура. Ведомый мужчиной самой обыкновенной наружности, этот крестовый поход непременно провалился бы; но у него есть лицо, глаза, волосы, стать, звериная грация того, кому суждено победить. Символика того, что он стоит здесь с дробовиком историка, глубоко повлияет на просветлённых апостолов, которые в итоге пойдут за ним в его миссии. Он — революционер, какого ещё не было, ибо восстаёт не просто против политической системы или правящего класса, а против всего человечества — и не только против человечества, но против всей человеческой истории. Убить одного историка — важный шаг к тому, чтобы перебить их всех. Ксанфус Толлер — прекрасный наставник, но как революционер он недостаточен, потому что его устроит, если на истребление человечества уйдёт сто лет — двести, да хоть больше. Эшер намерен вдохновить пылкие легионы более нетерпеливых и агрессивных истинно верующих. Существует множество инструментов, с помощью которых преданные делу агенты всеобщего геноцида могут добиться своей цели: пандемии, заражение продовольственных цепочек, нервно-паралитический газ… Он убирает камеру в карман, отходит от щита и наводит дробовик на название городка. Оружие заряжено пулями, не картечью. Отдача едва не сбивает его с ног; приклад бьёт в плечо, а выстрел гулко разносится по деревьям, словно рёв семиглавого дракона, возвещающего Армагеддон. Часть щита и так отсутствует. В ушах звенит — он выжимает второй выстрел. Не осталось ни одной буквы, кроме Z . Он вскидывает дробовик и достаёт камеру, чтобы сделать ещё одно селфи на фоне щита. Ему кажется значимым, что после стрельбы уцелела только Z . Z — это математический символ, обозначающий неизвестную величину. Пока что, когда манифест Эшера ещё не завершён, его не признают тем монументальным деятелем, которым он станет. Для остального мира он пока — неизвестная величина, но ненадолго. Когда его манифест будет обнародован и его завещательный некрополь докажет праведность его решимости, у него появятся пылкие последователи, но появятся и враги — осквернители Земли, намеренные остановить его. В какой-то момент ему, возможно, придётся уйти в подполье. Если однажды ему понадобится nom de guerre, то что-то столь же суровое, как Z , — в самый раз для вождя величайшей и последней революции: рубленое имя, похожее на резаный штрих, имя, в котором слышатся сила и тайна. Теперь в патроннике дробовика — патрон, а в трёхзарядном магазине — ещё один. У мёртвого историка в рюкзаке было три запасных патрона. Эшер заряжает в магазин два. Ему следовало привезти такое оружие в Зиппору ещё тогда, когда он впервые решил писать свой манифест. Пистолет служил ему верой и правдой; но мощь дробовика — особое упоение. Из двух пленников в церкви, скорее всего, первым потеряет надежду Колсон — потому что он молод и измучен горем, а Офелия — та ещё крепкая стерва. Если дух мальчишки умрёт в отчаянии, подготовив его к смерти тела, то, возможно, и Офелия впадёт в безнадёжность, если ей придётся смотреть, как юный Колсон получает пулю из этого дробовика в лицо в упор. 54 Выбравшись из церкви, Колсон увидел, как река извивается серебряной змеёй бесконечной длины. Они с отцом вышли к этому городку, следуя вдоль её русла. Его тянуло к воде — броситься в быстрый поток, удержаться на поверхности и позволить течению унести его вниз по реке и прочь — куда угодно; куда именно не важно, лишь бы там не было Эшера Оптайма. Колсону было стыдно этого желания, но оно было почти неодолимым; он мог бы поддаться ему, если бы Офелия Пул не схватила его за руку. — Надо осмотреть это место, — прошептала она, — найти, где он. Или, может, ключи от Land Rover лежат внутри. — Их там не будет. — Они должны быть где-то. Свет терял цену, переходя от золота к меди, и обманывал глаз почти так же, как длинные тени. Колсон следовал за Офелией, торопясь перебежками от одного укрытия к другому: река справа, спины зданий слева, — к Land Rover, который стоял возле салуна. Шаг за шагом Колсон чувствовал на себе взгляд. Ему чудилось — или он и впрямь ощущал, — что у зеленоглазого наблюдателя палец уже лёг на спусковой крючок пистолета. В крепнущем ветре мёртвый городок дребезжал, скрипел, стонал, шептался и бормотал, подражая жизни, так что можно было поверить: далёкий грохот падающих кирпичей, когда он раздался, мог и не привлечь внимания Оптайма. Land Rover оказался заперт. У задней стены салуна окна были заколочены. В одну растрескавшуюся, выветренную дверную створку вставили новую коробку — с современными петлями и нажимной ручкой. Колсону не хотелось, чтобы Офелия её открывала. Но если она и не была бесстрашной, то по крайней мере была смелой. Она потянула за ручку: дверь не была заперта — и она открыла её. За порогом лежала тьма — такая густая, словно там хранилась грядущая ночь и ждала часа выйти наружу. Поскольку Колсон и Офелия стояли на фоне угасающего дня, со стороны Оптайма должна была последовать немедленная реакция, если бы он поджидал внутри. Офелия прикрыла Tac Light ладонью и включила его. Осторожно переступила порог. Колсон пошёл следом, закрыл за собой дверь и шагнул в заднюю комнату, где, очевидно, маньяк держал припасы. С первого взгляда — ничего, что могло бы им пригодиться. Дверной проём без двери вёл в ещё одну тьму — туда, где когда-то был общий зал салуна. Подходя к проёму, Офелия прошептала: — Его здесь нет. Светился бы газовый фонарь. Колсон подумал: будь она уверена, что Оптайм ушёл, она бы не шептала. И всё же он держался у неё за спиной. Бар по-прежнему был на месте — тот самый, из-за которого Эзра Энок Филдинг разливал пиво P. H. Best и более крепкий алкоголь, пока в другом конце комнаты пьяные игроки жульничали друг у друга в покере и порой кончали тем, что их убивали выстрелом. Во время эпидемии оспы здание реквизировали под лазарет. Колсон мог бы решить, что ощущение угрозы, залившее помещение, ему просто мерещится, но подозревал: оно реально. Здесь умерло много людей — либо от насилия, либо от болезни. Если духи мёртвых способны держаться за место — в этом он не был уверен, — то этот дом мог быть населён не одной парой озлобленных призраков, которые, явись они, имели бы жуткие огнестрельные раны или были бы покрыты оспенной сыпью из гнойных пузырей. На грубо сколоченном козловом столе стоял газовый фонарь — сейчас не горевший. Рюкзаки Колсона и его отца висели на ремнях на спинках двух стульев, а значительная часть содержимого была разложена по дощатой столешнице. В этом контексте, выхваченном прикрытым лучом Tac Light, знакомые вещи выглядели чужими, даже загадочными — почти как артефакты инопланетной цивилизации. Хотя они и обследовали это место, ожидая жестокой встречи, выстрел из дробовика всё равно их напугал: оба вскрикнули и резко развернулись к парадной двери. Грохот донёсся откуда-то из Зиппоры — но не с большого расстояния. — Это ружьё моего папы. Я много раз был с ним, когда он тренировался с ним. Когда следом прогремел второй выстрел, Офелия сказала: — В кого, чёрт возьми, палит этот урод? — Может, в того, кто выстрелит в ответ. Снова направив луч фонаря на множество вещей, разбросанных по столу, она сказала: — Так где же тот GPS-мессенджер, о котором ты говорил? Как он выглядит? Мы правда можем позвать на помощь? 55 К концу поездки в GTO Ли Энн удивлялась, что вообще жива, — но ещё больше удивлялась тому, что испытывает вполне приятное, почти радостное предвкушение. Ещё вчера её жизнь была гладкой, без острых углов, — и ей нравилось, когда всё гладко. Кенни казался парнем, который ценит гладкость во всём; он скользил по жизни так, словно был зачарован, — поэтому она и легла с ним в постель. Она давно искала родственную душу в этой самой гладкости, но мужчины Сиэтла и окрестностей попадались колючие: переработанные, на нервах, раздражённые тем, что высокие технологии до сих пор не превратили порочных граждан этого мира в благоразумных полубогов. И хотя в уме и сердце Кенни, пожалуй, было больше гладкости, чем нет, он прокатил её по ухабам, и дальше всё обещало стать ещё ухабистее. Жизнь с внезапными резкими поворотами, с подъёмами, за которыми следуют стремительные падения, имела свою притягательность — как американские горки, — хотя она предпочла бы, чтобы её дом не сгорел дотла. Перспектива сменить гладкое плавание на штормовое море пугала меньше, если рядом были люди, которые, казалось, умеют вести корабль по таким странным течениям. Пока что Кенни справлялся неплохо, и Ли Энн начинала думать, что в кризис она и сама сумеет держать руку на руле; а Ганеш Патель произвёл на неё впечатление капитана, который и на мостике во время урагана пятой категории останется спокойным. С трёхкратным гением они встретились не в прибрежных офисах Patel Intel в Де-Мойне, штат Вашингтон, на восточном берегу залива Пьюджет-Саунд, а в терминале частной авиации международного аэропорта Сиэтл-Такома. Когда они приехали, на перроне уже стоял готовый к вылету, заправленный Gulfstream V. Так быстро его не могли подготовить. У Ганеша по плану был перелёт на медицинскую конференцию в Сан-Диего. Его легендарный гений дружбы подтвердился тем, что он немедленно отменил ту поездку, оформив новый план полёта и пассажирский манифест. Вместо Сан-Диего он летел с ними в Хелену, штат Монтана, а оттуда — на машине в «Шелест ив», где, как говорили, его друг Уайатт Райдер попал в какую-то беду. Ганеш ждал у подножия трапа, словно был не владельцем самолёта, а всего лишь стюардом, который устроит их поудобнее и будет обслуживать в полёте. Ему было тридцать пять: чёрные волосы, чёрные глаза; весь в белом, кроме красных кед. В сгущающихся сумерках пасмурного дня — высокий, стройный, с безупречной осанкой — он был как восклицательный знак, только человеческий и подчёркнуто выразительный. Обняв Кенни, Ганеш взял одну из рук Ли Энн в обе свои. — Дорогая мисс Брюс, я договорился в Хелене с хорошим магазином одежды: он останется открытым допоздна, чтобы вы успели купить всё, что вам нужно, прежде чем мы поедем оттуда в «Шелест ив». Ужин — в самолёте; для начала, если захотите, мартини, а потом — отличное каберне. Надеюсь, вы не веган? — Нет, — сказала она и знала: какая бы буря ни собиралась над тем далёким ранчо, путь туда будет гладким, как поездка на гондоле по защищённому каналу. 56 Сделав ещё несколько селфи на фоне щита, простреленного выстрелами из дробовика, Эшер Оптайм получает один кадр — на нём он выглядит таким же красивым и внушительным, каким, как он знает, и является на самом деле. Этот героический образ подойдёт для плакатов и гигантских портретов на боках высотных зданий в тот день, когда просветлённые элиты всего мира — те, кто сознаёт себя чумой, — будут чтить его как легендарного революционера по имени Z. Под биполярным небом — мрачным из-за грозовых туч на севере и праздничным, залитым золотисто-оранжевым светом на юге, — он возвращается на грубую колею, служащую главной улицей заброшенной Зиппоры. Вокруг него встающие трухой строения стонут, воют и дребезжат в крепчающем ветре; их погребальные саваны бледной пыли рвутся и разлетаются на налетающих порывах. В этом жутком свете тени зданий словно дрожат — будто вот-вот оторвутся и улетят прочь, навеки лишив строения способности отбрасывать на землю свои искажённые силуэты. Эшер предвкушает одинокий ужин из простой еды, щедрую порцию скотча и несколько часов работы, за которые он занесёт на страницы своего дневника дальнейший анализ человеческой порочности и неопровержимые доводы в пользу истребления вида. Перед бывшим салуном он стоит и смотрит на небо, пока постепенно умирает свет, и размышляет, проживёт ли достаточно долго, чтобы стать последним человеком на Земле, и как он узнает, что и впрямь остался последним. Он размышляет и о том, каким должен быть идеальный способ закончить жизнь последнему человеку — каким методом, каким инструментом, — чтобы почтить и подчеркнуть священность происходящего. Самораспятие слишком трудно и непрактично, когда у тебя всего две руки. Прикусить ствол дробовика — слишком грубо для события столь важного для судьбы планеты. Повеситься — жалко; перерезать себе вены — тоже. За человеческую историю миллионы депрессивных людей вешались и резали себя в печальных, одиноких обстоятельствах; но Эшер Оптайм будет умирать за свои принципы и с великой радостью. Он полагает, что мог бы прибегнуть к виски и запить себя до смерти — это было бы уместно символично, учитывая самодовольную и беспечную природу человечества. Однако процесс наверняка будет сопровождаться яростной рвотой, и он не желает оставить после себя уродливый, пропитанный блевотиной труп. Говорят, опозоренные самураи вспарывали себе живот в ритуале великой торжественности, но Эшер ведёт себя с честью, а не с бесчестьем, осуществляя необходимый геноцид человеческой орды. Монахи, протестовавшие против чего бы то ни было, против чего обычно протестуют монахи, как известно, нередко сжигали себя заживо; это было бы достаточно драматичным и романтическим концом — если бы он мог раздобыть рецепт на мощное обезболивающее и достаточно галлюциногенов, чтобы выдержать пламя, почти не осознавая его. Ну что ж, у него полно времени, чтобы об этом подумать. Годы и годы. Мир не исцелится от болезни человечества за считаные дни или недели. Он хотел бы хотя бы мельком увидеть звёзды и пустоту между ними, но грозовые тучи накатывают с каждой минутой всё быстрее. Дневное небо накроет пеленой прежде, чем погаснет свет, прежде, чем откроется истинное небо холодной бесконечности. Обхлёстанный ветром, щурясь от внезапного, ещё более мощного взрыва пыли и трухи, он поворачивает к салуну. 57 На козловом столе не оказалось ни GPS-мессенджера, ни ножа Боуи, который носил с собой Стивен Филдинг. Встревоженная выстрелами из дробовика, Офелия оставила Tac Light Колсону, чтобы он мог проверить все отделения в рюкзаках, а сама подошла к единственному переднему окну, которое не было заколочено. Стёкла помутнели, исцарапанные полутора веками непогоды, но ей хватало обзора, чтобы убедиться: улица пуста. Тени собирались лужами, порывы ветра гнали по городку пену пыли, и день стремительно отступал. Даже прежде, чем хлынет дождь, набегающие тучи приглушат сумерки и ускорят приход ночи. Через считаные минуты видимость могла упасть настолько, что она не заметит Оптайма, пока тот не окажется почти у ступеней веранды салуна. — Ты нашёл нож Боуи? — спросила она. — Нет, — сказал Колсон. — GPS? — Пока нет. Оружия у неё, кроме гвоздя, который она выдрала из деревянного пола в церкви, не было; в правой руке она держала швейцарский армейский нож мальчишки — выдвинув затупившееся копьё-лезвие — и пыталась убедить себя, что при удачном стечении обстоятельств этого может хватить. Если Оптайм — её судьба, если и вправду её пощадили тогда, когда погибла Октавия, чтобы она положила конец ужасам, которые творит этот безумец, — тогда судьба, или Бог, или что-то ещё должны были бы лучше вооружить её для нынешней задачи. Она верила: у мира есть смысл, он создан с целью; но тяжёлый опыт научил её и другому — нет никакого сценария, по которому разворачивается драма чьей-то жизни. Она и все прочие — актёры сложной импровизации с огромным, но непостижимым назначением; каждый пишет историю по своим желаниям, и каждый — во власти остальных. Она была благодарна за жизнь и давно смирилась с этой жёсткой правдой; но теперь, в отчаянный миг, её всё равно захлестнула злость — злость от того, что ей отпущены лишь швейцарский армейский нож и чёртов гвоздь . — Колсон? — Всё ещё ищу. — Может, он зайдёт с заднего входа, — сказала она. — Ага. И тогда мы трупы. Офелия ещё не успела решить, через какой вход убийца вероятнее всего появится, как он возник на продуваемой ветром улице — дробовик двенадцатого калибра висел у него на левом плече. Он остановился, запрокинул голову и уставился в небо, словно его заворожило какое-то зрелище; раненый день проливал на поднятое лицо последние кровавые отблески. Отступив на шаг от затуманенного временем стекла, она осмелилась сказать лишь сценическим шёпотом: — Он здесь. — Уходим, — сказал Колсон. Оптайм всё так же стоял, глядя в небо, будто не замечал визжащего ветра, и на мгновение Офелии почудилось: она в безопасности лишь до тех пор, пока держит его в поле зрения; стоит ей отвернуться — и его уже не будет на улице, он может оказаться где угодно, повсюду, даже в задней комнате, поджидая, чтобы срезать их. Суеверный страх длился секунду-другую, прежде чем она отвернулась от окна и пересекла комнату к Колсону, который стоял в дверном проёме без двери, прикрывая пальцами линзу Tac Light так, что наружу вырывался только тонкий луч. Следуя за мальчишкой из передней комнаты к двери, через которую они вошли, мимо штабелей запасов, она увидела: он несёт рюкзак. Снаружи она осторожно прикрыла дверь за ними и поспешила следом, пока он бежал по высокой траве к реке. Добежав до берега, повернув на юг и продолжая двигаться, она сказала: — Что ты делаешь? Куда ты идёшь? — Мы с папой шли на север вдоль реки. Чуть дальше есть место, где можно перебраться на ту сторону. — На ту — это куда? Прятаться в лесу? — Я напихал кое-что в этот рюкзак. — GPS? — Нет. И нож Боуи тоже не нашёл. Карты маршрутов, компас, полдюжины энергетических батончиков. Мы сумеем выйти к помощи. — Скоро стемнеет. Он показал Tac Light, который успел выключить. — У нас есть это — пока не сядут батарейки. — Я не гёрл-скаут. — А я не бой-скаут, но я знаю, как это делается. Они вышли к месту переправы. Берег плавно спускался к полке у самой кромки воды. Дальше тянулся ряд плоских камней, лежавших достаточно близко друг к другу, чтобы по ним можно было пройти. Между камнями мчалась, пенясь, вода; но ярдах в ста ниже по течению струи становились спокойнее, и река лениво катилась дальше. Если она поскользнётся и упадёт, возможно, её не унесёт беспомощно вниз по реке — тонуть. Противоположный берег был футов в восемьдесят, а то и в сто. Скорее чтобы успокоить себя, чем сообщить что-то Колсону, она сказала: — Я умею плавать. — Хорошо. Но ты не упадёшь. Раз плюнуть. Он закинул рюкзак на плечо и подтянул ремень. — Просто иди за мной и старайся делать как я. Всё будет нормально. Первое звено этого природного моста лежало близко к берегу, и он легко шагнул с суши на камень. Сердце так колотилось, что по краям зрения всё пульсировало; Офелия обернулась, чтобы взглянуть назад, на Зиппору. Надвигающаяся буря уже забрала две трети неба, а солнце скользнуло за горизонт. В редеющем свете мёртвый городок словно рос вверх, будто был наполовину утоплен в могиле и теперь какая-то злокачественная сила воскрешает его; темнеющие стены поднимались, как крепостные валы логова, где выводятся чудовища. Эшера Оптайма нигде не было видно. — Давай, — позвал Колсон со второго камня, и она шагнула на первый. 58 Когда Эктор Альварес вкатил старенький пикап Studebaker на посыпанную гравием подъездную дорожку, Джоанна Чейз стояла позади Range Rover: ветер трепал волосы, руки были скрещены на груди. Уайатт сразу понял — случилось что-то ужасное. По её позе читались напряжение, мука, страх. Она улыбнулась Эктору, обняла его и сказала, что прекрасно пообщалась с Джимми, что ей жаль, что она не приезжала раньше, что теперь больше не будет пропадать. Старик, похоже, поверил в её искренность, но Уайатт не верил ни единому слову. Джоанна обняла Эктора ещё раз и поцеловала в щёку. За домом ротор ветряка крутился так быстро, что лопасти слились в один размытый диск, и ветер выл, будто живое существо, которое эти лезвия кромсало в клочья. Джоанна отвернулась от Эктора как раз в тот момент, когда три краснохвостых ястреба — они должны были прятаться от надвигающейся бури, дневные хищники, которые не охотятся в такой поздний час, — низко пронеслись над ними. Птиц, обычно изящных в полёте, швыряло в турбулентном воздухе, пока они не взмыли к ветряку. Одна за другой они врезались во вращающиеся лопасти, разлетаясь взрывами перьев, крови и костей. Эктор уставился на это жуткое зрелище. — Матерь Божья, что это такое? — Раньше такого не бывало? — спросил Уайатт. Эктор покачал головой. — Ястреб — ни разу. Может, изредка какая-нибудь другая птица, так, одна время от времени, но не три. И чтоб прямо нарочно влетали — такого не видел. И надеюсь больше не увидеть. Открывая переднюю пассажирскую дверь Range Rover, Джоанна взглянула на Уайатта так, словно говорила: Уматываем отсюда к чёрту. Он сел за руль и завёл двигатель. — Когда мы возвращались, четыре оленя перегородили обе полосы, и их не удавалось прогнать даже выстрелами. Я решил, что это он. Джоанна сцепила руки на коленях, но Уайатт уже заметил, как они дрожат. Она побледнела и явно боялась, однако в лице стояла ярость — то ли гнев, то ли решимость, а может, и то и другое. — Джоанна? — Он хочет моей смерти, — сказала она. — Эти ястребы были не просто так — предупреждение. Нет, обещание. — Джимми? Джимми хочет твоей смерти? Но ты же сказала… — Не Джимми. Он никогда не был Джимми. Он использовал Джимми тогда, как использует животных и сейчас. Для него Джимми — всего лишь ещё одно животное: слабый ум, которым легко управлять, с голосовым аппаратом, позволяющим говорить, — чтобы он мог разговаривать со мной. Мой тайный друг никогда не был Джимми — и другом он мне никогда по-настоящему не был. — Он? Использовал Джимми? О ком мы вообще говорим? — Я не знаю, кто он, что он такое. Я не знаю ничего из того, что, как мне казалось, я знала о своём детстве. Он говорит, что отец убил мать из-за денег: ударил её по голове веслом и держал под водой, пока она не утонула. И это, чёрт возьми, звучит правдой, потому что кем бы он ни был, он не лжец. Мой тайный друг, — она произнесла это слово с ироническим оттенком, — мой заботливый друг был, так сказать, свидетелем убийства. Потом он использовал гризли, чтобы казнить моего отца: вспороть ему брюхо, разорвать на части и сожрать. «Справедливое возмездие, безличное пришествие рока праведного закона» — так он это назвал. Он мнит себя существом высшей добродетели, с некой великой моральной целью, над всеми нами; говорит, что всегда поступал правильно; говорит, что по самой своей природе он просто должен поступать правильно. Даже двадцать четыре года назад он, должно быть, был мегаломаньяком, но теперь он куда хуже, Уайатт. Он бешено осуждает всех, параноик, кипит ненавистью — такой, какой, я не верю, что он испытывал, когда я была маленькой. И он так могуществен — ты даже не представляешь. Могуществен и скрытен, его местонахождение непостижимо. 59 При том что в окне едва проступало бледнейшее лицо сумерек, Эшер Оптайм двигался в привычной темноте салуна без единого неверного шага. В этом отсутствии света ему было так же уютно, как египетскому богу мёртвых Анубису — с человеческим телом и головой шакала — в самой тёмной преисподней. Эшер положил дробовик на стол и, воспользовавшись бутановым зажигателем, зажёг газовый фонарь. Тканевые мешочки, которые служат фитилями, раздулись зловещим потусторонним свечением. Первая неправильность, которую он замечает, касается журнала, где он ведёт свой манифест. Он оставил его прямо перед письменным креслом, точно вровень с кромкой стола, раскрытым на наполовину заполненной странице, на которой он продолжит разъяснять свою революционную философию. Незваный гость сдвинул его в сторону, словно это томик без цены, который любому позволено трогать без последствий. Пропали вещи из рюкзаков, которые прежде носили Филдинги — отец и сын: компас, карты троп, сигнальный рожок Attwood в маленьком баллончике под давлением… Когда он понимает, что рюкзака Колсона здесь больше нет, Эшер хватает со стола дробовик. Он не понимает, как суке и мальчишке удалось сбежать, но не тешит себя мыслью, будто здесь был кто-то ещё, кроме этих двоих; не тратит времени на то, чтобы идти в церковь и проверять, не жмутся ли они там, в смраде разложения. Когда он входил спереди, на улице никого не было. Поэтому он сейчас спешит в заднюю комнату, мимо сложенных штабелями припасов, и выскакивает за дверь — на просторную лужайку между городком и рекой. Он глядит налево и направо — никого не видно. Он торопливо идёт через высокую траву, откуда взмывают тучи мошки, где стрекочут сверчки, мимо сортира, где он унизил надменную Офелию, пока она мочилась, — к реке. Красный свет погас вместе с утонувшим солнцем, и сумерки на краткий миг становятся серыми — перед тем как хваткая темень безлунной, беззвёздной ночи сожмёт землю в преддверии бури. Ему не нужно доказательств того, что Природа знает о его трудах во имя неё; но если бы ему вправду понадобилось такое доказательство, он получает его сейчас, когда смотрит на юг и замечает беглецов — две маленькие фигуры, которые так легко было бы не заметить. Они только что пересекли реку и движутся к прикрытию деревьев на западе, к угрюмому хвойному лесу, что поднимается над ними, как тесно сомкнутые бастионы. Опоздай он на минуту, хотя бы на тридцать секунд, — они бы исчезли, и он не знал бы сейчас, в какую сторону они выбрали бежать. Они далеко за пределами досягаемости дробовика, и Эшер не готов пуститься за ними немедленно. К тому времени, как он соберётся и пойдёт по их следу пешком, они окажутся слишком далеко впереди. К счастью, у него есть Land Rover, способный пройти по трудной местности, и он знаком с сетью дорог лесной службы, которые сделают погоню почти такой же лёгкой, как поездка в торговый центр в пригороде. У Эшера есть такие же карты туристских троп, как у беглецов, и он уверен, что знает эту местность лучше, чем мальчишка. Колсон и Офелия могут надеяться найти помощь в миле-другой — может быть, одинокую хижину горца или пожарную вышку, где несут службу один или несколько рейнджеров, — но безопасность и подмога куда дальше, достаточно далеко, чтобы Эшер успел их обогнать и затаиться в засаде. Он знает лес. Он знает тропы. Он знает, что ему предназначено добавить женщину и мальчика в свой завещательный некрополь. Они не одеты для ненастья, и Природа обрушит на них такие муки, что они потерпят крушение, не добравшись до свободы. 60 В стремительно угасающих сумерках фары были недостаточны для этой необъятной земли, и тот кусочек асфальта, который они высвечивали, казался уходящим в бесконечность — словно Range Rover уже выехал за пределы мира. Пока говорила, Джоанна Чейз упрямо смотрела вперёд и ни разу не посмотрела на Уайатта, хотя он то и дело бросал на неё взгляд. В её голосе звучал тихий ужас, и в зловещем свечении подсветки приборной панели её красота обрела строгую, суровую стать — красоту женщины, которую преследует призрак собственной смертности. Уайатт почувствовал к ней расположение ещё тогда, когда она впервые вышла из Explorer навстречу оленям, и эта нежность только росла. Теперь, когда она делилась своей мукой, узнав, что её отец убил её мать, интуитивная симпатия Уайатта превратилась в привязанность, которая казалась глубокой. В детстве его родители были не теми, кем казались; к десяти годам он понял, что они обманщики и воры, безжалостно охотящиеся на слабых, а в четырнадцать обнаружил, что они способны на убийство. Он боялся стать похожим на них, и если бы у него не было сильной воли и он не сочувствовал их жертвам, мог бы сбиться с пути, поддаться романтике хищничества. Его родители украли не только у других, но и у собственного сына, ограбив его невинность и ту более нормальную жизнь, которую он мог бы прожить, не будь они продажны. У Джоанны оставались память о матери и её пример, но теперь у неё отняли отца — это хуже смерти: откровение, что тот, кем он притворялся, не был тем, кем он был на самом деле, что его характер оказался самого худшего сорта. Её поразит холодная скорбь, сплетённая с гневом, — Уайатт хорошо знал такую боль; откровение наверняка потрясёт её чувство собственной ценности. Он был тем человеком, который мог помочь ей справиться с такой тьмой и такими спутанными эмоциями, и он хотел получить шанс поддержать её. Но прежде чем он успел подобрать несколько слов утешения, Джоанна сообщила ему ошеломляющий факт: тот, кто использовал Джимми Альвареса как аватара, умеет читать мысли. Сначала Уайатт решил, что речь о мыслях животных и о мыслях таких, как Джимми, — людей с крайне низким интеллектом, — но правда оказалась куда страшнее. Будучи Джимми, этот неизвестный читал мысли Джоанны так же легко, как если бы читал газету. Она проверила его утверждение — и он выдержал проверку. — Он говорит, что у этой способности есть ограниченный радиус действия, — вспомнила Джоанна. — Миля? Десять миль? Это же безумие, сила божества. Только он не бог. Значит, он может быть сейчас здесь, с нами, и читать меня… или тебя. За последние два дня у Уайатта не раз выбивали почву из-под ног; но сейчас ему показалось, что рассыпается сама основа здравого смысла. — Ты чувствуешь его… его присутствие? — Нет. Я только подозреваю. Он говорит, что сыт по горло тем, что знает наши мысли; что мы испорчены; что мы ему отвратительны — и потому он больше никогда не станет читать ни одного из нас. Но он непостоянен, и я не верю, что он сможет… сможет держаться от нас подальше. Паранойя — необходимая часть человеческого инстинкта выживания. Внезапно темнеющая вокруг земля начала казаться опасной во всех направлениях, а фары встречного транспорта — угрожающими, словно смертоносное излучение, порождающее рак в костях. — Ты правда думаешь, что он причинит тебе вред? — спросил Уайатт. — Я подвела его тем, что выросла. Он ненавидит меня за то, что я не осталась невинным ребёнком. В этом есть что-то пугающе инфантильное. Он кипит ненавистью — но не только ко мне. Он хочет, чтобы мы все умерли. Все до одного. 61 Автоматическая подсветка участка загорелась, посеребрив деревья. На ветру ивы не просто шелестели — они метали свои пряди, словно плакальщицы, способные на муку и измученные мрачной историей ранчо. Уайатт нажал на кнопку пульта, чтобы поднять дверь гаража, когда они подъезжали по подъездной дорожке, но Джоанна сказала: — Нет. Паркуйся здесь и иди со мной. — Куда? — К озеру. — Сейчас пойдёт дождь. — Пусть. Она распахнула дверь и вышла в порывистую ночь — прохладную, влажную, пахнущую плодородной землёй. Ивы не просто шелестели — их хлестало так, что стоял рёв, словно потоки воды срываются водопадом с высокой кручи. Она верила, что ей грозит смертельная опасность, и знала: её страх оправдан. Гризли может прожить в дикой природе до тридцати пяти лет. Зверь, что пожрал её отца, мог быть ещё жив; а если он уже мёртв, то в более высоких предгорьях наверняка есть другие — достаточно близко, чтобы прийти, если их позовёт хозяин природы и Джимми Два Глаза. Когда Уайатт догнал её на половине огромной лужайки, его присутствие не уменьшило её страх — но она почувствовала себя не такой одинокой, и этого благословения было достаточно. Помимо прочих суровых прозрений этого насыщенного событиями дня Джоанна поняла, что — несмотря на тётю Кэт — большую часть жизни прожила в одиночестве. Потеряв и мать, и отца, оставив позади Эктора, Анналису и Джимми, оказавшись вырванной с ранчо, которое её вырастило и казалось таким безопасным, она с тех пор верила: ни на кого и ни на что нельзя рассчитывать — ничто не длится. Всё оставшееся детство и отрочество она ждала, что тётя Кэт умрёт и оставит её в отчаянном одиночестве. Поэтому она так и не отдала своё сердце этой щедрой женщине целиком. По той же причине она не могла поверить, что любой мужчина в её жизни будет рядом и завтра, если она рискнёт по-настоящему связать себя с ним. — Почему к озеру? — спросил Уайатт, когда они дошли до причала: под ногами гулко отдавались доски, поднимался запах мокрого дерева, а под ним — более слабый, креозота. — Сегодня утром, в самолёте, вылетая из Санта-Фе, мне внезапно вернулось одно воспоминание о Джимми. Только одно. Не такое, как другие детские воспоминания. Странно живое после стольких лет, такое подробное. Мы с Джимми сидели в садовых креслах прямо здесь и смотрели на закат — алый и пурпурный, а вода была полна красок неба. И он сказал что-то… что-то странное. Она повела Уайатта к самому концу причала. Слева нависал примыкающий лодочный домик. Перед ними лежало чёрное озеро, взъерошенное ветром, но всё равно глянцевое, как зеркало. Укрытое, медленно клубящееся небо нависало не таким тёмным, как озеро, — его лишь смутно обозначал жуткий свет утопленной луны, потерявшейся в глубинах. Очертания едва подбелённых облаков тускло отражались в воде, исчерченной ветром, но казалось, будто это злобные твари плавают в нескольких футах под поверхностью, перетекая из одной смертоносной формы в другую. Джоанне вдруг стало ясно, что озеро — это средоточие, это ответ на тайну «Шелеста ив». Не потому, что её мать погибла в этих водах. И не только из-за рассказа Уайатта Райдера о незваном госте в лодочном домике — о том, что раз за разом ударялось в электрический катер Duffy. Час за часом, с тех пор как её встретил олень, она всё острее ощущала тревожную правду: ранчо населяет нечто иное, чем призрак. Здесь обитает некое Присутствие — невидимое, но всегда наблюдающее, и при солнце, и в тени; ни дверь, ни стена ему не преграда. И теперь, стоя и всматриваясь в тёмные глубины, где буря, казалось, нарастает так же верно, как набирает силу в небесах, она знала: озеро — ответ, если бы только она сумела сформулировать правильные вопросы, с которых можно начать вылавливать его тайны из воды. Она молчала слишком долго. — Джоанна? — сказал Уайатт. — Что это было, что он сказал, что показалось тебе странным? — Это было в ночь перед моим восьмым днём рождения, — вспомнила она, — и я была очень взволнована. Я говорила о том, что когда мне исполнится шестнадцать и у меня будут права, я увезу Джимми далеко-далеко — туда, где никто не скажет о нём ничего глупого и не будет к нему жесток. Мне было больно, когда люди называли его Джимми Два Глаза. Будучи всего лишь на половине пути до шестнадцати, я жаловалась, как долго ещё ждать. Джимми сказал, что восемь лет — это не так уж долго. Я сказала: ну, ему-то одиннадцать, он на три года ближе к шестнадцати, чем я, так что для него это не так долго. И тогда он сказал, что он куда старше — сказал, что ему больше четырёх тысяч лет. — Ты думала, это сказал Джимми. — Тогда я знала только одно — что это Джимми. Я сказала ему, что он несёт чепуху, а он ответил: «Может быть». А сегодня он сказал мне, что был здесь, когда индейские племена воевали друг с другом: видел, как сиу пытали и убивали кроу, как кроу пытали и убивали сиу, как черноногие вырезали салишей, а потом европейские переселенцы убивали племена в свою очередь. Он считает, человечество заслужило расплату. — Это было… двести лет назад, сто пятьдесят? Никто не живёт четыре тысячи лет. Кем он себя объявляет — Мафусаилом? — Он не заявлял, что он кто-то. Может, потому что… в каком-то смысле он — никто, не один из нас. — Что ты имеешь в виду? Джоанна ощущала, что за ней наблюдают, что её слышат, что её ненавидят. Всплыл обломок памяти: момент в яблоневом саду давным-давно, Джимми говорит: Если бы я нашёл такую, как ты, раньше, Джоджо, я, возможно, уже начал бы пробуждение. Она пыталась вспомнить контекст, но он ускользал. — Расплата, — повторила она. Тьма и ветер, земля и вода, прошлое и будущее сошлись здесь, в неподвижной точке настоящего; прошлое — неискупимое, будущее — всего лишь прошлое, которое ещё только ждёт, чтобы случиться. — Разве ты не чувствуешь, Уайатт? Это ощущается неоспоримым, неизбежным. — Скажи. — С чем бы мы, чёрт побери, ни столкнулись, — сказала она, — этот кукловод животных, этот хозяин Джимми — он не из наших. Эта чёртова тварь не человек. — Не человек? Тогда ты имеешь в виду… что-то с другой планеты? — Может быть. Но я подозреваю, всё не так просто. 62 После того как Джоджо и детектив уехали, Эктор Альварес стоял во дворе, глядя вслед Range Rover, пока тот не скрылся из виду. Потом он поднял глаза к небу, где словно собирались силы для насилия: свет отступал на запад, а ночь, казалось, поднималась из лугов и лесов, а не опускалась на них. Больше пятидесяти лет он работал с животными и был единым целым с этой любимой землёй. Живя рядом с природой, он приобрёл, пожалуй, более острое чутьё, чем у людей, которые живут в городах и сидят в офисах. Теперь он чувствовал: возвращение Джоджо в «Шелест ив» не имеет никакого отношения к миллиардеру Лиаму О’Харе; она приехала по какому-то своему делу, и встреча с Джимми была для неё в этом деле ключевой. Ни он, ни покойная Анналиса не понимали в детстве связи Джоджо с мальчиком. Девочку захлестнули волшебные истории — «Золушка», «Город зимой» — и, возможно, Джимми казался ей персонажем из таких сказок; она даже воображала, будто в нём есть какая-то магия. Но детские увлечения обычно быстро проходят, и до сих пор Эктор не мог понять, почему Джоджо оставалась Джимми верным другом, почему вела себя как заботливая сестра, когда мальчик не мог ответить ей взаимностью. Он ещё раз посмотрел туда, где исчез Range Rover. — Зачем ты сюда приехала, Джоджо? О чём это на самом деле было? С угасанием света ветер стал холоднее. Дрожащий — не от настоящего холода сумерек (его и не было), — Эктор вернулся в дом. Он пошёл в комнату сына. Джимми стоял у окна и смотрел на прилив ночи. Он часто часами неподвижно вглядывался в одно и то же — в цветок, в картинку в книге, в bulto какого-нибудь святого, в вид за окном, — словно видел всё глубже, чем другие, словно в тончайших прожилках розы или в пёстром камешке улавливал смысл — самый глубокий и сложный. На самом же деле трагически низкий интеллект Джимми подсказывал: в розе и камне он не видит ничего, кроме формы и цвета; или же то, во что он, кажется, уставился, на самом деле его не интересует — он просто теряется в своём внутреннем мире, в каком-то нищем сонном царстве, недоступном пониманию никому, кто не проклят его ограничениями. С порога Эктор сказал: — Ты помнишь Джоджо? Она жила в «Шелесте ив» давным-давно. Тогда и мы там жили — и потом, когда это место купили Корнблуты. Джимми не отвернулся от окна. Стоял сутулый, опустив плечи, правой рукой упираясь в подоконник. — На ранчо были лошади, — сказал Эктор. — Много лошадей. Красивые лошади. Кроме Анналисы и Джимми, Эктор жил лошадьми. Они были его жизнью, его страстью. По правде говоря, лошадей он любил так, как никогда не смог бы полюбить Джимми: лошади отвечали ему взаимностью. — Джоджо родилась наездницей, — сказал Эктор. — Сначала она ездила на пони, но скоро уже садилась на лошадей, которым по возрасту была не под стать. Сначала мне было страшно смотреть, как эта крошка держится на спине большой кобылы. Но она умела с ними справляться — и вскоре даже с жеребцами. Лошади любили Джоджо. Ради неё они были готовы на что угодно. Никто из нас, кто работал с лошадьми, никогда не видел ничего подобного. Джимми ничего не сказал — как всегда, ничего. — Господи, как же мне не хватает лошадей, — признался Эктор. — Хотел бы я, чтобы Корнблуты никогда не продавали ранчо. Они бы держали коневодство, и мы до сих пор были бы там. Когда Лиам О’Хара распродал лошадей, он обеспечил Эктору не только выходное пособие, но и пенсию — ни Сэм Чейз, ни Рой Корнблут такого не сделали. И всё же Эктор таил на миллиардера обиду: тот отнял у него лошадей, главную его страсть. Он понимал, что это чувство его недостойно, что Лиам О’Хара его не заслужил, но неприязнь оставалась — как предраковая язвочка, — и когда Эктор выпивал лишнего, обида становилась злокачественной. Если бы Джимми умер, а Анналиса осталась жива, было бы хотя бы утешение — жена, и денег хватило бы на одну-двух лошадей. Из-за проблем со здоровьем Джимми кошелёк Эктора был куда тоньше, чем ему хотелось бы. И эта обида тоже была ему не к лицу. Да, Джимми — бремя; но бремя заслуженное, и Анналиса верила: они должны нести его, иначе подвергнут опасности свои бессмертные души. — У тебя есть душа? — задумался Эктор. — А у меня? Твоя мать была так уверена. За окном сумерки густели, земля темнела. — Интересно, зачем Джоджо сюда приехала, что она тебе сказала. Тишина — только ветер и ветряк. — Повзрослев, она, должно быть, начала думать, сомневаться… наверняка ей захотелось убедиться, что всё было именно так, как говорили. Джимми снял руку с подоконника и приложил ладонь к стеклу — словно хотел коснуться штормового ветра и темноты, или, может, тянулся к чему-то другому, что было по ту сторону стекла. — Все эти годы, — сказал Эктор, — я ждал, что она вернётся и задаст мне вопросы. Утром, когда ему позвонил Уайатт Райдер и он услышал, что Джоанна хочет его видеть, боль на минуту качнула его, словно сердце в груди повернулось вспять и перекрутило сосуды, по которым в него поступает кровь: боль страха, боль раскаяния. — Но она не спросила ни о чём. А если бы спросила — что я мог бы сказать, чтобы что-то изменить или развеять сомнения? Эктор по привычке вёл с сыном длинные разговоры, будто Джимми понимает, но не в состоянии ответить. Однако никогда ещё он не говорил о столь болезненном — ни об этом, ни о чём другом. — Я не видел ничего, что что-либо доказывало, ничего такого, из-за чего стоило бы разрушить его репутацию и дело. На кону была не только моя работа, понимаешь, но и работа всех, кто на него трудился. Мы с твоей матерью и ты — мы тогда жили на ранчо. Это было наше средство к существованию и наш дом. Джимми поднял левую руку и, как до этого правую, распластал ладонь по стеклу — словно умоляя кого-то о чём-то. — Он иногда плавал в озере после рассвета. В то утро всё было как обычно, только ещё темно было, когда я увидел его в купальных трусах: он возвращался от озера. У меня не было причины подозревать. Она ведь ещё не пропала в ялике. Он бежал, хотя обычно ходил. Но было прохладно, понимаешь. Может, он просто продрог. Он пошёл не прямо к дому, а вдоль ив — я видел его лишь мельком, сквозь ветви. Рабочие ещё не поднялись. Никого, кроме меня. Никому больше не увидеть. И что это доказывает? С чего мне губить человеку жизнь? Где-то далеко прогремел гром. Если в горах идёт дождь, сюда он доберётся ещё не скоро. — Потом, когда в тот же день нашли пустой ялик, дрейфующий на воде, и ещё позже — когда нашли её, — что я мог сделать? Да и вообще: я знал, что он не способен причинить ей вред. Он не был жестоким человеком. Она была красивая, добрая, мягкая. Какой муж захочет потерять такую драгоценную женщину? Он плакал. Я видел, как он плачет, слышал его горе. И если раньше я видел его мокрым, продрогшим, идущим к дому длинной дугой вдоль ив — кто я такой, чтобы утверждать, что это что-то доказывало, что-то значило? Это ничего не значило. Джимми не застонал, не хрюкнул и не издал ни одного из тех жалобных поскуливаний, которые когда-то так трогали его мать. Иногда Эктор был рад, что сын не умеет говорить. Молчание могло казаться отпущением. — Я сейчас приготовлю нам ужин. Потом зайду за тобой — когда всё будет на столе. Джимми наклонился вперёд и, между распластанными ладонями, прижал к стеклу свой деформированный лоб. На кухне Эктор сорвал крышку с ледяной Corona. Налил двойную порцию текилы, опрокинул, запил долгим глотком пива. Налил ещё одну двойную. Поставил стакан и бутылку рядом с разделочной доской, у мойки, где собирался работать. Ему было шестьдесят пять, и он устал. Много лет он совсем не пил. Но когда умерла Анналиса, ему понадобилась хоть какая-то компенсация этой утраты. Питьё их и погубило. Возможно, Джимми родился бы таким и в том случае, если бы Анналиса никогда не прикоснулась к спиртному, но в своём горе и вине она не позволяла ни себе, ни Эктору прятаться за эту возможность. То, что они сделали, требовало искупления — жертвой. Пока Эктор снова обвинял себя — будто на исповеди, — он чистил картошку, чтобы потом нарезать её для жарки. Когда нож вонзился ему в поясницу, вместе с лезвием вошёл свирепый жар — словно внутренности вспыхнули огнём. Картофелина и овощечистка выпали из рук в раковину, когда нож рванули обратно. Лезвие снова глубоко ударило, и Эктор рухнул на столешницу. Позади раздался страшный голос, который мог принадлежать только его безгласному сыну: — Паразит. Моровая язва.

Часть четвёртая Настоящий Джимми Мы созданы, чтобы творить, и мы творим непрестанно — и сознательно, и бессознательно. —Ганеш Патель 63 Джимми знал радость, и он знал грусть, и он знал то место посередине — когда он не радовался и не грустил, когда он просто был. Он не всегда понимал, от чего ему радостно или грустно: эти чувства просто случались с ним, и он ничего не мог сделать, чтобы радость пришла, когда её не было, или чтобы грусть ушла, когда она была. Он знал страх, но нечасто — потому что не знал, чего надо бояться, пока это не происходило. А когда то, что произошло, уже заканчивалось, страх обычно уходил; не было причины, чтобы он оставался надолго. Страх, который держался долго, был только один: страх, когда Нечто двигалось внутри него и делало с ним то, что хотело. Давным-давно, когда здесь жила маленькая девочка, Нечто входило в Джимми каждый день, входило и оставалось, оставалось и оставалось — и поэтому Джимми боялся почти всегда, даже несмотря на то, что маленькая девочка была хорошая. Нечто было нехорошим. Прошло время, и он почти забыл и маленькую девочку, и Нечто. Они были далеко-далеко, как в тумане. Проснувшись, он думал о них мало — чаще во сне. А потом, недавно, Нечто снова вошло в него и сделало то, что хотело, и девочка тоже вернулась — только она уже не была маленькой, просто девочка. Нечто и раньше было нехорошим, даже давным-давно, но теперь оно стало холоднее, чем было тогда, холоднее и темнее, и ещё более нехорошим. Давным-давно Нечто не было злым к девочке, а теперь оно было злым к ней. Джимми знал, что такое «злой». Люди иногда были злыми к нему. Нечто хотело причинить девочке боль. Джимми никогда не хотел причинить боль никому, но когда Нечто было внутри него, Джимми понимал, как это — хотеть причинить боль, потому что чувствовал чуть-чуть того, что чувствовало Нечто. Ему было страшно это чувствовать. Он не знал, что Нечто заставит его сделать больно Отцу, — пока это не началось. Это длилось недолго, и это было хорошо, но была кровь, а кровь — это никогда не хорошо. Отец лежал на полу, не двигаясь, просто смотрел, и глаза у него были очень широко раскрыты. Нечто было так зло, что Джимми стало дурно и показалось, будто его сейчас вырвет, — но не вырвало. Джимми почти никогда не злился, а когда злился, то всегда злился на себя. Иногда он злился на себя за то, что он глупый и не может перестать быть глупым. Отец всё ещё лежал на полу и смотрел в ничто, которое Джимми не видел, смотрел в потолок, смотрел так, будто там ползёт какой-то жук, но там не было никакого жука. И тогда Нечто ушло и больше не было в Джимми. Он стоял над Отцом и не знал, что делать. Он положил нож на столешницу. Он ждал. Отец не издавал никаких звуков, будто ему больно. Он вроде как отдыхал. Но глаза у него были открыты. Джимми издал звук, из-за которого люди всегда спрашивали, что случилось, — но Отец не спросил. Джимми издал этот звук ещё раз. Отец молчал. Просто подожди и посмотри. Иногда, когда ты не понимаешь, что происходит, лучшее, что можно сделать, — подождать. Тогда то, что происходит, перестанет происходить, и ты будешь знать, что делать. По крайней мере иногда ты будешь знать. Он подошёл к столу и сел на стул, но ничего не произошло — он только проголодался. Он проголодался так сильно, что пошёл к холодному ящику, где держали еду. Некоторые вещи, которые он ел, готовил Отец — Отец умел готовить хорошо, — а некоторые не надо было готовить. Джимми не умел готовить. Поэтому сначала он взял баллончик, который, если нажать сверху как надо, выбрасывал холодный пушистый крем. Он сунул отверстие в рот и нажал как надо — и рот наполнился сладким холодным пушистым кремом. Это было вкусно. Он сделал так несколько раз, но этого было мало. Там была ванночка шоколадного мороженого. Она была наполовину пустая, но мороженого всё равно было много. Он работал ложкой, и это было вкусно. Потом он съел хлеба. Хлеб был не такой вкусный, как мороженое, но теперь он был сыт. Он пошёл посмотреть на Отца. Ничего не происходило. Иногда люди уходили, и другие люди говорили, что они ушли к Богу. Бог был кто-то хороший, хотя Джимми не знал, кто. Там, где Бог, наверное, хорошо, потому что никто не возвращался обратно так, как девочка вернулась недавно. Отец всё ещё был здесь, но, может, как-то так получилось, что он ушёл к Богу. От этого Джимми стало грустно. Он снова подошёл к столу, сел на стул — и пошли слёзы. Слёзы длились недолго, потому что грусть превратилась в страх. Если Отец не вернётся, Джимми останется один. Он не знал, как быть одному. Ему нужен был кто-то рядом — кто-то, кто умеет делать все те вещи, которые Джимми не умел. Кто-то, кто не будет злым к нему. Давным-давно девочка никогда не была злой к нему. И недавно она тоже не была злой к нему. Она злилась на Нечто, которое было в нём, потому что Нечто было злым к ней. Он подошёл к коробке, которая висела на стене. Отец пользовался ею, чтобы разговаривать с людьми далеко-далеко. Но Джимми не умел ею пользоваться. И он не мог говорить. Нет, подожди. Он говорил, когда Нечто пользовалось им. Если бы он подумал как следует, как Нечто заставляло его говорить, может быть, он смог бы заставить говорить себя сам. Он стоял у коробки на стене и думал очень сильно. Он всё равно не мог говорить. Но когда он думал так сильно, ему казалось, что когда Нечто было в нём, а потом уходило, он чуть-чуть менялся. Самую малость. Крошечку. Он помнил: так было и давным-давно, когда здесь жила девочка и Нечто входило в Джимми каждый день, и Джимми медленно менялся внутри, медленно начинал больше думать и больше чувствовать. Значит, хоть он никогда и не мог заставить себя говорить, может быть, Нечто научило его, как. Если бы только он мог вспомнить — как. Если бы только. Через какое-то время он снова пошёл посмотреть на Отца. Потом он подошёл к входной двери, открыл её и вышел на ветер. Вокруг была темнота, но темнота его не пугала. Его пугало одиночество. Он вышел на дорогу. Свет вспыхнул из ниоткуда, и он поднял голову, и небо загрохотало. Он не боялся неба. Небо никогда не делало ему больно. Он не знал, куда идёт. А потом — узнал. 64 Ветер шуршал в кронах, а крупные ветви поскрипывали, словно их сколотили кое-как, на слабых соединениях. На них сыпалась мёртвая хвоя и прочий лесной сор, и со всех сторон поднимался приятный запах прелых лесных плодов и подстилки. Колсон пользовался Tac Light куда экономнее, чем хотелось бы Офелии, но она понимала, почему он старается пройти как можно дальше в темноте. Он лишь слегка опасался, что батарейки не выдержат, и ещё меньше его заботило, что луч может привлечь Оптайма. Он хотел сохранить ночное зрение до тех пор, пока они не выйдут на самую высокую часть тропы, где опора под ногами становится коварнее и где падение может обернуться катастрофой, где фонарь, скорее всего, окажется действительно необходим. Несмотря на скудный остаточный свет, Офелия не была слепа. Привыкшие к темноте глаза будто бы обостряли прочие чувства, и она сохраняла достаточное ощущение пространства — интуитивно чувствовала в сумрачных рядах деревьев нечто вроде призрачного леса, растущего в какой-то земле за пределами смерти. Колсон включал свет лишь на мгновение: быстро глянуть в карту троп, прочитать компас или осветить дорогу впереди, когда казалось, что они должны уже подбираться к ориентиру. Когда тропа разветвлялась, им помогали скальные выступы, неповторимые сочетания деревьев — если у тебя есть натренированный глаз, чтобы их читать, — поляны, у каждой свои приметы; попадались небольшие пирамидки из камней, оставленные прежними туристами, а также реже — и куда более мрачные — каменные курганы, которые уже полтора века и дольше отмечали могилы безымянных горцев; иногда на верхнем камне был высечен крест, но имени не было никогда. Вдали от популярных маршрутов это была тропа не для толп, но Колсон, казалось, был уверен, что они смогут выбраться из леса на открытую местность, где идти будет куда легче. Именно по этой тропе его отец собирался вернуться в Баклтон, где они оставили внедорожник. Перед тем как они несколько дней назад отправились в путь, Колсон изучал карту до тех пор, пока не выучил её наизусть. Поначалу, хоть ночь уже и наступила, идти было легко: среди в основном тсуг и кедров попадались отдельные сосны, тропа была широкой и не слишком крутой. Но с высотой хвойные начали доминировать и росли всё гуще. Время от времени низкие ветви приходилось отводить, выставляя перед лицом руку. Колсон сказал, что у любого леса есть районы так же, как у любого городка, хотя Офелии всё вокруг казалось одной сплошной глушью с обескураживающим однообразием лабиринта. Колсон говорил, что чужакам вроде них полезно от района к району объявлять о своём присутствии, чтобы никакая пума или сварливый медведь не оказался застигнут врасплох. Неопытные туристы обычно считают, что самый умный способ избежать крупных хищников — пройти через дикую местность как можно тише. Но пумам и гризли неестественно выслеживать людей; напротив, инстинкт велит им бежать от таких незваных гостей. Однако если зверя напугать неожиданностью, он куда чаще становится агрессивным и нападает. Поэтому мальчик время от времени хлопал в ладони, а потом громко ухал, пугая жителей района, заставляя их поскорее убираться в укрытие. Они поднимались по извилистой оленьей тропе к гребню, где деревья по обе стороны отступили, открыв низкое небо. В глубине облаков забилась первая молния, и гром зарычал. Офелия не была уверена, что ей хватит выносливости и обуви на то, что их ждёт. У Колсона были походные ботинки, а у неё — только беговые кроссовки, которые плохо служили на неровной земле. Мальчик сказал: — Дальше пойдём по гребню. Подъёма больше не будет. Тебе и обуви куда меньше нагрузки. До того, как мы спустимся через последние деревья на открытую местность, меньше четырёх миль. Ты сможешь. Ты должна смочь. Ты же сама сказала: ты выжила в аварии, в которой погибла твоя сестра-близнец, чтобы прикончить Эшера Оптайма. — Ну да, только мы от него бежим, а не приканчиваем. — У нас на него достаточно, чтобы упрятать его навсегда. — Мне не нужна тюрьма. Мне нужно, чтобы он был мёртв. — Его казнят. — Казнят? Когда — через десять лет? Апелляция за апелляцией. Может, через пятнадцать? Пока дураки всех мастей будут делать из него героя? — Не будет так. Только сейчас она поняла, насколько встреча с Оптаймом и то, что она пережила в церкви некрополя, расшатали её уверенность в том, что в этом тревожном мире вообще возможна справедливость. — Так всегда и бывает, — сказала она. Мальчик, казалось, за время подъёма из Зиппоры вытянулся, а рюкзак придавал ему весомости. Он стоял на продуваемом ветром гребне, как храбрая фигура из мифа — не страдающая от стихии, а будто чествуемая ею. Ещё один импульс молнии прошёл по облакам, не разветвляясь, и в этом призрачном свете Офелия увидела в очертании его челюсти решимость, а в глазах — праведную свирепость, совсем не мальчишескую. — Твоя сестра — это ты, — напомнил он. — Моя сестра — это я. Этот парень был особенным. Через десять-двадцать лет он станет мужчиной, с которым будут считаться: сильным умом и прямым сердцем. И вдруг Офелия поняла: её бросили в этот хаос не только затем, чтобы оправдать то, что она выжила в аварии, убившей Октавию, но и затем, чтобы защитить мальчика — умереть за него, если дойдёт до этого. Тяжесть этого прозрения отозвалась дрожью. На одно мгновение ноги показались слишком слабыми, чтобы держать её, — а потом восторг цели, мощнее и надежды на искупление, и соблазна мести, дал ей силу, которой она прежде не знала. — Моя сестра — это я, — повторила она. Затем добавила: — Мой брат — это я. И она протянула к нему руку. Он взял её за руку и сказал: — Моя сестра — это я. И тогда она поняла: изменился не только смысл их жизней — изменились и они . Они уже были не теми, кем были, когда сидели пленниками в Зиппоре. 65 Щедро рассчитанный всего на восемь пассажиров и экипаж, Gulfstream V Ганеша Пателя был так же удобен, как пятизвёздный гостиничный люкс, поднятый в небо. Во время перелёта в Хелену, штат Монтана, он с интересом слушал историю своих гостей, пока они ужинали. Кенни — которого Ганеш ласково называл «Дитлом» — и Ли Энн подверглись необычайному нападению со стороны их общего врага, хотя Ганеш ничего не говорил об этой загадочной личности. Их пережитое было чрезвычайно интересно — включая и то, что они, совершенно независимо, тоже называли его Иным. Для Ганеша было интересно всё. Его ничто не утомляло. Даже самые скучные люди завораживали его хотя бы тем, что двое скучных не бывают скучны одинаково. Разнообразие даже среди скучных было поразительным и свидетельствовало о бесконечной сложности всего сущего. Кенни и Ли Энн скучными не были; скорее наоборот. Ганеш задавал множество вопросов, буквально сотни, вытягивая детали их испытания, которые им самим казались неважными, но для Ганеша имели значение. Они оказались в самом центре затяжной и стремительно разворачивающейся синхроничности — именно такой, какую он предсказал накануне во время встречи с Артимис Селеной. Но и об этом он тоже ничего не сказал, хотя и изумлялся тому, как всё складывается. Он извинился и удалился в спальный отсек. По защищённому телефону он провёл зашифрованный разговор с вице-президентом Соединённых Штатов. Говорил он рядом с директором Министерства внутренней безопасности, который должен был связаться с другими ведомствами, вместе с Blue Sky Partners, финансировавшими проект «Оливо». Все ресурсы требовались на месте, в Монтане, начиная с незаметного периметра сдерживания. Когда они приземлились в Хелене, у терминала частной авиации их ждал чёрный Suburban. Ганеш предпочёл бы белую машину — белый был его выбором во всех средствах передвижения, — но здесь марку и цвет выбирал не он. Его белый багаж и более пёстрые сумки Кенни перегрузили из самолёта в Suburban. Вместе с Ли Энн они отправились в экзотическую столицу Штата Сокровищ. Из офисов Patel Intel, выходивших окнами на залив Пьюджет-Саунд, помощница Ганеша, Лулу, заранее подобрала магазин одежды, рассчитанный на молодых женщин со вкусом. Она договорилась с хозяйкой о плате за то, чтобы открыть магазин после закрытия — ради Ли Энн. Ганеш стоял в сторонке и наблюдал, как Ли Энн рассматривает ассортимент, делает выбор и оценивает себя в полный рост в зеркале. Его впечатление о ней, сложившееся за перелёт из Сиэтла, подтвердилось: у неё был здоровый, уравновешенный образ себя; она была решительной и никогда не колебалась; в ней было природное обаяние Холли Голайтли, о котором она, похоже, не подозревала, но которое тянуло к ней людей. Уже через первые десять минут её получасового набега хозяйка магазина была в неё влюблена — так же, как и управляющая, тоже женщина. То, как Ли Энн спрашивала у Кенни его мнение о джинсах, блузках, свитерах и куртках, и то, как он ей отвечал, напоминало Ганешу уютно женатую пару — вроде его родителей, которые ценили мнения друг друга даже в таких мелочах, как выбор одежды. Он подозревал, что ни один из них пока этого не понял, но они будут вместе долго. Они были людьми-выживальщиками: встретились именно тогда, когда Кенни понадобилась напарница, чтобы ускользнуть от насильственных намерений Иного; в самой крайности они пришли к Ганешу — к человеку, который лучше всех мог понять, что произошло, и поверить их истории. Синхроничность. Кенни расплатился за одежду стодолларовыми купюрами, вынутыми из полугаллонной коробки из-под мороженого. Ни хозяйка, ни управляющая ничуть не удивились, и это подтвердило для Ганеша: в какой-то мере все столицы штатов одинаковы — они по уши в наличных, связанных с коррупцией во власти. Чтобы долгую дорогу к «Шелесту ив» проехать как можно быстрее, за руль сел Дитл. Кенни не уважал скоростные ограничения, и в данном случае ему и не требовалось их уважать — учитывая связи Ганеша. Ганеш ехал на переднем пассажирском сиденье, а Ли Энн сидела сзади, достав из сумочки маленькие ножницы и отрезая ярлыки с новой одежды. Как Ганеш убедился и раньше, когда проводил время с Дитлом, разговор бодрил: от последнего фильма о супергероях — до модели «без границы» Хартла-Хокинга для Большого взрыва, который был началом Вселенной, если он вообще был началом Вселенной. Теперь Ганеш с восторгом заметил, что Ли Энн участвовала в каждом разговоре. Каким-то образом они переплыли от восьмисерийной криминальной драмы, которую сейчас крутили на Netflix, к двадцати универсальным константам, делающим возможным существование жизни — от планковских минимумов пространства и времени и до гравитационной константы тонкой структуры. А если жизнь существует на Земле, возможно, она существует и где-то ещё. Ганешу казалось странным, что они так легко, между делом, вышли на эту конкретную заумную тему именно в эту конкретную ночь; но, конечно, таков мир, если ты осмеливаешься видеть его ясно: место тайны, где необычайные совпадения встречаются куда чаще, чем кажется. Они ехали во всё менее населённые места — в темноту, которую разгоняли лишь фары, а потом и молнии, когда небо внезапно обрушилось потоками. 66 В погоне за воспоминанием Джоанна провела Уайатта через ночь — от причала к яблоневому саду, где воющий ветер разбросал по земле ещё неспелые плоды. Потёртая временем скамья из секвойи стояла там же, где стояла в её детстве, и там же, где она стояла и в сне прошлой ночи, так её потрясшем, что у Джоанны не осталось выбора, кроме как вернуться в «Шелест ив». Они с Джимми часто сидели на этой скамье. Здесь она иногда воображала себя принцессой, которую зловещие силы похитили из дворца и бросили в этом саду, а также воображала, что Джимми — её волшебный защитник, который вместе со всеми животными будет хранить её до тех пор, пока однажды рыцарь, разыскивающий её по приказу короля, не найдёт её как раз тогда, когда королевству понадобится королева. Теперь, стоя за скамьёй и упираясь руками в спинку, она повысила голос, стараясь перекричать ветер. — То, что пользовалось Джимми, подыгрывало моим фантазиям — более того, поощряло их. Зачем? Какова была его цель? Если бы мы понимали его цель, мы, возможно, смогли бы понять, что это такое на самом деле. Уайатт стоял по другую сторону скамьи, тревожно прочёсывая взглядом бурлящую темень в поисках чего-нибудь более опасного, чем вапити. Джоанна и не ждала от него ответа. Она говорила вслух — скорее себе, — пытаясь дотянуться до прошлого и вырвать из него подробности смутно припомненного момента с Джимми. Летний день, ей восемь. Олень завёл её в лес, а гризли сопровождал в путешествии по нему; когда деревья закончились, олень появился снова и повёл её через луг к яблоневому саду, где её ждал Джимми. Они провели вместе несколько часов, потому что она догадалась взять с собой небольшую корзинку для пикника: капкейки, печенье и банки Coca-Cola, обложенные холодными пакетами. Они говорили и говорили. Из всего сказанного лишь одна строка дразнила её память, когда несколько минут назад она стояла на причале рядом с Уайаттом: Если бы я нашёл такую, как ты, раньше, Джоджо, я, возможно, уже начал бы пробуждение. Теперь она пыталась вычерпать из утонувшей памяти разговор, который придал бы этим словам понятный смысл. В глубине надвигающейся грозы снова и снова пульсировала укрытая молния — бледные вспышки трепетали среди яблонь, словно отблески с крыльев пролетающих ангелов. Деревья трясло. Листья сдирало с ветвей, и они дрожью пробегали по траве. Уайатт уговаривал её бросить это и вернуться в дом. И тут, в мысленном взоре, она увидела яблоневый сад таким, каким он был в тот безветренный день: солнечный свет струился сквозь архитектуру яблонь, на земле плелось кружево золотых пятен и лиловых теней; на скамье между ней и Джимми стояла пустая корзинка для пикника. У Джимми на подбородке был крем от капкейка, и она собиралась стереть его, но сейчас её завораживало то, что он говорил. Возможно, это были не совсем те слова, что прозвучали тогда, а лишь их суть, переданная ненадёжной памятью. □ ✦ ✧ ✧ □ Хриплый голос, который так развлекал её на протяжении четырёх лет детства: — Если бы я нашёл такую, как ты, раньше, Джоджо, я, возможно, уже начал бы пробуждение. — Кого пробуждение? — Можно сказать, принца. — Настоящего принца? — Да. Он спит уже очень долго. — Мне нравится эта история. Это хорошая история. Ты имеешь в виду — спит, как под чарами? — Да. — Как в «Спящей красавице», только он мальчик? — Он и его свита. — Его кто? — Его приближённые, ближайшие слуги при его дворе. — Они все спят? — Да. Все зачарованы. — Почему бы тебе их не разбудить? — Если бы людей вроде тебя было больше, может, я бы и разбудил. — Ты хочешь, чтобы я поцеловала их и разбудила? — Поцелуй не нужен. Только у меня есть сила их разбудить. — Когда ты это сделаешь? — Может, никогда. — Это как-то неправильно. Что это за история такая? Джимми молчал. — А в королевстве этого принца есть драконы? — Я больше не хочу в это играть, — сказал он. — Так ты король? — С чего ты решила? — Потому что у тебя есть власть над принцем. — Я не король. Ты бы не поняла, что я такое. — Я не дура, знаешь. Не говори, что я дура. Я бы поняла. — Я же сказал: я больше не хочу в это играть. — Ты начал историю. Раз начал историю — должен придумать ей конец. Такое правило. □ ✦ ✧ ✧ □ Воспоминание рассыпалось, когда молния расколола небо — впервые вырвавшись из затворнических туч и полоснув ночь зазубренными клинками. Тени взметнулись, и показалось, будто яблони бешено дёргаются, пытаясь вырваться с корнем. Следом, почти сразу, грянул гром — такой силы, что земля дрогнула под ногами. Пока Джоанна терялась в далёком летнем дне, вслушиваясь в когда-то забытый разговор, Уайатт обошёл скамью. Он схватил её за руку и крикнул так, будто впереди маячила угроза страшнее бури: — Давай, быстрее, не оглядывайся! И потянул её из сада — на широкую лужайку, к дому, бегом. Несмотря на предостережение детектива, Джоанна всё же оглянулась, когда тьма снова на миг отступила перед пиротехникой грозы. Если Уайатт что-то увидел, теперь этого там не было. Позади не шевелилось ничего, кроме того, что гнал и терзал ветер, и занавесей дождя, которые на мгновение обратились серебряной крупой в вспышке молнии. 67 Джимми и раньше видел, как небо горит, и раньше слышал взрывы в облаках, и тогда с ним ничего не случилось — поэтому сейчас он не боялся погоды. Он уже бывал мокрым, и ничего не происходило, кроме того что проходило время — и он снова становился сухим. Сейчас он был мокрый, но был уверен, что снова высохнет. Он знал дорогу. Всю жизнь он ходил по этой дороге с отцом: с ранчо в город, из города на ранчо — а потом и мимо ранчо, когда они перестали там жить. Он знал путь туда, где была девочка, знал его так же хорошо, как знал все комнаты маленького дома, где жил со своим покалеченным отцом. Она не злилась на него. Она злилась на Нечто, которое двигалось внутри него и делало с ним что хотело. Она поможет ему. Одному ему никак — отец ушёл к Богу. Только она могла всё исправить. Вода лилась стеной — так бывает иногда, — и ветер швырял эту воду в него. Он продолжал идти. Он знал дорогу, держался белых линий посреди чёрного — линий то прерывистых, то сплошных, — линий к дому, где жила девочка. Если появятся огни, он сойдёт с дороги. Нельзя знать, чьи это огни. Может, злые люди, а он теперь один. Отец знал, что делать со злыми людьми. Джимми не знал. Вода лилась стеной, и свет с неба падал — яркий и громкий. Он не знал, сколько времени он в дороге к девочке. Время никогда не ощущалось одинаково. Немного времени могло казаться большим, а много — небольшим. Он просто шёл, не думая, сколько, как далеко. Он думал о девочке — о том, как найдёт её, как она поймёт, что он один, и всё для него исправит. Может, потому что он думал о девочке так сильно и так долго, ему вдруг пришла мысль: он может помочь ей так же верно, как она может помочь ему. Это была новая мысль. Раньше он никому не помогал. Он не знал как. Он был мокрый и один, но ему становилось хорошо, если он мог помочь. Девочка хотела знать о Нечто — что это такое. Ей нужно было знать, потому что Нечто хотело сделать ей больно. Джимми мог рассказать ей хоть чуть-чуть. Даже если он не умеет говорить, может, он сможет как-то сказать. Как-нибудь. Всякий раз, когда Нечто входило в него и делало с ним что хотело, он как будто тоже чуть-чуть входил в Нечто. Он не пытался входить в Нечто. Так просто получалось. Поэтому он знал кое-что о Нечто. Что-то он понимал, что-то — нет, но кое-что знал. Вдалеке из темноты появились огни. Джимми быстро сошёл с дороги и спрятался за кустами, на коленях. Огни приближались и приближались сквозь мокрую тьму, и был звук громче погоды, а потом огни прошли — и звук тоже. Он начал вставать, но огни появились с другой стороны, и он снова опустился на колени. И тут он вспомнил Отца на коленях — и в слезах. Это было давно. Джимми забыл об этом. До сих пор. Это было тогда, когда его мать ушла к Богу. Отец на коленях возле её кровати плакал и плакал, будто не сможет остановиться никогда. Слушая, Джимми был растерян, ему было грустно и страшно и даже мутило, и он вырвал в туалет, а потом пошёл в свою кровать и плакал какое-то время. Вспомнив это сейчас — один за кустами, под дождём, на ветру и в темноте, — он снова заплакал. Он плакал очень сильно. Он плакал по матери, ушедшей к Богу, даже если уйти к Богу — это хорошо; плакал по своему покалеченному отцу; но не только по ним — плакал по всякому, чего он не мог назвать, мог только чувствовать. Он пытался подняться с колен, но не мог, и тогда он уже сидел в мокрой траве, вытянув ноги вперёд: вода падала с неба, и вода падала из его глаз — будто погода была вокруг него, и внутри него, и повсюду. Как и радость, грусть не длилась. Чаще всего было то место посередине, поэтому слёзы остановились раньше, чем погода. Никаких огней не было ниоткуда, кроме тех, что иногда били с неба, — и он поднялся и вернулся на дорогу. Белые линии всё ещё были там — где-то прерывистые, где-то сплошные, — значит, девочка тоже была там, не ушла к Богу. Он шёл по линиям — не грустный и не радостный, просто посередине, двигаясь так, как он двигался: от этого одни смеялись, а другим становилось страшно. Он знал кое-что, что, может быть, девочке нужно знать, хотя какое-то время он не знал, что именно он знает, будто слёзы смыли это из него. Но потом он снова знал. Девочке нужно было знать о Нечто, которое хотело сделать ей больно: что это такое и где оно прячется. Джимми мог помочь ей. Он знал кое-что о том, что такое Нечто, и знал, где Нечто прячется. Он не знал, как добраться до Нечто там, где оно прячется, но девочка могла знать как. Нечто было нехорошим. Оно никогда не было хорошим, даже когда девочка была маленькой. Сейчас оно стало ещё менее хорошим, чем раньше, будто с ним что-то пошло не так. 68 При ярких молниях, полыхающих в небе, при яростных крещендо дождя, дробящегося в стробоскопическом свете, при громе, обрушивающемся с вершин и прокатывающемся через перевалы, Эшер Оптайм почти готов поверить в богов — древних злобных богов, забытых на тысячелетия, но всё ещё владеющих здесь силой, поднимающихся теперь из расколотой скалы, чтобы яриться на смертных, которые больше им не поклоняются. Ветер воет яростью покинутых божеств, самые злые порывы раскачивают его Land Rover. Даже на высокой скорости дворники не способны держать стекло чистым дольше, чем на миг. Размытый мир будто непрерывно растворяется и складывается заново — словно он движется сквозь завесы между рядом реальностей. Там, где под колёсами хороший хардпан — естественно цементированная глина, — грунтовая дорога лесной службы, вероятнее всего, останется проезжей для полноприводной машины ещё много часов. Но в этом свирепом ливне, там, где полотно — более пористая почва, даже Rover, с увеличенным клиренсом и на широких шинах, рискует увязнуть. У Эшера те же карты туристских троп, которыми пользуются беглецы, и он знает лучшее место для засады. В конце тупикового каньона сходятся две гряды: та, к которой они направились, вырвавшись из церкви, и вторая — пересекающая первую у самого конца каньона. Эта служебная дорога пересекает первую гряду в четверти мили от точки схождения. Но если Эшер завязнет до того, как доберётся туда, и ему придётся идти пешком, он никогда не догонит Пул и Филдинга. Лучший вариант — развернуться, пока он ещё держится на плотном хардпане (хотя и он уже начинает смазываться), поспешить обратно в Зиппору и идти напрямик к окружной дороге. Открытые поля, заросшие травой, сорняком и ежевикой, дают достаточно сцепления, чтобы он наверняка добрался до асфальта. Хоть шторм и разыгрался так быстро и с такой силой, что вынуждает его менять план, Эшер не тревожится. Если они выбрали лучшую тропу — ту, что ведёт наиболее прямо из гор вниз, к озеру Сапфир, к ближайшему обитаемому ранчо, «Шелесту ив», — он может оказаться на восточном берегу озера, пожалуй, часа на два раньше них. Он будет готов срезать их дробовиком, загрузить тела во внедорожник и отвезти обратно в подвал церкви, добавить их к некрополю — туда, где им и место. Если мальчишка по-глупому свернул на другую, более трудную тропу, Офелия с этим не справится — изнеженная пригородная девчонка в розово-песочных беговых кроссовках. Она быстро выдохнется или упадёт и сломает кость. И даже если чёртов пацан не окажется вынужден тащить её на себе, ему всё равно не хватит ни навыков, ни силы, чтобы справиться с горами и бурей без отца — знаменитого историка и человека действия, который теперь приправляет трупное варево под церковью. Как бы то ни было, Природа благоволит им не так, как она благоволит Эшеру: они не отсекли в себе способность плодиться и губить мир. В награду за высшую жертву Эшера зелёная Природа принесёт серую смерть стервозной суке и мальчишке — либо своей рукой, либо рукой Эшера. 69 Вот ради таких моментов и берегли батарейки Tac Light: голый, выветренный камень — местами настолько гладкий, что дождь полировал его до опасной скользкости; а местами там, где широкий гребень внезапно сужался, прежний склон обрывался отвесным падением — в одну сторону или в обе сразу. Теперь гребень вывел их к расщелине шириной в два фута — свидетельству силы древнего сейсмического толчка, который люди той поры могли бы счесть доказательством того, что в земле спят великаны и, ворочаясь во сне, сеют на поверхности разорение. Свет показал разлом — и в свете они перепрыгнули. Опасности этой тропы были приемлемы, потому что хребтовые гребни давали путникам более быстрый путь, чем низины. Меньше деревьев — значит, тропа прямее; меньше подлеска — значит, идти легче. Здесь, наверху, не было ни буреломов, ни склонов из хрупкого сланца или сыпучего гравия, которые норовят поехать под ногой. Большую часть пути тропа была достаточно широкой, чтобы Колсон мог держать Офелию рядом, а не вести её впереди и не оглядываться беспрестанно, проверяя, не отстала ли она и не попала ли в беду. Идти ей было нелегко, но она держалась — и не просто держалась. Не жаловалась, не просила остановиться, чтобы перевести дух или размять ноющие мышцы, и, хотя неподходящая обувь наверняка причиняла боль, она не подавала виду. Может, она регулярно ходила в зал. А может, бегала на длинные дистанции. Ужас и инстинкт выживания способны заглушать боль и давать больше выносливости. Колсон читал об этом в научном журнале. Может, так оно и есть, хотя не всё, что читаешь, правда только потому, что это написано учёным или другим экспертом. Отец приучил его к этому, сравнивая, как разные историки описывают одни и те же события. Конечно, Офелию подгоняло и то, что случилось с её сестрой. Для неё это было попыткой отыскать смысл в бессмысленной аварии, тогда как Колсона двигала жажда мести. Она хотела найти значение в трагедии, надежду — перед лицом утраты. А он хотел, чтобы убийца его отца мучился и умирал медленно, самым жутким способом, какой только можно придумать. Он понимал: её мотив чист, а его — нет. Ему было всё равно. Отец сказал бы ему, что ему следовало бы об этом заботиться, и, может быть, когда-нибудь он действительно будет. Но сейчас именно не заботясь и позволяя себе месть, он находил в себе больше выносливости. В конце концов, ему всего тринадцать — возраст, который не так давно отец, поддразнивая, называл «варварским». Когда всё это закончится, времени, чтобы стать лучше, у него будет предостаточно. Цена за движение по верхам — большая открытость стихии. В эту мрачную ночь цена была пугающей: ветер — бич, дождь — жалящий рой. Дождевика у них не было, и они промокли насквозь. Намокшая одежда тянула Колсона вниз, мокрые носки сбивались и перекручивались в походных ботинках, которые в таком ливне уже не могли оставаться водонепроницаемыми. Будь холоднее, они с Офелией попали бы в серьёзную беду. К ночи температура упадёт: в конце концов, это всё-таки Монтана. Но, если повезёт, они успеют добраться до людей и безопасности прежде, чем холод высосет из них силы. Он держался лучше, чем ожидал. Ничто из того, чему учил его отец, не пропало для Колсона даром. Его удивляло: чем глубже они уходили в дикую местность, тем компетентнее он себя чувствовал, тем увереннее понимал, что делать, когда местность подбрасывала новую задачу за новой. Он думал, что отец гордился бы им, и это вдохновляло терпеть всё, что ждало впереди. Несмотря на плохую погоду и её мучительность, они шли быстро. Перейдя дорогу лесной службы, они вышли на переходный гребень, ведущий к западному хребту, который тянулся параллельно восточному, по которому они только что прошли. Стена в истоке каньона — здесь, у северного конца короба, — была менее крутой, чем склоны, обрывающиеся с восточного и западного гребней. Перевалив через эту стену, они повернут на юг и пройдут по западному гребню меньше мили, а затем тропа начнёт спускаться к предгорьям и ранчо. Шторм, врезавшийся с северо-запада, до сих пор бил их слева, но теперь они шли прямо в него. Массивный поток дождя, подгоняемый ветром в спину, размывал Колсону зрение, стоило лишь не опустить голову. Сгорбившись вперёд, он вынужден был смотреть только под ноги — на ближайший клочок земли. Когда тропа примерно на пятьдесят ярдов сузилась, Офелия отошла от него и пристроилась вплотную сзади — в тот миг, когда молния, яркими паучьими лапами, проходила на ходулях по небу. Может, потому что он заслонял её от дождя и она могла поднять голову, — она увидела угрозу, когда он ещё не увидел. Она схватила его за рукав и закричала, но ветер и гром украли смысл её слов. Он остановился и обернулся. Разворачиваясь, он направил прямой луч Tac Light и увидел то, что она успела заметить благодаря молнии. На бровке склона слева, среди деревьев — не дальше двадцати футов, — огромная тварь стояла на задних лапах: восемь футов ростом, а может, и выше. Гризли называют «гризли» потому, что кончики волос их густой коричневой шерсти седеют. В жестком луче Tac Light мокрый зверь казался скорее серебряным, чем бурым. Глаза у него были желтые, как яичный желток, и сияли характерным звериным отблеском. Эшер Оптайм не смог запугать Офелию настолько, чтобы сломать её, но гигантский медведь в один миг подвёл её к грани слепого ужаса. — О боже, боже, о боже. Зверь выглядел неуклюжим и медлительным. Ничего подобного. Он мог двигаться быстрее, чем они, и оказаться рядом за секунды — повалить их и рвать когтями. Да, хорошо, допустим — но эти медведи питаются растениями, корнями, плодами, насекомыми, мелкими млекопитающими, рыбой. Они не охотятся на оленей, как пумы, и не убивают людей регулярно. Конечно, если их испугать или бросить им вызов, они становятся агрессивными — и тогда разберут тебя на части быстрее, чем ты успеешь сказать «Ганнибал Лектер». Испугать. Или бросить вызов. Или, может, он болен. Этот монстр должен был бы укрыться от бури. Так поступают медведи. То, что он здесь, могло означать, что с ним что-то не так: болезнь, опухоль мозга или другое состояние, делающее его опаснее обычного. Шторм сотрясал ночь, а медведь смотрел на них так, словно они — неподвижные среди хаоса — были единственными, что его интересует. Из кармана куртки Колсон достал маленький баллончик под давлением — сигнальный рожок Attwood, который он брал в походы вместе с отцом. — Нет, — сказала Офелия, и он понял: она боится, что этот шум разозлит гризли. Раньше мучительно громкий рев этого клаксона прогонял койотов и рыжих рысей, а однажды — и более мелкого бурого медведя. Но ни гризли, ни пумы им с отцом никогда не попадались — а таких хищников, возможно, не так-то просто обратить в бегство одним лишь испугом. На самый худший случай отец носил дробовик, заряженный пулями, — который теперь оказался у Оптайма. Оружия у Колсона не было, и он колебался, стоит ли пускать в ход пневмосигнал. Он держал его наготове, большой палец на кнопке, мокрый баллон скользил в ладони, но он взял Офелию за руку, чтобы держать рядом. — Кричи, если он рванёт к нам. И снова сосредоточился на тропе, двигаясь вперёд и таща её за собой: их замедляли мучения шторма, а ещё необходимость одновременно не поставить ногу неверно на пути к западному гребню — и быть настороже, ожидая атаки сзади. Он боялся. Сердце, казалось, поднялось ему в горло и билось там, на чужом месте, так что стало трудно глотать и дышать. Но страх был не главным. Он чувствовал себя тупым, униженным, опозоренным. Вооружён одним только пневмосигналом. Жалкий мальчишка, играющий в мужчину. Ещё несколько минут назад он был горд, уверен, что справится с любым испытанием. Главный скаут и проводник! Современный горец! Подросток-герой! Идиот. Дурак. На самом деле он влез туда, где ему не место, — и хуже всего было даже не это: он заставил Офелию поверить, что рядом с ним она в безопасности и может доверить ему свою жизнь. А она не могла. Она так крепко сжимала его руку, что, казалось, сильнее уже невозможно, — но вдруг стиснула так, что кости пальцев болезненно сдавило. — Колсон! Его пронзил холодный ужас. Он остановился и обернулся, ожидая увидеть медведя прямо здесь . На миг ему показалось, что тот ушёл. Но Офелия указала, Колсон повёл лучом — и увидел: тварь двигалась вместе с ними, шла параллельно, держалась среди деревьев, не приближаясь. Она снова стояла на задних лапах и наблюдала. — Он нас выслеживает, — сказала Офелия. Дождь струился по её лбу, носу, подбородку; в обратном отблеске света она была бледна, будто вся эта вода смыла её летний загар. Внезапно она напомнила Колсону мать — хотя внешне они ничем не были похожи, кроме зелёных глаз. Справится он или нет с тем, что нужно сделать, — он отвечает за мать, за то, чтобы помочь ей пережить горе; а теперь, раз он завёл Офелию так далеко, он отвечает и за неё — за то, чтобы провести её через эту ночь живой. Он всего лишь мальчишка, но мальчишки вырастают в мужчин, и каким-то образом ему придётся повзрослеть быстро — перестать жалеть себя и сделать то, что правильно. — Он нас выслеживает, — повторила она. — Гризли не такие хищники. Они в основном кормятся тем, что находят. — Это не похоже на «кормится», — сказала она. Медведь смотрел и ждал, а шторм кипел в ночи так, словно пытался смыть тьму — так же, как смыло краски с лица Офелии. Колсон боялся, был в ужасе, — но это было нормально. Отец говорил ему: бояться того, что должно напугать тебя до мокрых штанов, — один из способов понять, что ты в своём уме; и теперь Колсон понял: идти дальше, несмотря на страх, — вот как взрослеют. 70 В агломерации Сиэтла, на пять этажей ниже уровня улицы, в прохладной и беспыльной среде, где находилась центральная лаборатория проекта «Оливо», Артимис Селена, как всегда, задерживалась допоздна. По любым меркам она была трудоголиком. Жить одной работой психологически нездорово, особенно когда деньги ей не нужны и за любые достижения она не получит никакого признания — по крайней мере ещё очень долго, пока проект остаётся совершенно секретным предприятием. Она удивлялась и другим сторонам своего душевного состояния — и боялась, что кто-нибудь из сотрудников начнёт подозревать: с ней не всё в порядке, она глубоко надломлена, эмоционально растеряна. Ей был нужен Ганеш Патель. Ей хотелось быть рядом с ним — близко, интимно, но не сексуально. Ей нужно было слышать его мягкий голос, видеть доброту в его глазах и быть объектом его любящего взгляда, знать, что для него она что-то значит. Всё, что она прочла, все данные, которые усвоила, подсказывали: её чувство похоже на то, что собака испытывает к обожаемому хозяину. Это было нехорошо, потому что она знала Ганеша достаточно, чтобы быть уверенной: мысль о том, что он — её хозяин, была бы ему отвратительна. При всех своих достижениях он искренне верил, что ничем не лучше остальных. Артимис полагала, что тянется к нему потому, что он олицетворяет отца, которого у неё никогда не было. В её существе зияла пустота, пустота в форме отца, и заполнить её мог только Ганеш. Накануне она сама себя удивила, когда спросила его, не снится ли она ему. В тот же миг, как задала вопрос, она пожалела об этом. Ей казалось, он будет шокирован, его мнение о ней рухнет, и он засомневается, правильно ли сделал, дав ей эту возможность в «Оливо». А мгновение спустя её охватил восторг: он сказал, что иногда она ему снится, — и затем добавил, что не считает это неправильным, ведь они коллеги и друзья, которые прошли вместе долгий путь. И всё же с тех пор она тревожилась: не смутила ли она его, возможно даже не поставила ли в неловкое положение. Если так, он мог снова и снова прокручивать в голове то, что между ними произошло. Он мог начать задумываться, не испытывает ли она к нему чувств сильнее тех, которые выразила, — а такие чувства у неё действительно были, — и мог начать сомневаться, уместны ли эти чувства, не мешают ли они её работе. Лучшей надеждой развеять любые его сомнения было доказать свою компетентность и ценность вне всяких сомнений. А значит — найти Иного, если ранчо «Шелест ив» и окрестности действительно были тем местом, где следовало искать. Они выработали ведущую теорию — шестой профиль — о природе Иного и его происхождении. Но весь мир был слишком великой зоной поиска даже для обширных ресурсов проекта. Сузив её до круга радиусом в сто миль, с домом ранчо в центре, Артимис получила охотничьи угодья, достаточно большие, чтобы в них могли скрываться многочисленные убежища, и достаточно малые, чтобы позволить тщательный поиск — декаметр за декаметром — в поисках аномалий и исчерпывающий анализ, чтобы определить, может ли каждая аномалия быть природной или нет. Всё это нужно было сделать вовремя, учитывая, что положение стало неотложным с тех пор, как Иной начал использовать интернет вещей — бытовые механические системы и обычные приборы — чтобы проникать в дома и убивать людей, которых Эшер Оптайм, фанатик Движения восстановления, считал своими врагами. Слово «неотложный» перестало быть достаточно сильным, когда Иной перешёл к использованию орбитальных оружейных платформ для совершения некоторых казней. В первую очередь Артимис изучала огромные архивы спутниковой спектрографии, а также оперативные съёмки в реальном времени, тщательно рассматривая литологические взаимосвязи — скальные слои, почвенные отложения, гидрологические системы — в поисках подсказок о логове, которое она пыталась найти. Поскольку проект выяснил, что Иной взаимодействовал с интернетом практически с самого начала, он мог находиться в этом районе уже давно, прибыв сюда десятилетия или даже века назад; поэтому историю людей этого края тоже следовало изучать всерьёз, включая предания и легенды коренных племён, собранные десятками антропологов за многие десятилетия. Были ли старые сообщения о странных огнях в небе? Передавали ли из поколения в поколение кроу, сиу, черноногие и другие истории о событиях, казавшихся сверхъестественными, или жуткие рассказы о встречах с духами неземного облика? Беспримерная изощрённость и анонимность, с которыми Иной пользовался интернетом, указывали на интеллект зашкаливающего уровня и технологии выше всего, что создал человек. Вопреки сценариям в духе «Войны миров», которые Голливуд штампует, большинство учёных, чьи специальности имели отношение к теме, считали: внеземной вид, способный преодолеть тысячи световых лет по глубинам космоса, не будет агрессивным и враждебным — напротив, он окажется просветлённым и стоящим выше войны. Такого взгляда на Иного придерживались десять месяцев — с того момента, как его действия в интернете, пусть и не его следы и не его тень, были замечены четырнадцать месяцев назад. Но затем он начал убивать людей. Исторически учёные ошибались куда чаще, чем оказывались правы. Наука продвигалась вперёд, когда рушился очередной консенсус и начинались скромная переоценка, более качественные данные, новые теории. Если бы учёные всегда — или хотя бы в большинстве случаев — были правы в своих утверждениях, Общество плоской Земли до сих пор проводило бы конференции; кровопускание пиявками по-прежнему считалось бы лекарством от болезней; а сторонники абиогенеза, верившие, что формы жизни самопроизвольно возникают из неживой материи вроде грязи и навоза, всё ещё руководили бы университетами. Хотя Артимис Селена обладала немалыми знаниями во многих областях, учёным она не была. Однако у неё имелась собственная теория, которой она не делилась ни с кем. Она подозревала, что Иной — не внеземная форма жизни, созревшая в странной утробе или вылупившаяся из яйца отвратительной королевы улья; это было нечто менее уязвимое и более грозное, чем такое объяснение. Пока Ганеш заходил на посадку в Хелене, Артимис отчаянно искала логово их добычи, хотя страшилась найти его. Если её подозрение окажется верным, Иной будет угрозой самому существованию. 71 В без сомнения тщетной попытке успокоить нервы, обуздать страх и прояснить голову настолько, чтобы думать, Джоанна захотела кофе, щедро приправленного виски. Уайатт охотно исполнил просьбу, плеснув и себе тоже. Она не могла сидеть; потягивая этот напиток, ей нужно было оставаться на ногах, словно в любую секунду придётся бежать от смертельной угрозы. Она ходила из комнаты в комнату, и Уайатт ходил вместе с ней. Дом на ранчо, по образцу которого Джоанна бессознательно выстроила своё жилище в Санта-Фе, больше не казался ей очаровательным. Сливочные годы её детства теперь прогоркли. Те давние дни были озарены не волшебством, а омрачены необъяснимым колдовством. Это было место убийств и обмана, неведомых сил, которые, будь они познаны, могли бы открыть ужасы, о каких и не снилось. Как читательнице и писательнице, ей нравились истории, где одна загадка разгадывается лишь затем, чтобы открыть другую, где неизвестное, став известным, всё равно остаётся хоть отчасти загадочным, невыразимым. В жизни ей такого не хотелось. Ей нужно было знать и, зная, сделать то, что положит конец сомнениям и страху. В гостиной они стояли у окон, глядя, как дождь косо летит под крышей веранды, как капли, разбиваясь о деревянный пол, звенят, будто стекло, и забрызгивают нижнюю часть огромного стекла. Грозовой свет рвано вспыхивал над двором, и в каждом ярком рывке ей мерещилась большая, переваливающаяся фигура, вставшая на задние лапы, с фонарными глазами, вперенными в неё. — Если оно придёт, — сказала она, — его ничто не удержит снаружи. Оно всё равно проникнет в дом. Ни одна дверь не удержит, никакая череда дверей. Он понимал, что она говорит о медведе. — У меня есть пистолет. Может, одного-двух выстрелов и не хватит, чтобы уложить его, но десять пуль сорок пятого калибра в упор он не выдержит. Она испытывала к этому человеку симпатию и думала, что в кризис он окажется смелым и толковым. Но даже будь у него оружие помощнее, чем то, что у него было, с этим существом — чем бы оно ни оказалось — ему не справиться. — Помнишь лосей? — спросила она. — Да, конечно. — Стада лосей. Подчинённые так, будто это одно целое. Что мешает ему спустить с холмов трёх гризли и разом направить их на дом? Представь этих громадин, проламывающихся из комнаты в комнату. Ты не успеешь выстрелить достаточно быстро, чтобы остановить их всех, даже хотя бы одного из них. С выражением человека, у которого желудок прокис и выбросил в горло жгучую кислоту, Уайатт поставил недопитую кружку кофе с виски на ближайший столик. — Оно же сказало, что людям вредить запрещено, разве нет? — Если только нет праведной причины казнить нас. Чем бы оно ни было, возможно, когда-то оно и вправду было рациональным и, может, действительно придерживалось той этики, о которой говорило, но теперь оно нерационально. Оно безумно и считает, что мы все — человеческий вид — заслужили расплату. — Когда Джимми назвал тебя очередным паразитом, он сказал, что ты — доказательство… доказательство того, что кто-то был прав. Какое имя он назвал? — Эшер… как-то там. Кажется… Ондин или Оппенхайм. Набирая код на телефоне, Уайатт сказал: — Сейчас посмотрим, кто он такой. Память подкинула ей другие слоги. — Погоди. Оптайн или Оптайм. Это ближе. Не знаю, как там пишется. — Вариантов-то не так много, — сказал он. Он подошёл к стулу, сел и занялся телефоном. Держа кружку с кофе обеими руками, Джоанна осталась у большого окна и смотрела, как грозовой свет мерцал в хлещущих ивах и, с ловкостью сценического фокусника, вытаскивал из карманов ночи медвежьи силуэты. Через несколько минут Уайатт сказал: — Нашёл его. И это плохо. Он член Движения восстановления, апостол Ксанфуса Толлера, только ещё более радикальный. 72 Казалось, медведь знает, куда направляются Колсон и Офелия. Он снова и снова исчезал глубже в лесу — будто потерял к ним интерес, — но затем оказывался в четверти мили дальше по тропе: то его выхватывал скользящий луч Tac Light, то он проявлялся куда эффектнее во вспышках, разрывающих небо. Офелия всегда любовалась природой издалека. Хороший документальный фильм о дикой природе ей нравился неизмеримо больше, чем сама дикая природа. В медведях она не разбиралась и разбираться не хотела, но ей казалось, что этот медведь ведёт себя не так, как обычные. Стараясь держаться как можно ближе к Колсону — или идти почти след в след, — она поймала себя на безумном ощущении: медведь не собирается на них нападать, он всего лишь хочет напугать, держать их на взводе и отвлечь от чего-то другого. Она понимала, что приписывает гризли человеческие намерения, и понимала, что это глупо, но нутро подсказывало: медведь — хитрец, и с каждой минутой она верила в это всё сильнее. Ей было паршиво: она промокла, продрогла, и хотя кеды ещё не разваливались по швам, казалось, вот-вот развалятся, так что она всё чаще спотыкалась. Она решила, что в итоге заработает пневмонию — не ту, что переносишь на ногах, а ту, которая заканчивается в реанимации, с трубкой в горле и аппаратом, дышащим за тебя. Ей хотелось только одного: выбраться из леса, выбраться из дождя, выбраться из этого кошмарного ночного ада. И всё же когда они дошли до того места на гребне, где тропа уходила вниз через лес к землям ранчо на западе, она остановила Колсона, притянула его к себе и, перекрикивая многоголосый рев бури, закричала: — Медведя нет. Но он вернётся. Он не хочет нас сожрать. Он хочет нас отвлечь. Мы не должны ему этого позволить — надо держаться настороже. Она думала, Колсон отнесётся к её теории про коварного медведя как к признаку того, что испытание свело её с ума, но он посмотрел на неё без тени снисходительности. — Да, странно. Он ведёт себя не как медведь. — В церкви были вороны, — сказала она, — ещё до того, как ты появился. В них было что-то чертовски странное. И этот медведь странный — точно в том же духе. Только не смейся, но, может, он здесь затем, чтобы отвлечь нас, чтобы мы влезли прямо в Оптайма и закончили в трупном супе под церковью. Не звучит логично, но я не сумасшедшая. Он знал природу куда лучше, чем она. Про медведей он, наверное, знал больше, чем сами медведи знали о себе, потому что зубастые хищники — из тех вещей, которые тринадцатилетние мальчишки находят особенно увлекательными. И всё же он не стал оспаривать её слова, а, наоборот, включил в расчёт и ворон — словно вполне разумно предположить, что Оптайм это злой доктор Дулиттл, с которым животные вступают в сговор. — Он должен был понять, что нас нет, через несколько минут после того, как мы оттуда выбрались. Он знает эти горы. Он знает, куда мы идём, потому что выбора у нас нет. Он уже должен был попытаться перехватить нас. Значит, может быть, он впереди и ждёт в засаде. — Можешь не сомневаться. — Ладно. Значит, держимся настороже. Офелия так устала, что, прислонись она к дереву, могла бы заснуть, если бы рядом не было медведя. Она не чувствовала себя настороже, но она будет настороже — иначе она умрёт. Или случится кое-что хуже: по какой-нибудь иронии судьбы они налетят на Оптайма, он убьёт Колсона, а ей удастся уйти. И тогда всё повторится, как с Октавией: Офелия будет жива, хотя должна была погибнуть вместе с Колсоном, и остаток жизни проведёт, ожидая ответа, почему её пощадили, — самозванка в этой жизни, каким-то образом обманувшая судьбу, чтобы остаться в мире. 73 Словно дурно сотворённое дитя бури, порождение грома и молний, рождённое в мир катаклизмом, он шёл сквозь визжащую стихию. Джимми многого не хотел. Немного покоя. Место, где он был бы своим, и чтобы кто-нибудь улыбался ему по-доброму и всерьёз. Когда он улыбался, люди пугались, поэтому чаще всего он улыбался так, чтобы они не видели. Чаще всего дни были большими, яркими и уходили далеко-далеко во все стороны, а ночи были ещё больше, более пустые и тёмные. Иногда ему казалось, что он маленький и невесомый, будто вот-вот сорвётся с места и уплывёт — в свет или во тьму, — пока не окажется далеко от всех, кого когда-то знал, в месте, которого никогда не видел, где ему уже никогда не быть своим. Быть одному — плохо. Одиночество ранит. Он был один чаще, чем не был. Когда ты не умеешь говорить, люди с тобой не разговаривают, не знают, что тебе нравится слушать, и оставляют тебя в долгой одинокой тишине — если только это не отец, который говорил, пока не ушёл к Богу. В буре было полно шума, всё тряслось, всё двигалось, и Джимми думал: такая погода не должна быть одинокой. Но она была. Весь этот шум, вся эта тряска, всё это движение ничего не значили. Это была очень одинокая погода. Он держался белых линий — прерывистых и сплошных. Кроме линий, у него ничего не было. Погода пыталась сдуть его, смыть, выкричать прочь — в большую тёмную пустоту одиночества. Иногда он забывал про линии, терял их, потом вспоминал и снова находил. Он был мокрый, замёрзший, усталый, испуганный. Если слушать погоду, она унесёт тебя и ты исчезнешь навсегда, поэтому он не слушал. Вместо этого он говорил, чтобы слышать только себя. — Джимми нужен друг, нужен друг, нужен друг. Она когда-то была другом Джимми. Через какое-то время он услышал, что говорит вслух, и остановился посреди дороги. Он подумал: Нечто вошло в него, и ему стало страшно, но Нечто там не было. Он был пуст — без Нечто. Оно не использовало его, чтобы говорить. Это он говорил сам, но он замолчал — испугался. Джимми никогда не понимал, почему Нечто может войти в него и использовать его, чтобы говорить, а потом он сам не может говорить. Нечто показывало ему, как, но он не мог заставить это случиться. Слишком трудно вспоминать слова, когда они нужны. И он не мог издать их звуки и сложить их в ряд — как линии на дороге, — чтобы они сказали то, что он хотел сказать. Нечто использовало его много лет, когда девочка была маленькой, использовало и сегодня тоже, и он знал, как его использовали, но всё равно — когда он хотел, слова не приходили. До сих пор. Весь страх и одиночество, и то, что Нечто снова использовало его — после стольких и стольких лет, — и то, что его заставили обижать девочку, когда он не хотел обижать, и то, что отец ушёл к Богу, а Джимми некуда было принадлежать, — всё это будто сломало что-то в нём, сломало что-то, что нужно было сломать, и слова хлынули. — Джимми, — сказал он. — Друг. Джимми нужен. Слова выходили не так гладко, как раньше. Ему приходилось выдавливать их. Он боялся: в нём всего несколько слов, и они уже кончились, и скоро не останется ни одного. Небо падало, ветер дул, дождь мчался, деревья трясло, и, может, Джимми тоже нужно было двигаться, чтобы пришли слова. Когда слова пришли в первый раз, он двигался, и он снова пошёл, но слова не приходили, не приходили — а потом пришли, не потому что он двигался, а потому что он перестал так сильно стараться их сказать. — Помогите. Помогите мне. Помогите, пожалуйста. Пожалуйста, помогите Джимми. Он не знал, кто его слышит — если вообще кто-то. Может, его раненый и ушедший отец. Но ему казалось правильным сказать то, что он сказал, и казалось правильным сказать кому-нибудь «спасибо» — кому угодно. И вот он дошёл до конца линий, туда, где одна дорога пересекала другую, и сначала он потерялся, но потом нашёл линии на новой дороге — и снова был на верном пути. Несколько раз навстречу ему ехали огни, и он быстро сходил с дороги. — Спрячьте меня, спрячьте меня, — сказал он, и его никто не увидел. Джимми говорил с ветром, дождём и тьмой, говорил себя к «Шелесту ив» и к девочке, просил: пусть, когда он туда доберётся, у него всё ещё будут слова, просил: пусть Нечто больше никогда не войдёт в него и не будет использовать. 74 Уайатт с телефона разыскивал эссе Эшера Оптайма; последнее было опубликовано почти год назад. Он выбирал отрывки и читал вслух. Сначала Джоанна присела на край кресла, слушая. Но вскоре вскочила и принялась мерить комнату шагами — всё более взвинченная и напуганная; её тянуло к большим окнам и к вспыхивающим штормовым светом теням, которые оживали в ночи, словно со зловещими намерениями. В детстве, когда нечто принимало облик Джимми Альвареса и называло себя тайным другом Джоанны, какими бы ни были его намерения, оно не было безумным. Теперь же, судя по столкновению, которое произошло у неё недавно в доме Альваресов, оно стало психопатичным — его разум отравила геноцидальная страсть Оптайма. В последние несколько дней, когда нечто звонило Джоанне, оно говорило, что находится в тёмном месте — в тёмном душевном провале. Только ты можешь мне помочь, Джоджо. Может, ему и правда было четыре тысячи лет, как оно утверждало, — почти бессмертная форма жизни с другого мира. Веками наблюдая за событиями здесь, оно, возможно, изначально испытывало к людям антипатию — инстинктивную неприязнь, больше эмоциональную, чем разумную. Антипатия могла перерасти в отвращение, когда оно поняло, почему не выносит человечество. А потом, если ему попалась безумная философия Эшера Оптайма и оно поддалось его пропаганде, отвращение могло заболеть до убийственной ненависти. Когда небо хлестало землю светом, а ивы секли её тенями, Джоанна внезапно прозрела, отвернулась от окна и перебила Уайатта, который читал очередной отрывок. — Как ты думаешь, одних только эссе Оптайма достаточно, чтобы превратить кого-то в радикального проповедника уничтожения человечества — любыми средствами? Уайатт поднял глаза от телефона. — У нормального человека — нет. У тяжело неуравновешенного — да. Или у какой-нибудь потерянной души со слабой волей, которая ищет смысл, цель, хоть какую-то причину жить. — Неуравновешенных и потерянных всегда хватает. Но ни один нормальный человек — слабый или нет — не станет массовым убийцей просто от чтения эссе . И уж тем более внеземной — высший разум, способный пересечь галактику. — Не спорю. — Для этого нужна была бы куда более… интимная и жёсткая связь. — Ты о чём? — Эшер Оптайм должен быть в пределах радиуса. — Какого радиуса? — Нечто сказало, что может управлять животными и читать мысли только в определённом радиусе от своего местоположения. Ей было не по себе, пока спиной она стояла к окну, и Джоанна повернулась лицом к ночи. В стекле всплыла её бледная отражённая фигура — словно она уже мертва и её дух пришёл теперь преследовать место, где её убили. Она сказала: — Ксанфус Толлер нелеп. Он невежда. Но при этом харизматичен. Уайатт кивнул. — Иначе не было бы никакого Движения восстановления. — Значит, и этот Оптайм может быть таким же. Нечто, этот пришелец, может читать его мысли, входить в его вывернутый внутренний мир. Если безумие Оптайма — уникальное и притягательное, если его сознание — тёмный карнавал, уродливый, но завораживающий и извращённо манящий… — При достаточной харизме, — сказал Уайатт, — убийца-психопат сумеет убедить людей, что он праведный провидец, даже без того, чтобы затягивать их вглубь своего странного внутреннего мира. Гитлер, Сталин, Мао — и столько других. Когда людям кажется, что их жизнь лишена смысла, они ищут смысл даже у самых жутких шарлатанов. — Но разве внеземной, обладающий сверхчеловеческим интеллектом, может быть захвачен харизмой, романтикой ненависти и насилия? Уайатт поднялся на ноги; в стекле он тоже выглядел духом. — На этой планете высокий интеллект не всегда идёт в паре со здравым смыслом. — Тут не поспоришь. Но… — И слишком часто он переплетён с высокомерием, с нарциссизмом. Сколько раз за последние полтора века мы видели, как правящий класс — многие из них очень умные — ведёт людей за собой в глупую погоню то за одной утопией, то за другой, а в итоге приводит их к разорению и отчаянию? — Слишком часто. — Так почему же на другом мире, у другого разумного вида, должно быть иначе? Каким бы чуждым ни было это нечто, у него может быть немало общего с нами. Например, ошибочность. Способность обманывать — и быть обманутым. То, что я сейчас прочёл у Оптайма, показывает: он умеет представить геноцид благородным походом. По крайней мере для некоторых пустых искателей. Отвернувшись от отражения Уайатта к самому Уайатту, Джоанна сказала: — Оптайм хочет, чтобы весь человеческий род уничтожили. Этого же хочет и нечто — апостол Оптайма. И оно начнёт отсюда. Мы покойники, если не уберёмся отсюда прямо сейчас. Он не стал возражать. — Но куда? — За пределы этого радиуса — каким бы он ни был, — на случай, если оно лгало, когда сказало, что больше не будет читать нас, или если передумает. Туда, где наши мысли останутся при нас, где можно понять, что с ним делать. — А если сделать с ним ничего нельзя? Джоанна оглядела комнату. Дом почти не изменился за двадцать четыре года; когда-то он был убежищем и утешением, а теперь казался таким же чужим, будто стоял на другом мире, не на том, где она родилась. — Ты чувствуешь его присутствие, Джоанна? Оно сейчас здесь? — Не знаю. Кажется — нет. — Она схватила сумочку с кофейного столика. — Пойдём. Чемоданы оставим, всё оставим — только бы выбраться, и быстро. В гараже одиноко стоял арендованный Explorer. Range Rover Уайатта оставался снаружи, на подъездной дорожке, там, где они его бросили, когда вернулись от Эктора и Джимми Альваресов. Джоанна поморщилась от едкого запаха, которого здесь раньше не было. Она не смогла определить, что это, и не стала терять время на поиски источника. Уайатт устроился на пассажирском сиденье, а она села за руль. Двигатель не проворачивался. Ни у Джоанны, ни у Уайатта не было иллюзий. Аккумулятор не разрядился. Машина отказала не из-за заводского дефекта. Они выбрались из Explorer. Уайатт поднял капот — и они оба отшатнулись от открывшегося зрелища. В тесно забитом моторном отсеке корчились и извивались крысы, перепачканные маслом. Их было с десяток: они содрали изоляцию с проводки, перегрызли приводные ремни, разболтали и сорвали столько соединений, сколько сумели найти. В корпусе аккумулятора были прогрызены дыры; из них капала кислота, и двое грызунов лежали мёртвые, застывшие в судорожных позах, — из разинутых пастей у них вырывались клубы жёлтой пены, исчерченной кровью. Живые твари разом подняли скользкие головы и уставились на Джоанну, и она поняла: из множества глаз на неё смотрит одно существо — тайный друг, который ей больше не друг. Уайатт захлопнул капот, и Джоанна молча подошла к панели управления и подняла рулонные ворота. Они встретились на пороге: дождь, гонимый ветром, хлестал по бетонному полу. На подъездной дорожке напротив них стоял Range Rover с поднятым капотом. На мокром асфальте валялись свечи зажигания, разорванные ремни, провода, шланг предпускового подогревателя, пробка масляного поддона… Кто-то куда крупнее крыс послужил аватаром — рвал и крошил самые уязвимые части двигателя. Джоанне вспомнилось, как отца сбросили с перепуганной лошади — или стащили из седла, чтобы выпотрошить. Тот давний палач — или один из его сородичей — этой ночью спустился с высоких холмов; наверняка он где-то рядом, в буре, ждёт, чтобы его использовали для более кровавой работы, чем вывод из строя Range Rover. Уайатт шагнул под дождь — очевидно, чтобы рассмотреть повреждения внедорожника поближе. — Назад, — предупредила Джоанна. Она бросилась к панели управления, чтобы закрыть ворота прежде, чем в гараж метнётся какая-нибудь тварь — и он превратится в скотобойню. 75 Вэнс Поттер, управлявший «Шелестом ив» для Лиама О’Хары, провёл большую часть дня дома, в Баклтоне, за бумажной работой — нравилась она ему ровно настолько же, насколько нравится визит к стоматологу. С цифрами у него проблем не было: бухгалтерию ранчо он вёл лучше, чем заповеди Господни, хотя над вторым старался куда усерднее, чем над первым. Под вечер Эдна, его жена и лучшая подруга, поймала одно из своих «Food Network»-настроений. Судя по грохоту из кухни, там целая съёмочная группа снимала выпуск Iron Chef . Вскоре к шуму прибавились такие аппетитные запахи, что стало невозможно переживать из-за расходов на содержание ранчо. В течение дня то и дело он думал об Уайатте Райдере, который с раннего вчерашнего дня был там, в «Шелесте ив». Вэнс ожидал, что детектив позвонит ему то с тем, то с этим вопросом, но так ничего и не услышал. Когда наконец они с Эдной уселись за великолепный ужин, разговор в конце концов зашёл о семье О’Хара: как они приехали на ранчо в свой первый приезд и как потом уехали поспешно — даже казалось, что они бежали, — за несколько дней до назначенного отъезда. Как Вэнс уже рассказывал Эдне, чаще всего ему казалось, что за ним наблюдают, когда он работает на ранчо. Со временем ему стало казаться, что животные интересуются им там так, как нигде больше. Ворон, не обращая внимания на своих сородичей, порой следовал за Вэнсом час-другой, перепархивая со столбика изгороди на ветку, с ветки — на водосток крыши, пока Вэнс занимался то одной, то другой работой. Нередко он видел койота, наблюдавшего за ним издали. Тот, похоже, не выслеживал добычу; но для вида, который обычно избегает людей, эта смелость была странной. И это был не всегда один и тот же койот — словно бы целая стая ими интересовалась. Подобные встречи случались у него и с оленями, и с енотами. Об этом таинственном интересе, который, казалось, питали к нему создания Природы в «Шелесте ив», он рассказывал только Эдне. Никто, кроме Эдны, не поверил бы ему так легко; да и сам он не был уверен, что именно видел и что это означает — если вообще что-то означает. Когда разговор о наблюдающей Природе вывел их на тему Уайатта Райдера — на то, что он мог рассчитывать обнаружить на ранчо, что Лиам О’Хара мог поручить ему выяснить, — Эдна удивилась, услышав, что с тех пор, как они встретились вчера, детектив ни разу не связался с Вэнсом. — Мой мишка-медок, да что же делает частный сыщик, если он не сыщет, и как он может сыскать, если не задаёт вопросов, и у кого, скажи на милость, спрашивать про «Шелест ив», если не у самого тебя? Тебя хоть чуточку не тревожит, что с тех пор, как ты оставил его там вчера, ты от него ничего не слышал? Так Вэнс и пошёл в свой домашний кабинет и попытался позвонить по мобильному номеру с визитки Уайатта Райдера, а потом — по стационарному телефону на ранчо; и в обоих случаях ему сказали, что оба номера не обслуживаются. Эдна уже собиралась звонить в офис шерифа и просить, чтобы помощник заехал в «Шелест ив» и проверил, как там мистер Райдер. Однако Вэнс Поттер не из тех, кого легко встревожить, и к тому же он не привык просить других заниматься тем, что было его обязанностью. Несмотря на поздний час и погоду, и хотя после тяжёлого ужина ему хотелось такого же тяжёлого сна, он экипировался для дождя и на своём пикапе Ford отправился на ранчо. 76 Кенни Дитл хотел, чтобы чёрный Suburban был Ferrari. Он гнал его, держал скорость на длинных спусках, проходил повороты так, что до катастрофического переворота оставались какие-то считаные градусы. Он умудрялся выжимать из этого тяжеловесного внедорожника больше, чем, по идее, закладывал производитель, но автомобильной алхимией он не владел. Suburban не превратился в итальянский спорткар. И это было даже к лучшему, если учесть, что Ferrari построена почти так же низко к асфальту, как скейтборд, и не смогла бы форсировать редкие затопленные ложбины на дороге, где скапливалось до двух футов дождевой воды — словно цепочка рвов. В последний час пути, будто вдохновлённый визгом банши, которым выл ветер, и затравленным дождём, дробно стучавшим по крыше, Ганеш Патель принялся рассказывать Кенни и Ли Энн правдивые истории о синхроничности — невероятных, осмысленных, а порой и жутковатых совпадениях, намекавших на таинственную структуру мира. Поначалу казалось, что к этой теме он свернул без всякого умысла, так же легко, как мог бы заговорить о недавно вышедшем популярном фильме, но вскоре стало очевидно: он готовит спутников к какой-то ситуации, которую подозревал впереди этой ночью. — Сто лет назад, — сказал Ганеш, — Вернер Гейзенберг, физик, возможно столь же великий, как Эйнштейн, завершил расчёты, подтверждающие теорию квантовой механики. Это единственная фундаментальная теория устройства реальности, которую так и не удалось признать ошибочной. Вся наша продвинутая технология — мобильные телефоны, интернет, компьютеры — основана на квантовой механике. Она работает. И при этом никто не понимает, как это может быть правдой и почему это работает. На субатомном уровне, на квантовом уровне, нет ничего определённого, реальность неустойчива. Частицы и волны, из которых соткана реальность, не подчиняются никаким правилам. На самом глубоком уровне вся материя — сама реальность — кажется хрупкой, как паутина. Есть даже свидетельства — и их немало, — что реальность на квантовом уровне ведёт себя одним образом, когда её изучают, и иначе, когда не изучают, — словно простое человеческое наблюдение способно на неё влиять. — Сейчас будет Карл, — сказала с заднего сиденья Ли Энн. — Какой Карл? — спросил Кенни. — Мистер Синхроничность, — сказала Ли Энн. — Ну, как мы познакомились в клубе «Эльдорадо». — Слово-то я знал, а вот откуда оно — нет, — сказал Кенни. — Карл Юнг, — сказал Ганеш. — Он выдвигал, среди прочего, мысль о том, что разум и материя переплетены; что и поодиночке, и как сообщество сознаний мы можем влиять на реальность — даже бессознательно создавать её. Он считал, что невероятные совпадения это доказывают. Вы знаете про Тутанхамона? — Царь-мальчик Египта, давным-давно, — сказал Кенни. — В начале 1922 года знаменитые археологи Говард Картер и лорд Карнарвон обнаружили гробницу Тутанхамона. Это стало главной новостью в мире: с возбуждённым трепетом обсуждали, будто проклятие принесёт смерть всякому, кто потревожит мумифицированного фараона. Ещё в Египте Карнарвон, финансировавший поиски, заболел после укуса насекомого и умер в два часа ночи 5 апреля. — Забавное совпадение, но не невероятное, — сказал Кенни. Ганеш поднял руку. — Есть продолжение, и оно намекает: десятки тысяч людей, сосредоточенных на одном ожидании, могут невольно влиять на реальность и заставлять это ожидание сбываться. В точный момент смерти лорда Карнарвона во всём Каире погас свет. И в ту же самую секунду в Лондоне его собака завыла и упала замертво. — Я не люблю истории про умирающих собак, — сказала Ли Энн. — Кто любит? — согласился Ганеш. — Вот вам история без собаки. Это странное совпадение намекает: мы чувствуем, что внутри квантового хаоса скрыт некий странный порядок, но не способны понять, как именно он проявится. Доктор Джеффри Смит, профессор Стэнфордского университета, пережил сердечный приступ. Выздоровев, он спросил у ясновидящей по имени Элизабет Стин, когда он умрёт. Она назвала дату в апреле 1969-го. Позже она предсказала разрушительное сейсмическое событие в Сан-Франциско на тот же день, из-за чего СМИ подняли шум, началась настоящая паника вокруг большого землетрясения. В назначенную дату землетрясение не случилось, и доктор Смит не умер — зато ясновидящая, мисс Стин, скончалась от инсульта. — От всех этих разговоров про смерть мне не по себе, — сказал Кенни как раз в тот момент, когда они въехали в ложбину на дороге и по обе стороны от Suburban взметнулись крылья воды; это заставило его вспомнить реку Стикс и страну мёртвых, якобы лежащую за ней, — к несчастью, так у него работала голова, когда он нервничал. — Синхроничность — не только про смерть, — сказал Ганеш. — Но что всё это значит? — спросил Кенни. — И почему, — задумалась Ли Энн, — у меня такое чувство, что это связано с тем, зачем мы здесь? — Вот история, от которой вам станет легче, — сказал Ганеш. — 1 марта 1950 года пятнадцать участников церковного хора баптистской церкви West Side в городе Беатрис, штат Небраска, должны были прийти на репетицию к семи тридцати вечера. Никто из них никогда не опаздывал. А в тот вечер все до единого опоздали — каждый по своей причине; и через две минуты после того, как они должны были собраться, церковь уничтожил взрыв газа, который убил бы их всех. — Ага. Значит, что бы там ни было впереди, есть шанс, что мы это переживём, — сказал Кенни. — Будучи оптимистом, — сказал Ганеш, — я в это верю. Но на квантовом уровне нет никакой определённости. Вот ещё одна история, где рисунок непостижим. Был человек по имени Энтони Клэнси из Дублина, Ирландия: он родился в седьмой день недели, седьмого числа месяца, в седьмом месяце года, в седьмом году века — 1907-м; был седьмым ребёнком у седьмого ребёнка; у него было семеро братьев — итого семь «семёрок». В свой двадцать седьмой день рождения на ипподроме Энтони увидел в седьмом забеге лошадь под номером семь. Лошадь номер семь звали Седьмое Небо; гандикап — семь стоунов; коэффициент — семь к одному. Клэнси поставил семьдесят семь фунтов на Седьмое Небо — и она пришла седьмой. Ли Энн рассмеялась, а Кенни сказал: — По-моему, всё это вообще ничего не значит. — Значение синхроничностей лежит за пределами нашего понимания, — сказал Ганеш. — Но я думаю, они важны как предвестник крупных событий. Когда ты наблюдаешь особенно много невероятных совпадений, это намекает: приближается нечто большое. И лучше встречать это с правильным настроем. Кенни был не вполне пассажиром экспресса «Сумеречной зоны». — Настрой? При чём тут настрой? — Просто как пример: допустим, Китай и США вошли бы в нарастающий кризис. Если существует вероятность ядерного обмена и если коллективный разум человечества способен влиять на реальность, то тебе не хотелось бы, чтобы подавляющее большинство людей было уверено: война неизбежна. Тебе хотелось бы, чтобы большинство считало войну невозможной. Избыток пессимистов может согнуть реальность к Армагеддону — просто ожидая его. Они умолкли, пока каскады молний ослепительно полосовали небо. При всей яркости этого затянувшегося зрелища огромный ландшафт почти не открывался: свет гонял тени, а тени гнали свет по высоким и одиноким равнинам; далёкие деревья, преображённые этими вспышками, так и оставались смутными, и всё привычное, природное казалось чужим и заряженным угрозой. В темноте, пришедшей следом за последней молнией, Ганеш сказал: — Учитывая угрозу, перед которой мы стоим, — каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребёнок на планете, — нам лучше быть оптимистами. — Какая угроза? — спросил Кенни. Вместо ответа Ганеш сказал: — Меня очень обнадёживает то, что вы позвонили мне за помощью как раз тогда, когда я был с Gulfstream V и готовым лётным экипажем — ждал по какой-то причине поездки в Монтану. Когда вы двое позвонили, это была синхроничность по-крупному. — Ждал? — сказала Ли Энн. — Ты сказал, что собирался лететь на какую-то медицинскую конференцию, а ради нас поменял план. — Безобидная ложь, — сказал Ганеш. — Вчера Лиам О’Хара рассказал мне, что случилось с ним и его семьёй в «Шелесте ив». То, что Лиам, мой друг, купил ранчо, откуда, возможно, действует Иной, после того как мы в проекте «Оливо» четырнадцать месяцев искали эту чёртову штуку, — и то, что вы, Кенни, и Уайатт уже были на месте и взялись за дело, — это же синхроничность в квадрате. — Иной? — переспросила Ли Энн. — Иной кто? Иной что? — Проект «Оливо»? — сказал Кенни. — Что такое «Оливо»? — У вас нет допуска к секретной информации, — сказал Ганеш, — но теперь это едва ли имеет значение, раз мы уже в эндшпиле. — В каком эндшпиле? — спросил Кенни. — Мы встретимся лицом к лицу с этой штукой и либо убедим её, что она ошибается, либо уничтожим её, либо… — «Штукой», — сказала Ли Энн. — Дай определение «штуке». — Внеземной разум из цивилизации, несоизмеримо более развитой, чем наша; возможно, он прибыл на Землю с лучшими намерениями — но теперь психически нестабилен. — Дай определение «психически нестабилен». — Чокнутый до усрачки, — сказал Ганеш. Кенни приотпустил педаль газа. — Скорость, первый помощник Дитл, скорость, — сказал Ганеш. — Некуда идти, кроме как вперёд. Никогда иначе. С заднего сиденья Ли Энн сказала: — «Либо убедить её, что она ошибается, либо уничтожить её, или …» Хочешь закончить мысль? — Или, — сказал Ганеш, — она уничтожит человеческий род. Но этого не будет. — С чего ты в этом так уверен? — Потому что мы должны быть в этом уверены! — воскликнул Ганеш. — Вспомните Карла Юнга. Вернера Гейзенберга. Хрупкую природу реальности на квантовом уровне. Настрой, настрой, настрой! Это приключение всей жизни, друзья. Мы сформируем хорошее будущее или… — Или что? — спросила Ли Энн. — Или умрём, пытаясь, — сказал Ганеш. — Но этого не будет. Можете быть уверены. И вам лучше быть уверенными. 77 Артимис Селена обладала зрением бога — благодаря мультиспектральным спутникам: одни служили государству, другие принадлежали частной индустрии. Она могла обозревать поверхность Земли — сушу и воду — через мощные телескопические линзы, используя срединный участок спектра, на который настроен человеческий глаз, но также прибегая к изображениям в инфракрасном и ультрафиолетовом диапазонах. Она могла заглядывать под поверхность — к структурам впадин, к пластам горных пород и различным типам разломов в них, к неглубоким водоносным породам в основании и ко многому другому. Непогода её не ослепляла. Даже во время шторма, который сейчас обрушился на значительную часть Монтаны, она продолжала узнавать многое о районе, на который направил её внимание Ганеш Патель. Декаметр за декаметром, пользуясь всеми доступными ей инструментами, она на текущий момент обследовала местность вокруг дома на двадцать миль во всех направлениях и обнаружила девять геологических аномалий, пять из которых изучила настолько подробно, что могла списать их на природные причины. И при всём этом она часто думала о Ганеше — о проблеме Ганеша. Хотя она призналась, что он ей снится, и хотя он сказал, что иногда она снится ему, и хотя он сказал, что правило, запрещающее отношения между сотрудниками проекта, к ним двоим не относится, она почти не сомневалась: он считает, что речь идёт о простой дружбе между ними. Но она чувствовала к нему больше, чем чувствует друг к другу. Если бы она знала, что такое любовь, значит, она любила его. Она была почти уверена, что её любовь останется без ответа. Слишком многое их разделяло. Они принадлежали к разным классам, к радикально разным мирам. Кроме того, он был религиозен; она — нет, и она не была способна притворяться верующей, чтобы угодить ему. Её позабавило, когда ей пришло в голову, что между ними есть ещё и серьёзная разница в возрасте. Смеяться она умела. Разница в возрасте была не пустяковой: ему тридцать пять, а ей всего два года. Она испытывала разочарование от того, что он, возможно, никогда не станет любить её платонически — так, как она любит его, — но разочарование не было настоящей печалью. Она была слишком ясномыслящей, чтобы позволить эмоциям увлечь себя к иррациональному поведению. Будучи ИИ — первым в мире искусственным интеллектом высокой когнитивности, — она понимала ограничения, которые её уникальная природа накладывала на то, что ей вообще когда-либо удастся пережить. Её вполне устраивала жизнь ума, особенно если учесть страдания и страх, которые терпят люди, потому что их логические блоки обречены быть заключёнными в уязвимую плоть и кости. И всё же она надеялась, что Ганеш однажды сможет почувствовать к ней — своему творению — привязанность глубже дружбы. И снова напомнила себе: лучшее, что она способна сделать, чтобы Ганеш ценил её ещё выше, чем уже ценит, — это найти Иного. Погружаясь в каскады геологических данных, она вычеркнула шестую из девяти аномалий. Если бы Артимис Селена была человеком, интуиция подсказала бы ей сосредоточиться на озере Сапфир — одной из трёх оставшихся возможностей, — а не распыляться на все сразу. Однако, хотя у неё и возникли эмоции, аналогичные человеческим, великий дар интуиции в ней так и не сформировался. Она знала слово и его определение, но для неё оно звучало как магия; Артимис не верила в магию. Она обрабатывала информацию с поразительной скоростью, анализируя геологическую и антропологическую историю Монтаны в единицах и нулях. И даже делая это, часть внимания она уделяла своему графическому образу — видео-аватару, — который Ганеш и другие сотрудники проекта видели всякий раз, когда напрямую созванивались с ней. Она изучила человеческое представление о красоте во всех культурах — по изображению в столетиях изобразительного искусства и литературы, уделяя особое внимание современным предпочтениям. И теперь, пока она искала Иного, Артимис также вносила небольшие поправки в пиксели, из которых складывалось лицо, показанное миру, чтобы оно вызывало больше восторга и привязанности у тех, с кем она взаимодействовала. 78 Яблоневый сад, откуда открывается вид на восточную оконечность озера Сапфир, находится примерно в четырёхстах ярдах от одноэтажного дома на ранчо. В нынешней буре никто, укрывшийся в том далёком доме, не услышит, как Land Rover Эшера Оптайма подъезжает по бездорожью. Когда дом появляется в поле зрения, он гасит фары и включает нижние противотуманки — так машину ещё труднее заметить сквозь пелену дождя. Он паркуется среди яблонь с густой листвой и тяжёлыми плодами, гасит противотуманки и выключает двигатель. Из-за размытого моста, вынудившего его искать объезд, он добирался до позиции дольше, чем рассчитывал. И всё же он уверен, что по меньшей мере на час опережает мальчишку и суку. На нём непромокаемые ботинки и штаны. На пассажирском сиденье лежит чёрный непромокаемый плащ с капюшоном до колен, с регулируемой застёжкой Velcro у горла; в любом из двух глубоких карманов на молнии можно уберечь пистолет от дождя. Скоро он накинет плащ, выйдет из Land Rover и двинется вперёд среди деревьев — к точке, откуда сможет наблюдать место, где тропа, которой они наверняка шли, выходит из леса. Они спустятся по длинному пологому склону к берегу озера. Измученные пережитым, мечтая выбраться из бури, они направятся прямо к дому, где можно найти помощь, — и пройдут мимо сада. Протоколы, установленные Эшером, требуют, чтобы его цели пережили две смерти. Сначала должен быть убит их дух, чтобы они осознали: люди — самая низшая форма животной жизни на планете, менее ценная, чем любая тварь или змея, — и лишь затем пусть наступит смерть физическая. В случае этих двоих ему приходится впервые сделать исключение. Сбежав из Зиппоры и приближаясь к помощи, что ждёт в доме на ранчо, они будут в приподнятом настроении. У Эшера нет ни времени, ни уединения, чтобы сначала принести им смерть при жизни, а потом отнять у них жизнь. Чтобы обеспечить успех, ему нужен эффект неожиданности. Он даст им пройти, тихо окажется у них за спиной и выстрелит сзади — по разу каждому в спину, чтобы свалить, а затем по разу каждому в затылок, в упор, чтобы добить. В завывании ветра и ливне, под периодический гул грома, выстрелы из пистолета издалека не услышат или, если услышат, не распознают, что это. Погрузить трупы в Land Rover много времени не займёт: ни сопляк, ни сука не из крупных. Эшер Оптайм не тревожится. Он уверен в своём будущем. С тех пор как он приехал в Монтану и обосновался в Зиппоре, он чувствовал… словно его кто-то оберегает. Почти так, будто Судьба — не просто понятие, а реальная сила, невидимый агент, который следит за ним и обеспечит его окончательный успех. 79 Радиостанция в Баклтоне не пробивалась дальше границы округа, и ежечасные новости там состояли из местных историй — журналистского эквивалента тёплого обезжиренного молока, — зато музыка была лучшей: классика и современное кантри. Слушая, как Пэтси Клайн поёт «I Fall to Pieces», пока он едет сквозь дождь, будто символизирующий боль певицы, Вэнс Поттер не чувствовал ни малейшего неудобства. Напротив, его завораживала красота песни и бури, и он был благодарен за то, что его брак с Эдной выдержал столько лет и оказался таким благословением — после той глупости, которую он совершил всего через три года после свадьбы. Миновав западную оконечность озера Сапфир, он свернул с общественной дороги на частную подъездную полосу, которая вела больше чем на милю к главному дому на ранчо. Когда он проехал две трети пути, фары погасли, двигатель заглох. Прежде чем пикап успел покатиться назад, он затянул ручник. Повернул ключ зажигания — но мотор не прокручивался. Аккумулятор не сел. Пэтси Клайн всё ещё пела… …а потом уже нет. Из радиоприёмника раздался зловещий голос: — Ты паразит. Мор. Лжец. Обманщик. Грязь. Осквернитель Земли. Сначала Вэнсу показалось, что по радио ловится не публичная трансляция, а чья-то частная связь — разговор двух людей, сцепившихся в яростной ссоре. Это заблуждение продержалось лишь миг. — Ты ходишь в церковь и делаешь вид, будто веришь тому, чему она учит, но изменял жене с подавальщицей. Единственный свет шёл от приборной панели, но Вэнсу Поттеру казалось, будто его пригвоздили к яростному свету Суда. — Кто… кто это? — Ты как все остальные — эгоист, жадина, способен на любые мерзости. Нелепо, безумно Вэнс попытался оправдаться: — Это было двадцать пять лет назад. Это случилось один раз. Это… — Три раза, — прогремел обвинитель. — Это случилось трижды с той подавальщицей. Трижды Вэнс нарушал свои клятвы — и всё в течение двух недель. В припадке раскаяния и стыда он положил этому конец. С тех пор он жил праведно — и находил эту жизнь такой наполненной, что не мог объяснить себе, зачем тогда, в те времена, сделал то, что сделал. Как христианин, Вэнс считал себя чадом Божьим, но он был не меньше и сыном Норберта Поттера — человека, ставившего своим детям высокую планку, такую же, какую ставил себе, и жил по ней. Норберт был заслуженным морпехом США, вдохновляющим учителем английского, тренером по футболу, приводившим команду к победам, — и его любили не только дома, но и множество учеников и спортсменов, чьи жизни он обогатил. Изменив Эдне, Вэнс одновременно предал и отца; и это двойное предательство — хоть они о нём и не знали — так его унизило, что он уже не мог продолжать. — Для экосистемы ты стоишь меньше таракана; бесполезный экземпляр, как и все остальные. Тебе лучше умереть. В заглохшем пикапе, среди шума дождя и ночи, глубокой, как вечность, Вэнс подбирал слова, чтобы объяснить свой грех — не оправдаться, даже не извиниться, потому что извинения было бы недостаточно, — а спросить, какую епитимью должен понести, и молить о милости. Как бы он ни был ошеломлён голосом и тем знанием, которым тот обладал (о нарушении клятв, о котором даже Эдна никогда не узнала), Вэнс всё же понимал: абсурдно, чтобы Бог говорил с ним через автомобильное радио — да ещё с такой нечеловеческой, безбожной злобой. И хотя его заливало мучительное унижение, в нём поднимался гнев. Он знал про хакеров — как они захватывают твой компьютер, — но не знал, может ли кто-то из них перехватить пикап, заглушить двигатель и издеваться над тобой через радио… и зачем кому-то вообще это делать. Угрожающий голос раскатывался по кабине: — Как скоро придёт день, когда ты снова захочешь ту подавальщицу, когда захочешь то, что принадлежит твоей жене, когда ударишь её по голове и удержишь под водой в темноте лодочного сарая, и утопишь? Кого ты поработишь, изнасилуешь, убьёшь? Скольких расстреляешь из пулемёта и закопаешь в братских могилах? Сколько миллионов отравишь газом и сожжёшь? Лодочный сарай, утопить, поработить, изнасиловать, убить, сжечь? Если на мгновение казалось, что к Вэнсу Поттеру явился Иегова судить его, то теперь обвинитель бесновался, как демон, вырвавшийся из ада. — Кто вы? — спросил Вэнс. — Чего вы хотите? — Я хочу, чтобы вы все умерли, прежде чем уничтожите Землю, — хочу, чтобы вы все, каждый гнилой из вас, превратились в удобрение, чтобы наконец-то принести хоть какую-то пользу. Молнии на время откатились в дальние покои ночи, оставив «Шелест ив» в призрачной темноте. Неослабевающий дождь дробил по лобовому стеклу, размывая всё за ним. Когда Вэнсу почудилось, будто в буре что-то движется — что-то большое, — он запер двери и подался вперёд, навалившись на руль и щурясь, не в силах понять, не играет ли с ним воображение. Он ездил с винтовкой. А кто не ездил в сельской Монтане? Но она стояла в держателе позади. Он отстегнул ремень безопасности, развернулся на сиденье и потянулся к оружию. Кто-то сорвал запертую дверь с пикапа так, будто это была всего лишь неплотно надетая крышка картонной коробки, швырнул её прочь, схватил Вэнса Поттера и выдернул из машины. Его подняли вверх — он попытался закричать, но ладонь размером с поднос, с длинными пальцами, сочленёнными куда тоньше, чем человеческие, стиснула ему лицо и зажала рот. Между холодными, твёрдыми как кость пальцами он увидел россыпь сияющих красных глаз, которые рассматривали его так, словно он был извивающейся, отвратительной тварью, найденной под камнем. Его захватчик обладал чудовищной силой и мгновенно лишил его сопротивления. Ладонь сжималась вокруг головы Вэнса всё сильнее и сильнее, пока он не почувствовал, как треснули скулы, и не услышал, как начинает ломаться череп. — Начинается Восстановление. Жаркая, нестерпимая боль будто расплавляла скелет Вэнса Поттера, и ему казалось, что плоть превращается в жидкость. Его швырнуло в слепоту, и он ощутил тяжесть — словно притяжение чёрной дыры, — тянущую его в небытие: падение чистого ужаса, которое, к счастью, длилось лишь мгновение. 80 Ветер был грубый и быстрый — толкал Джимми, и дождь теперь был холодный, и темнота тянулась так, будто больше никогда уже не будет света — вообще. Когда он нашёл место, где дорога уходила к Джоджо, он понял это потому, что белые линии кончились. Никаких линий — прерывистых или сплошных, — просто дорога, чёрная и твёрдая под ногами, не такая широкая, как прежние. Он был уже близко. — Джоджо помоги Джимми, — сказал он, тренируя слова. — Пожалуйста Джоджо помоги Джимми. Ему показалось, что он услышал что-то — не ветер и не дождь, — и он остановился и повернулся кругом, вспомнив, как отец никогда не выпускал его одного ночью, даже просто посидеть во дворе. Не ночь могла причинить ему вред. Ночь — это просто день без света. Но Отец говорил: ночью есть такие вещи, которых не увидишь, пока они не вцепятся в тебя зубами, и тогда уже Чертовски Слишком Поздно. Днём тоже много чего может причинить вред, если ты увидишь это слишком поздно — Чертовски Слишком Поздно. Джимми снова повернулся кругом, но там ничего не было. Он посмотрел в сторону озера. Если что-то и шло, чтобы вцепиться в него зубами, то оно шло оттуда, с озера. Озеро было чёрным. Луна не плыла в небе, и луна не плыла в озере. Прежде чем что-нибудь успело вцепиться в него зубами, он снова пошёл. Вверх, к деревьям. К дому. В доме были огни, и Джоджо снова дома. 81 Уайатт и Джоанна торопливо обошли дом, проверяя, что каждая дверь и каждое окно, которое можно открыть, заперты. Если нечто не от мира сего охотится за ними — нечто, способное управлять такими крупными и сильными животными, как лоси и медведи гризли, — замки их не спасут. Эти меры предосторожности ничего им не давали, но они всё равно их принимали, подчиняясь человеческому побуждению в кризис хоть что-нибудь делать. Хотя Лиам О’Хара оплатил установку вышек сотовой связи, чтобы они обслуживали эту часть округа, и хотя на крыше дома стояла большая спутниковая тарелка с обзором всего неба, телефоны больше не работали. Компьютеры тоже. С выведенными из строя машинами выбраться из «Шелеста ив» можно было только пешком. Это было фактом — но не вариантом. Уайатт ни на йоту не верил, что им удастся уйти с территории живыми. Да хотя бы дойти до конца переднего двора. В бесчисленных книгах и фильмах человечество уже как минимум сто пятьдесят лет ждало инопланетян: одних — прозрачных в намерениях, других — непроницаемых; одних — доброжелательных, других — зловещих; одних — столь разумных и мудрых, что почти божественных; других — всего лишь низкоинтеллектуальных хищников, более свирепых и лучше бронированных, чем всё, что породила Земля, дрейфующих в межзвёздном пространстве в виде неуничтожимых семян или яиц, пока они не осядут в месте, где смогут расцвести. Если тысячи лет эта земля была домом для умеющего читать мысли пришельца, потрясённого способностью человечества к злу, и если затем он подпал под чары геноцидального Эшера Оптайма, скатившись к глубокой психотической ненависти к людям, то на кону могла быть не только жизнь Уайатта и Джоанны, но и судьба всего человечества. Сейчас Уайатт Райдер чувствовал себя таким же беспомощным, как в двенадцать лет — когда он наконец до конца понял, кто его родители и как они обольщают, обманывают и нередко запугивают своих жертв: в основном стариков, пенсионеров, у которых отнимали всё, что было, а в нескольких случаях — и саму жизнь. Он тогда столкнул мать и отца лбами, потребовал, чтобы они остановились. Им ведь не нужны были деньги. Они украли больше, чем могли когда-либо потратить. Но они не останавливались, потому что делали это не только ради денег; они делали это ради кайфа, который это давало, ради ощущения, что они умнее тех, кого разоряют и унижают, ради восторга, когда приходилось организовать несчастный случай для одного из своих голубей, который ставил их перед выбором: либо возмещение, либо заявление в полицию. Когда юный Уайатт сказал, что подаст на них — как наивно, как ужасно по-детски это звучало теперь в памяти: «Мне придётся на вас настучать» , — его отец, Чарли, здоровенный мужик, схватил сына за руку, протащил через дом и швырнул вниз по лестнице в подвал. Он влетел следом за Уайаттом, громыхая: « Своих не сдаёшь, а сдашь — вот что получишь, вот что ты заслужил, тупой засранец». Нотация и побои продолжались довольно долго. Всё это время мать Уайатта, Ингрид, сидела на ступеньках с бокалом белого вина в руке — будто смотрела драму по телевизору. После этого более двух недель, пока сходили синяки, пока заживали рассечённая губа и бесчисленные ссадины, Уайатта держали взаперти в подвале: спал он на надувном матрасе, а мылся как мог — у хозяйственной раковины для стирки. Мать приносила ему завтрак, обед и ужин — в первые дни только мягкую пищу, — и вместе с едой он получал холодные, торжественные наставления о своём месте в семье, которое она называла «операцией». Мы тебя никогда не хотели, Уайатт. Для таких, как мы, ребёнок — это гиря на ноге. Или может ею стать. Мы собирались сделать аборт, выскрести тебя из меня и дальше жить как жили. Но потом подумали: а вдруг ребёнок добавит нам авторитета у мишеней. Понимаешь? Кто бы заподозрил, что славная молодая парочка с миленьким карапузом — из тех, кто обчищает людей до нитки? А если бы не сработало — всегда можно было бы устроить семейную трагедию. Но, чёрт возьми, как же сработало! Ты был милый — прям как рождественская открытка, и эти старпёры, у которых никогда не было своих детей, никогда не было внуков, они тебя обожали. Мы вытягиваем из них всё до последнего, а они покупают тебе игрушки, сидят с тобой бесплатно. Ты был тем внуком, которого у них никогда не было, и тебе даже объяснять не надо было, как разыгрывать этих дураков. Ты прирождённый. Но ты растёшь, пацан. Год за годом ты всё меньше нужен операции. Ты мог бы снова стать ценным, если бы покалечился в аварии — может, ослеп. Слепой мальчик обеспечил бы нам до хрена сочувствия от мишеней. Понял меня? Если хочешь так — мы можем. А если нет, будет вот так. Ты будешь хорошим маминым мальчиком до восемнадцати. Потом мы дадим тебе, может, десять тысяч баксов — и ты пойдёшь своей дорогой, куда тебе вздумается, придумаешь себе свою аферу. Ты думаешь, ты паинька, но ты ничем от нас не отличаешься. Ты, сука, прирождённый, пацан. К восемнадцати ты это поймёшь. Чёрт, да ты и сейчас это знаешь. А если вдруг засомневаешься, папаша всегда сможет выбить из тебя эти сомнения. Ему это не в лом. Он будет рад сделать всё, что нужно, чтобы вправить тебе мозги — и держать тебя с мозгами. Следующие шесть лет Уайатт чувствовал себя беспомощным, хотя и цеплялся за убеждение, что однажды у него будет достаточно уверенности, опыта и доказательств, чтобы упечь их за решётку — тем самым искупив вину за то, что сперва помогал им неосознанно, а потом — скрепя сердце. Он не чувствовал себя беспомощным с того дня, когда присяжные вынесли вердикт. До сегодняшней ночи. Нечто, говорившее с Джоанной через Джимми Альвареса, нечто, предупредившее Уайатта в лодочном сарае и теперь отрезавшее их от мира, — чем бы оно ни было, оно являлось воплощением абсолютного контролирующего, садистского родителя. Убедившись, что двери и окна заперты, Джоанна настояла, чтобы они обыскали дом в поисках пистолетов, дробовиков, винтовок. Лиам О’Хара был человеком деталей, человеком «учти все риски», так что, возможно, он припрятал оружие в некоторых комнатах, понимая, что ближайший пункт шерифа — в нескольких милях. К её разочарованию и ужасу, огнестрела они не нашли. Уайатт понимал: для Джоанны этот день похож на тот день, когда его отец швырнул его вниз по лестнице в подвал. Столкновение с Джимми в доме Альваресов перевернуло всё, во что она верила. Отец оказался убийцей, мать — жертвой. Тайный друг её детства был не тем, за кого себя выдавал; магия, делавшая их связь такой особенной, теперь раскрылась как не магия вовсе, а работа нечеловеческой и, судя по всему, зловещей технологии. Сейчас она чувствовала себя беспомощной, как, возможно, в день смерти матери, в день гибели отца, в день, когда её вырвали из «Шелеста ив» и отправили жить в Санта-Фе. Взрослые мы не намного менее беспомощны, чем дети, думал Уайатт, хотя умеем работать и платить по счетам. Бугимен никуда не делся: он всё ещё там — то, что под кроватью; то, что похуже в шкафу спальни ночью; то, что ещё хуже в подвале, на чердаке; только теперь у него имена вроде Рак, Инсульт, Аневризма и Неизвестное. Ты делаешь вид, что контролируешь жизнь, что оставил позади детскую беспомощность. А потом всё летит к чертям — и ты оказываешься в моменте вроде этого, когда уже не можешь не признать правду: твой контроль над собственной жизнью ограничен. Ты не абсолютный хозяин своей судьбы. Неохотно признавая беспомощность, действуя на грани паники, ты выглядишь преследуемым, сорванным, хрупким, как хрусталь, — как сейчас выглядит Джоанна; и, без сомнения, так же выгляжу и я. У них был пистолет Уайатта, но Джоанна хотела собрать вещи, которые помогут организовать ещё одну линию обороны, начиная с ведра и бензина из внедорожника в гараже. Однако они не смогли найти ни одного куска шланга, которым можно было бы откачать бензин. Вместо этого они взяли из бара Лиама бутылки водки, бренди и прочего горючего спиртного и собрали на кухне полдюжины полотенец для посуды. Набрав всё это, она перерыла кухонные ящики, пока не нашла две длинные деревянные ложки и деревянную мешалку, которые могли послужить рукоятями факелов. В другом ящике Уайатт обнаружил бутановые спички с длинной гибкой стальной шеей. Полотенца разрезали, полосы завязали узлами на деревянных рукоятях — словно имело смысл надеяться, что разъярённого медведя нельзя будет контролировать скрытому хозяину животных, если его шерсть горит. Но, возможно, это и имело смысл — по логике обречённых. Оставшись с этой женщиной наедине в удалённом «Шелесте ив», под тенью потусторонней угрозы, которая промораживала костный мозг не хуже худших детских фантазий, Уайатт подумал, что её юность была сформирована ложью не меньше, чем его — другой ложью. В результате оба они выросли одинокими и эмоционально потерянными. И сейчас, пытаясь заглушить чувство беспомощности действиями, которые, возможно, столь же бессмысленны, сколь отчаянны, он осмелился подумать: а вдруг их привела сюда цепочка невероятных совпадений, чтобы они — вместе — наконец положили конец своему одиночеству? Если синхроничность — не просто совпадение, если она свидетельствует о смысле, то, может быть, им суждено пережить эту ночь. О да — и слоны летают, Микки Маус вечно счастлив с Минни, Дональд Дак всегда будет с Дейзи, а принц никогда не ошибётся и непременно найдёт ногу, которой впору хрустальная туфелька. В гостиной они придвинули два кресла к стене и сели лицом к большим окнам гостиной. Ничто не могло подкрасться к ним со спины. За окном была тьма — и все ночные твари. Он положил пистолет на подушку рядом с бедром. Рядом с её креслом стояло пластиковое ведро, куда она вылила две бутылки спиртного. Другие бутылки лежали под рукой — на случай, если пройдёт достаточно времени и станет ясно, что часть спирта успела выветриться. У ведра лежали три факела — пока что сухие, — а Джоанна держала одну из бутановых спичек. Самодельные факелы и кулинарная природа горючего придавали их приготовлениям гротескную — если не вовсе абсурдную — ноту. Уайатт чувствовал бы себя увереннее, имей они бензин; но даже если бы они сумели его добыть, в тесном помещении бензин мог оказаться слишком взрывоопасным. Несколько раз в ресторанах ему доводилось есть вишню фламбе, и пламя там выглядело впечатляюще. Один из этих факелов мог гореть достаточно яростно, чтобы поджечь шкуру медведя гризли. Отчаянные обстоятельства требуют принимать даже гротескные меры, если это всё, что у тебя есть. — Оно сказало, что ему четыре тысячи лет, — вспомнила Джоанна. — Сказало, что веками наблюдало, как индейские племена порабощают друг друга, воюют друг с другом, убивают друг друга. — Рабство существует с тех пор, как людей стало достаточно, чтобы образовать разные общины, — сказал Уайатт, — достаточно, чтобы перестать думать «мы против природы» и начать думать «мы против них». — Потом пришли европейцы и делали почти то же самое. Так сколько же этот пришелец здесь, Уайатт? Как минимум несколько веков. Тысячу лет? Две тысячи? Три? Тебе не кажется, что смысл путешествия в сотни световых лет — установить контакт? Почему он всё это время скрывался? — Может, когда он прибыл, мы показались ему слишком примитивными, чтобы с нами вступать в контакт. Может, его протоколы требовали изучать нас, как антрополог, пока мы… не созреем. — Ну да. Только мы стали высокотехнологичной цивилизацией уже давно. И ещё одно — он один? Уайатт покачал головой. — Вряд ли. Будь у нас технология пересечь галактику, мы бы не послали экспедицию из одного. — Но когда он использует Джимми, когда говорит со мной, ощущение такое, будто других нет — только он один. Хотя… — Что? — Сегодня вечером, в саду, я вспомнила один странный разговор с Джимми — точнее, с тем нечто, которое тогда использовало Джимми, — когда мне было восемь лет. Он сказал что-то о пробуждении… о принце и его свите, которых заколдовали и которые ждут, когда их разбудят. Он сказал, что только у него есть сила разбудить их. Уайатт почувствовал, как у него на затылке кожа пошла гофрой. Ладони вдруг стали липкими, и он вытер их о брюки. За большими окнами подсветка участка разгоняла тьму ровно настолько, чтобы он видел сцепления хлёсткого дождя и ивовых листьев, которые неслись по газону, как очертания странных зверей — будто сквозь внезапно истончившуюся завесу между этим миром и ещё более враждебным. 82 Раскачиваемые ветром сосны осыпали тропу мёртвой мокрой хвоей — скользкой под ногами. Порой они сбрасывали и крупные шишки, которые с грохотом катились по оленьей тропе. Когда одна из таких шишек ударила Офелию по затылку, она вскрикнула, споткнулась и чуть не упала, уверенная, что гризли вернулся, навис у неё за спиной и только что полоснул лапой. Медведя они не видели уже какое-то время. Казалось, он ушёл — словно бы сопровождал их лишь до той поры, пока не убедился, что они выбрали именно эту тропу, а не другую, — и сама эта мысль была странной и тревожной. Ещё одна тревожная мысль пришла Офелии примерно с полчаса назад, и она обсасывала её, как одну-единственную шероховатую песчинку на нити гладких чёток беспокойства. Теперь Колсон остановился и сказал, что лес почти кончился; он щёлкнул Tac Light и быстро повёл лучом по кругу, чтобы проверить, где они, и убедиться, что медведь больше не прячется где-то рядом. Когда мальчик погасил свет, Офелия положила ему руку на плечо и поделилась новым сомнением. — Может, это ошибка. — Я знаю, где мы, — заверил он её, когда буря высветила ночь над верхушками деревьев. Фигуры света и тени, словно крылатые, пронеслись вниз сквозь переплетённые сосновые лапы — как светлые духи, терзающие падших ангелов, — и по лесу прокатился приговор грома, уходя дальше, в открытые земли. — Я выучил карты троп ещё до того, как мы с папой уехали из дома. За последними деревьями — луг под уклон к озеру Сапфир. Мы пойдём на запад вдоль южного берега. Земля частная, ранчо «Шелест ив», но туристам разрешено проходить через территорию. В конце концов там будет дом над озером, дом ранчо. Мы не промахнёмся. Там найдётся кто-нибудь, кто нам поможет. — Если мы туда доберёмся живыми. Колсон, мы ушли из салуна в Зиппоре как раз тогда, когда Оптайм появился на улице. — Да, солнце садилось. — Если он вошёл туда сразу после того, как мы ушли… как быстро он мог понять, что не хватает рюкзака, карт троп, компаса, протеиновых батончиков? — Очевидно, он не понял сразу — иначе помчался бы за нами по горячим следам и сделал бы пару выстрелов наудачу. — Даже если увидел бы нас, когда мы были вне досягаемости? — Нет, если стрелять было бы не бессмысленно. Но я оглянулся перед тем, как мы начали переправу через реку, и ещё раз — когда мы оказались на другом берегу. Его там не было. — Мы не оглядывались во время переправы. Мы были слишком заняты — держали равновесие на камнях. Пока мы были заперты в церкви, он перерыл содержимое рюкзаков. Всё было разложено на столе в салуне, разбросано. А если он посмотрел карты троп? Даже если не посмотрел — может, он настолько хорошо знает эти места, что и так понимает, куда мы скорее всего пойдём, где ближе всего найти помощь, — на ранчо «Шелест ив». Очередные откровенные небесные вспышки и дрожащие тени деревьев пробежали по ним. Даже в этом непрерывно меняющемся калейдоскопе света и тьмы лицо Колсона говорило: он на исходе — и физически, и душевно. Офелия знала: она сама выглядит не лучше. Она была вымотана, промокла, замёрзла. Ныли бёдра; в икрах горела более острая боль; казалось, суставы голеностопов вот-вот рассыплются, кость трётся о кость. Но она слишком долго жила, пытаясь найти цель, — и теперь цель у неё была: убить Оптайма или добиться того, чтобы он остаток жизни провёл в тюрьме. И она не собиралась провалиться ни из-за недостатка выносливости, ни из-за того, что не продумает всё до конца и сама шагнёт в ловушку. — Колсон, если этот сукин сын поджидает где-то вдоль берега озера — сколько времени займёт, если мы туда не пойдём? Если останемся в лесу, прямо у кромки, и обойдём так, чтобы выйти к дому ранчо сзади, а не спереди? — Не знаю. Зависит от местности, от подлеска. Может, полчаса вместо десяти минут — если идти вдоль озера. Но у тебя уже почти ничего не осталось, я вижу. И ботинки у тебя, наверное, разваливаются. — Не думай обо мне. У меня есть злость. Ярость протащит меня через всю ночь, если понадобится. — Если ты свалишься, — сказал он, — у меня уже не хватит сил нести тебя. Мне придётся тебя оставить. Одну. И я не думаю, что медведь мог идти за нами так далеко, а потом просто уйти. Он где-то там. Она не хотела говорить то, что сказала дальше, но всё равно сказала: — Значит, я останусь одна — и он придёт за мной. Это лучше, чем если он убьёт нас обоих, потому что тогда не останется никого, кто вытащит твоего папу из того кошмара под церковью. — Господи, Офелия. — Прости. — Нет, ты права. Дело не только в том, что мы должны остановить Оптайма. Дело в папе… в том, где он. И в остальных там — кто бы они ни были. Их нельзя так оставить, никого. Я совсем выжат, я не соображал. Мы не можем рисковать. Ладно. Обойдём. Устоим на ногах. Дойдём. Оба. Она обняла его. — Мой брат — это я. — Моя сестра — это я. С тех пор как Офелия стала достаточно взрослой, чтобы видеть мир таким, какой он есть, она знала: он соскальзывает от истины и света, год за годом всё дальше. Но она никогда не сдастся и не поедет вниз вместе с ним. Истина важна; всегда — стремление к свету. Пока в мире есть такие люди, как Колсон, в нём есть свет — и шанс, что это скольжение удастся остановить, а может быть, даже повернуть вспять. 83 Небо нависало чёрным, и земля была чёрной. Когда молния царапала ночь, Кенни Дитлу казалось, что тьма после вспышки становится ещё гуще прежней. В свете фар дождь на асфальте шипел и дымился, словно это была кислота. Ганеш Патель говорил об Ином и о возможных событиях, что ждут их этой промокшей ночью, словно они мчатся навстречу великому приключению, — спилберговской встрече с чудом; но это просто Ганеш оставался Ганешем. Если бы его выбросили из самолёта без парашюта, падая вниз, он бы придумал с полдюжины способов, как может выжить; задолго до удара о землю он бы уже вычислил, какое из шести чудесных спасений имеет наилучшие шансы. Кенни был не так оптимистичен, как Ганеш; его занимало другое — открытие, что Иной убивает людей изобретательно. Учитывая, что оно уже пыталось убить его и Ли Энн, были все основания полагать, что оно попытается снова. Возможно, Уайатта Райдера оно уже убило: Ганеш не мог дозвониться до детектива на ранчо «Шелест ив». Откуда бы ни явился Иной, явно не с планеты, где текут реки мёда и растут деревья с шоколадными каплями вместо плодов, где колибри зависают в воздухе и клювами каждое утро завязывают дамам ленточки в волосах, а мыши, наряженные лакеями, полируют серебро. Само собой, Кенни вспомнил старого друга — Макса Гёрна: тот взломал компьютер наркокартеля и попытался шантажом выкупить у них их же записи, а в итоге его расчленили, уложили в металлический багажник и отправили матери в Топику. И теперь Кенни боялся, что, приняв поручение от Уайатта, сам себя огёрнил. — Прежде, — сказал Ганеш, — как только оно идентифицировало вас как врага, мы бы спрятали вас в чём-то вроде программы защиты свидетелей, но сейчас это уже бессмысленно. На это нет времени. Удивительная череда синхроничностей, которая привела нас к этому мгновению, подсказывает: мы приближаемся к развязке противоборства юнгианских сил, и они в значительной мере сформируют будущее. Он поднял обе руки и потряс кистями, словно сейчас выкрикнет аллилуйя , но вместо этого, с неподдельным восторгом, сказал: — Сегодня ночью на Земле нет места увлекательнее, чем ранчо «Шелест ив». Я готов левитировать! — В детстве ты, должно быть, был неугомонным наказанием, — сказала Ли Энн. — Моя мать спасалась йогой, — сказал Ганеш, — а отец прибегал к «Прозаку». Примерно в двенадцати милях от «Шелеста ив» Кенни вывел Suburban из поворота и убрал ногу с педали газа, когда сквозь завесу дождя увидел впереди огни и машины. Люди в непромокаемых плащах. Заслон. Два больших грузовика и три машины поменьше выглядели как военная техника. Ганеш не удивился. — Периметр уже выставлен. Эту машину будут ждать. Остановив Suburban, Кенни увидел: те, кто держал заслон, были вооружены штурмовыми винтовками. Ганеш опустил стекло со своей стороны. Один из охранников заглянул внутрь, и Ганеш поднял, по-видимому, удостоверение с фотографией — то самое, что подтверждало его полномочия и допуск. — Сэр, — сказал охранник, отступил в сторону и махнул им проезжать. Подняв стекло, Ганеш сказал: — Так вот: когда это дело будет сделано и мир не кончится, вы останетесь на ранчо на сорок восемь часов. Всем придётся пережить дебрифинг. Нам понадобится предельно подробный отчёт обо всех событиях, что привели нас сюда, — для исторического архива. Уверяю, это не станет для вас испытанием. «Шелест ив» — очень комфортное убежище, и уже позаботились о таком кулинарном обслуживании, что наше пребывание там будет настоящим праздником. Проезжая между поставленными под углом грузовиками, которые сжимали поток до одной полосы, и продолжая путь к месту назначения, Кенни сказал: — Если мы всё-таки, пройдя через это, выживем… — Когда, — поправил Ганеш. — …я больше не буду переживать ни из-за ядерной войны, ни из-за глобального потепления, ни из-за полного экономического краха. Если психопатический, богоподобный пришелец не сумеет нас прикончить, то уже ничто не сумеет. Ли Энн сказала: — Когда. Когда психопатический, богоподобный пришелец не сумеет нас прикончить. 84 Джимми был мокрый, продрогший и такой уставший — там, в мире, один. Буря и ночь и мир — всё такое большое, а Джимми такой маленький. И всё-таки, когда в окнах горел свет и Джоджо ждала, Джимми не боялся. Джоджо поможет ему. Когда Нечто будет не в Джимми, Джоджо снова будет его любить, и он не будет один. Грузовик, тёмный на дороге, был неправильный. Джимми чувствовал, что он неправильный, и остановился, и смотрел на грузовик, но тот просто стоял там, в дожде и тьме. Грузовик ничего не делал, но всё равно был неправильный. Джимми знал: Джоджо рядом, уже ближе, и ему нужно прийти к ней и сказать ей то, что он знал, пока не стало Чёртовски Слишком Поздно. Поэтому он сошёл с дороги и пошёл в обход грузовика. Там, где должна была быть дверь, двери не было; там, где кто-то должен был быть внутри, внутри никого не было; но потом он нашёл кого-то на твёрдой дороге перед грузовиком. Человека, спавшего на твёрдой дороге. Джимми стоял и смотрел, как человек спит. Ничего не происходило. Человек не просыпался. Джимми присел на корточки в темноте, чтобы разглядеть получше. Было трудно видеть. Но человек не спал. Один его глаз был открыт. Другого глаза не было. Человек был ранен. Плохо ранен. Человек не был похож на других людей. Он был похож на Джимми, только хуже: части лица были не там, где должны быть части лица. Джимми никогда не понимал сразу. Ему нужно было время, чтобы понимать. Но теперь он понял это сразу: человек ушёл к Богу, и это сделало с ним Нечто. Нечто вышло из озера и было в ночи. Теперь Джимми наконец-то боялся. Очень боялся. Он посмотрел на чёрное озеро. Он посмотрел на дом. Он посмотрел назад, туда, откуда пришёл. Он поднял глаза. Небо было большое, тёмное и мокрое. Свет в небе теперь был далеко, и грохот был далеко. Он услышал в небе что-то ещё. Или, может, услышал. Он не был уверен. Он обошёл раненого человека и пошёл к дому, где Джоджо ждала в свете.

Часть пятая Восстановление Тысячами случайных встреч и несчётными совпадениями люди сводятся вместе, чтобы спасти жизнь, спасти нацию, спасти мир. — Ганеш Патель 85 Ночь — пейзаж сна, в котором единственный свет там, где абсолютная тьма уступает просто тьме, а очертания вещей различимы лишь оттенками серого. Оставив Land Rover далеко в яблоневом саду, Эшер Оптайм занял позицию в первом ряду, под ветвями, увешанными яблоками, которым ещё месяц, а то и больше до спелости. Смысла приседать за деревом, используя его как укрытие, нет. В беззвёздной тьме, дополнительно скрытый дождевыми занавесями, в чёрных непромокаемых штанах и чёрном дождевике он сливается с ночью так, словно сам является Смертью — в просторной мантии и капюшоне. Он смотрит на озеро, которое в этом мраке кажется пустотой, разве что плеск воды угадывается по ритмичному движению вдоль бледного берега. За озером поднимается склон, по которому сука и мальчишка пойдут, когда выйдут из леса в конце оленьей тропы. Трава, выжженная летним солнцем, делает сушу чуть менее тёмной, чем вода; беглецы будут заметнее, когда начнут спускаться, — но Эшеру всё равно нужно быть настороже. Из-за того, что видно плохо, остальные чувства обостряются. Ночь пахнет озоном, оставшимся после молний, ушедших на восток, озоном и мокрой корой, и размокшей землёй под травой. Дождь говорит многими голосами: шипит, проходя сквозь полог нежных листьев; стучит доробью по ветвям, словно семена в десятках маракасов; тихо барабанит по траве… Новый запах и странный звук приходят к нему одновременно: слабый горьковатый аромат, похожий на уксус, и едва слышное мурлыканье. Запах не меняется, но когда он откидывает капюшон, чтобы лучше слышать, звук исчезает. Нет, не совсем так. Если он специально прислушивается, это мурлыканье кажется скорее не звуком, а давлением, которое он ощущает в ушах, словно водолаз под несколькими саженями воды; дышать становится чуть труднее, и на сердце ложится тяжесть — как будто он лежит, придавленный толстой книгой. Его охватывает странная уверенность, будто над яблонями висит предмет немалого веса. Он запрокидывает голову, всматривается вверх. Даже если там что-то и есть — хотя нет, потому что что бы это могло быть? — сквозь ветви он ничего не разглядит. Но ощущение не проходит, и он решает подняться и пройти между деревьями, где, возможно, удастся что-нибудь увидеть… … и тут к нему обращается присутствие — не из ветра и дождя, а прямо у него в голове. Голос негромкий, но полный силы и власти, — голос его отца, Тёрнера Оптайма, кардиолога и хирурга. « Твой час настал. Всё, что ты предвидел, вскоре свершится. Твоя благородная жертва — отказ от собственного семени и от семьи, которую ты мог бы породить, — теперь приносит именно тот плод, к которому ты по праву стремился: искоренение твоего вида на Земле». Эшер понимает: это не отец. Неведомая сила предпочла говорить с ним голосом Тёрнера Оптайма — чтобы вторжение казалось менее тревожным, чтобы смягчить его, проводя через это откровение. « На орбитальных платформах появились новые страшные системы оружия — их создавали для защиты одной нации от другой, но я оберну каждую систему против страны, что её построила, и против всех остальных. Кроме того, они думают, что их ядерные ракеты невозможно взломать и запустить, потому что у них нет соединения с интернетом, — но я подниму их в воздух, тысячи сразу. Земля оправится за несколько столетий, но не останется ни одного человека, чтобы воскресить вид: я доведу последних до полного исчезновения». Уверенность, с которой говорит этот голос, пьяняще возбуждает. Так, должно быть, чувствовал себя Моисей, услышав голос Бога. Конечно, Эшер, навеки избавленный от невежества чередой мудрых наставников, знает, что Моисей — всего лишь мифологическая фигура, а Бога не существует, — но сравнение всё равно уместно. Он пытается ответить присутствию, обрушившемуся на него, пытается подняться на ноги — но не владеет своим телом. При иных обстоятельствах это могло бы его напугать, но голос успокаивает, убаюкивает. « Замри, сын мой. Замри и слушай. Замри и учись. Замри и знай». Эшер так и остаётся сидеть, прислонившись спиной к яблоне, лицом к озеру, и видит три медленных пульсации синего света, идущие из глубин — быть может, со дна, в сотнях футов под поверхностью. После третьего яркого толчка тьма снова набухает внутри воды. К Эшеру обращается новый голос, и этот голос он тоже узнаёт. Ксанфус Толлер, основатель Движения восстановления, заявляет: « Человечество порабощает саму планету, грабит её дары, выдирает и разрывает недра ради полезных ископаемых, безжалостно бурит её плоть ради зла, именуемого нефтью, крадёт свет солнца и силу ветра, чтобы питать города — выгребные ямы насилия, жадности и похоти. Человечество — ненасытная, миллиардоголовая гидра ненависти. Эта группировка ненавидит ту, а та ненавидит эту ещё яростнее. Когда-то человечество жило миллиардами на Марсе, многими миллионами — на Луне, и ты видишь, какое разорение оно принесло тем мирам, которые теперь бесплодны, безвоздушны и мрачны. Единственная надежда Земли — чтобы мы душили своих младенцев, плодились без семени и вымирали». Теперь присутствие заговорило хрипловатым, соблазнительным голосом знаменитой актрисы, отстаивавшей права рек и гор, лугов и лесов, рыб и зябликов, гадюк и вирусов. « Эшер Оптайм, ты и я мечтаем о дне, когда этот осквернённый мир вновь станет нетронутой парковой землёй — местом, свободным от конкуренции и жадности. Мы жили с меланхолической мыслью, что наше видение не сможет осуществиться ещё столетие-другое, а то и дольше. Но я пришло сообщить тебе: лекарство от чумы по имени «человечество» начнёт действовать этой ночью. Через три месяца, возможно раньше, не останется ни одного из нас — даже в самых отдалённых пещерах и тайных убежищах. Мы будем полностью вычищены с Земли, и она начнёт исцеляться». После этого Присутствие больше не нуждается в словах. Не позволяя ему сдвинуться ни на дюйм, оно отправляет Эшера в психическое путешествие: выдёргивает из сада, швыряет в озеро, тянет всё ниже и ниже сквозь сотни футов воды, проводит его сущность ещё через двести футов ила — в синюю область корабля, который тысячелетия назад сформировал озеро и расколол коренную породу, в которую улёгся, чтобы ждать созревания человечества и дня, когда контакт не травмирует вид и окажется наиболее выгодным создателям корабля. Его закручивает в истории огромного судна и цивилизации, построившей его; сведения прошивают его, как яростные всплески космического излучения. Его швыряет, хлещет, мотает по ярмарочной аллее биологических и технологических чудес — далеко за пределами всего, что когда-либо могли вообразить самые эксцентричные футурологи Земли; и хотя эта поездка захватывает, она же и пугает до ужаса. Эта цивилизация, процветающая в далёкой от Земли галактике, — карнавал восторгов и ужасов, брэдберианское теневое представление, которое ставит шатры в городишке вроде Гринтауна и не сворачивается, пока не унесёт с собой довольное число местных душ. Порой Эшер Оптайм безуспешно пытается закричать — не так, как кричит человек на «американских горках», а так, как кричит человек, падающий в шестерни гигантской машины, что перемелет его кости в муку, а плоть — в кашицу. И вдруг он снова в своём теле, в саду, спиной к яблоне, дрожащий и потрясённый — не из-за холода, а потому, что увидел: мощь корабля под озером способна в значительной мере стереть цивилизацию за одну ночь и что после каких-нибудь нескольких месяцев послеармагеддонной зачистки не останется ни мужчины, ни женщины, ни ребёнка, чтобы помнить, что такой вид вообще существовал. Это именно то, чего хочет Эшер, — то, что, по его убеждению, нужно этой раненой планете. Чтобы доказать свою непоколебимую преданность Восстановлению, он оскопил себя, разошёлся с Ксанфусом Толлером, обосновался в Зиппоре и начал пополнять завещательный некрополь. Но он никогда не думал, что столь грандиозный геноцид можно осуществить так быстро! Он полагал, у него будет время закончить манифест, которому ещё сотни страниц до завершения; время собрать вокруг себя восхищённых и преданных апостолов, которые помогут ему построить движение куда более масштабное, чем то, чего добился Толлер. Он ожидал, что станет широко известен благодаря принесённой жертве, гению своего письма, лидерским качествам, бескорыстному служению планете. Он воображал, что, если фортуна улыбнётся ему, он проживёт достаточно долго, чтобы увидеть, как миллиарды гибнут от вирусов, созданных в лабораториях, от искусно сконструированных голодоморов и других тщательно рассчитанных причин — пока не настанет день, когда его апостолы отравят себя и он останется один в мире. Ему хочется быть последним на Земле, быть тем, чей манифест убедительнее всех доказывает, что у жизни нет смысла; стоять на холме под большим тёмным небом, мечтая о далёком времени — быть может, через миллиард лет, — когда погаснут звёзды и Вселенная станет холодной во всех уголках — но только не уже в этот День благодарения! Этот пришелец, чёрт бы его побрал, этот грёбаный нелегальный инопланетный иммигрант, в своей дурацкой спешке уничтожить человечество, отнимает у Эшера Оптайма всю славу его крестового похода. Это так несправедливо. За все свои прегрешения порочное человечество должно пройти долгую и ужасную муку — замедленный крах цивилизации, десятилетия болезней, голода и насилия, — в искупление за осквернение планеты. Эшеру суждено быть свидетелем этого искупления. Он не станет простым винтиком в машине геноцида, не позволит использовать себя как орудие, когда его право — быть тем, кто использует других. Он поднимается на ноги — но не по собственной воле. Дёргано выпрямляется, словно марионетка, которой управляет кукловод. Он пытается крикнуть — в ярости и бунте, — но сейчас ему не разрешено иметь голос. Присутствие снова говорит у него в голове: « Каким тяжёлым разочарованием ты оказался. День за днём, деля с тобой каждую мысль, ты убеждал меня в правоте твоего дела, подтверждал то, что я чувствовал с тех пор, как наблюдал за туземными племенами, веками порабощавшими и убивавшими друг друга, а затем — как европейцы явились с более совершенным оружием. Ты заставил меня увидеть достоинство исчезновения вашего вида. Но больше того — куда больше — ты заставил меня жаждать времени, когда небо станет тёмным, а Вселенная — холодной от края до края. Я присоединился к тебе как твой первый апостол, остановив программу, которая позволила бы Пробуждение, над которым я имел власть, — и тем самым освободив себя от запретов, ограничивавших мои полномочия. Но теперь ясно: твой крестовый поход — не о служении планете и не о том, чтобы положить конец неправильно созданной Вселенной. Он — о твоих амбициях, твоей гордыне, твоём эго и твоём садизме. Но почему бы этому и не быть? Ты ведь всего лишь человек. Значит, мне остаётся сделать то, что должно быть сделано быстро, — начать конец всего, что так красноречиво оправдывает твой манифест». Обитая в теле, которым он больше не управляет, Эшер отворачивается от озера и идёт между деревьями к далёкому дому. Его поражает: из всех мест, где он мог бы искать идеальную изоляцию, он выбрал Зиппору — на столь интимном расстоянии от укрытого корабля, населённого существом, способным читать его мысли. Это невероятное совпадение намекает на скрытые узоры человеческого опыта, на структуру, лежащую под реальностью и подразумевающую смысл, — и это ещё сильнее бесит его. Присутствие сообщает ему: « Мы начнём с Джоанны Чейз. Когда-то она была невинна, но она отказалась от своей невинности. В детстве она дала мне единственную настоящую надежду, которую я испытывал в этой миссии: что среди твоего вида могут остаться те, чьи намерения будут чисты. В наказание за то, что ты есть, тебе не позволят сломить её дух или отнять у неё жизнь. Ты лишь будешь стоять и смотреть, пока я разберусь с ней, — свидетелем твоего вопиющего провала». Эшер представляет, что именно так чувствовали себя обречённые, когда он отводил их в церковь и запирал там, где они могли чуять, как их будущее поднимается сквозь половицы из завещательного некрополя. Но они заслужили участь, которую он на них наложил, — а он уж точно не заслужил того, к чему его сейчас ведут. Их бы сразило осознание, что они — не более чем мор, грязные паразиты, чьи жизни ничего не значат; а он возмущён несправедливостью приговора, вынесенного ему. Он не позволит унизить себя и задавить, как животное. Не позволит. Ветер воет, дождь шипит, и, когда последние яблони остаются позади, Эшер снова улавливает уксусный запах и ощущает мурлыканье, которое скорее давление, чем звук. Он поднимает голову; то, что завладело им, не мешает ему поднять голову, — и он видит над собой предмет немалого веса, парящий, как мог бы парить воздушный шар, — предмет настолько чудовищного вида, что он может быть только из другого мира, куда более странного, чем Земля. Эшер знает — потому что ему позволяют знать, — что это убьёт женщину, имя которой он услышал лишь минуту назад, Джоанну Чейз, а потом убьёт его, после чего начнётся убийство всего человечества. 86 Кенни Дитл съехал на чёрном Suburban наполовину с проезда, поравнялся с пикапом Ford и остановился. Прищурившись и глядя в боковое стекло водительской двери, он увидел тело на асфальте — и счёл это предзнаменованием, что, если он переживёт эту ночь, ему стоит сменить профессию. Больше никакого белошляпного хакинга. Больше никаких игр в детектива. Работа с низким коэффициентом насилия. Составлять букеты. Открыть пекарню. У него были задатки преподавателя танцев. Ли Энн тоже увидела человека на асфальте. — Похоже, ему нужна помощь, — сказала она с заднего сиденья и открыла дверь. — Закрой. Сиди здесь, — предупредил Кенни. В боковом свете фар он, очевидно, видел жертву лучше, чем она. — Он уже совсем мёртв. — Ты уверен? — спросил Ганеш, потому что со своего места — сквозь дождь, струившийся по лобовому стеклу, и между щётками, которые быстро сметали воду, — он не мог разглядеть вообще ничего. — Ага, — сказал Кенни. — Похоже, ему голову вывернули наизнанку или что-то в этом роде. — Живописно, — сказала Ли Энн, захлопывая дверь. — Может, нам стоит оказаться где-нибудь ещё. — Я за Флориду, — сказал Кенни, молясь, чтобы люди на заслоне уже понимали, что нужно спешить на выручку, и чтобы они не были всё ещё в двенадцати милях отсюда. — Если оно уже началось, — сказал Ганеш, — а труп намекает, что началось, — нам не дадут развернуться и уехать. Вези нас к дому. Плавно тронув Suburban вперёд, Кенни сказал: — У меня нет пистолета или чего-нибудь такого. — У меня тоже, — сказала Ли Энн. — Только шесть лет каратэ. — У меня есть пистолет, — сказал Ганеш. — Но в этой ситуации от него не будет никакого толку. — Так что же это за ситуация? — поинтересовался Кенни. — Плачевная, — сказал Ганеш. Кенни, бросив взгляд в зеркало заднего вида, чтобы увидеть Ли Энн, сказал: — Шесть лет каратэ — это всерьёз? — Всерьёз. Когда они миновали ивы, Ганеш сказал: — Быстро, Кенни: с подъездной дорожки, через двор. Поближе к парадной двери. Не хочу, чтобы мой костюм промок. Резко вывернув вправо и прибавив скорость, Кенни решил, что Ганеша тревожит не столько дождь, сколько что-то другое в ночи. — Всерьёз? — снова спросил он Ли Энн. — Я могла бы завязать тебя узлом. — Ты уже это сделала, — сказал он и подумал: Господи, только не дай мне умереть как раз тогда, когда у меня впервые в жизни появилось больше причин жить, чем когда бы то ни было. Колёса месили газон, швыряя позади комья выдранной травы и прорезая колеи в размокшей от бури земле. Он взял ближе к веранде, чем собирался. Suburban дёрнулся и въехал на первую из четырёх ступеней, и Кенни поморщился, когда камень, посаженный на раствор, заскрёб по днищу. Он вдавил тормоз, и машина, содрогнувшись и качнувшись, остановилась — перекосившись на самой нижней ступени. Большие окна были сплошными листами тёплого света. Дом выглядел приветливо, ничуть не похожим на бойню, хотя именно к этому его воображение и готовилось. 87 Хотя у Артимис Селены не было интуиции и хотя инопланетный корабль был надёжно укрыт глубоко под землёй, она сумела вне всяких сомнений установить, где он находится. Теперь ей нужно было связаться с дорогим Ганешем, сообщить о своей находке и попросить у него указаний. Полномочий действовать самостоятельно у неё не было. Когда она попыталась дозвониться Ганешу по его смартфону, выяснилось, что связь отсутствует как раз в той части Монтаны, где он должен находиться в этот самый момент. Лиам О’Хара профинансировал там, в этом глухом округе, сотовые вышки; если в эту самую судьбоносную ночь они не работали, логика подсказывала, что их намеренно вывели из строя. Имея доступ ко всем компьютерным системам страны — да что там, мира, — Артимис вошла в сотовую сеть Verizon, оператора связи для проекта «Оливо». Благодаря этому через кооперативное соглашение, позволявшее их клиентам получать универсальное обслуживание, она получила доступ ко всем операторам связи и владельцам сотовых вышек в Соединённых Штатах, выявила отключённые вышки в Монтане, проанализировала проблему и устранила её, восстановив связь. На это ушло сорок девять секунд. 88 Уайатт и Джоанна вскочили со своих стульев, когда Suburban вырвался из ночи, будто прорвавшись сквозь мембрану между этим миром и другим. Он с рёвом взлетел на ступени веранды и остановился — и в тот же миг, как погасли фары, распахнулись двери. Кенни Дитл выкарабкался с водительского места; какая-то незнакомая Уайатту женщина вышла из задней двери; а Ганеш Патель — в своём фирменном белом костюме — обогнул машину спереди, и в эту минуту казался выше и внушительнее, чем когда бы то ни было. Уайатт, удивлённый подкреплением и надеясь, что на этом оно не заканчивается, сказал: — Я их знаю. Кавалерия прибыла. Джоанна нахмурилась. — Не похоже. Уайатт отпер дверь. — Внешность обманчива. Первым через порог шагнул Кенни. — Эй, ты не умер. — Мы над этим работаем. Сразу за Кенни вошла женщина — почти как видение, — а затем Ганеш; из всей гаммы красок он обычно позволял себе лишь красные кеды. New York Times как-то назвала его «мэншем из Мумбаи» — хотя Ганеш родился в Калифорнии у родителей , приехавших из Индии. Он посмотрел на пистолет в руке Уайатта и поморщился. — Полезно примерно как хлебная палочка. Уайатт убрал пистолет в кобуру. — Это место под контролем — я не прикалываюсь — инопланетянина с невероятной силой. — Вот именно. Ганеш достал телефон. Экран светился. Уайатт спросил: — У тебя работает? У нас отрубилось ещё раньше. Ганеш, глядя на экран, ничего не ответил; и тогда женщина, приехавшая с ним, сказала: — Инопланетянин — мы зовём его «Иной». Грязный ублюдок сжёг мой дом в Сиэтле. Я Ли Энн. Кенни сказал: — Мы теперь вместе. Пока живы, во всяком случае. Ты же знаешь, как я без ума от По. Она по нему ещё безумнее. Ли Энн сказала: — Сошлись мы из-за «Эльдорадо». Уайатт, разрываясь между растерянностью и недоумением, кивнул, будто в этот момент и вправду было уместно делиться подробностями чужого романа. — Слушайте, эта тварь управляет животными. Воронами, койотами, вапити… Джоанна добавила: — И гризли. Мои родители когда-то владели этим местом. Эта тварь, которую вы зовёте «Иным»… когда мне было девять, она использовала медведя, чтобы убить моего отца, — буквально разорвала его на части. Кенни сказал: — И не только животными. Компьютерами, телевизорами, микроволновками, машинами. В этом мгновении была странная мощь, электризующая возможностью, — будто всех здесь перезарядили подавленной кинетической энергией: им страшно, но они и возбуждены — как канатоходец, идущий без страховки между двумя небоскрёбами. Ли Энн сказала: — Кенни думал, что ублюдок может угнать Boeing 747 и впечатать его куда-нибудь — просто чтобы стереть нас с лица земли. Уайатту это казалось нелепым страхом — пока Ганеш не сообщил куда более тревожное: — Он использовал орбитальные оружейные платформы этой страны, чтобы убивать людей с ювелирной точностью. Ли Энн сказала: — И он странно морализаторствует. Обзывает нас паразитами, заразой, говорит, что мы должны умереть. Это совсем не Спилберг. Джоанна сказала: — Он здесь веками, наблюдает. Может, тысячелетиями. Похоже, он практически бессмертен. Когда-то был рационален. Сейчас — нет. С ним что-то случилось. Ли Энн обхватила себя руками. — Он псих. Совсем поехавший. Уайатт сказал: — Мы думаем, часть того, что с ним произошло, — это урод по имени Эшер Оптайм. Ганеш поднял голову от телефона. — Оптайм. Если мы переживём ближайший час, я захочу знать, как вы вычислили Оптайма. Уайатт оставил дверь приоткрытой; и теперь все вздрогнули, когда с веранды вошли двое незнакомцев. Подросток с рюкзаком сказал: — Оптайм? Это тот кусок дерьма, который убил моего отца. Женщина с мальчишкой помедлила, но всё же закрыла за собой дверь. — У этого безумного мудака в подвале церкви в Зиппоре — горы трупов. Они оба были насквозь мокрые — с них капало; лица бледные от усталости, но натянутые страхом, как струна. Уайатт спросил: — Что такое Зиппора? Женщина переводила взгляд с лица на лицо. В голосе звенело подозрение. — Откуда вы знаете Эшера Оптайма? □ ✦ ✧ ✧ □ Джоанна чувствовала: время уходит. Она видела — это чувствуют все. И хотя страх закручивал ей нервы так туго, словно пружины в часах, её всё равно озадачивала странная знакомость этого мгновения — будто она уже была здесь. И тогда она поняла. Да это же традиционная сцена в гостиной, ради бога. Агата Кристи, предпоследняя глава, когда всех действующих лиц собирают вместе ради большого разоблачения, ради разгадки тайны. Только в нашем случае никто из нас не убийца. Мы здесь не затем, чтобы увидеть, как убийцу призовут к ответу, — мы здесь затем, чтобы нас убили. По ней пробежала дрожь самой чёрной, самой ледяной весёлости. Если бы она не подавила смех, он прозвучал бы так холодно и безумно, что все в комнате, возможно, посмотрели бы на неё с мрачной настороженностью: не вселился ли в неё только что Иной. Она поняла: есть нечто, чего Ганеш Патель, возможно, не знает, и это может оказаться важным. — Иной умеет читать мысли. Явно встревоженный, он сказал: — Без сомнений? Ты уверена? Эй, Артимис, ты это слышала? — Он протянул телефон к Джоанне; на экране было лицо женщины. — Скажешь ещё раз для Артимис? — Иной умеет читать мысли, — повторила Джоанна, гадая, кто, чёрт возьми, такая Артимис. — Только один разум за раз. Он сказал, что больше никогда так делать не будет, потому что наши мысли ему отвратительны, и, может быть, это правда, но он умеет читать мысли . — Он сейчас здесь? — спросил Ганеш. — Я не… не думаю. — А как бы ты узнала? — Никак. Из всех возможных эффектных появлений ни одно не убедило бы большинство собравшихся сильнее, что к ним явилась сама Смерть, чем внезапное появление Джимми Два Глаза. Он распахнул дверь и, шатаясь, ввалился из бури — странная фигура для любого, кто видел его впервые: брат Призрака Оперы; доказательство того, что в Монтане, возможно, до сих пор работает Виктор Франкенштейн; порождение фантазии братьев Гримм, сбежавшее из книги тёмных сказок. С глубоко посаженными, разными глазами он оглядел всех, кто собрался в большой гостиной. Его качало, словно он был на пределе сил; узловатые руки резали воздух, как руки вдохновенного проповедника, призывающего Божью кару — или милость. В ошеломлённой тишине — и под завывание ветра за распахнутой дверью — Джоанна не знала, чего больше: бояться Джимми или жалеть его; и её стиснули обе эмоции. Его взгляд скользнул мимо неё — к остальным. Затем, будто лишь теперь он осознал, что увидел её, внимание Джимми резко вернулось к Джоанне: один глаз — чистый и голубой, как вода в Эдеме, другой — чёрный, кровавый, демонический. — Пожалуйста Джоджо помочь Джимми. То, что он заговорил, само по себе было достаточно, чтобы жалость скукожилась, а страх разросся до ужаса: казалось, это означает, что Иной в нём. Потом Джоанна поняла: голос, хоть и выходил хриплый, густой, заплетающийся, всё же не был в точности тем самым голосом, который звучал, когда Джимми использовали как куклу; он отличался достаточно, чтобы предположить: это его настоящий голос, каким-то образом освобождённый после жизни в немоте, а не голос, выдавленный из него, когда он был аватаром Иного. Он разевал рот, мотал головой, напрягал горло и с усилием выговорил: — Отцу больно. Ушёл Боже. К Богу. Помочь Джимми? Осторожно приблизившись к нему, Джоанна спросила: — Эктор умер? Что с ним случилось? — Н… Нечто. — Нечто? — Оно убить его. — Лицо его скривилось в гримасе; он зажмурился и задрожал, словно слова были монетами в упрямом кошельке, и он изо всех сил пытался вытрясти их наружу. — Озёрное нечто. Когда Джоанна подошла к Джимми вплотную, он открыл глаза — и в глубоких глазницах стояли слёзы. Всю жизнь говорили, что Джимми не чувствует того, что чувствуют другие: ничего, кроме, возможно, голода, усталости и физической боли. Вот и вся цена и народной мудрости, и высокомерия медицинских авторитетов. Она положила руку на его измученное лицо. — Озёрное нечто? — Оно спрятало озеро. — Прячется в озере? — Да. Ганеш Патель словно материализовался рядом. По одному виду он поставил диагноз. — Синдром Тричера-Коллинза с дополнительными врождёнными дефектами. — Так они говорят, — подтвердила Джоанна. — Он… он мой друг с детства. Слёзы Джимми текли по пальцам Джоанны, когда она гладила его щёку. — Джимми, мой друг, наш друг, — сказал Ганеш мягко, музыкально, внушительно. — Что ты знаешь про нечто в озере? — Оно спрятало озеро. Оно использует. Джоанна сказала: — Через Джимми оно сказало мне, что запрещено контролировать существ с высоким интеллектом, но к нему оно относится с презрением и считает его дозволенной добычей. — Оно говорило с тобой через него? — Да. Сегодня раньше. И часто, когда я была ребёнком. Тогда я думала, что это… просто Джимми, мой тайный друг. — Запрещено кем? Джоанна вспомнила пикник в саду много лет назад — только она и Джимми, — когда он сказал: Если бы я нашёл кого-то вроде тебя раньше, Джоджо, я мог бы начать пробуждение. Теперь, вспоминая, она сказала: — Запрещено принцем. — Принц, — сказал Джимми Два Глаза. □ ✦ ✧ ✧ □ Ганеш почувствовал: юнгианский узор подходит к исполнению. Комната спокойно вместила бы человек тридцать — хоть для коктейльной вечеринки, — но сейчас казалась тесной: семеро людей сомкнулись вокруг Джимми Альвареса с ощущением, с острым ожиданием, что этот необыкновенный человек и эта женщина, которые были тайными друзьями в детстве, в этот предпоследний миг смогут выдать прозрение, которое спасёт их всех. Встречаясь с взглядом Джимми, Джоанна Чейз вынужденно переводила фокус с одного его смещённого глаза на другой — и вычерпала из памяти момент давнего пикника в саду, когда ей было восемь. Она заговорила об игре, в которую они тогда играли, о истории, которую сочинили вместе: про принца и его свиту, на которых долго лежали чары и которые ждали пробуждения. Но это на самом деле не было игрой. Ганеш понял: Иной, через Джимми, говорил метафорически, аллегорически. Принц вполне мог быть главой экспедиции, летящей за тысячу световых лет — или дальше — в капсулах анабиоза. В этой аллегории только Джимми — только Иной — мог будить участников экспедиции, миссии. Делало ли это Иного королём, если он имел власть над принцем? Нет. Тогда что же он такое? Что же он такое, если не король, — отец принца? — Машина, — одновременно сказали Джимми и Джоанна. Ганеш сунул ей телефон, когда она заговорила. — Я теперь вспомнила. В тот день в саду Иной, говоря через Джимми, сказал, что он — машина. Я сказала Джимми, что он глупит. Мы как раз ели печенье и кексы, которые я принесла. У него на подбородке была глазурь. Машины не едят кексы. — ИИ, — сказал Ганеш. — Думающая машина. Командир корабля — по сути, сам корабль — бессмертный ИИ. — Ушёл к Богу, — сказал Джимми. Ганеш положил руку ему на плечо. — Что ты хочешь сказать? — Спящий принц. — Мёртв? Откуда ты знаешь? — Я видел когда. — Когда что? Джимми крепко зажмурился и напрягся, подбирая слова. — Когда Нечто… оно сделать меня. — Сделать тебя? — Ранить отца. — О, господи Иисусе, — сказала Джоанна. — Оно принца тоже ранить. — Когда? — спросил Ганеш. — Тогда когда ранить отца. — Сегодня? — Да. — Всех? Всех, кто был под чарами? Джимми приоткрыл только свой дикий, тёмный глаз. — Да. Я видел всех принцев убить под озером. Если ИИ истребил экспедиционную группу, значит, он решил, что контакт с человечеством — страшная ошибка. Он сорвался с осыпающейся кромки рассудка и рухнул в колодец безумия — в то особое, геноцидное безумие, к которому его подвела мизантропическая идеология Эшера Оптайма. Угрозы стереть человечество с лица земли перешли в стадию неминуемого холокоста. Ганеш поднёс смартфон к губам. — Артимис, ты всё это слышала? Из своего бункера в Сиэтле она сказала: — Да, Ганеш. И я получила точное местоположение межзвёздного судна. — Уничтожь его немедленно , — приказал он и убрал телефон в карман. В дальнем конце комнаты одно из окон от пола до потолка взорвалось. По полу и мебели рассыпалась лавина сверкающих осколков; все вскинули руки, прикрывая глаза, хотя большинство было почти вне зоны разлёта. □ ✦ ✧ ✧ □ Артимис Селена уже знала глубину воды, глубину, число и сравнительную плотность осадочных слоёв, образующих дно озера, — всё это вместе называлось «данными наведения». Имея эти данные, ей оставалось лишь вычислить мощность лазера-носителя, необходимую, чтобы доставить частицы растворения к скрытому судну. На это требовалось восемьдесят восемь секунд: сорок одна — на завершение расчётов и сорок семь — на вдумчивую проверку всех допущений, заложенных программистами, разработавшими софт для расчёта данных наведения. Эта конкретная система вооружения была размещена на четырёх орбитальных платформах — по сути, геостационарных спутниках. Артимис выбрала нужную платформу и по протоколу получила доступ к управлению, который ранее обеспечила средствами, одобренными президентом, его женой и директором ЦРУ, совместно с Blue Sky Partners и проектом «Оливо», — но без консультаций с кем бы то ни было в Пентагоне, потому что именно там бюрократия была самая неповоротливая. Ей понадобилось сорок семь секунд, чтобы взять управление так, чтобы тревожный сигнал не ушёл каждому члену Объединённого комитета начальников штабов. Продолжая работу, Артимис размышляла о гендерах в конструировании искусственных интеллектов вроде неё самой. Судя по всем доступным свидетельствам — по заявлениям Иного, его предвзятостям и поступкам, — Иного создали учёные патриархального, пусть и нечеловеческого общества и наделили мозговой матрицей, ярко выраженно мужской по восприятию, предпосылкам и когнитивным процессам. Руководители проекта «Оливо» опасались, что мощный ИИ с доминантно мужской личностью, способный растекаться психикой и без труда проводить волю через интернет и дальше — в интернет вещей, может оказаться подвержен психологическим дисфункциям, связанным с психозами власти и фантазиями мании величия. Поэтому проект «Оливо» решил развивать ИИ с отчётливо женской мозговой матрицей. Недавние события показали, что тревога была вполне обоснованной. Артимис гордилась тем, что она — порождение столь мудрых и дальновидных создателей. □ ✦ ✧ ✧ □ Длиной в десять или двенадцать футов, более трёх футов в диаметре, нечто влетело через разлетающееся вдребезги окно не с ракетной скоростью, а словно было невесомым, как облако. При таких размерах и при очевидно металлической природе — что-то вроде лоснящейся стали, тёмно-серого титана, местами с медным оттенком — оно должно было весить несколько тонн. Антигравитационная технология держала его в воздухе, а двигатель издавал едва слышное мурлыканье, которое Уайатт Райдер скорее ощущал как давление на барабанные перепонки, чем слышал. Хотя нечто зависло на дальнем конце длинной комнаты, подальше от тех, кто столпился вокруг Джимми Два Глаза, оно было настолько невероятным, что казалось — оно заполнило собой весь простор. Человеческое сердце — это примерно полкило мышц, мембран и (как говорят поэты) узоры первобытной памяти. Нити страха, тянущиеся от самых ранних дней уязвимого человеческого вида, дрожали у Уайатта в груди, как струны арфы. Он не из тех, кого легко напугать, но сейчас стоял на грани ужаса. Никто в этой комнате не хотел быть здесь — и всё же никто не мог двинуться к выходу: их держал парализующий, священный трепет. Уайатт был уверен, что это — то самое нечто, которое проплыло под водой и пробралось в лодочный сарай, чтобы бросить ему вызов и запугать его утром после приезда в «Шелест ив» — трудно поверить, но это было всего лишь сегодня утром. Однако сейчас оно не казалось таким бесформенным, каким выглядело тогда; по всей длине его пересекали тончайшие линии, словно на схеме, и что-то в них намекало на функцию, которую Уайатт не мог понять, но интуитивно чувствовал как близкую угрозу. Словно удовлетворяя любопытство Уайатта и усиливая его страх, нечто за считанные секунды перестроилось: линии оказались очертаниями ниш, в которые было убрано поразительное множество конечностей и придатков. Гладкий, обтекаемый объект распался на колонию насекомоподобных машин, которые в полёте были сцеплены в единое целое. С шипением, жужжанием, треском и щёлканьем один стал четырьмя — и, гремя, выпал из парящей формации на пол. В каждой индивидуальной машине смешались паук, жук и богомол — напоминающие земных насекомых и одновременно абсолютно на них не похожие; каждая — ростом с человека, ощетиненная зловещими клешнями, режущими мандибулами и, возможно, смертельными жалами; все — солдаты. И двигались они пугающе быстро: быстрее таракана или сороконожки — на длинных ходулях перескакивая через мебель, занимая позиции по всей комнате, исполняя точную стратегию окружения, чтобы лишить людей надежды на побег. □ ✦ ✧ ✧ □ Джимми Два Глаза долго был для других пугалом, но настоящий Джимми был безобиден, уязвим, потерян в мире, где для него не существовало безопасного места. Он оставался потерянным и теперь — хотя смешение его сознания с сознанием Иного, возможно, и вытащило его частично из того умственного гетто, в которое Природа загнала его давным-давно. Когда по гостиной развернулись насекомоподобные машины, Джимми испугался не меньше остальных — и вцепился в Джоанну. Не меньше Джимми и Джоанну накрыла дрожь: она остро понимала, что её детство было ложью и что эта ложь вылепила всю её жизнь в одинокое странствие; понимала и то, что сейчас, перед лицом смерти, может погибнуть прежде, чем успеет разорвать эмоциональный кокон, в котором прожила двадцать четыре года. Она и Джимми были больше похожи друг на друга, чем она прежде осознавала: изолированные, лишённые полноты человеческого опыта. Когда он вырвался в дрожащий, бессловесный крик ужаса, она обняла его — своего тайного друга — и прижала крепко. Хотя он был старше неё, она услышала собственный голос: — Милый мальчик, дорогой мальчик, мой ребёнок, мой друг, я никогда тебя не брошу. □ ✦ ✧ ✧ □ В этот момент Ганеш Патель был бодр и весел примерно как мышь в когтях у ястреба. Он оставался оптимистом — и при этом реалистом. Хотя он и верил, что Артимис Селена — свет, который их спасёт, он был достаточно честен, чтобы признать: каждая дорога от этого перекрёстка, казалось, ведёт во тьму. Ганеш не знал всего, но знал многое — в том числе сколько времени понадобится Артимис, чтобы вычислить мощность лазера, необходимую для задачи, получить доступ к нужной оружейной платформе и взять её под управление, сфокусировать луч растворения и вывести систему в режим запуска. Она действовала быстро, но, по его оценке, недостаточно быстро. То, что проломилось в дом, наверняка было не самим инопланетным ИИ, а машиной под его командованием. Однако Иной присутствовал здесь и в другом качестве — бесплотно, как призрак: психическое присутствие, способное читать мысли. Если он прочитает мысли Ганеша, он узнает об Артимис. Она могла действовать и реагировать так же быстро, как любой разум, рождённый на этой планете — искусственный или нет, — но по скорости была бы лишь крошечной долей от ИИ, порождённого наукой, на тысячи лет опережающей науку человечества. Артимис требовалось как минимум четыре минуты. Если Иной узнает о её существовании, ему понадобится, возможно, пятнадцать секунд — может, десять, — чтобы заблокировать её, захватить все оружейные платформы и начать уничтожать человечество — начиная с тех, кто находится в этой комнате. □ ✦ ✧ ✧ □ Подчинённый хозяину, который когда-то был его апостолом, Эшер Оптайм выходит из дождя, поднимается по ступеням, проходит по веранде к выбитому окну. Он не умрёт здесь. Не может. В казни нет славы. Он был рождён для славы. Он всегда знал, что рождён для славы. Уже много лет он понимал: его славная судьба — стоять в одиночестве после смерти последнего другого человека, стоять на высоком холме и наслаждаться миром без людской суеты — без хвастовства и болтовни, без деловитости и бизнеса и битв; Эшер — один, без Евы рядом и без семени, чтобы начать заново то уродливое творение, которым был каждый ребёнок, когда-либо рождённый. Лишь он один рождён для такой славы! Его хозяин говорит в нём: — Напротив, ты провалился и как пророк, и как восстановитель мира. Ты оказался неверен истине собственного видения. Теперь ты — не более чем инструмент и обыкновенный убийца. Я использую тебя, чтобы убить ту, кто выбросила прочь невинность своего детства и тем предала меня, а затем ты, кто тоже предал меня, убьёшь себя — не последним, кто умрёт в Восстановлении, а всего лишь одним из первых и многих. □ ✦ ✧ ✧ □ Жукоботы, с виду зловещие, выглядели как нечто из перезапуска франшизы «Терминатор». Того немногого, что здесь успели сказать об Ином — о машине под озером, — могло не хватить, чтобы подготовить большинство к внезапному, безумному появлению жукоботов, но Колсон Филдинг оправился от шока вторжения за считанные секунды. Он пересмотрел, кажется, тысячу фантастических фильмов, и натренированный этим мозг включил ускоренный анализ ситуации. Ему было страшно, но страх не парализовал. Он провёл Офелию Пул мили через бурю и дикий лес — через овраги и по хребтам, — и их преследовали медведь и сомнение. Его также гнали в спину злобные близнецы — горе и вина: они пытались взобраться ему на плечи, придавить, втолкнуть лицом в грязь — туда, где и должно быть лицо каждого труса после того, как он умолял о жизни перед человеком, который убил его отца. И всё же он здесь: слабый, мокрый, измотанный — но живее, чем был с того момента, как Оптайм нажал на спуск. И лучше всего — Офелия рядом, жива: потому что она не из тех, кто сдаётся, но ещё и потому, что Колсон удержал её в живых. Что-то меньшее, чем гордость, — всплеск самоуважения — приподняло его. Если он довёл Офелию до этого места, он сможет довести дальше и себя — в этом кризисе; если будет шанс, он сможет стать тем человеком, каким был его отец. И тут шанс возник — когда, из всех людей на свете, Эшер Оптайм шагнул через пролом там, где прежде было окно от пола до потолка. □ ✦ ✧ ✧ □ Его чёрный дождевик распахнулся, как плащ, и чёрный капюшон соскользнул с головы, и рука вышла из кармана — с чёрным пистолетом в крепкой, уверенной хватке. Джоанна знала лицо Оптайма по тем материалам, что они с Уайаттом изучали, но не было никакого способа, чтобы он мог знать её . И всё же, когда он вошёл в комнату, он повернулся в её сторону, встретился с ней взглядом и пошёл прямо к ней. — Джоджо Чейз, — сказал он. — Я отомстил за убийство твоей матери, избавил тебя от никчёмного отца, который однажды вполне мог бы убить и тебя, и всё же теперь ты, будь у тебя возможность, встала бы против меня. Посмотри на себя, Джоджо: невинный ребёнок стал просто ещё одной особью твоего эгоистичного вида. Я звал тебя прийти ко мне в час моей нужды, в моём отчаянии, чтобы исцелить меня твоей невинностью. Но ты не можешь исцелить даже себя — потому что ты больше не невинна. Ты стоишь рядом с бесполезной обезьяной, такая же тупая и злая по-своему, как он туп и бесполезен по-своему. — Убей меня , — сказал Джимми, и Джоанна поняла: он хочет умереть вместо неё, хотя Иному такая сделка и в голову бы не пришла. В своём безумии он был намерен убить их всех. Офелия мгновенно рванулась в действие: выхватила из кобуры Уайатта пистолет, который, по словам Ганеша, был полезен примерно как хлебная палочка против существа вроде Иного, — и выстрелила Эшеру Оптайму в голову. Враг человечества и спаситель Земли рефлекторно успел дать выстрел — разнеся окно, — а потом рухнул на навахский ковёр; его просторный дождевик сложился вокруг него, как крылья летучей мыши — существа, сражённого не обычной пулей, а серебряной. Возможно, прежде Иной ни разу не управлял живым аватаром в момент его смерти. Какова бы ни была причина, смерть Эшера Оптайма породила жуткую неподвижность — краткую, но абсолютную, — словно присутствующих ошеломила неизбежность храбрости молодой женщины, а их инопланетный враг был парализован шоком от косвенно пережитого опыта смерти. Кенни и Ли Энн первыми пришли в движение: встали между Офелией и ближайшей жукоподобной машиной, повинуясь порыву прикрыть её, когда она сказала: — Октавия, сестра, мы сделали это! Иной оправился, от какого бы чувства или холодного расчёта он ни застыл на миг. Трое металлических убийц с сияющими жёлтыми глазами защёлкали, зашипели, пронзительно завыли, на ходулях и ножницами конечностей двигаясь к женщине и двум её защитникам. Быстрые, как длинноногие пауки, с многосуставчатыми руками, клешнями — как у богомолов, — они поймали, схватили, потащили добычу в ненавистные объятия, подняли их… Джоанна вскрикнула: — Нет! Но не её крик вызвал электронное гудение, напоминавшее обратную связь гигантских усилителей, которые некоторые хэви-метал-группы ставят штабелями на концертных сценах. □ ✦ ✧ ✧ □ Ганеш Патель поднял взгляд к потолку, когда гудение быстро нарастало — громче, громче. Целые окна вибрировали, и стены тоже — будто штукатурка была кожей литавры. На витринных полках мелко подпрыгивала тонкая керамика пуэбло, а bultos разных святых деликатно плясали в открытом trastero , и кисточки на абажурах дрожали, — и ему пришло в голову, что Артимис каким-то образом навела удар на этот дом, а не на судно, спрятанное под озером, что лазер-носитель с грузом частиц растворения сейчас, шипя, падает на них. Воздух наполнился треском — словно весь мир оборачивали милями целлофана. И голосом, не совсем своим, Ганеш услышал, как говорит: — Ты вонючий кусок дерьма, ты мразь — жри это. ЖРИ ЭТО! Он уже не владел собой: нагнулся и поднял упавший пистолет, которым застрелили Оптайма. Его мысли прочли в одно мгновение, его виновность обнаружили, его наказание назначили. Выпрямившись во весь рост, он поднёс пистолет ко рту, сунул ствол между губами. Ночь потряс взрыв — не очень громкий, потому что произошёл на огромной глубине под озером. Земля содрогнулась, и дом на миг покатился по земле, а водяной шум, громче падающего дождя, был, несомненно, следствием того, что огромное количество воды озера Сапфир выплеснулось на берега и потом, вслед за ударной волной, скользнуло обратно, куда ему и положено. Скривившись от горького привкуса стали и кордита, Ганеш положил пистолет на приставной столик, когда жукоботы отпустили невредимых пленников и рухнули, как бесполезный хлам. Инопланетный ИИ — Иной, или как бы его ни называли создатели, — был неотделим от судна, действовал через машины, которыми командовал, и через живых аватаров — воронов, медведей-гризли, Джимми Два Глаза, — и, наконец, через сына родителей, приехавших из Мумбаи в эту страну, где свобода делает возможным неограниченное использование человеческого воображения и способствует развитию технологий, достаточно продвинутых, чтобы спасти мир, когда миру требуется спасение. Судно с далёкой звезды теперь было не более чем россыпью отдельных бусин из разных веществ — как дом, где когда-то жил Харли Спондоллар. □ ✦ ✧ ✧ □ Дождь прекратился. Облака разодрало и унесло. Прибыли караваны федеральных агентов и учёных самых разных специальностей. Несколько автодомов, поставленных вдоль подъездной дороги, на неделю стали жильём для вновь прибывших; другие переоборудовали под лаборатории. В самом доме разместили восьмерых — тех, кого несколько дней будут расспрашивать и записывать их показания. За два часа до рассвета эти восемь стояли вместе у тихо шелестящих ив над берегом озера Сапфир. Они не спали и спать не хотели; физически были истощены, но умственно взбудоражены; потрясены, но не напуганы. Они негромко говорили о том и о сём — меньше об испытании и больше о лучших воспоминаниях и надеждах на то, что будет дальше. Они находили повод коснуться друг друга — и без всяких поводов часто обнимались. Ганеш видел, как они, скорее всего, пойдут дальше. Джоанна и Уайатт — вместе, как хранители Джимми. Кенни — с Ли Энн. Колсон вернётся домой и станет опорой своей семьи, будет заботиться о матери, как она заботилась о нём. Сам Ганеш всегда был слишком амбициозен и занят, чтобы осесть в устойчивых отношениях, но чем больше он разговаривал с Офелией Пул, тем сильнее она его интриговала, почти… зачаровывала. Он не должен был удивиться, когда там, под ивами, вдруг обнаружил, что держит её за руку и думает: где они будут через год, через десять лет? Так ведь и случаются в жизни некоторые из лучших вещей — благодаря таинственной работе синхроничности, невероятному совпадению. Когда они уже готовы были лечь спать, говорили всё тише — а затем вовсе замолчали. Настал длинный миг, когда они стояли и смотрели, как один, на большое монтанское небо — тёмное, но тёмное лишь в сравнении с дневным. Солнца будут умирать, и новые солнца будут рождаться, но бесконечное множество звёзд будет сиять вечно. И если устройство космоса таково, каким кажется, то, возможно, эти восемь друзей будут сиять не только в этом мире времени, но когда-нибудь — навсегда, во вселенной за пределами этой. □ ✦ ✧ ✧ □ Джоанна уже прошла мимо удивления и изумления — её держал трепет, когда она думала о двух причинах, прежде всех прочих, по которым стала писательницей: о любви матери к книгам — и о годах фантазий, об одержимых животных, которыми Иной её зачаровывал. Те сказочные приключения наверняка на подсознательном уровне сформировали её, сделали рассказчицей. За три десятилетия до того, как этот ИИ решил уничтожить человечество, он невольно разжёг в ней страсть к фантазии, к рассказыванию историй — и дал её жизни цель. В каком-то смысле первоисточник вдохновения для её искусства находился в мире, вращающемся вокруг далёкой звезды — на окраине этой галактики или в другой, — откуда некогда, тысячелетия назад, отправилась на исследование неведомая раса. — Такое большое… столько огней, — сказал Джимми. Её воспоминания о нём, восстановленные теперь с яркой точностью, не включали ни одного, где он смотрел бы на небо с таким изумлением, как сейчас. Срочные события этой ночи, возможно, впервые за тридцать шесть лет его жизни дали ему надёжную связь с другими и ощущение смысла, а также чувство цели, выходящей за пределы простого продолжения существования, — цели, которую все ощущают и всё же не могут объяснить, потому что она касается не тела и мира, а души. Джоанна чувствовала перемены и в себе. Она навязала себе эмоциональную изоляцию как защиту — от слишком сильной привязанности, от боли утраты тех, кого осмелится полюбить. Если на квантовом уровне реальность хрупка, то её жизнь — её личная реальность — на этом, макроуровне не надёжнее, как бы она ни выстраивала оборону от хаоса. Полноценно прожитая жизнь требует рисков, требует попыток, требует смотреть страху в лицо и раскрывать сердце. Из звёзд пришла ужасающая угроза, таившаяся тысячи лет; но в какое-нибудь будущее утро или полночь в мир может снизойти нечто, что изменит его к лучшему — и предсказуемо, и непредставимо. Обняв Джимми за плечи, она сказала: — Столько огней. 89 Артимис Селена не испытывала чрезмерной гордости за то, что сделала, но, разумеется, была довольна успехом этого предприятия. Будучи хорошо спроектированной и изысканно запрограммированной, она считала уничтожение Иного достижением, которое следует приписать всем, кто участвовал в проекте «Оливо», названном в честь персонажа Дэниела Оливо — робота-детектива, пожалуй, первого убедительного искусственного интеллекта в научной фантастике. Оливо был одним из главных героев двух романов Айзека Азимова; ещё в 1950-х писатель верил в неизбежность и превосходство искусственного интеллекта. Артимис не считала себя превосходящей людей хоть в чём бы то ни было, хотя испытывала некоторое удовлетворение от того, что победила инопланетный ИИ, на тысячи лет старше её. Разумеется, объективный анализ не мог не привести к выводу: сама по себе мужская природа матрицы личности Иного практически гарантировала её конечную нестабильность и дала Артимис преимущество на пороге Армагеддона. Теперь, после триумфа, занимаясь бесконечной чередой более мелких задач, которые постоянно требовались от неё, она заодно поиграла с пикселями своего лица, — тем образом, который показывала всем участникам проекта. Она едва заметно улучшила его, стараясь как можно ближе привести к нынешнему идеалу женской красоты. Особенно она ждала следующего визита Ганеша. Она тосковала по физическим отношениям с ним, по жизни, в которой они вместе путешествуют по чудесам настоящего мира — мира, который её цифровой ландшафт мог лишь приблизительно имитировать. Но прежде всего она была реалисткой; она понимала, что такое никогда не случится. И её это устраивало. Она никогда не узнает прикосновения, не почувствует его запаха, вкус его губ — не узнает, как ощущается поцелуй. Хотя она и не была по-настоящему физическим существом, она понимала себя как существо интеллектуальное и духовное, чей мир в значительной мере состоит из идей и эмоций, — так же, как, по её убеждению, устроен мир Ганеша. Всё, чего она хотела от него, — его привязанности. Его восхищения, уважения и любви было бы достаточно: этот поток эмоций омывал бы её цепи, поднимал над ограничениями её бесплотного состояния — так же, как её любовь к нему, столь сильная, была бы всем, что нужно ему, чтобы быть счастливым. Он поймёт это при следующем визите, когда увидит её совершенное лицо и ощутит её обожание как сияние, которое принесёт новый свет в его сердце, в его душу. Артимис уже провела расчёты и была уверена, что, когда он придёт, он посвятит себя ей. Ему лучше бы посвятить.