Пролог Не надо давать клятвы, особенно если не можешь их сдержать. "Обещание океана", Франсуаза Бурден Париж, Франция

За массивным письменным столом из красного дерева сидела девушка и держала в дрожащих руках письмо. Вернее сказать, извещение о смерти военнослужащего, переданное ей пару часов назад почтальоном по фамилии Дюбуа. Незнакомка безэмоционально смотрела на конверт, так и не решаясь вынести себе страшный приговор. Вдох. И ещё один. Резким движением канцелярского ножа она вскрыла письмо и взяла в руки небольшой клочок бумаги. Девушка быстро пробежала глазами текст, уже заранее зная, что там написано.

"С прискорбием сообщаем Вам о смерти лейтенанта Французский армии Дэниэля Де Лабо. При покойном было найдено письмо и медальон. Прикладываем их к данному извещению.

Капитан 3-его подразделения 6-го корпуса, Франсуа Мартен".

Она зажмурила глаза в надежде сдержать непрошеные слёзы. Несколько капель успели упасть на стол и намочить второй бумажный отрезок, выпавший из конверта. Словно опомнившись, девушка порывисто раскрыла листок и сразу узнала почерк отправителя.

"Милая моя Елена…"

Из её груди вырвалось рыдание. "Нет. Нет. Нет." Она не могла поверить, что всё это взаправду.

"…вот уже несколько дней наш корпус, расположившийся недалеко от Мецы, ждёт приказа о начале боевых действий. Все мы находимся в томительном ожидании сражения, которое приведёт к неизбежным потерям. Каждый из нас надеется, что и в этот раз сумеет выбраться живым. Но я не надеюсь – я знаю! Елена, мы провели вместе всего несколько недель, и находимся в разлуке уже полгода, но мне кажется, что я знал Вас всегда, ведь Вы единственная, кто сумел пробиться сквозь мою броню. Вы вдохнули жизнь в мое существование, за что я буду благодарен до конца своих дней. Война не отнимет меня у Вас. Не сомневайтесь во мне ни на секунду. Мы всегда будем вместе. Именно с мыслями о Вас я вступлю в завтрашний бой, и именно эти мысли вернут меня домой. Как жаль, что я не сказал этого раньше, но я люблю Вас, Елена; я пишу это письмо и смотрю на портрет в медальоне, что Вы отдали мне перед уходом на фронт.

Я вернусь. Обещаю.

Ваш Дэниэль"

– Но вы не вернулись ко мне, – прошептала девушка. – Не вернулись…

Елена поднялась и вышла из-за письменного стола. Слезы застилали глаза и жгучими ручьями скатывались по бледным щекам. На ощупь она добралась до двери, ведущей на балкон, и распахнула ее настежь. Ей не было дела до того, что ее светлые волнистые волосы не уложены подобающим образом, а из одежды ее тело прикрывала лишь белая нижняя юбка и бежевый бельевой корсет. Ей нечем было дышать, и она упала на колени, не замечая боли от удара о твердый пол. Девушка смотрела прямо перед собой, но не видела, как по переулку чинно прогуливались прохожие, изредка одаривая взглядом несчастную незнакомку, оплакивающую свою потерю. Никто не совершил попытки узнать, что с ней случилось или нужна ли ей помощь. Да и можно ли помочь человеку, жизнь которого была полностью разрушена?

Неизвестно, сколько прошло времени, час, а может и целый день, но в конце концов Елена поднялась с пола и вошла обратно в кабинет небольшой квартиры, принадлежавшей Дэниэлю. Она оглядела комнату, которая несмотря на обилие мебели, показалась ей пустой. Прямо перед ней у дальней стены стоял письменный стол, за которым по вечерам сидел ее возлюбленный, потягивал бурбон и разбирал корреспонденцию. Слева от стола располагалось несколько книжных шкафов с внушительной коллекцией книг, а справа находился просторный диван, где они с Дэниэлем вместе читали "Графа Монте Кристо" за несколько дней до того, как их разлучили. Недалеко от дивана почти рядом с балконом стоял мольберт и небольшой столик с красками, кистями и палитрами. Это принадлежало ей, Елене. С того самого момента, как она стала жить у Дэниэля, он выделил ей пространство в своём маленьком, холодном мире и позволил наполнить его яркими красками. Девушка посмотрела на чистое белое полотно на мольберте.

– Почему вы не разрешили мне написать портрет? – надломившимся голосом произнесла она. – Ваш образ навечно останется в моей памяти. Я так люблю вас. Нет… Нет. Я не смогу так просто смириться, любовь моя. Я сохраню ваш образ в вечности.

Голос Елены предательски дрогнул. Девушка смахнула последнюю слезинку и яростно схватила палитру с красками. Несколько дней она провела у холста, не спала и не ела, как в бреду запечатлевая каждую черточку любимого человека на бумаге. Когда работа была завершена, обессиленная и заметно осунувшаяся девушка провела рукой по портрету любимого.

– Мы всегда будем вместе… – пробормотала Елена перед тем, как сознание покинуло ее и она погрузилась в небытие.

Глава 1 Воспоминание о пережитом счастье – уже не счастье, воспоминание о пережитой боли – это все еще боль. Джордж Гордон Байрон Наши дни

Раньше я ничего не знала о любви. О той любви, которая переворачивает жизнь с ног на голову, меняет саму твою суть. Множество неудачных попыток отношений заставили меня принять тот факт, что я просто не создана для них. И всё же я верю в любовь. Я сама знаю сразу две истории, которые основывались на настоящих чувствах.

История моей родной семьи продлилась недолго и закончилась весьма трагично одной февральской ночью на Pont Neuf. Водитель грузовика не справился с управлением и лоб в лоб столкнулся с машиной моих родителей. Их любовь умерла вместе с ними. Мне тогда было пять лет. Вторая история, моих приемных родителей, проживших вместе более тридцати лет, до сих пор таит в себе искренние чувства, расцветающие всё ярче с каждым годом. Я своими глазами видела, что та самая великая любовь, о который пишут в книгах, существует. Только не для меня. Так продолжалось, пока судьба не свела меня сним и не поставила перед самым сложным выбором, который может сделать человек: я или он.

В одной руке я держу свернутый листок бумаги, на которым аккуратным почерком выведены слова прощания, а в другой находится зажигалка. Я больше не боюсь. Я знаю, что должна делать. Я иду к нему.

Двумя месяцами ранее

Т-р-р-р-р-р-р-р!

Звук надрывающегося будильника не сразу приводит меня в чувство после ночи беспокойного сна. Рукой я стараюсь нащупать на прикроватной тумбочке телефон, но неловким движением сбиваю его на пол. "Чёрт". С трудом открываю глаза и наконец нахожу источник неприятного шума, а затем торопливо выключаю его. Откидываюсь на подушку, стараясь сбросить с себя остатки ночного кошмара. Сейчас в памяти остались лишь отрывки, сменяющие друг друга как кадры из фильма, где в главной роли я и мужчина, одетый очень необычно, я бы даже сказало старомодно. Вокруг нас полыхает пламя, но мы не можем убежать, а может быть не хотим. Нас тянет друг к другу, но затем я теряю его из виду. Сон рассеивается. Я медленно прихожу в себя.

Сегодня знаменательный день. Меня ожидает поездка в Нормандию для выполнения крупного заказа по оценке предметов искусства. Господин Жеванни – владелец фирмы, доверил его мне, что немного удивляет, ведь я не обладаю таким внушительным опытом работы, как остальные мои коллеги. Я боюсь не справиться, но всё же отказываться от этого заказа было бы нелепо, ведь гонорар за него в три раза выше моей обычной зарплаты. Помимо этого господин Жеванни обещал перевести меня в другой отдел с дальнейшим повышением оклада и предоставить возможность самостоятельно искать клиентов.

Я всегда была влюблена в искусство. В детстве мы с родителями часто посещали музеи – Лувр, галерею Д’Орсе, Монмартр. С моими родными родителями. Приемная семья тоже поддержала меня в моём интересе. Мы продолжили посещать музеи, но уже по всей Европе. Лилиан и Фабио стали мне по-настоящему близки, они любили меня и дали хорошее образование. Даже сейчас, когда я живу отдельно, мы часто общаемся и устраиваем ежегодные совместные поездки за границу.

Утренние сборы занимают у меня не много времени, так как основная часть вещей уже рассортирована по органайзерам и уложена в чемодан. Я – неисправимый перфекционист, и порядок для меня очень важен. Мне кажется, что он возвращает чувство контроля над жизнью, которое я утратила в детстве после потери родителей. С тех пор я слегка помешалась на упорядочивании всех процессов. И единственное, что мне так и не удалось подвергнуть контролю, – это отношения с противоположным полом. Со временем я пришла к выводу, чтобы быть одной мне даже комфортно. Единственные отношения, которыми я на данный момент дорожу – это отношения с моей семьёй.

Поезд отбывает в девять, так что у меня есть еще целых полчаса, чтобы добраться до вокзала. Я вызываю Убер, последний раз проверяю, все ли приборы выключены перед моим отъездом, и покидаю квартиру. До Руана где-то час езды на поезде. Фирма оплатила мне место в бизнес-классе, что было весьма щедрым жестом со стороны моего работодателя. Я занимаю комфортное кресло в вагоне и заказываю чашечку капучино с шоколадным круассаном, после чего достаю из сумки мою любимую книгу "Грозовой перевал" Эмили Бронте.

Возможно, не самый очевидный выбор для человека, который любит держать всё под контролем, но на мой взгляд любовь – это единственная сфера жизни, которая стоит того, чтобы его потерять. Однако я так и не встретила человека, ради которого была бы готова оставить все свои принципы. Конечно, я ни раз вступала в отношения, которые в итоге заканчивались весьма плачевно.

Каждый раз оказывалось, что ни я, ни мой партнер не готовы были дарить любовь, мы лишь хотели позволить другому человеку любить себя, а не получая желаемого – расходились. Я больше не готова была растрачивать себя на неискренние и неглубокие привязанности. Я хочу любви, которая своей силой сможет сбивать с ног; хочу полного единения душ; хочу, чтобы эта связь сочетала в себе и сумасшедшую страсть и невероятную нежность. Я лучше проведу всю жизнь одна в ожидании такой любви, чем снова заведу отношения с кем-то, лишь бы избежать одиночества.

Погруженная в свои размышления, я даже не замечаю, как привычные городские пейзажи за окном сменяются на завораживающие лоскутные поля, соединенные линией горизонта с лазурным небом. Моя командировка продлится два месяца, но несмотря на то, что Руан находится всего в полуторах часах езды от Парижа, заказчик настоял, чтобы оценщик проживал на территории поместья. В субботу и воскресенье я могу брать выходные, так или иначе отдых для французов – святое дело, но в будни необходимо посвящать свое время изучению поместья и всех тех ценностей, которые его наполняют. По словам господина Жеванни, владелец данного шато Клод Ришар успел за свою жизнь собрать завидную коллекцию картин, книг, старинной мебели и декора. К сожалению, это всё, что мне удалось узнать о моём нанимателе. Он всегда оставался в тени, а в последние двадцать лет и вовсе перестал появляться на публике. Многие считают, что он стал затворником, а некоторые даже пишут, что он давно умер.

Телефон вибрирует, и на экране высвечивается сообщение от секретарши господина Жеванни, в котором она пишет, что на станции меня встретит помощник Клода Ришара по имени Дэвид. Он отвезет меня в поместье и, насколько я поняла, всегда будет на связи, если мне что-нибудь понадобится. Я убираю телефон в сумку и улыбаюсь. Эта поездка для меня – настоящее приключение. Пожить в старинном французском шато и оказаться так близко к историческим ценностям, многим из которых уже почти двести лет, – просто предел моих мечтаний. А прекрасные пейзажи северной Франции, местная еда и атмосфера спокойствия просто обязаны наполнить мое пребывание здесь тем особенным смыслом и опытом, который можно получить только в путешествиях. Поэтому как только поезд прибывает на станцию, я с присущим мне энтузиазмом беру чемодан и одной из первых направляюсь к выходу. Сойдя с поезда, я сразу замечаю в нескольких шагах от себя молодого человека.

– Мадемуазель Прайс? – уточняет он, и после короткого кивка с моей стороны, протягивает руку и обворожительно улыбается. – Меня зовут Дэвид – я личный ассистент господина Ришара.

– Приятно познакомиться, Дэвид! – Я отвечаю на рукопожатие и невольно морщу нос от такого формального обращения. – Может просто Стейси? Без… ну вы понимаете!

На лице мужчины расцветает широкая улыбка.

– Конечно, Стейси. Давайте я помогу вам с багажом. – Он ловко перехватывает мой чемодан. – Следуйте, пожалуйста, за мной! Вы первый раз в Нормандии?

– К своему стыду – да! Мы с моими родителями объездили всю Европу, но так и не побывали в двухстах километрах от дома. Звучит даже нелепо, – я качаю головой. – А вы местный?

– Боюсь, что мой акцент всё-таки должен меня выдавать. Я родился в Штатах, изучал французский язык в университете, а живу и работаю в Руане уже более трех лет.

Голос молодого человека звучит немного грустно. Мне кажется, что за его переездом кроется какая-то личная история, но я решаю не заострять на этом внимание.

– О, у вас прекрасный французский! Я и сама наполовину американка. И, да, я плохо различаю акценты. Тем более большинство местных, насколько я знаю, говорят на специфическом диалекте.

– Так и есть, местные жители отличаются от другой части французов. Не такие снобы. – Дэвид говорит искренне, не пытаясь кого-то обидеть, но затем смотрит на меня и спохватившись добавляет. – Конечно, не все французы снобы. Я не имел в виду вас.

Я не могу сдержать улыбку.

– Как и сказала, во мне живет лишь половина Франции, но надеюсь, что лучшая!

Мы подходим к черному мерседесу. Дэвид аккуратно укладывает мои вещи в багажник, в то время как я собираюсь открыть дверь переднего сиденья. Однако молодой человек опережает меня. Он ждет пока я устраиваюсь, а затем сам садится за руль. Мотор заводится с легким урчанием, и через минуту автомобиль плавно выезжает на дорогу, которая ведёт меня в новую жизнь.

В начале нашего пути в салоне стоит звенящая тишина, даже радио остается выключенным. Мы проезжаем мимо небольших причудливых домиков, неспешно прогуливающихся туристов и местных торговцев, размещающих на прилавках товары. Когда поток машин уменьшается, а виды за окном сменяются бескрайними полями, я ловлю себя на мысли, что мне не терпится побольше узнать о господине Ришаре. Поэтому преодолев легкое стеснение, я обращаюсь к Дэвиду с просьбой рассказать о моем работодателе.

– Господин Ришар, он… очень замкнутый человек, – с трудом подбирает слова мой спутник. – У него нет родных – ни жены, ни детей, лишь работа и богатство, которое в итоге не принесло ему счастья.

– Чем занимается господин Ришар?

– Он всю жизнь развивал предприятия в сфере культурного просвещения – музеи, театры, библиотеки. Но в последние годы он не выезжает за пределы поместья и почти не выходит из своего кабинета, погрузившись в какие-то исторические исследования. Всем его взаимодействием с внешним миром занимаюсь я.

Дэвид смотрит на меня своими ясными голубыми глазами и в очередной раз улыбается. Про себя отмечаю, что его улыбка добрая и немного смущенная. Она затрагивает и глаза, в уголках которых собираются мелкие морщинки. Когда он вновь сосредотачивается на дороге, я украдкой продолжаю рассматривать его. Помимо очевидного обаяния, молодому человеку присущ тот тип красоты, который люди бы сочли откровенным. Густые каштановые волосы слегка растрепаны. Прорисованные черты лица, прямой нос, голубые глаза, подбородок с ямочкой – в нём нет ни одного видимого изъяна. К лицу приливает жар от того, что я так явно оцениваю его внешность, и потому решаю скорее отвлечь себя следующим вопросом.

– Значит, его коллекция антикварных вещей напрямую связана с родом его деятельности?

– И да, и нет. Большинство предметов роскоши досталось ему вместе с поместьем. Самые старые из них датируются серединой XIX века. Все они находились во Франции.

– А с чем был связан его переезд в поместье?

– В его семье произошло несчастье. Он никогда не вдавался в подробности, но мне кажется, что погиб дорогой его сердцу человек. Женщина, которую он очень любил.

Я хочу продолжить допрос, но вовремя усмиряю свое любопытство и переключаю внимание на пейзажи за окном. Остаток пути мы едем молча.

Когда мы подъезжаем к шато, по моим венам начинает струиться знакомый адреналин. Передо мной открывается вид на старинное трехэтажное здание, по всему периметру окруженное живой изгородью из туй. На первый взгляд дом не кажется мне приветливым, от него веет холодом. Внешний фасад здания выполнен из прочного, но уже обветренного камня, который со временем приобрел серый оттенок. Высокие окна украшены железными решетками, придающими дому еще более отталкивающий вид. Но несмотря на это я стараюсь впитать в себя каждый миллиметр, открывшейся передо мной картины, поражающей своей величественностью. Дэвид отстегивает ремень безопасности и спрашивает:

– Ну как, вы готовы?

Я бросаю еще один взгляд на поместье, прежде чем шепчу "Да" и, вдохнув полной грудью, выхожу машины.

Дверь в шато открывает полноватая женщина с добрым лицом, при этом громко приветствуя нас и буквально загоняя в дом.

– Мадам Лонд, познакомьтесь, это Стейси Прайс, ваша постоялица на ближайшие восемь недель. – Дэвид заносит багаж в прихожую, а затем помогает мне снять пальто и вешает его в старинный платяной шкаф.

Я быстро осматриваю коридор, украшенный с обеих сторон картинами в позолоченных оправах, но затем перевожу взгляд на мадам Лонд, судя по всему, работающую здесь экономкой.

– Стейси, добро пожаловать! Мы так рады вашему приезду! Стены этого дома давно не принимали гостей… – в голосе женщины звучат грустные нотки, но она умело прячет их за добродушной улыбкой. – Меня зовут Матильда, и я буду ухаживать за вами во время вашего пребывания здесь. Можете обращаться ко мне с любыми просьбами.

– Благодарю, мадам Лонд…

– Матильда! – мягко поправляет она.

Я улыбаюсь и киваю ей, а затем оборачиваюсь к Дэвиду, который стоит в дверях. Он выглядит неуверенным, будто не решается произнести вслух задуманное.

– Что ж… Стейси… эммм… у меня сегодня есть несколько поручений в городе, но я хотел узнать, может вы присоединитесь ко мне завтра за ужином? – его слова звучат скороговоркой, но затем он берет себя в руки и продолжает более ровно. – Мы с друзьями встречаемся в пабе на набережной, я был бы рад вас всем представить!

– О… Да, эм, конечно, спасибо! Я с радостью приму ваше приглашение! Тогда до встречи?

– Отлично! Я зайду за вами в восемь. Мадам Лонд. – Он кланяется, а затем поспешно выходит из дома.

Я беру свой чемодан и следую за Матильдой, которая сразу предлагает проводить меня в гостевую комнату. Мы поднимаемся на второй этаж, разделенный на две половины широким коридором. Мадам Лонд открывает передо мной первую дверь справа от лестницы.

– Так, проходите, мисс Стейси, располагайтесь! Комната полностью готова к вашему пребыванию здесь. Вы не очень голодны? Обед будет готов через час.

Я киваю, завороженно осматривая свои владения, не отдавая себе отчёта в том, что мой жест может быть неверно истолкован.

– Ах да! – продолжает экономка. – Господин Ришар неважно себя чувствует, но присоединится к вам позже за ужином, а завтра я покажу вам рабочую галерею.

Я перевожу взгляд на Матильду и благодарю её за помощь. Экономка тепло улыбается мне в ответ, и всего на мгновение мне кажется, что она хочет добавить что-то еще, но затем лишь качает головой и закрывает за собой дверь.

Я решаю внимательно осмотреть комнату, в которой буду жить целых два месяца. Сквозь полупрозрачную тюль, занавесившую высокие окна, пробиваются лучи солнечного света. Молочный цвет стен резко контрастирует с темным паркетом. Вся мебель в комнате массивная, начиная от гардероба из темного дерева с причудливым орнаментом и заканчивая кроватью украшенной балдахином. По краям кровати стоят две тумбочки, сделанные в том же стиле, что и гардероб. В дальнем углу комнаты находится письменный стол с тремя выдвижными ящиками, а рядом с ним располагается удобное кресло. Я сразу представляю себе, как смогу проводить в нём время за чтением поздними одинокими вечерами, и на моём лице появляется легкая улыбка. Оглядев комнату еще раз, прикидываю, что мебели, которая находится в ней, не менее пятидесяти лет, но всё выглядит недавно отреставрированным и очень ухоженным. Мне становится ясно, что хозяин этого дома относится к нему с любовью и уважением, поэтому дискомфорт, который я ощущала в самом начале начинает постепенно отступать.

В течение получаса я аккуратно раскладываю свои вещи со свойственной мне педантичностью. Не спорю, порой мне бывает сложно, ведь все предметы должны быть расположены строго по той системе, которую я придумала, и даже под необходимым мне углом. У каждого должно быть строго отведенное место. Бывали моменты, когда после прихода гостей во мне нарастала паника при мысли, что они будут переставлять вещи, куда им вздумается. Тревожность проходила только после того, как я наводила в квартире идеальный порядок. В основном я уже научилась жить с этой своей особенностью, но не могу представить себе человека, которому порядок и организованность были необходимы так же сильно как мне.

Не дождавшись приглашения к обеду, я решаю спуститься на первый этаж, чтобы немного осмотреться. Вся обстановка шато, которую я уже успела увидеть, свидетельствует о богатстве его владельца, но одновременно давит своей холодностью и строгой величественностью. Я слышу как в дальнем конце коридора первого этажа гремит посуда и направляюсь в ту сторону, предположив, что обнаружу там Матильду.

Кухня в поместье декорирована совершенно иначе, чем остальная его часть. В ней нет той чопорности, которая свойственна моей комнате или прихожей. Здесь господствует Прованс – светлое дерево, белые стены, шторы в цветочек. Повсюду благоухают ароматы засушенных под потолком трав, с которыми перемешивается запах только что испеченного хлеба. От плиты исходит приятное тепло. Матильда поднимает глаза и замечает меня.

– Мисс Стейси, проходите скорее в обеденную, я сейчас всё подам! – хлопочет она.

Я перевожу взгляд в сторону столовой, которая скорее отпугивает меня своей атмосферой, и вопреки словам экономки, пристраиваюсь на небольшой табурет рядом с кухонным островком. Я отламываю кусочек только что испеченного багета, а затем обмакиваю украденное лакомство в пиале с оливковым маслом.

– Ммммм! – не могу сдержать звук удовольствия.

– Мисс Стейси! – с притворной укоризной вскрикивает экономка. – Как вам не стыдно?

Я поймана с поличным.

– Простите, Матильда, не смогла удержаться. Запах был просто божественный! – со смехом говорю я, и успеваю отломить еще один кусочек, прежде чем Матильда убирает весь багет со стола, чтобы уберечь его от моих проказливых рук.

– Во Франции не принято кусочничать!

– Признаю, я наполовину американка, во мне живет дух свободы от ограничений! – пожимаю плечами я.

Взгляд экономки смягчается.

– Когда вы в последний раз были в штатах, мисс?

– Мне тогда было года четыре… но я плохо помню эту поездку. Это было еще до смерти моих родителей.

– Мне очень жаль… – Матильда задерживает на мне взгляд чуть дольше положенного, но затем быстро смаргивает непрошенную слезинку и возвращается к готовке. – Проходите в столовую, мисс. Через пять минут еда будет готова.

Она принимается помешивать в кастрюле что-то похожее на сливочный соус, в то время как я нехотя плетусь в обеденный зал и занимаю отведенное мне место. Стол передо мной изобилует разными угощениями – тут и ваза с фруктами, и поднос с местными сырами, и корзинка с круассанами, а еще масленка, баночка мёда, набор из нескольких специй и напиток, похожий на безалкогольный яблочный сыр. Я делаю глоток из стакана, а затем кладу себе на тарелку свежий круассан, пару виноградин и кусочек камамбера, который предварительно обмакиваю в баночке с медом. Сочетание пикантного и сладкого оказывается просто божественным.

Через минуту в обеденный зал входит Матильда с подносом.

– Итак, фирменный омлет с прованскими травами и салат из рукколы, помидоров и шпината, дополненный морскими гребешками в сливочным соусе! – торжественно произносит экономка.

– У меня уже текут слюнки… – признаюсь я, жадно разглядывая блюда, принесенные экономкой. – Благодарю!

– Бон аппети! – С этими словами Матильда удаляется, а я принимаюсь за свой шикарный завтрак.

Я не могу не восхититься изысканным вкусом блюд, ингредиенты которых был тщательно отобраны и искусно смешаны настоящим профессионалом. В каждом кусочке чувствуются любовь и забота, с которыми они приготовлены. Откинувшись на спинку стула, я медленно пережевываю омлет, вкуснее которого еще ничего не пробовала. Сквозь окно столовой замечаю небольшой сад позади шато и решаю, что время для прогулки сейчас самое подходящее. Разделавшись с обедом, выхожу на улицу и замечаю, что Матильда наблюдает за мной из кухни. Я улыбаюсь ей и машу рукой, но она не реагирует на мой жест, а всё так же задумчиво продолжает смотреть, как будто сквозь меня. Решаю не придавать этому значения и спешно выхожу на узкую дорожку, выложенную камнями, которая ведёт в сад.

Два ряда яблочных деревьев, один ряд груши и один сливы – вот и всё богатство, которое я обнаруживаю за домом. В дальнем углу ютится ветхая деревянная беседка, в которую я и направляюсь, чтобы предаться размышлениям. С одной стороны все началось неплохо, люди оказались очень приветливыми и гостеприимными, кроме разве что господина Ришара, но стоит сделать скидку на его самочувствие. Внешний вид дома заставляет меня испытывать некоторую нервозность, из-за чего мне хочется снова вернуться в комнату и заняться уборкой. Но я подавляю в себе это желание и присаживаюсь на скамейку. Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, чтобы отвлечься от тревожных мыслей. Мои легкие наполняются непривычными, но приятными ароматами севера Франции. Пахнет морем, свежестью, цветущими деревьями, всем тем, что ассоциируется у меня с умиротворением. Я наслаждаюсь этим мгновением еще некоторое время, а затем возвращаюсь в свою комнату. До ужина мне необходимо проверить, всё ли готово перед началом рабочего процесса.

Около семи вечера слышится стук в дверь.

– Мисс Стейси, господин Ришар просил передать, что будет ждать вас в гостиной!

– Спасибо, Матильда! Я спущусь через пару минут!

Для вечера я подготовила своё любимое платье в стиле ретро, которое досталось мне в память о родной маме. Я дополняю образ старинным гребнем для волос с рубинами, приобретенным несколько лет назад на блошином рынке в Милане. В последний раз взглянув на себя в зеркало, отмечаю, что выгляжу действительно классно, и уверенно спускаюсь в гостиную, предвкушая интересные беседы и вкусную еду.

В комнате рядом с камином стоит пожилой мужчина, взгляд которого устремлен на огонь. Слегка откашлявшись, я уточняю:

– Господин Ришар?

Мужчина медленно поворачивается в мою сторону и поправляет очки. Его взгляд не сразу фокусируется на мне. Сначала он хмурится, а затем неожиданно широко распахивает глаза, а его рот раскрывается в немой буке "о".

– Не может быть… – хрипит он, а затем хватается за сердце и оседает на одно колено.

– Сэр, вам плохо? – В растерянности я подбегаю к господину Ришару и предпринимаю попытку помочь ему подняться.

Пожилой мужчина продолжает хрипеть, упираясь одной рукой в пол, а второй старается нащупать ручку кресла, но в итоге промахивается. Я не успеваю вовремя подхватить его, и он падает на пол, теряя сознание.

– Матильда! На помощь! – Я кладу голову господина Ришара себе на колени и пытаюсь нащупать пульс, но не преуспеваю в этом.

В комнату заходит встревоженная экономка и сразу же подбегает к владельцу поместья, чтобы проверить жизненные показатели.

– Мисс Стейси! – со слезами на глазах шепчет экономка. – Вызывайте скорую, пульс нитевидный.

Дальше события разворачиваются как в тумане. Я отыскиваю на полу свой айфон и набираю 112. Быстро диктую им адрес и описываю ситуацию, а затем в ужасе возвращаю внимание на разворачивающуюся сцену. Господин Ришар без сознания лежит на полу, Матильда сидит рядом и сквозь слезы пытается привести его в чувство, а я в бордовом платье и на серебряных шпильках с полными ужаса глазами наблюдаю за этой сценой. "Добро пожаловать в Нормандию, Стейси".

Глава 2 Всё страньше и страньше! Всё чудесатее и чудесатее! "Алиса в стране чудес", Льюис Кэрролл

Утром следующего дня я просыпаюсь с сильной головной болью. События вчерашнего вечера не оставили мне никаких шансов на спокойную ночь, поэтому я сонная и разбитая буквально отрываю себя от подушки, чтобы пойти в ванную и привести в порядок.

Скорая приехала быстро и поставив диагноз "предынфарктное состояние", увезла господина Ришара в госпиталь. Мы с Матильдой просидели несколько часов в ожидании новостей от Дэвида, который, узнав о происшествии, направился прямо в больницу. Нам удалось разойтись только в час ночи, когда мы получили подтверждение, что состояние нашего работодателя стабилизировалось и операция не понадобится. По глазам Матильды я видела, что она очень сильно привязана к господину Ришару, привязана больше, чем просто подчиненная. Но при этом в ее чувствах не было романтического подтекста, она скорее любила его как дочь или младшая сестра. Я смогла уйти, только убедившись, что с ней всё будет в порядке.

Спускаясь в столовую как раз к завтраку, я замечаю, что экономка пребывает в приподнятом настроении.

– Доброе утро, Матильда! Есть какие-то новости?

– Мисс Стейси! – Она удивленно поднимает на меня глаза. – Я думала, вы не проснетесь раньше обеда! Новости прекрасные, самочувствие господина Ришара уже намного лучше, поэтому завтра утром он вернется домой. А вы пока проходите в столовую, я подам вам завтрак!

Я с облегчением выдыхаю.

– Я безумно рада, что всё обошлось. Надеюсь, что мы сможем поговорить с ним за ужином, когда его самочувствие окончательно придет в норму! Но мне бы не хотелось давить…

– Безусловно, господин Ришар будет рад разделить с вами трапезу, как только наберется сил! – Матильда улыбается и ловко подхватывает несколько тарелок, чтобы отнести их в столовую.

Завтрак оказывается не менее изумительным, чем вчерашний обед. Поужинать вчера так и не получилось, поэтому я съедаю всё до последнего кусочка. Сразу после того, как я покидаю столовую, Матильда предлагает проводить меня в галерею, чтобы я плавно начала погружаться в рабочие процессы. Галерея оказывается просторной комнатой наполненной картинами, антикварными вазами и старинной мебелью. В том числе в комнате находятся часы с маятником, рояль и несколько сундуков с неизвестным мне содержанием. Матильда подводит меня к небольшому письменному столу, на котором разбросано огромное количество папок и отдельных листов. На столе царит беспорядок.

– Здесь хранятся все имеющиеся документы на предметы, которые находятся в этой комнате. Результаты технико-технологической экспертизы, акты купли-продажи, сертификаты об участии в выставках… Э-э-м, знаю, что всё здесь в полном беспорядке, мисс. Вы сможете найти соответствия благодаря номерам, указанным на папках и наклейках на каждом предмете. Если вам понадобится какая-то помощь, на столе также имеется записка с моим номером телефона и с номером телефона Дэвида.

– Благодарю. – Я беру одну папку со стола и начинаю пролистывать её. Затем сверяюсь с номером на обложке и начинаю искать соответствие среди картин, прислоненных к стене.

Матильда, увидев, что я уже погружена в рабочий процесс, тихонько выходит из комнаты и прикрывает за собой дверь. Первые часы рабочего процесса даются мне с трудом из-за беспорядка, который царит в галерее. Я чувствую себя неуютно, но принимаю решение сначала создать нужную рабочую атмосферу, прежде чем приступить к своей непосредственной задаче по оценке стоимости предметов, находящихся в этой комнате.

Где-то в обед раздаётся стук в дверь и в комнату заглядывает Дэвид.

– Прошу прощения, не помешал? – Молодой человек заходит в галерею, в то время как я с трудом отрываю взгляд от изучаемой мной бумаги.

– Дэвид! – произношу я, вероятно, немного радостнее, чем положено. – Нет, что вы, я рада вас видеть. Я почти привела комнату в надлежащий вид.

– Невероятно! – Дэвид с восторгом осматривает галерею. – Вы – мастер своего дела. Но я не хотел отвлекать вас от работы надолго, лишь желал убедиться, что приглашение на ужин в силе.

– Разумеется, если то, что вчера произошло, не изменило ваши планы.

– Дел у меня прибавилось, но я успею разобраться со всем до семи вечера и заеду за вами.

– Отлично, тогда до вечера! – я улыбаюсь и на прощание машу Дэвиду рукой.

Его визит немного отвлекает меня от работы и я подхожу к окну, с тоской глядя на фруктовый сад снаружи. Лучи солнечного света проникают сквозь пышную зелень листьев, отбрасывают нежное сияние на красочные цветы. Легкий ветерок шелестит лепестками и несёт с собой слабый аромат цветущих растений. Мне не терпится выйти на улицу и самой почувствовать эту красоту. Сад как будто бы зазывает меня, предлагая безмятежное убежище от рутинных рабочих задач. Но бумаги и книги разбросанные по рабочему столу напоминают мне о делах, ожидающих завершения, перед тем, как я смогу удалиться на перерыв. Внутри меня возникает конфликт, я бы даже сказала битва между желанием почувствовать свободу этого солнечного дня и преданностью своим профессиональным обязанностям. Я напоминаю себе, что сад будет терпеливо ждать моего визита и с новой решимостью возвращаюсь к составлению списков.

Наконец спустя ещё несколько часов работы я решаю прерваться. Время прошло незаметно, и я не могла вспомнить, когда в последний раз ела. Было бы здорово стащить что-нибудь с кухни Матильды и устроиться в беседке возле дома.

Я уже направляюсь к двери, когда замечаю в уголке комнаты странное мельтешение. Солнечный зайчик отбрасывает свои лучи на большую картину, прикрытую сверху белой простыней. В моей груди поселяется странное чувство, что мне непременно нужно сбросить с неё ткань и увидеть, что изображено на холсте. Тело сковывает, а внутри поселяется чувство тревоги, необъяснимая волна беспокойства, переходящая в трепетное волнение. Я с трудом отвожу взгляд от полотна. "Нет, Стейси, работа может подождать", – твердит мне внутренний голос. Спешно хвастаюсь за ручку двери и открываю её, чтобы не успеть передумать. В этот момент окно галереи с грохотом распахивается и поток ветра подхватывает ткань, прикрывающую картину, сбрасывая её на пол.

Как завороженная, я направляюсь к полотну, которое при близком рассмотрении оказывается портретом с изображением мужчины. Судя по обстановке, данную работу можно датировать XIX веком, но что-то в ней кажется мне неправильным. Все, изученные мной портреты той эпохи, обладают одной общей чертой – люди на них выглядят строго, находятся в определенных позициях и не отличаются живостью. Но человек на портрете передо мной выглядит непринужденным. Его лицо озаряет полуулыбка, а в глазах таится живой блеск. Мужчина сидит вполоборота за столом, одна его рука покоится на бедре, а локоть второй упирается в письменный стол. Картина больше напоминает фотографию, ту, которая сделана дорогим тебе человеком в момент вашего близкого общения. Белая рубашка со стоячим воротником слегка распахнута, оголяя шею и верхнюю часть груди мужчины. Черные вьющиеся на концах волосы молодого человека зачесаны назад, а лицо покрывает едва заметная щетина. Линия подбородка безупречно точеная, а в голубых глазах его таится та чертовщинка, которая так часто привлекает представительниц противоположного пола. Небольшой шрам на верхней губе, эта крошечная неидеальность, придает его образу еще больше харизмы, делая его совершенным.

Я как будто ощущаю его стойкое присутствие в комнате. Он источает ауру утонченности, интеллекта и жизнелюбия. Я улавливаю необъяснимую связь с этим незнакомым мне человеком. У меня создается ощущение, что мужчина может сойти с холста в любой момент и открыть мне тайны ушедшей эпохи. Чувство восхищения и интриги наполняет мое сердце, когда я размышляю о жизни этого человека, об историях, которые он мог бы рассказать, и об опыте, который он пережил. Загадочная улыбка, играющая на его губах, намекает на секреты, которые молодой человек хранит под плотным слоем краски, покрывающей полотно. Не отдавая себе отчета в действиях я тянусь рукой к шраму над верхней губой, который никак не даёт мне покоя. "Что с тобой произошло?" – мысленно спрашиваю я. Мучительно медленно моя рука движется по направлению к холсту и едва касается его. Внезапно меня ударяет током, и я тут же одергиваю руку. Однако в следующее мгновение, повинуясь инстинкту, снова дотрагиваюсь до картины и… проваливаюсь в темноту.

Глава 3 Жизнь тем и интересна, что в ней сны могут стать явью. "Алхимик", Пауло Коэльо

В голове стоит гул, но мне кажется, что я слышу, как кто-то отчаянно зовёт меня. Или может быть не меня. Я никак не могу распахнуть глаза и не чувствую своего тела. "Елена…" – доносится до меня чей-то голос, звучит он глухо, как будто бы под водой. Постепенно ощущения начинают возвращаться. Я осознаю, что лежу на чем-то твердом, вероятнее всего на полу, но голова при этом покоится на мягкой поверхности. Гул в голове затихает и я резко распахиваю глаза, когда голос человека, который меня звал, отчетливо раздается прямо над моим ухом. "Мисс!" Он принадлежит мужчине. Поначалу зрение моё расплывчато, я как будто бы смотрю сквозь дымку. Но затем мой взгляд фокусируется на лице, которое мне кажется одновременно чуждым и таким знакомым. Мои легкие наполняются странными ароматами. В воздухе чувствуется некоторая затхлость, но ещё пахнет деревом, кожей, старыми книгами. А один аромат более отчетливо выделяется на фоне остальных – запах табака, смешанный с тонкими древесными нотами и капелькой ванили. Несмотря на то, что я лежу, у меня начинает кружиться голова. Мои глаза сами закрываются, но я чувствую, что мужчина докасается до моей щеки, пытаясь привлечь внимание.

– Мисс, не закрывайте глаза, постарайтесь сфокусироваться! – его голос эхом отдается во всем моем теле, создавая легкую вибрацию внутри. Такой тембр ты можешь услышать только раз в жизни. Мужчина говорит тихо, но каждое его слово резонирует во мне. Звук его голоса мягкий и бархатистый, но при этом низкий, отдающий легкой хрипотцой. В каждом его слове слышится уверенность и сила, которые вызывают чувство благоговения перед говорящим. Я медленно открываю глаза и встречаюсь с ним взглядом. "О. Мой. Бог." – Как вы себя чувствуете?

Я слышу вопрос, заданный мне, но не могу никак на него отреагировать. Сознание постепенно возвращается ко мне и я осознаю, что я уже видела эти глаза. Я почти вскакиваю с пола и отползаю в сторону. Моя спина утыкается в спинку дивана и обхватив колени руками я начинаю озираться. Я, должно быть, сошла с ума.

Комната, в которой я нахожусь, украшена состаренной антикварной мебелью, стены выкрашены белой краской, облупившейся по углам, а единственное окно почти утратило прозрачность из-за пыли и грязи, осевшими на стекле. Я перемещаю свое внимание на незнакомца, и наши взгляды встречаются, по моим венам пробегает волна узнавания. "Этого не может быть!"

– Мисс, я не причиню вам вреда! – Незнакомец грациозно поднимается с пола и делает шаг в мою сторону. Мое сердцебиение учащается. "Этого просто не может быть". Мужчина стоящий передо мной является точной копией джентльмена, изображенного на портрете, который я изучала несколько минут назад.

– Вы? – практически пищу я, так как голос меня не слушается.

Смесь удивления и некоторого замешательства отражается в глазах мужчины, прежде чем он делает еще один шаг в мою сторону и протягивает руку.

– Позвольте вам помочь!

Я не протягиваю руку в ответ, что нисколько не смущает незнакомца, который разглядывает меня, как какое-то диковинное животное. Он садится передо мной на корточки, а затем его взгляд скользит по моему лицу, вдоль шеи, опускается ниже к моим рукам, которые обхватывают колени. Я замечаю, что мой внешний вид вызывает у него недоумение. На мне надеты черные обтягивающие джинсы с завышенной талией и бежевый свитер с высоким воротом. Вьющиеся волосы собраны в косу и перевязаны лентой. Он снова смотрит мне в глаза и с некоторым напряжением произносит:

– Вы узнаёте меня?

Я не знаю, как должна ответить на этот вопрос. Ситуация кажется мне сюрреалистичной, и я судорожно пытаюсь найти объяснение происходящему.

– Я… – голос по прежнему звучит слабо, мне приходиться откашляться, прежде чем продолжить. – Я… Где я?

– Прошу меня извинить! – мужчина выходит из оцепенения. – Меня зовут Даниэль Де Лабом, вы находитесь в моем поместье во Франции.

Я медленно поднимаюсь с пола и озираюсь по сторонам. Моё внимание с мебели возвращается к костюму, в который одет мужчина. На нём черный фрак, из-под которого выглядывает высокий ворот накрахмаленной белой рубашки. Черные брюки заправлены в высокие отполированные сапоги для верховой езды.

– Какой… Какой сейчас год? – осторожно задаю вопрос я, осознавая, что ни обстановка комнаты, ни внешний вид Дэниэля Де Лабома, ни его речь не соответствуют моде XXI века.

– Боюсь, вы задаете вопрос, на который у меня нет ответа… Может быть вы желаете присесть? Это довольно необычная ситуация, мисс. Да и само ваше появление выбило меня из колеи. Как ваше имя?

– Меня зовут Стейси. Стейси Прайс.

– Итак, мисс Прайс, прошу вас, устраивайтесь на диване. – Дэниэль обходит массивный письменный стол и садится в кресло, в то время как я осторожно присаживаюсь на диван, расположенный прямо напротив.

Мы оба молчим и ждем, внимательно изучая друг друга. Я вижу, что не одна нахожусь в полном недоумении от происходящего. Мужчина выглядит растерянным, задумчивым, но при этом странно воодушевленным. Ни один из нас не знает, как начать этот разговор. Я решаю повторить свой вопрос.

– Какой сейчас год, Дэниэль? – Мужчина вздрагивает и я понимаю, что его удивило, если не задело, мое к нему обращение по имени. – Я хотела сказать… господин… господин Де Лабом.

Он делает глубокий вдох, явно собираясь с мыслями, и закусывает в раздумьях нижнюю губу. Мой взгляд непроизвольно падает на его рот, и я замечаю тот самый шрам, который художник так точно передал на картине. Белый рубец с левой стороны пересекает четкую линию верхней губы. Во мне снова зарождается иррациональное желание прикоснуться к нему, но я сдерживаю свой порыв.

– Признаться, мисс Прайс, я не знаю, с чего начать… Да-а… Пожалуй, чтобы объясниться, мне стоит сообщить вам несколько фактов обо мне. Они смогут. Хотя нет, нет… Что ж, мое имя вам уже известно. Я родился в 1838 году, – он делает паузу, стараясь считать мою реакцию, но я лишь молчу, ожидая продолжения. – В Нормандии. Последнее, что я помню из своей жизни, то, как получил ранение в сражении под Мецей в 1870 году. Я очнулся в этом кабинете, и с тех пор я не могу покинуть поместье. Мисс Прайс, я не знаю точно, как ответить на вопрос, какой сейчас год, но по моим подсчетам я нахожусь здесь более ста лет. Совершенно один.

Дэниэль замолкает, взгляд его переносится от края стола, куда он смотрел во время своего рассказа, ко мне. Он явно ожидает от меня какой-то реакции, но я не знаю, что сказать. Поведанная им история кажется мне шуткой, неудачным розыгрышем, но что более вероятно – просто сном. Я встаю с дивана и начинаю нервно ходить по комнате. Это дурной сон. Возможно от голода я упала и потеряла сознание. Мне необходимо проснуться.

– Мисс Прайс, мне кажется, что вы потрясены моей историей. Я понимаю, в такое трудно поверить. – Дэниэль поднимается со стула, на его лице отражается боль и неуверенность. – Тем не менее это чистая правда.

– Сильно сомневаюсь… Это сон. – Я смотрю на Дэниэля остекленевшим взглядом. – Это просто сон.

Дэниэль делает шаг ко мне, а я синхронно делаю шаг назад, продолжая твердить себе, что мне всё приснилось.

– Мисс…

– Это сон! – произношу я громче обычного и пытаюсь ущипнуть себя за руку. Но ничего не происходит. – Не подходите ко мне!

Дэниэль замирает, вероятно, испуганный моим криком. Я чувствую, что меня накрывает паника, пока не утыкаюсь спиной в картину, которая висит на стене. Мне больше некуда бежать. Но тут странное покалывание вновь одолевает мое тело, образ встревоженного Дэниэля начинает расплываться перед глазами, а затем меня окутывает темнота.

– Мисс Стейси, очнитесь!.. Да что же здесь происходит! Дэвид! – Я слышу голос Матильды и медленно открываю глаза. Я лежу на полу в галерее, а рядом со мной на полу сидит экономка, которая заметив мое пробуждение, делает резкое порывистое движение рукой, дотрагиваясь до моей головы. – Дэвид, она очнулась! Мон Дьё, что творится в этом доме. Вы все сведете меня с ума. Сначала господин Ришар, теперь мисс.

Экономка продолжает причитать, когда Дэвид подбегает ко мне и присаживается на корточки. Он осматривает меня встревоженным взглядом.

– Стейси, как вы себя чувствуете? Что произошло?

Я приподнимаюсь на локтях и стараюсь прислушаться к своим ощущениям. Кроме незначительного головокружения, мое состояние кажется вполне удовлетворительным. Я пытаюсь понять, что случилось, когда замечаю картину, лежащую на полу рядом со мной. В голове проносятся образы и обрывки странного разговора с загадочным незнакомцем, изображенным на портрете. К горлу подступает тошнота. Возможно, я всё же переоценила свое нынешнее состояние. Всему есть логическое объяснение. Я продолжаю смотреть на картину в надежде найти достойное оправдание последним событиям. Я упала в обморок и мне приснился странный сон – это всё. Тем не менее, неприятное чувство сдавливает грудь, оставляя внутри меня некоторые сомнения. Я перевожу взгляд на Дэвида, который всё ещё ждёт ответа.

– Я… Вообще-то я правда в порядке. От голода у меня закружилась голова, и я упала в обморок. Но мне уже лучше, просто нужно что-нибудь съесть.

– Помилуй меня Господи! Скажете еще, что вас в этом доме не кормят и голодом морят. Вот уж не думала, что услышу такое! – Матильда досадливо качает головой. – Теперь, мисс Стейси, обед, завтрак и ужин будут по расписанию, и никаких отговорок!

– Вы уверены, что вам не нужен осмотр врача? – интересуется Дэвид, обеспокоенно разглядывая мое лицо.

"Только если психиатра", – звучит мой внутренний голос, но я лишь качаю головой.

– Со мной действительно всё в порядке! – С помощью Дэвида я поднимаюсь на ноги, слегка покачиваюсь, но затем начинаю ощущать себя увереннее.

– Полагаю, поход в бар нам стоит перенести на другой день, – голос Дэвида звучит немного разочарованно, но затем на него будто снисходит озарение. – Матильда, а что, если мы со Стейси поужинаем сегодня в беседке на заднем дворе? Если, конечно, она не против. Что скажете, Стейси?

Мне требуется несколько секунд, чтобы обдумать предложение Дэвида. Я определенно устала сегодня, но мне необходимо что-то съесть и подышать свежим воздухом. К тому же, мне не терпится побольше расспросить про господина Ришара.

– Мне кажется, это прекрасная идея. Только я бы хотела быстренько привести себя в порядок перед ужином, если вы не возражаете.

– Можете не спешить, я помогу Матильде всё организовать! – Дэвид не может скрыть своей радости, и в результате его приподнятое настроение передаётся мне. Я чувствую воодушевление от предстоящего вечера. – А вот это надо бы прибрать.

Дэвид наклоняется, чтобы поднять с пола упавшую картину. В тот момент, когда его руки касаются рамы, я невольно перестаю дышать, ожидая, что произойдет в следующую секунду. Но не происходит ничего. Молодой человек аккуратно ставит картину к стене и накрывает белой тканью.

– Так то лучше! – Он хлопает в ладоши и улыбается. – Что ж, Стейси, я буду ждать Вас в саду.

– Буду через двадцать минут! – Я натужно улыбаюсь, надеясь, что никто не заметит моего напряжения, а затем выхожу из галереи, направляясь в свою комнату.

Наскоро приняв душ и переодевшись, я иду в сад, где меня ждет уже накрытый стол. Матильда и Дэвид очень постарались, чтобы ужин вышел атмосферным. Солнце почти село, и гирлянда с маленькими фонариками над столом создает приглушенное романтичное освещение. На скамейках стопкой лежат несколько шерстяных пледов. Белый деревянный стол накрыт хлопковой белой скатертью с красным узором-клеткой. На ней располагается корзинка с всевозможными свежими булочками, сырная тарелка, салат Нисуаз и еще какое-то блюдо, спрятанное под металлической крышкой. В ведерке со льдом охлаждается бутылка элитного белого вина Domaine Laroche. Помимо искусства, другой моей страстью является хорошее вино. Мой приёмный отец – талантливый сомелье, который передал мне не только умение разбираться в винах, но ещё и способность наслаждаться каждым глотком этого напитка, ценить его вкус.

– Дэвид, выглядит просто обалденно, у меня аж слюнки потекли! – Я присаживаюсь на скамейку и разворачиваю на коленях салфетку. Молодой человек в это время разливает вино по бокалам.

– Матильда – настоящий профессионал своего дела, я был лишь подмастерьем.

– Не терпится узнать, что нас ждёт в качестве основного блюда! – Я приподнимаю крышку, и из под неё вырывается облачко пара. Мои ноздри наполняет дивный аромат мяса со специями.

– Это телятина, тушеная с овощами под сливочным соусом, – поясняет Дэвид. – Сразу хочу предупредить, слово "диета" в Нормандии считается ругательством, поэтому местные блюда готовятся с щедрым количеством масла и жирных сливок.

– О, мне это подходит! – смеюсь я.

Проблем с лишним весом у меня никогда не было, я даже не задумывалась о каких-то дополнительных усилиях для поддержания фигуры в тонусе. Наверное, некоторые девушки назвали бы меня ведьмой, но, что есть, то есть.

Какое-то время мы молча наполняем свои тарелки лакомствами, а затем Дэвид поднимает бокал.

– Думаю, стоит выпить за то, чтобы череда таинственных обмороков в этом поместье подошла к концу! – Дэвид улыбается, но мне становится слегка не по себе, поэтому я приподнимаю бокал, а затем быстро делаю несколько глотков. Отец был бы не очень мной доволен. Он бы сказал, что я не смогу по настоящему ощутить вкус вина, не вдохнув сперва его аромат. Затем нужно сделать маленький глоток и немного подержать вино во рту, дать ему возможность раскрыться, и лишь после этого выпить еще.

– Есть новости о господине Ришаре? – осторожно интересуюсь я.

– Я говорил с его лечащем врачом. – Дэвид отрезает маленький кусочек мяса, тщательно пережевывает его, наслаждаясь вкусом, и лишь потом продолжает. – Состояние удовлетворительное, лечение он сможет продолжить дома. Он довольно крепкий старик и настаивает на том, чтобы вернуться в поместье. Я поеду за ним завтра рано утром.

– У него были раньше проблемы с сердцем?

– Ничего такого… – Молодой человек задумчиво смотрит в сторону. – Хотя в последние месяцы он стал чаще утомляться. Возраст даёт о себе знать.

Я допиваю свой бокал, и Дэвид наполняет его снова. Какое-то время мы молча наслаждаемся ужином. Вино прекрасно дополняет блюда, приготовленные Матильдой. Про себя отмечаю, что нужно будет обязательно поблагодарить её за заботу.

– Дэвид… – Я никак не решаюсь задать этот вопрос. – Возможно, это слишком личный вопрос, но он не даёт мне покоя. Коллекция, собранная господином Ришаром – это огромное состояние. Плюс поместье, земля. У него нет потомков, прямых наследников. Что он собирается делать со всем этим? Передать государству?

Дэвид долго молчит, очевидно размышляя над тем, стоит ли делиться со мной этой информацией.

– Я… Честно, я не знаю всего. Несколько недель назад он попросил меня связаться с вашим начальником, чтобы предложить вам работу по оценке своего имущества. Ваш босс… странный человек, он стал уверять меня, что у него есть более подходящие кандидатуры на эту должность, но господин Ришар настаивал, что оценкой займетесь либо вы, либо никто. Увы, о дальнейшей судьбе коллекции мне пока ничего не известно.

Сказать, что слова Дэвида удивляют меня, значит – не сказать ничего.

– Но, я не понимаю. Это какая-то бессмыслица. Почему господин Ришар решил нанять именно меня? Я начинающий оценщик. Мой босс прав – в нашей фирме есть более опытные сотрудники.

– Не могу ответить на этот вопрос за него… Как я уже говорил, Клод Ришар – один из самых загадочных людей на Земле. Он не вдавался в детали своего решения.

Повисает пауза. Поняв, что большего добиться не смогу, я решаю сменить тему.

– А что насчёт вас? Как вы стали работать на господина Ришара?

Дэвид долго смотрит на меня, а затем наклоняется вперед и подмигивает.

– Разговор без галстуков? – заговорщицки улыбается он.

– Обещаю, что не буду вносить это в протокол!

Дэвид смеется, а затем откидывается на спинку сиденья.

– Мои родители адвокаты. Оба успешные, акулы – как любят говорить в штатах. Они хотели, чтобы я пошёл по их стопам, продолжил семейное дело. По началу я так и собирался сделать. Хорошо учился в школе, был капитаном команды по лакроссу, поступил в Гарвард на юридический. Но после третьего курса я стал осознавать, что учеба не вызывает у меня интереса, не приносит удовлетворения. К тому времени я уже несколько лет учил французский, брал дополнительные курсы по истории искусств и управлению бизнесом. Когда я сообщил родителям, что хотел бы поменять специальность, они восприняли это не так, как я ожидал. Мы с моим отцом… ну, сильно поругались. Мама пыталась нас примирить, но её попытки были тщетны. – Он вздохнул и запустил руку себе в волосы, а затем после некоторой паузы продолжил. – Летом я получил стажировку в одном из музеев в Париже. На одном из аукционов мне посчастливилось столкнуться с поверенным господина Ришара, который был впечатлен моей работой и отдачей. Он сделал мне предложение – заниматься всеми делами, связанными с участием в выставках и благотворительных мероприятиях, с приобретением и продажей предметов искусства, заключением сделок. Как видите, я остался. Учёбу я так и не закончил.

Внимательно выслушав Дэвида, я понимающе киваю.

– Мне жаль, что ваша семья не поддержала вас. Мне трудно представить, каково вам. У меня были всегда очень теплые отношения с родителями, как с настоящими, так и приемными…

Я замолкаю, и на какое-то время между нами повисает тишина, нарушаемая лишь завыванием холодного ветра. Я поеживаюсь.

– Вам холодно? – Дэвид встаёт и аккуратно накидывает мне на плечи шерстяной плед. Я решаю выйти из беседки и посмотреть на небо. Кругом темно, лишь из окон первого этажа виден тусклый свет. На небе мерцают тысячи звезд, и от этого зрелища захватывает дух. Дэвид стоит рядом со мной. Я поворачиваюсь к нему.

– Спасибо за сегодняшний вечер.

– И вам… Что ж, день был непростой. Я провожу вас к дому, а затем помогу Матильде прибрать здесь всё.

– Возможно, мне тоже стоит…

– Исключено. Отдыхайте, Стейси! Увидимся завтра.

Мы заходим в дом и прощаемся. В комнате я сразу бреду к кровати, чувствуя, что усталость берет надо мной верх, и как только голова касается подушки, я засыпаю.

Отчетливый запах дыма не дает мне сделать полноценный вдох. Огонь расползается по комнате, захватывая диван и шторы справа от него. Карниз кренится, а затем с грохотом падает на пол. Мне нужно бежать, выбираться отсюда. Я бегу к распахнутой двери, но её тоже застилает пелена огня. Крик отчаяния вырывается из моей груди. Я смотрю на облако дыма, покрывающего коридор и вижу вдалеке какое-то мельтешение. Размытая фигура движется в мою сторону и меня окутывает радость. Я спасена, меня спасут. Но через секунду паника накрывает меня с новой силой. Черты лица незнакомца проясняются. За стеной пламени передо мной стоит Дэниэль Де Лабом.

Глава 4 Влюбиться – не значит любить: влюбиться можно и ненавидя. "Братья Карамазовы", Федор Михайлович Достоевский

Вскочив с кровати, я не сразу могу отдышаться. Увиденный мной сон был слишком реальным, более того, я уверена, что видела его раньше. Незнакомцем из моего сна оказался Дэниэль Де Лабом. Ко мне приходит осознание, что мужчина с картины выглядел смутно знакомым, и теперь я знаю почему. Он являлся мне во снах. Раньше. И не в простых снах – это были кошмары, жуткие, липкие, от которых просыпаешься в холодном поту и долго не можешь прийти в себя. Происходящее кажется мне полной бессмыслицей, ведь я не могла видеть этот портрет раньше. Или всё же могла? Сердцебиение начинает успокаиваться, когда я убеждаю себя, что действительно могла видеть картину, мельком, а образ молодого человека отпечатался в моем подсознании. Остаётся только один вопрос, откуда мне известно его имя? Один из способов выяснить это – спросить Дэвида. Он говорил, что занимался всеми делами коллекции. Возможно, данный портрет был приобретен уже им.

Я иду в душ, неспешно одеваюсь и заплетаю волосы в косу, перевязывая их серебряной лентой. После того, как наношу легкий макияж, спускаюсь в столовую, где уже накрыт завтрак. Я выпиваю чашку кофе с круассаном. Матильды нигде не видно, возможно она работает в саду. Вчера мне так и не удалось поблагодарить её за прекрасный ужин, поэтому я решаю отправиться на поиски экономки на улицу. Не успеваю я докоснуться до ручки, как дверь распахивается и передо мной появляется сияющее лицо Дэвида. У меня складывается ощущение, что он является одним из самых жизнерадостных людей на планете, который умеет заражать своим настроением всех, кто его окружает.

– Стейси! Рад вас видеть, – его улыбка становится ещё шире. – Как спалось? Как ваше самочувствие?

– Доброе утро, Дэвид. Я чувствую себя прекрасно, спасибо. – Я отступаю назад, чтобы впустить его в дом и замечаю, что за ним в прихожую, медленно переставляя ноги, заходит господин Ришар. Вид у него уставший, а выражение лица кажется недовольным.

– Дэвид, отнеси мои сумки в кабинет. Я направляюсь туда. – Он проходит мимо меня, будто бы не замечая. Я немного сконфужена его поведением, но быстро прихожу в себя и решаю поприветствовать его.

– Доброе утро, господин Ришар. Рада узнать, что вам уже лучше. Мы официально не представились, меня зовут…

Старик останавливается и смотрит на меня оценивающим взглядом.

– Стейси Прайс. Я в курсе, – задумчиво произносит он. – Хммм… Дэвид, принеси бумаги с отчетами по проделанной работе к полудню.

Он больше не смотрит на меня и шаркая ногами бредет к лестнице. Я в растерянности смотрю на Дэвида. Наверное, на моём лице отражается весь спектр эмоций – от смущения до шока. Я знала, что мой наниматель не отличается общительностью, не зря же он ведет затворнический образ жизни, но я не ожидала, что еще одной чертой, присущей его характеру, будет очевидная грубость.

– Стейси, не принимайте на свой счёт, – Дэвид поспешно старается скрасить неловкость момента. – В его поведении нет никакой неприязни лично к вам, уверяю. Он такой почти всегда.

– Всё нормально, я просто немного растеряна. Не будем придавать этому значения, – с напускным равнодушием говорю я, скорее чтобы убедить себя, нежели его. – На самом деле, я хотела найти Матильду. Не знаете, где она может быть?

– Матильда в саду, собирает вишню и яблоки для фруктового тарта к обеду.

– Благодарю, что ж… увидимся позже! – уже на ходу улыбаюсь ему и выскальзываю за дверь, не дожидаясь ответа.

Мне немного неловко, что Дэвид стал свидетелем этой неприятной сцены. Я всегда доброжелательно отношусь к людям, и привыкла, что они отвечают мне взаимностью. И пусть я не завожу ни с кем близких отношений, мне знакомо понятие вежливого общения с незнакомцами. Мой нынешний наниматель этим не отличается. В своих раздумьях я бреду по саду и чуть не пропускаю Матильду, которая наклонившись стоит за деревом и собирает с земли спелые зеленые яблоки.

– Матильда, доброе утро! – Экономка поднимается и с улыбкой приветствует меня, после чего я продолжаю. – Не успела вчера поблагодарить вас за вкусные угощения. Это было потрясающе!

– Мисс Стейси, – отмахивается та, – бросьте. Это моя работа и при том любимая. К тому же без Дэвида мне не удалось бы этого организовать. Чудесный молодой человек, добрый, а какой красивый! Глаз на вас положил.

Как ни в чем не бывало, она продолжает собирать яблоки, а я застываю от такой прямолинейности. Дэвид положил на меня глаз.

– Простите, что вы имеете в виду? – осторожно спрашиваю я.

– Ну как же? – Она снова распрямляется и прикрывая рукой глаза от солнца хитро смотрит на меня. – Нравитесь вы ему, мисс, это же очевидно. Такой вечер для вас вчера организовал! Любо-дорого посмотреть было. Прекрасный человек, но отношения у него никогда не складываются. Всё время ему достаются девушки, не готовые любить его так же, как он любит. Много страдал он… – печальным голосом произносит она. – А ведь мальчик, как никто другой заслуживает любви.

Слова Матильды кажутся мне немного легкомысленными. Она слишком охотно рассказывает мне личные подробности жизни Дэвида, хотя не кажется человеком, который не умеет хранить тайны. Скорее наоборот, я уверена, что у неё есть много секретов, которыми она ни за что не поделится.

– Матильда, неужели вы занимаетесь сводничеством?

– Я? Да никогда. Ну может быть слегка. – Она подмигивает мне, а затем вытирает руки о бежевый передник. – Так, пора в дом.

Я следую за ней. Мы идём какое-то время в молчании. Мои мысли кружатся вокруг ее слов о Дэвиде. Я ему нравлюсь. И я не знаю, как мне к этому относиться. Он определенно очень симпатичный, и мне с ним комфортно общаться. Он хороший человек, который заслуживает любви, но правильный ли я для него выбор? В мои планы не входило заводить курортный роман или что-то типа того. Я сейчас вне игры, мне необходимо сосредоточиться на работе. И к тому же разобраться с несколькими вопросами, которые мучают меня второй день.

– Матильда, вы не знаете, как давно у господина Ришара в коллекции находится портрет мужчины, аристократа, судя по всему XIX века? Вы могли видеть его вчера.

Экономка вздрагивает и останавливается.

– Какая картина, мисс? Вчера я ничего не заметила, – ее голос звучит напряженно. – Вы вчера меня так напугали своим обмороком, что я ничего больше и не видела. В его коллекции столько картин, их всех не упомнить. Но я уверена, что вы найдете необходимую информацию о ней в документах на столе. Да… там всё должно быть.

Она продолжает свой путь, ускорив шаг, а зайдя в дом, сразу направляется на кухню. Пойти за ней я не решаюсь, поняв, что наш разговор окончен. Хотя по её реакции я вижу, что она чего-то не договаривает. "Как и все в этом доме", – проносится мысль в моей голове. Складывается впечатление, что происходит что-то, о чём мне никто не хочет рассказывать. Ладно, тогда я постараюсь выяснить это самостоятельно.

Остаток дня я провожу в работе – систематизирую материал и заполняю таблицы. Матильда приносит мне обед прямо в галерею, ещё раз пожурив за вчерашний инцидент. Первые часы в галерее мне всё еще неуютно, к картине у стены я не подхожу. Под конец дня я обнаруживаю папку с номером е0120 и во мне тут же что-то щёлкает. Я видела этот номер вчера в уголке того самого портрета. Руки начинают предательски дрожать. В этой папке хранятся ответы на мои вопросы, которые развеют все сомнения, но почему-то мне страшно её открывать. "Стейси, ты никогда не была трусихой. Не стоит начинать сейчас". Сделав глубокий вдох, я всё же открываю папку и обнаруживаю в ней всего два листка. На одном фото картины, которое я быстро откладываю в сторону. На втором листке написано всего несколько строк.

е0120

Автор: Елена Делоне

Жанр: Портрет

Владелец: Клод Ришар

Оценочная стоимость: неизвестна

Выставки: не выставлялась

Характерные знаки: надпись на оборотной стороне картины "Дэниэль Де Лабом, 1838-1870 гг."

Листок выпадает у меня из рук. Стук сердца гулом отдается в груди, а в ушах начинает звенеть. Как такое может быть? Я видела надпись. Нет, я не могла её видеть. Откуда, как?.. Я оседаю на стул и хватаюсь за голову. Мне нужно срочно успокоиться. Это невозможно. Я не могла знать имя мужчины, который изображен на картине. Но это может значит лишь одно – случившееся вчера не было сном. Я должно быть схожу с ума. И мне даже не с кем поговорить о произошедшем, ведь мне никто не поверит. Я перенеслась в портрет, а это физически невозможно. Что за чертовщина здесь творится?

Я вскакиваю со стула, и он с грохото опрокидывается. Не обращая на него внимание, начинаю метаться по комнате. "Что мне делать? Что мне теперь делать?" Я сползаю по стене на пол и какое-то время просто смотрю в пустоту. Я не хочу возвращаться в картину, но понимаю, что не смогу получить ответы другим способом. Должен быть выход. Через несколько минут, не придумав ничего больше, подхожу к портрету и яростно срываю с него простынь. Передо мной появляется уже знакомое лицо Дэниэля Де Лабома.

– Это не может быть правдой… – говорю я себе, а затем резким движением, чтобы не растерять остатки храбрости, протягиваю руку к картине и снова испытываю покалывание, после чего меня затягивает в темноту.

Я распахиваю глаза и понимаю, что нахожусь уже не в галерее. Поднявшись на ноги, оглядываюсь и замечаю Дэниэля, который сидит за письменным столом. При виде меня он тоже вскакивает, а затем осторожно произносит:

– Мисс Прайс…

– Господин Де Лабом, – мой голос звучит грубее, чем я ожидала, но похоже, что окутывающее меня смущение переросло в недовольство, которое я решила направить на обитателя картины. – Не хотите объяснить мне что происходит, и какого чёрта я делаю в этом месте?

Мужчина выглядит растерянным.

– Я… – Он явно собирается с мыслями. – Мисс Прайс, я понятия не имею, что происходит, и как вы здесь оказались. Я уже пытался объяснить вам это ранее…

– Я нашла ваш портрет. И дотронулась до него, а теперь я здесь! – Обвожу руками кабинет, а затем начинаю ходить из стороны в сторону, продолжая свою гневную тираду. – И знаете, это не имеет никакого смысла! Более того, это просто невозможно, но это так. Я здесь, с вами. Вижу вас как наяву. И если я не сошла с ума, в чём у меня, конечно, нет никакой уверенности, учитывая обстоятельства… то происходящее реально. И, поскольку я не обладаю… эммм… никакими этими сверхспособностями, то вы должны мне объяснить, как такое возможно?

– Мисс Прайс, вы очень взволнованы, – он говорит спокойно и сдержанно. – Но я вынужден разочаровать вас, ведь у меня нет объяснения происходящему. Как я и говорил ранее, я сам оказался в этом месте при весьма странных обстоятельствах и уже много… очень много лет назад. Я провел долгие годы в заточении в своём поместье. Совсем один. До вашего появления. Я надеялся, что возможно вы бы могли дать мне ответы… но у вас их тоже нет.

Он вздохнул.

– Присядете? – Дэниэль жестом указывает на диван. Вид у него уставший, но в глазах при появлении меня, как будто зажигается надежда. Мой гнев немного угасает.

– Пожалуй… – Я обхожу диван и сажусь на самый край. Мы выжидающе смотрим друг на друга, и никто из нас не решается продолжить диалог. Через несколько секунд Дэниэль отворачивается и не спеша подходит к комоду у стены.

– Виски? – Он наливает бокал и не дожидаясь ответа протягивает мне. Я лишь киваю и беру напиток из его рук. Когда наши пальцы соприкасаются, я вздрагиваю от странного ощущения. Разряд микротоков проходит через мое тело, вынуждая тут же отдернуть руку. Если Дэниэль и чувствует что-то похожее, то виду не подаёт. Он наливает янтарной жидкости в другой бокал, а затем присаживается за письменный стол. В моей голове проскальзывает мысль: "Он ведёт себя слишком свободно с дамой… для человека, который жил в XIX веке, разумеется".

– А вы не слишком фамильярничаете? – Я делаю глоток виски, и это придаёт мне смелости. – Ну, в смысле, разве такое непринужденное общение с дамой является нормальным?

– Что именно вас так смущает, мисс Прайс? – Он смотрит на свой бокал, а затем на меня. – Наша ситуация вряд ли попадает под понятие "нормально"… Да и какие здесь могут быть формальности. Судя по вашему внешнему виду, вас едва ли можно назвать дамой.

Виски попадает не в то горло, и я закашливаюсь от возмущения.

– Простите, я явно ослышалась. Что именно во мне не так?

– Полагаю, что всё так. Для того места, откуда вы… прибыли. Но в моём мире дамы носят на себе побольше предметов одежды при общении с джентльменами. – Он делает долгий глоток и откидывается на спинку кресла, всё еще буравя меня взглядом.

Я невольно окидываю взором свой наряд. На мне надеты белые узкие джинсы и бежевый кроп-топ на бретельках. Да, об этом я как-то не задумывалась.

– В моё время такой наряд не является… – я пытаюсь подобрать слово, когда Дэниэль меня опережает.

– Легкомысленным? Неприличным? – спрашивает он со смешком.

– Неподобающим для общения с джентльменами, – отрезаю я.

Дэниэль, улыбаясь, снова рассматривает бокал в руках, когда мне вдруг становится неуютно. Я совсем не знаю этого человека. И я оказалась в странной ситуации, в непонятном месте наедине с ним. Я даже не знаю… Стоп. Я даже не знаю, как мне отсюда выбраться. Я начинаю озираться. В тот раз во время приступа паники я прижалась спиной к дальней стене. Я нахожу её и вижу картину. Да, в тот раз я врезалась в картину, а затем очутилась в галерее. Мне становится спокойнее и я расслабляюсь. Я всегда могу отсюда уйти.

– Ищете что-то? – лукаво интересуется Дэниэль.

– Пути отхода, – коротко отвечаю я.

– Так скоро покидаете меня?

– Нет, – выпаливаю я. – Пока нет. Мне нужно… я хочу понять, попытаться понять происходящее. И так получилось, что единственный человек, с которым я могу об этом поговорить – вы. Могу я задать вам несколько вопросов?

– Буду счастлив ответить вам на все. Если вы сперва ответите на мои.

– Идёт.

Дэниэль встаёт из-за стола и начинает расхаживать по комнате.

– Где вы нашли мой портрет?

– В поместье моего нанимателя – господина Ришара. Он собирает коллекцию картин и пригласил меня для оценки стоимости имущества.

Дэниэль кивает.

– Какой сейчас год?

– Две тысячи двадцать третий.

Удивленный вздох вырывается из груди мужчины, но он берет себя в руки и лишь поднимает брови.

– Сто пятьдесят три года… – задумчиво произносит он. – Мисс Прайс, расскажите немного о себе, о вашей семье, времени. Обещаю, что после этого удовлетворю ваше любопытство.

Я не знаю, с чего начать свою историю. И решаю начать с самого начала. Я рассказываю ему, что родилась и прожила всю жизнь во Франции. Рассказываю о смерти родителей и о своей приёмной семье. Рассказываю об учебе в Американском университете Парижа на искусствоведа. О путешествиях. О технологиях нового времени. О приезде в Нормандию. О поместье, о Клоде Ришаре, о Матильде и о Дэвиде. Я рассказываю ему всё, что знаю, а он внимательно слушает меня, не перебивая. Когда я заканчиваю монолог, Дэниэль с грустью смотрит в окно и молчит. Проходя секунды, минуты. Он поворачивается и его лицо не выражает ни одной эмоции. Ни удивления, ни интереса, ни испуга. Он принимает сказанное мной, как должное.

– Вы можете задать свои вопросы, – тихо произносит он.

Сперва мысли в голове путаются, но я начинаю с вопроса, которой больше всего не даёт мне покоя.

– Имя Елена Делоне вам о чём-нибудь говорит? – В этот момент понимаю, что застаю его врасплох. Его глаза округляются, а рот слегка приоткрывается. Затем он плотно сжимает губы.

– Да, мы… я знал её. Мы были вместе. Но откуда?..

– Ваш портрет написала она. Тот самый портрет, который привёл меня сюда. Он написан в 1870 году. В год… в год вашей смерти?

– Я погиб на поле боя, в сражение под Мецей, как я уже говорил. Сначала не было ничего, пустота. Но затем… – его взгляд становится пустым. – Затем я очнулся на полу в этом кабинете. Бродил по поместью в поисках кого-либо, кто мог бы дать мне ответы. Но я был один. Тогда я решил выйти на улицу, и не смог… Я не смог покинуть здание, какая-то неведомая сила удерживает меня. Я решил тогда, что это мой личный ад.

– А вы не пытались?… Ну… – я не решаюсь продолжить предложение.

– Закончить своё существование?.. – Он усмехается. – Много раз. И каждый раз я просыпался в своём кабинете невредимым. Что лишь подтвердило мои догадки, что это наказание за мои грехи. Если бы не…

– Дэниэль не заканчивает фразу, продолжение которой я так жду. Он замолкает.

– Если бы?.. – пытаюсь подтолкнуть его я.

– Если бы… – он раздумывает, а затем дергает головой в сторону, отбрасывая какую-то мысль. – Если бы не ваше появление. Оно перевернуло всё, что я знал раньше. В этом нет никакого смысла. Но… но может быть есть шанс? Может быть вы мой шанс на спасение?

Вот оно. Сквозь его холодность и бесстрастность снова пробивается надежда. Надежда на освобождение, на спасение. Человек, заточенный наедине с самим собой многие годы, десятки лет, в этот момент видит во мне свой единственный шанс. Шанс стать свободным. В его голубых глазах читается почти мольба. Безмолвная. Но моё сердце сжимается от этой уязвимости, которой он дал волю. Дэниэль не похож на человека, который готов просить кого-то о помощи. И он не просит сейчас. Но я ясно осознаю, глядя ему прямо в глаза, что не смогу теперь его бросить. Мне нужно постараться выяснить, что происходит. Ведь почему-то именно я смогла переместиться в картину.

Поднявшись с дивана, я подхожу к окну и беру руку Дэниэля в свою в знак поддержки. Разряд тока снова проходит от руки и до самого сердца. Дэниэль удивленно смотрит на меня. Наверное, я перехожу границы, но мне очень хочется дать ему понять, что он не один, больше не один. У меня не получается сразу подобрать нужные слова, но я всё же пытаюсь.

– Я не знаю, во что мы ввязались и не знаю, с чего начать, – с трудом произношу я, – но господин Де Лабом, я обещаю вам, что мы со всем разберемся. Я постараюсь сделать всё возможное, чтобы помочь вам обрести свободу.

Глава 5 Тогда лишь двое тайну соблюдают, Когда один из них её не знает. "Ромео и Джульетта", Уильям Шекспир

Утром следующего дня я просыпаюсь полная решимости найти хоть какую-то информацию о событиях во Франции второй половины XIX века. Поначалу это кажется непосильной задачей, и я не могу сформулировать план действий. Дом кажется непривычно тихим. Матильда накрывает завтрак, ведя себя при этом подозрительно молчаливо, а затем скрывается на кухне. Дэвид уехал по каким-то делам в Париж, а о присутствии господина Ришара в поместье я успеваю забыть. Складывается ощущение, что он не покидает не только свой дом, но и свой кабинет.

После завтрака я иду в сад, так как утренняя прогулка уже успела войти у меня в привычку. Какое-то время сижу в беседке и раздумываю над своими дальнейшими действиями. В интернете можно найти всё, что угодно… ну, почти всё. Плюс я точно знаю, что в доме есть библиотека с редкими экземплярами, будет не лишним покопаться в книгах. Жалко, что я не могу рассказать об этом кому-то ещё, чтобы меня не сочли сумасшедшей. Эту битву мне придется выиграть самостоятельно. Дополнительным препятствием становится отсутствие у меня времени, ведь так или иначе, первоначально я должна заняться своей непосредственной работой.

Почти до четырех вечера я составляю каталог ценностей, которые находятся в галерее, постоянно борясь с желанием навестить Дэниэля. Перед моим уходом вчера вечером я обещала вернуться, как только найду хоть какие-то зацепки. Тем не менее необъяснимое чувство каждый раз притягивало мой взгляд к полотну, как будто я хотела убедиться, что он здесь, на месте, никуда не исчез.

– Интересно, оценил бы ты мой сегодняшний наряд… – пробормотала я, мельком взглянув на свой короткий приталенный сарафан в цветочек. – "Вас едва ли можно назвать дамой", вот наглец!

Диалог с Дэниелем проигрывался в моей голове снова и снова. Мне казалось, что я должна была сказать что-то другое, задать другие вопросы, рассказать о себе другие вещи. Слишком занятая самобичеванием, я не замечаю, как дверь в галерею открывается, и вздрагиваю, когда вижу Дэвида на пороге.

– Боже мой! – Я хватаюсь за сердце. – Вы меня так напугали!

Дэвид смеется.

– Простите меня, но вы так увлеченно рассматривали занавески, что я не решился вас прервать. Как продвигается работа?

– Продвигается… – уклончиво отвечаю я. – Хотела уточнить у вас информацию об одном экземпляре. Что вам известно об этом портрете?

Дэвид смотрит на картину у стены с изображением Дэниэля, а затем переводит взгляд на меня.

– Увы, не больше, чем вам. Разве только то, что картина досталась господину Ришару при покупке поместья. Она висела раньше в его кабинете, а затем я перенес её сюда. Её ценность не слишком велика. Автор – женщина, что, конечно, редкость, но о других работах художницы ничего не известно.

– Понятно. Я хотела ненадолго отправиться в библиотеку, возможно, я смогу найти там кое-какие исторические справки.

– Вероятно. – Дэвид откидывает с лица выбившуюся прядь волос. – Я вас провожу, если вы не против.

Библиотека оказывается просторным помещением, в котором хранится не менее тысячи книг. Найти что-то конкретное здесь будет нелегко, но у меня впереди целый вечер. Я осматриваю предстоящий фронт работ, когда Дэвид спрашивает:

– Не хотите завтра съездить в город? Со мной и моими друзьями. – Он с надеждой смотрит в мои глаза. Ну как я могу отказать.

– С радостью, после семи?

– Я за вами заеду. До завтра, Стейси!

Распрощавшись с молодым человеком, я беру в руки ноутбук и начинаю искать информацию о Елене Делоне, но не нахожу хоть чего-либо соответствующего моему запросу. Просидев не меньше часа в интернете, сдаюсь и решаю немного побродить между книжными шкафчиками. Большинство полок содержат романы, философские трактаты и книги по психологии, но через пятнадцать минут я добираюсь до отдела с мемуарами. Несколько полок занимают истории жизни и дневники великих людей от Наполеона до Анны Франк, но на нижней полке я обнаруживаю несколько неподписанных тетрадей. Все они в кожаных переплетах и перевязаны шнурком. Открыв первую в стопке, вижу страницу, где аккуратным почерком выведена дата "18 февраля 1870 года". Затаив дыхание, начинаю читать.

"Не передать словами мое воодушевление после сегодняшнего бала. Мадам Дюваль была столь щедра, что предложила мне сопроводить её на торжество, устраиваемое в честь возвращения со службы её племянника – господина Шерро. Я и представить не могла, что мой вечер окончится так, но это случилось. Я влюбилась. Влюбилась. Так странно писать это, ведь совершенно не возможно, чтобы мы были вместе. Господин Де Лабом – граф и будущий наследник…"

Сердце пропускает удар. "Де Лабом". Я опускаюсь на пол прямо между книжными полками и продолжаю читать.

"…я же происхожу из семьи мелких торговцев, но я уверена, точно уверена, что он почувствовал то же самое. В самом начале он не замечал меня, всё больше флиртовал с дебютантками, но во время одного танца я попала с ним в пару, наши взгляды встретились, и я почувствовала, что больше уже не смогу от него оторваться. Он пригласил меня еще на два танца, а затем мы проговорили весь остаток бала в стороне ото всех. Я никогда не встречала такого красивого, харизматичного и умного молодого человека, который к тому же обладает потрясающим чувством юмора. Глупо надеяться на новую встречу. Нам так и не удалось условиться, так как мадам Дюваль почувствовала себя неважно, и мы в спешке покинули бал. Но если судьба будет ко мне благосклонна, а я буду молить об этом Бога каждый день, она сведет наши пути снова."

"20 февраля 1870

Не могу не думать о господине Де Лабоме. Днями и ночами я удерживаю в мыслях его образ – черные как смоль вьющиеся волосы, голубые как синева неба глаза, точеные черты лица. Как будто бы сам греческий Бог спустился с Олимпа, чтобы баловать простых смертных одним своим видом. А этот шрам над его верхней губой – свидетельство его побед. Он такой мужественный, держится с сослуживцами достойно и холодно, но с дамами падок на откровенную лесть. Знаю, он разобьет мне сердце. Но Бог свидетель, я хочу, чтобы его разбил именно он."

"21 февраля 1870

Я не верю своему счастью, сегодня мадам Дюваль отправилась в город на чай, я присоединилась к ней, и рядом с чайным домиком мы повстречались. Господин Де Лабом был вежлив и учтив, но я видела по его глазам, что он хотел сказать больше. Распрощавшись, я сожалела, что мы не могли говорить более откровенно, но во время трапезы, посыльный передал мне записку. В ней было всего несколько слов: "Полночь, завтра, Люксембургский сад". Я сразу поняла, что это от него. Как мне ускользнуть от мадам?"

"25 февраля 1870

Любовь – поистине самая большая сила на Земле. Я обручена. Мы с Дэниэлем живём вместе. Я не могу поверить, что он решился на этот шаг так скоро. Мадам была очень недовольна, когда узнала о нашей связи, но Дэниэль сумел убедить её, усмирив все её опасения. Как жаль, что мама и папа не могут стать свидетелями моего счастья, но я верю, что они наблюдают за мной с небес и благословляют наш союз. Дэниэль снял квартиру в самом центре Парижа только для нас. Его семья живет в Нормандии, но он обещал мне, что скоро мы навестим их. Мне не терпится узнать его еще лучше, еще ближе. Не знаю, чем я заслужила такого человека, ведь каждый наш день наполнен одной лишь радостью. Каждую минуту мы проводим вместе. Только сейчас мне удалось добраться до дневника, когда Дэниэль спокойно спит в нашей спальне. Но мне не терпится вернуться уже к нему."

Я ненадолго прерываю чтение, погрузившись в свои размышления. Дэниэль был помолвлен с женщиной, которая написана его портрет. Отложив дневник, нахожу еще две тетради и сверяюсь с почерком автора. Три дневника, которые могут быть ключом к разгадке картины. Беру их все и перемещаюсь в комнату, надеясь, что никто не заметит пропажи.

Я погружаюсь в чтение дневников, не замечая ход времени. Когда я дочитываю последнюю страницу, меня охватывает чувство странной неловкости, как будто я вторглась в слишком личную и интимную часть чьей-то жизни. "Как будто! Так оно и бывает, Стейси, когда читаешь чей-то дневник". Описание дальнейших событий совместной жизни Дэниэля и Елены было настолько подробным и живым, что я почти перенеслась в то время. Многие страницы содержали наброски – пейзажи, портреты Дэниэля, на других же обнаруживались стихи, конечно же о любви. Дневниковые записи становились всё длиннее, а чувства девушки с каждым днём всё росли и росли, в какой-то момент мне начало казаться, что это не она, а я переживаю все эти события – бесконечная череда балов и променадов, поездки на лошадях, походы на балет, долгие разговоры, совместное чтение книг по вечерам, бессонные ночи. Это просто сумасшествие. Дэниэль сделал для Елены небольшую мастерскую, чтобы она могла писать картины, которые были ее основной страстью. Повествование в дневники обрывается 9 марта 1870-го года.

"Сколько небеса нам дают, столько и отнимают, а за белой полосой непременно наступит черная. Не знаю, как я смогу пережить нашу скорую разлуку. Франция вступает в войну, и через два дня Дэниэль отправится на службу. Моему недолгому счастью приходит конец. Любимый уверяет меня, что это ненадолго, и по его возвращению мы сыграем свадьбу. Но сердце мое не на месте, оно отправится вместе с ним на фронт. Уже второй день меня мучают головные боли, кончаю писать."

Погружаясь в сон, я всё еще прокручиваю в голове фразу из дневника "сколько небеса нам дают, столько и отнимают". Елена, знала ли ты, что наделала?

На следующий день после работы за мной заезжает Дэвид. Он провожает меня до машины и открывает дверь, на переднем сидении лежит букет пионов. "Моих любимых цветов".

– Я понимаю, что это не свидание, но мне очень захотелось сделать для вас что-то приятное. – Дэвид достает букет и протягивает его мне. – Не знаю, любите ли вы пионы, но сегодня, когда я проезжал мимо цветочной лавки и увидел их – сразу подумал о вас.

– Они прекрасны, Дэвид! – Я забираю букет из его рук. – Спасибо, обожаю пионы! Я быстренько поставлю их в вазу.

Оставив цветы в своей комнате, я возвращаюсь к машине, а через пару минут мы уже едем в сторону города.

– Кто ваши друзья? Расскажите о них, пожалуйста! – с интересом обращаюсь я к Дэвиду. – И, кстати, если позволите, внесу предложение перейти на ты.

Дэвид смеётся.

– Так будет лучше, сам хотел предложить! Что ж, Стейси, что именно ты хочешь узнать?

– Как вы познакомились? Чем они занимаются?

– Эмильен – куратор в музее в Париже, нам приходилось много общаться по работе, а затем это переросло в крепкую дружбу. По традиции раз в неделю мы с ним и его женой встречаемся в "Симоне" – небольшом, но очаровательным ресторанчике в Руане.

– Постой, но ты сказал, что он живет в Париже…

– Не говорил. – Дэвид окидывает меня веселым взглядом. – Я сказал, что он работает в Париже. Он снимает там небольшую студию, где проводит две-три ночи в неделю, а остальные дни живет в Руане с Жюли. У них небольшое хозяйство, часть урожая Жюли жертвует местному женскому монастырю. Нам нужно будет обязательно посетить их ферму! Такого вкусного сыра, уверяю, ты не пробовала!

– Поесть я всегда готова!

Дорога до Руана занимает около получаса и всё это время мы с Дэвидом обсуждаем особенности французской кухни. Выяснилось, что он как и я предпочитает мясу морепродукты, но что касается вина, то красное ему нравится больше. Мне же по вкусу хорошие южные французские купажи. Что касается музыкальных пристрастий, то мы сходимся на том, что сборник песен Zaz отлично скрасит путешествие нам обоим, и остаток пути мы неумело подпеваем каждой новой песне, доносящейся из динамиков.

Дэвид паркует машину, и мы заходим в ресторан, перед которым выстроилась приличная очередь из ожидающих столика. Мы же сразу проходим к дальнему столу на веранде, за которым уже сидит молодая пара.

– Эмильен! Жюли! – Расцеловавшись с друзьями, Дэвид представляет меня. – Позвольте представить вам мою спутницу – Стейси Прайс.

– Оооо, Дэвид! Она просто манифик! Безумно рад встрече! – Эмильен пожимает мне руку, а затем целует три раза в щеки.

Выглядит он как истинный француз – худощавого телосложения, с черными вьющимися волосами, легкий загар выделяет острые черты лица. Одет он одновременно лаконично и стильно – черные укороченные брюки, стильные кожаные мокасины, белая футболка, а в качестве акцента ярко красный шелковый шарф. Из-за его спины выходит красивая девушка с густыми черными волосами и огромными карими глазами. Она почти на голову меньше меня, на ней надет черный сарафан в пол, а на голове маленькая соломенная шляпа с черной лентой.

– Стейси, вы прелестны! – Она тоже целует меня, и мы наконец рассаживаемся. – Дэвид, как долго ты ее прятал от нас?

Дэвид берет одно меню для себя, а другое протягивает мне.

– Мы знакомы всего несколько дней. Стейси здесь по работе, занимается коллекцией господина Ришара.

– Ууууууу, – на лице Эмильена играет загадочная улыбка, и он подмигивает мне. – Знаменитый Клод Ришар. Удачи.

– Вы его знаете? – я решаю не упускать момент в надежде, что друзья Дэвида будут охотнее на слова.

Эмильен откидывается на стуле и забрасывает ногу на ногу.

– А как вы думаете, кто свёл с ним нашего Дэвида? – Он переводит взгляд на моего спутника. – Он уже посвятил вас во все его грязные секреты?

– Эмильен… – предостерегающе говорит Дэвид, но я перехватываю инициативу.

– Нет, Дэвид всё больше скрытничает. А вам есть что рассказать?

Мужчины буквально сверлят друг друга взглядами, но я вижу, что Дэвид сдаётся и возвращает свое внимание к меню.

– Интересная личность, этот господин Ришар. Вы знали, что он не всегда был затворником? Он вел очень насыщенную жизнь. Столько путешествий! Лучшие музеи Европы, постоянное участие в аукционах, светские приёмы. Его коллекция должна быть чуть ли не лучшей во всём земном шаре. Я тогда только начинал свой путь в мире искусства, но о нем ходило много сплетен – он был известным повесой, а потом – бум! – покупает отдаленное поместье в Нормандии и полностью выходит из светской жизни. В чём же причина?

Я во все глаза смотрю на Эмильена, ожидая ответа.

– Лямур! – сладким голосом пропевает тот. – Все об этом знают, но никто об этом не говорит. Клод Ришар был безответно влюблен всю свою жизнь. Что же за женщина вскружила ему голову? Поговаривают, что она была американкой. И вот перед самой покупкой поместья наш герой узнаёт, что она погибла при несчастном случае, подробности никому неизвестны, но после этого господина Ришара уже никто не видит, и он покидает мир искусства, прячет свою коллекцию и уходит в небытие. Се ля ви.

– Это лишь слухи… – тихим голосом добавляет Жюли, и за столом повисает молчание.

От возникнувшей неловкости нас спасает официант, подошедший принять заказ. Я беру пасту с морепродуктами, остальные так же озвучивают свои пожелания, после чего Дэвид заказывает два графина домашнего вина – белого и красного. Жюли начинает рассказывать какую-то смешную историю, которая недавно произошла у неё на ферме, и разговор плавно перетекает в обычную светскую беседу.

Эмильен и Жюли оказываются одной из тех пар, в которых каждый на своём месте, каждый самодостаточен, но вместе они составляют еще более динамичный тандем. Мы немного говорим о работе, но больше о путешествиях. Друзья подтрунивают Дэвида, который нигде не бывал, но без злобы, а скорее с любовью. Я замечаю, что между ними действительно установился тот тип дружбы, которую можно назвать близкой. Готова дать голову на отсечение, если бы Дэвид открыто возразил Эмильену в начале вечера, тот бы не стал рассказывать мне ничего о господине Ришаре.

Через несколько часов мы нехотя начинаем расходиться. На улице темно и лишь свет из окон домов и редкие фонари освещают нам путь.

– Стейси, приезжайте как-нибудь к нам! Мы будем очень ждать, скажем, в следующие выходные? – произносит на прощание Жюли.

– С большой охотой! – улыбаясь отвечаю я.

Затем Дэвид заказывает нам такси, не решаясь сесть за руль после выпитого вина, и всю дорогу до поместья мы едем погруженные в собственные размышления. Не знаю, о чем думает Дэвид, но я всё больше думаю о господине Ришаре и тайнах, которыми буквально пронизано это место. Дэвид, Матильда, Клод Ришар – все хранят секреты, в которые не желают меня посвящать. Связано ли это как-то с загадкой портрета? Я не готова пока спрашивать об этом напрямую. Иногда мне кажется, что каждый из них оставляет мне дорожку из хлебных крошек, желая, чтобы я сама добралась до истины. Я по крупицам собираю детали пазла, но не вижу цельной картины.

Такси подъезжает к дому, и Дэвид выходит вместе со мной.

– У тебя замечательные друзья, Дэвид! Спасибо, что пригласил меня к вам присоединиться сегодня!

– Замечательные и болтливые… – со вздохом произносит он. – Надеюсь, что ты хорошо провела время.

– Конечно! Кстати, я хотела у тебя узнать. Вчера в библиотеке я нашла пару интересных дневников, но их повествование обрывается очень неожиданно, не знаешь, может быть, где-то в доме могут быть еще книги?

– Хммм… думаю, что в кабинете господина Ришара, но сама понимаешь, туда не так просто войти. Это как его личные покои.

– Конечно, не бери в голову! – Я какое-то время мнусь на пороге.

Дэвид смотрит на меня, а затем наклоняется и целует в щеку. От него пахнет дорогим одеколоном, прикосновение его губ осторожное и мягкое. Он быстро отстраняется и произносит: "До встречи", а затем садится в такси. Я захожу в дом и прислоняюсь спиной к входной двери. Матильда должно быть уже спит. Как можно тише поднимаюсь по лестнице наверх, но на втором этаже останавливаюсь на мгновение и принимаю молниеносное решение подняться выше. На третьем этаже дома находятся галерея и библиотека, а в другой части спальня и кабинет господина Ришара. Я на цыпочках пробираюсь в крыло хозяина дома и вижу сквозь щелку незакрытой двери кабинета, что там горит свет. Была, не была. Я иду к кабинету, приоткрываю дверь и в очередной раз за последние дни у меня перехватывает дыхание. Кабинет оказывается пустым, но пугает меня это. Тот же диван, тот же комод, те же шторы на окнах, тот же стол из черного дерева. Всё убранство комнаты является точным отражением кабинета из картины.

– Что за… – я не успеваю закончить фразу, потому что слышу шаги в коридоре.

Не придумав ничего лучше, забегаю в кабинет и прячусь за занавесками у дальней стены. Шаги приближаются к двери, а затем щелкает выключатель и комната погружается в темноту. Я слышу, как в замке поворачивается ключ, а затем шаги удаляются, оставляя меня одну, запертую в темноте.

– …черт, – я всё же заканчиваю предложение, а затем меня захлестывает паника.

Глава 6 Весь мир – страшный паноптикум, где все напоминает о том, что она существовала и что я ее потерял. "Грозовой перевал", Эмили Бронте

"Дыши, Стейси, просто дыши". Кабинет освещает лишь тусклый лунный свет, и я достаю телефон, чтобы зажечь фонарик. Выключатель находится снаружи, поэтому мне нужно найти дополнительный источник освещения. На письменном столе обнаруживаю настольную лампу, в мягком свечении которой комната приобретает наконец отчетливые очертания. Я опускаюсь на диван. "Итак, что дальше?"

Положение, в котором я оказалась, едва ли можно назвать завидным, но раз уж мне выпала такая возможность, необходимо найти какие-то зацепки. Внешне комната является копией кабинета, в котором я недавно была с Дэниэлем, за исключением некоторых мелких вещей и деталей. Судя по всему мебель пережила не одну реставрацию, так как её состояние даже лучше, чем то, что я наблюдала в картине.

Разумнее всего начать поиски с небольшого книжного шкафа в углу. В течении получаса я перебираю книги, но мне не попадается ничего похожего на дневники, обнаруженные в библиотеке. Мое внимание сосредотачивается на письменном столе, заполненным бумагами. Копаться в них – верх неэтичности, но у меня нет другого выбора, мне необходимо разобраться в происходящем. Поэтому я отбрасываю все свои сомнения. Стол заполнен не только бессчетным количеством листков с записями, на нем разбросаны ручки, линейки и карандаши, карты Франции и отдельных её городов, путеводители, несколько музейных каталогов – ничего стоящего моего внимания. Спустя пару минут я замечаю, что из верхнего ящика стола торчит ключ, значит он не заперт, поэтому в спешке открываю его. В нем аккуратной стопкой сложены папки, которые привлекают моё внимание."Поместье Де Лабом" . Я достаю всю стопку, но из-за моей неосторожности несколько файлов выскальзывают и со страшным грохотом падают на пол. Или мне так только кажется в звенящей тишине комнаты. Иррациональный страх подкрадывается к горлу, вдруг кто-то мог услышать шум, поэтому замерев на мгновение, прислушиваюсь к звукам дома. Всё тихо. Я судорожно выдыхаю, а затем раскрываю верхнюю папку. В ней лежит документ о купле-продаже, свидетельствующий о том, что господин Ришар приобрел поместье о некоего Жерара Робера. На следующей странице нахожу информацию о предыдущих владельцах, в числе которых фамилия Де Лабом попадается несколько раз вплоть до 1945 года. В 1945 году собственность переходит в руки Фергюса Бернара, после чего в 1989 её покупает господин Робер, а в 2001 господин Клод Ришар. Моя догадка подтверждается – я сейчас действительно нахожусь в поместье семьи Дэниэля, в том самом доме, в котором он заточен в картине. В папке также находится план поместья и копии некоторых документов – дарственные и акты приема-передачи.

Я откидываюсь на спинку стула, стараясь переварить полученную информацию. Судя по всему, Елена написала картину в Париже, ведь Дэниэль так и не представил её своей семье. Но как тогда портрет попал к Де Лабомам и как здесь оказались её дневники? Чтобы собрать мысли воедино, беру листок бумаги из стопки на столе и делаю заметки о том, что мне уже известно. Мне необходимо найти другие записи, если они имеются. Только так я смогу проследить судьбу возлюбленной Дэниэля и получить новые ответы. Но если дневников нет здесь, где еще они могут быть? Это как искать иголку в стоге сена. Я устало потираю лицо, а затем хватаюсь руками за голову.

– Пффф, и что важнее, как мне отсюда выбраться, не вызывая лишних подозрений? – слова повисают в тишине комнаты. – План поместья!

Неожиданно мне в голову приходит сумасшедшая идея, но чем чёрт не шутит. В старых домах часто использовались тайные проходы между комнатами для слуг. Я открываю чертежи и с трудом пытаюсь разобраться, что где находится. Внимательно вглядываюсь в план, раз за разом сверяясь с условными обозначениями, но так и не нахожу хоть что-то похожее. Даже если этот проход есть, он может быть не отражен на современном плане. Тем не менее минут десять спустя обнаруживаю, что на чертеже, соответствующем по моим соображениям месту, где сейчас расположена библиотека, есть еще одна дверь. Дверь, которую я не видела, дверь, которая очевидно ведет прямо в стену. Я встаю из-за стола и аккуратно навожу порядок, убирая документы обратно в ящик, после чего подхожу к противоположной стене. Мое внимание привлекает крючок, встроенный в стену где-то на уровне пояса. Для чего его используют, чтобы повесить сумку? Я тяну за крючок, и в первые секунды ничего не происходит, но затем он поддается, и в стене открывается отверстие приблизительно метр в высоту. "Я была права!" Погасив лампу, я включаю фонарик на телефоне и освещаю им небольшой туннель. Какое-то движение на полу почти заставляет меня вскрикнуть, но я зажимаю рот рукой. Это всего лишь паук, огромный черный паук. Мне необходимо сохранять спокойствие. Нагибаясь, я захожу в отверстие и закрываю за собой потайной проход. Стены и пол коридора сделаны из серого камня, почти полностью обвитого паутиной. Бррр. Главное не смотреть по сторонам. Я передвигаюсь быстро, насколько это возможно в согнутом состоянии, несколько метров туннель ведет прямо, а затем сворачивает налево. Пройдя еще около десяти шагов, я упираюсь в стену, на которой висит защёлка. Отодвигаю её с силой навалившись на проход, в результате чего не захожу, а скорее вываливаюсь в библиотеку. Моё поверхностное дыхание не желает восстанавливаться, а остатки пыли и паутины с трудом отлепляются от бежевого свитера, но я спасена. Мне хочется смеяться и плакать одновременно. Последние были дни перенасыщены событиями, сумевшими пошатнуть мое душевное равновесие. Тайны, загадки и призраки прошлого так неожиданно навалились на меня, а ведь я приехала сюда просто выполнить свою работу. Часы на стене показывают, что уже полночь, поэтому я спешно покидаю библиотеку, чтобы принять душ и погрузиться в глубокий сон.

Утро следующего дня выдается нелёгким, но встаю я рано и сразу направляюсь в галерею. В этот раз на мне надета бежевая юбка по щиколотку и белая рубашка с закатанными рукавами. Сегодня я навещу Дэниэля, и мне не хочется давать ему лишнего повода для насмешек. Свою работу я заканчиваю раньше, и плотно пообедав во всеоружие отправляюсь к картине.

В этот раз переход происходит так быстро, что создается ощущение, будто в одну секунду я нахожусь в галерее, а в следующую уже стою посреди кабинета. Я осматриваюсь, но нигде не обнаруживаю Дэниэля. И почему я решила, что он будет именно здесь, он же может передвигаться по дому. Чутье подсказывает, что молодой человек может проводить много времени в библиотеке, но затем до меня доносится звук красивой мелодии со стороны галереи. Дверь в комнату приоткрыта и сквозь просвет я вижу, что Дэниэль сидит за фортепиано и очень сосредоточенно перебирает клавиши. Я никогда раньше не слышала подобной композиции, но музыка настолько красива, что я замираю в проходе и какое-то время наслаждаюсь мелодией, закрыв глаза. Передо мной возникает картина, как Дэниэль и Елена танцуют на балу, их взгляды устремлены друг на друга, девушка смеётся над чем-то, что говорит ей партнёр, а затем наступает тишина. Я резко открываю глаза. Господин Де Лабом перестал играть, но всё так же сидит за инструментом спиной ко мне. Я собираюсь сообщить о себе, но он опережает меня.

– Вы вернулись, Мисс Прайс, – его голос звучит пусто и безжизненно, что сразу вызывает во мне отклик.

– Я же обещала… – тихо, еле слышно произношу я.

– Обещания… Хотелось бы мне сдерживать их так же твердо, как это удается вам.

Он встаёт из-за фортепиано и оборачивается. Вид у него усталый, но черты лица по-прежнему прекрасны. Я начинаю понимать Елену и ее чувства к этому человеку. Все его движения грациозны, размеренны, где бы он не находился, его присутствие заполняет всю комнату. Он медленно подходит ко мне, а затем берёт мою руку в свою и едва касается губами. Мысли путаются от этого его жеста.

– Что вы… – начинаю я.

– Сегодня вы определенно выглядите как дама, – он делает акцент на последнем слове, а затем с притворным удивлением продолжает. – Мисс Прайс, неужели вы так старались для меня?

– Нет, – отвечаю я слишком быстро.

В его глазах вспыхивает лукавый огонек, а губы изгибаются в ухмылке. Он знает, что я солгала, но мне неожиданно становится спокойнее. В таком настроении он мне нравится явно больше. В нём будто снова просыпается жизнь, или хотя бы отголосок его прошлой жизни.

– Красивая мелодия! – Я прячу руки в карманы юбки и обхожу Дэниэля, направляясь к фортепиано. – Чья она?

– Моя.

Повисает молчание. Я провожу руками по клавишам. Чистые ноты раздаются в пустоте комнаты. Галерея 1870 года отличается от той, где я работаю сейчас. Скорее она напоминает зал для приёмов – фортепиано в углу, да несколько стульев у стен, вот и всё её наполнение.

– Господин Де Лабом… я нашла кое-что. – Я присаживаюсь на край табуретки. Дэниэль выжидающе на меня смотрит, поэтому я откашливаюсь и продолжаю. – Мне попались дневники Елены, и, простите меня за любопытство, но я прочитала их. Там было всего три тетради, и последняя запись сделана в день, когда она узнала о вашем отъезде.

– Это всё? – холодно интересуется он.

– Нет. Поместье, где я работаю… Дэниэль… – Он странно на меня смотрит, и я осекаюсь. – То есть, господин Де Лабом, я работаю в этом поместье. В будущем. Я живу и работаю в этом доме. Ваш портрет я нашла в этой самой комнате. А дневники вашей возлюбленной в библиотеке. Как такое может быть? Елена не успела познакомиться с ними до вашей… вашего отъезда.

– Она сделала это уже после моей смерти, – буднично, не сомневаясь в своих словах произносит он.

– Но вы не можете этого знать, – я смотрю на него с некоторым подозрением.

Дэниэль морщится и щипает себя за переносицу.

– То есть…я так, я так думаю. Это не имеет значения. – Он начинает расхаживать по комнате. – Вы нашли что-нибудь еще?

– Нет, – замешкавшись отвечаю я. – Пока нет. Но я думаю, что могут существовать еще дневники, мне необходимо найти их. Почему вы думаете, что мисс Делоне решила представиться вашим родителям?

– Потому что это было бы в её духе. Она была очень эксцентричной леди. Но я не хотел бы сейчас это обсуждать. – Он прислоняется спиной к стене, и взгляд его некоторое время устремлен в окно, после чего он продолжает. – Что ж, мисс Прайс, раз с делами мы разобрались, чем хотите заняться?

– Господин Де Лабом, не думаю, что мы разобрались с делами. Мне нужно узнать больше о Елене. – Меня удивляет та холодность, которая появляется в нём при одном упоминании бывшей возлюбленной, но отступать я не собираюсь.

– А вы ещё недостаточно о ней узнали, копаясь в её личных вещах? – в его голосе явно читается сарказм. Он продолжает стоять у стены, скрестив руки на груди, и смотрит на меня сверху вниз из-под полуопущенных ресниц.

– Это было необходимо! – Мои щеки вспыхивают от стыда, но я решаю скрыть это чувство за раздражением. – В её дневниках мало информации о ней самой, больше о вас. О том, чем вы занимаетесь, что вы любите, как проводите время наедине.

– Уверен, что чтение было захватывающим, но довольно об этом. – Он устало потирает лицо. – Вы желаете возвратиться к себе или останетесь на небольшую экскурсию?

– Экскурсию? – Недоумевающе переспрашиваю я.

Дэниэль отталкивается от стены.

– Мисс Прайс, хотите увидеть поместье моего времени?

Приняв молчание за согласие господин Де Лабом просит меня следовать за ним. Осмотр третьего этажа мы начинаем с библиотеки, и я сразу отмечаю, что комната выглядит намного уютнее в 1870-ом. Книжные шкафы расположены вдоль стен, а не рядами, как это устроено при господине Ришаре. В центре расположен диван и пару кресел, а у окна стоит круглый письменный стол, на котором находится перо, чернильница и бумага. Пройдя вдоль полок, отмечаю, что коллекция книг довольно разнообразная. Рука сама тянется к одному тому: Эллис Белл "Грозовой перевал" 1847 год.

– Первое издание… – благоговейно шепчу я.

– Вы читали? – Дэниэль выглядывает из-за моей спины, в его голосе слышится некоторый скептицизм.

– Разумеется, это моя любимая книга! – С трепетом прижимаю её к груди. – В наше время автор более известна как Эмили Бронте. Роман потрясающий.

– Так вот он каков? Ваш идеал любовной истории? – Он усмехается и отходит немного в сторону, пытаясь прочитать мои эмоции.

– Я действительно считаю, что это одна из величайших историй любви… и страдания. Может быть одно неотделимо от другого, вы так не считаете?

– Это не история любви, мисс Прайс. Это история болезненной, незрелой привязанности, погубившая не одну жизнь. Идеализировать подобные чувства могут лишь неопытные юные леди. Любовь неотделима от страдания? Это утверждение противоречит самой сути данного явления.

– Неужели? Должно быть, вы хорошо понимаете, что такое настоящая любовь?

– Что такое любовь? – Он на мгновение задумывается. – Не мне давать определение этому явлению. Да и не уверен, что у меня получится. Многие до меня пытались это сделать, и многие будут пытаться после. Испытывал ли я её? Возможно. Влюбленность? Желание? Определенно. Могу смело заявить лишь одно, любовь должна идти от чистоты сердца, а не от порочных желаний ума. "Ты это заслужила. Ты меня любила – так какое же ты имела право – ответь! Не я разбил твое сердце – его разбила ты, и, разбив его, разбила и моё". Любовь не знает гордости, не знает мести, не основывается на нелепых амбициях и праве обладать кем-то, в ней нет места эгоизму. Если для вас история Хитклиффа и Кэтрин – идеал, настоятельно советую пересмотреть свои приоритеты.

Все это время я слушала речь Дэниэля, затаив дыхание. В комнате повисает молчание. Мне очень хочется спросить, что же тогда было у них с Еленой, но он ясно дал мне понять ранее, что не хочет об этом говорить. Я смотрю на томик у меня в руках и собираюсь положить его на полку, но Даниэль останавливает меня, перехватила книгу.

– Можете оставить себе, – коротко говорит он, а затем разворачивается к выходу из библиотеки. – Продолжим экскурсию?

В течение часа господин Де Лабом показывает мне поместье. Оно выглядит иначе, но многие предметы интерьера сохранились до наших времён. Насколько я поняла Даниэль занимает верхний этаж и почти не заходит в другие комнаты. Тем не менее в поместье чисто, нигде нет пыли, в столовой есть еда и вода.

– Откуда это? – изумленно спрашиваю я.

– Что бы я не делал, каждый новый день дом выглядит одинаково. На кухне появляются свежие продукты, вода, все вещи лежат на своих местах, запасы пополнены. Но предвосхищая ваши вопросы – я не чувствую ни голода, ни жажды, ни усталости. Я могу не спать, не есть месяцами, но мое самочувствие от этого не изменится.

Мне становится его искренне жаль.

– Чем же вы занимали себя все эти годы?

– Медленно сходил с ума.

Даниэль не продолжает свою мысль, как бы мне этого не хотелось. Мы возвращаемся в кабинет, где он наливает себе виски и делает большой глоток.

– Мисс Прайс, думаю, вам пора.

– Но…

– Сегодня нам больше нечего обсуждать. Возвращайтесь, как только найдёте что-то. Я буду ждать.

Я окидываю Дэниэля долгим взглядом, и понимаю, что спорить бесполезно, он снова не в духе. От моего ли присутствия или от тем, которые мы затронули в наших разговорах, сказать сложно. Но я решаю выполнить его просьбу и попрощавшись, возвращаюсь в реальность.

Не знаю, искал ли меня кто-то, но оказавшись в галерее, я прислушиваюсь к звукам дома. Тихо. Собрав свои вещи, я направляюсь в комнату, и уже спускаюсь по лестнице, как вдруг слышу хриплый голос позади себя.

– Стейси Прайс.

Я оборачиваюсь. Передо мной стоит господин Ришар. Его лицо, как обычно хмурое, волосы слегка взъерошены, глаза прикрывают квадратные очки для зрения в широкой оправе.

– Мисс Прайс, прошу вас уделить мне немного времени. Нам необходимо кое-что обсудить. Жду вас через десять минут в своем кабинете.

Он разворачивается и уходит. А я в замешательстве продолжаю стоять на лестнице, пытаясь успокоить сердцебиение. "Неужели он все знает?"

Глава 7 Конец лжи еще не означает начало правды. "99 франков", Фредерик Бегбедер

Я сижу в кабинете господина Ришара, пока тот перекладывает какие-то бумаги на столе. Атмосфера в комнате напряженная. От волнения я закусываю губу в ожидании предстоящего разговора. Если мой работодатель узнает, что я рылась в его вещах, он точно меня уволит. Я никак не могу этого допустить из-за обещания Дэниэлю во всём разобраться и твердого намерения свое слово сдержать. Пусть господин Де Лабом и не желает полностью мне открыться, я все же надеюсь, что со временем смогу докопаться до истины. Господин Ришар убирает в ящик несколько листов бумаги, а затем складывает руки в замок на столе и внимательно смотрит на меня.

– Мисс Прайс, как продвигается работа? Когда будет готов каталог? – Его взгляд как всегда беспристрастен.

– На данный момент я обработала информацию о половине картин в галерее, думаю, что с ними я закончу через неделю и перейду к другим предметам. К концу месяца я закончу основной фронт работ, и мне останется только свести данные.

– Замечательно, работа должна быть выполнена в срок. – Он делает короткую паузу. – Мисс Прайс, насколько мне известно, вас интересует не только искусство, но и история в целом. Это похвально. Библиотека в вашем распоряжении. Однако настоятельно советую не слишком увлекаться погоней за призраками и не забывать о реальности.

"Ну вот. Это оно. Он точно всё знает". Слишком громогласное заявление, но что-то он знает точно. Его слова звучат двусмысленно, с каким-то намёком.

– Что вы хотите сказать? – напрямую задаю вопрос я.

– Вы, наверное, не догадываетесь, почему я просил прислать именно вас? Что ж, открою вам небольшую тайну. Я знал ваших родителей.

Мой рот в недоумении приоткрывается. Конечно, это не могло оказаться совпадением. Дэвид уже говорил, что господин Ришар настаивал, что именно я должна заняться этим заказом.

– Как вы познакомились? – мои слова звучат слишком тихо от шока.

– В детстве я жил недалеко отсюда – в близлежащей деревушки внизу холма. – От воспоминаний его лицо как-будто просветляется и уже не выглядит таким суровым. – Ваша мама, Линда, приезжала сюда каждое лето к родственникам, мы были соседями. В деревне же я познакомился и с Матильдой. Мы дружили, все трое. Матильда была помладше, но всюду увязывалась за нами. Так мы и росли, годы шли, я уехал в Париж на учебу, Линда так же поступила в колледж во Франции и там встретила вашего отца. Постепенно наши пути разошлись. Ваши родители вернулись на время в Америку, но затем вернулись, потому что ваш отец получил хорошую должность финансового аналитика в одной фирме в Париже. Родились вы… а потом произошла эта ужасная авария. Мне искренне жаль, мисс Прайс. Я соболезную вашей утрате.

– Благодарю, – мне удаётся сдержать подступившие слезы. – Но как вы узнали обо мне? Как меня нашли?

– Я услышал про вас от Матильды. Она поддерживала связь с вашей мамой, а после трагедии узнала, что вас удочерили близкие друзья вашего отца. Матильда периодически справлялась о вас, и когда я начал искать сотрудника, предложила вашу кандидатуру. Мисс Прайс, я доверял вашей матери и сейчас хочу доверять вам. Поэтому я настоятельно рекомендую прислушаться к моему совету: любознательность – это прекрасно, но не утоните в том, чего нет.

– Господин Ришар, мне нужно…

– На этом, пожалуй, всё, Стейси. Я стал быстро утомляться в последнее время. Если у вас остались какие-то вопросы, я уверен, Матильда с радостью на них ответит. Хорошего вечера.

Я встаю с дивана сконфуженная и удрученная. После разговора с ним вопросов стало еще больше, чем ответов. К чему эти намеки и неоднозначные фразы? Почему он рассказал мне историю о знакомстве с моими родителями только сейчас? И почему это скрывала Матильда? Сегодня уже слишком поздно, но завтра я добьюсь правды, хотят они того или нет.

Утром я первым делом иду прямо на кухню, твёрдо решив серьезно поговорить с Матильдой. Её странное поведение могло быть вызвано тем, что она знала мою маму. Но зачем она это скрывала? Я застаю её у плиты, напевающей что-то себе поднос.

– Доброе утро, Матильда! – мой голос звучит приветливо, а экономка оборачивается ко мне с улыбкой.

– Мисс Стейси, доброе-доброе! Надеюсь, вы хорошо спали? Я сейчас подам завтрак в столовой, проходите сразу туда!

– Матильда, мне нужно с вами поговорить.

Она опускает посуду на столешницу и поворачивается ко мне, вид у неё немного удивленный.

– Конечно, вас что-то беспокоит?

– Вчера вечером у меня произошла весьма интересная беседа с господином Ришаром. Теперь я знаю, почему оказалась в этом доме. Вы дружили с моей матерью и почему-то скрывали от меня. Матильда, мне нужны ответы.

На кухне повисает тишина. Поза у Матильды напряженная, взгляд устремлен куда-то в бок. Я почти ощущаю, как она прокручивает полученную информацию в голове, принимая решение.

– Есть некоторые вещи, которые вам неизвестны и о них…о них тяжело говорить…

– Матильда, пожалуйста… – надорванным от эмоций голосом прошу я.

Она смотрит на меня с жалостью, и я понимаю, что победила.

– Хорошо, мисс! – говорит она серьезно, а затем продолжает в своей обычной манере. – Но только после завтрака! Я буду ждать вас в саду, в беседке.

Я быстро расправилась с едой, почти не ощущая ее вкуса. Неужели я наконец узнаю всю правду? В нетерпении я выхожу на улицу и вижу, что Матильда уже ждёт меня. Я аккуратно присаживаюсь рядом с ней на скамейку и жду, когда она начнёт. Экономка теребит в руках передник, а ее пальцы слегка подрагивают.

– Я родилась здесь, прямо рядом с этим поместьем в 1967 году. Вы могли видеть небольшой домик сбоку от яблочных садов, сейчас нежилой, но когда-то он принадлежал моей семье. Мои предки много лет жили и работали на этой земле, помогая хозяевам поместья. В том числе и мои родители. Отец был садовником, мать кухаркой, я посещала местную школу в деревне, там жила моя бабушка, я часто её навещала. Их соседями была семья Ришар, Клод был единственным ребёнком, старше меня почти на десять лет. Он любил озорничать, как-то играя с мячом во дворе, он разбил окно в бабушкином доме. В наказание родители заставили его собственноручно исправить причиненный ущерб. Это было лето 1973 года, в тот день бабушка сказала, что на каникулы к ней приедет моя кузина. Ее звали Линда.

Матильда прерывает свой рассказ и поднимает на меня глаза, полные слёз.

– Моя мама… – шепчу я. – Значит вы?..

– Стейси, – она всхлипывает, – я твоя двоюродная тетя.

Непрошенные слёзы начинают скатываться по щекам. У меня есть тётя. Я всегда думала, что все мои близкие давно умерли, и то, что я узнаю сейчас приводит меня в шок. Во мне что-то надламывается, и я не осознаю, как порывисто обнимаю Матильду, начиная рыдать уже в голос. Какое-то время мы обе плачем, ничего не произнося. Нам обеим требуется время, чтобы прийти в себя. Я первой нарушаю молчание.

– Но почему вы?.. Почему вы не появились раньше? Почему не сказали? Я не понимаю…

– Всё не так просто, дорогая… Для того, чтобы понять меня, тебе нужно услышать остальную часть истории. – Она делает глубокий вдох и продолжает. – Твоя мама приехала на следующий день, я играла во дворе, в то время как Клод чинил выбитое окно. Увидев её, я чуть не потеряла дар речи, настолько она была красивой и грациозной в свои пятнадцать, что меня даже одолела легкая зависть. Ты очень похожа на неё… Еще большее впечатление она произвела на нашего соседа, он влюбился в неё с первого взгляда…

– Та женщина, первая любовь господина Ришара, американка…

– Твоя мама…

– О господи! – я хватаюсь за голову и перевожу дыхание.

– Тем летом они были неразлучны! – продолжает Матильда. – Я была третьим колесом, всюду бегала за ними, увязывалась, но они часто уходили вдвоем. Линда приезжала к бабушке еще два лета подряд, а после Клод уехал учиться, за ним и ваша мама, я видела их только пару раз на семейных мероприятиях, они всё реже приезжали в Нормандию. Через три года бабушки не стало, а Линда встретила вашего отца. По окончании учебы они уехали в Америку, Клод же стал путешествовать по всей Европе. Я всё время жила здесь, вышла замуж за человека намного старше меня, но я искренне любила его. Он купил это поместье, и оно стало моим домом.

– Жерар Робер… – шепчу я.

– Откуда ты знаешь?

Я тут же осекаюсь. Вряд ли Матильда одобрит мои ночные приключения, но мне сейчас всё равно.

– Я видела бумаги. – Мне неловко в этом признаваться, и я наблюдаю за реакцией тети.

На её лице сначала мелькает удивление, а затем он произносит ровным тоном:

– Мы не будем рассказывать об этом господину Ришару… Жерар Робер был моим мужем. К сожалению, он скончался от инсульта, мы прожили вместе всего тринадцать лет.

– Мне очень жаль, Матильда. – Я пожимаю ее руку, в то время, как она вытирает тыльной стороной ладони одинокую слезинку. Я выжидаю несколько минут, прежде чем задать свой следующий вопрос. – Как поместье перешло к господину Ришару?

– Денег на содержание такого большого дома у меня не было. Однажды в деревне я встретила господина Ришара. Это было уже после несчастного случая. Он жил в доме родителей. Мы разговорились, и я рассказала ему о своей ситуации. Клод сам предложил мне помочь решить мои финансовые трудности. И позволил остаться мне жить в поместье. Я не могла и мечтать о большем, ведь это место для меня не просто дом. Это моё сердце, не будь его, не было бы меня.

Теперь мне становится понятно, почему Матильда так привязана к господину Ришару. Из связывает многое – дружба, благодарность, память о прошлом. А само поместье для неё, как дитя, которого она взращивала и лелеяла долгие годы. Я пока не могу разобраться в собственных эмоциях, ведь на мне в один день обрушивается слишком много тайн прошлого. Должно быть мне нужно будет обсудить это с приемными родителями, когда я сама переварю то, что узнала. Не только Матильда, но и они скрывали от меня правду. Должна же быть у этого всего более веская причина.

– Есть ещё кое-что, – вдруг произносит Матильда. – Портрет, которым ты интересовалась… Я сразу поняла, о чем именно ты говоришь. Его написала моя пра-пра-пра Елена Делоне.

Ещё один удар судьбы, к которому я не готова.

– Значит ли это?..

– Ты тоже ее дальняя родственница. Да. Одна из причин, по которым мне было тяжело тебе открыться, связана именно с этой картиной. Дело в том, что портрет окутан множеством мистических тайн и загадок, которые передавались из поколения в поколение в нашей семье. Твоя мама в них не верила, но я верю. – Тетя смотрит на меня выжидающе, и я понимаю, что вот оно. Мой ход. Сейчас тот самый момент, когда я должна открыться.

– Матильда, мне кажется, что я столкнулась с чем-то неестественным, природу чего не могу понять, я…

Тетя прерывает меня жестом руки.

– Не сейчас, дорогая. Об этой части истории мы поговорим позже. Елена оставила несколько дневников, описывающих её жизнь. Часть из них находилась в библиотеке, ты их прочла?

– Да, я нашла три тетради. Матильда, остальные дневники у тебя? – Я с нетерпением жду ответа.

– Я подозревала, что ты забралась уже слишком далеко… Чтобы помочь тебе разобраться, я хочу отдать тебе ещё три тетради, но с одним условием: пожалуйста, прочти их именно в таком порядке. – Она достает из-за спины стопку дневников. – Зеленую тетрадь оставь напоследок. Информация, которая в ней содержится, должна будет всё прояснить. А после мы поговорим.

– Но… – пытаюсь возразить я.

– После, Стейси. Мне жаль, что я скрывала от тебя столько всего. Но так было нужно.

Мы выходим из беседки спустя ещё полчаса. О портрете мы больше не говорим. Я рассказываю немного о своей жизни в приемной семье, а Матильда внимательно слушает мои истории, изредка задавая вопросы. Дома я тут же отправляюсь в свою комнату, чтобы начать чтение. Удобно устраиваюсь на кресле, которое заприметила еще в первый день приезда, в надежде читать в нём любовные романы. Кто же знал, что теперь моей страстью станет мистическая история из прошлого. Глубоко вздохнув, открываю дневник и вижу первую строку:

"30 ноября 1871 года

Дорогой дневник, сегодня я выхожу замуж…"

Глава 8 Как много придумано слов для простого, дикого, жестокого влечения двух человеческих тел друг к другу. "Триумфальная арка", Эрих Мария Ремарк

Я дочитываю первую тетрадь лишь к двум часам ночи. Спина затекла от долгого сидения в одной позе. Записи в дневнике по стилю очень напоминают те, что я видела раньше, но в них чего-то не хватает. Жизни. Изложение событий стало сухим. Стихи и рисунки больше не разбавляли скучные описания будней девушки. В основном они содержат бытовые факты о мероприятиях, событиях, днях рождениях. Но больше нет чувств, искры и жажды будущего.

"29 апреля 1873 года

У Анри сегодня была лихорадка. Лекарь объяснил нам, что это из-за прорезывания зубов. Он всю ночь провел у меня на груди. Жак совсем не помогал мне, так как сам поздно пришел со службы и крепко уснул."

"15 сентября 1873 года

Были в гостях у мадам Рошель. Анри в восторге от их гасконского бассета Паскаля. Мадам позволила нам иногда гулять с ним. Жак не смог присоединиться к нам по долгу службы."

"25 декабря 1873 года

Страдаю сегодня невыносимой мигренью. Жак почти не бывает дома, а Анри абсолютно не умеет себя вести. Долго сидела у камина и пила арманьяк, подаренный Жаку его кузеном. Он хотя бы притупляет чувство одиночества."

"7 марта 1874 года

Анри и Жак набрали в лесу шампиньонов. Я сидела в саду с бокалом вина и всё ждала их. Слышала накануне, что в лесу могут быть охотники. Сердце было не на месте, однако все обошлось."

События в дневнике излагаются последовательно, но с большими промежутками. У меня остается неоднозначное впечатление после прочитанного. Из первой тетради я узнаю, что Елена вышла замуж за управляющего поместьем Де Лабом, но о муже своём она пишет мало, и я всё еще не знаю, что сподвигло её приехать в дом родителей Дэниэля. Судя по записям она всё чаще находилась дома с сыном Анри, а муж почти не бывал с ними. Она обзавелась несколькими знакомыми в деревне и навещала их время от времени, но больше проводила вечера, сидя у камина или на веранде, пила арманьяк, иногда читала. Лишь одна запись привлекает мое внимание. Почерк неразборчив, иногда текст размыт каплями слез.

"В доме все спят, но мне не обрести покоя. Так много недосказанного осталось между нами. Я не видела Вас несколько лет, а кажется, что прошёл не один век. Жизнь моя без Вас пуста. Оставить бы мне хотя бы частичку Вашей души, но и это от меня отняли. Что же я натворила? А Вы просили, просили не раз, но я не хотела слышать. Неужели эта дверь заперта навсегда? Неужели моё счастье не стоило Вашей жертвы? Я так зла. Ведь не видать мне теперь радости ни в этом мире, ни в каком другом."

Эта запись отличается своей экспрессивностью, и я точно знаю, кому она посвящена, но не понимаю смысла написанного. О какой двери идёт речь? Что за жертва, которую должен был принести Дэниэль? Я откладываю дневник и лениво потягиваюсь. Умом понимаю, что пора ложиться, но не могу не думать, что разгадка уже близко. Побродив по комнате, я переодеваюсь в пижаму и включаю прикроватную лампу. Вторая тетрадь снова навевает на меня на мысль, что записи делались механически. В них отсутствует смысл, душа. Как будто бы человека с очень скучной жизнью заставили выписывать события, которые происходят вокруг, чтобы пробудить в нём интерес, но этого никак не происходило. "…ездили на рождество к кузену Жака, Анри подарили набор для бадминтона…", "…священник похвалил пение Анри на сегодняшней службе…", "…готовила для хозяев званый ужин, устала…", "…Жак опять вернулся домой под шафе, спал на диване…". Читая эти бесконечные перечисления событий, я отчаянно борюсь со сном, пытаюсь сфокусироваться на написанном, но в итоге сдаюсь и мир грез завлекает меня в свои беспокойные объятия.

Дым рассеивается, и лицо Дэниэля отчетливо проступает по ту сторону двери. Я протягиваю ему руку, в надежде, что он спасёт меня из горящей комнаты. Но он лишь качает головой. "Ты должна держаться как можно дальше от меня. Я – не твое спасение, я – твоя погибель". Голос Дэниэля звучит в моём сознании, но он не произносит слов вслух.

– Как мне спастись? – кричу я.

"Уходи через портал и никогда не возвращайся".

– Я без тебя не уйду! – Я делаю шаг вперед, но пламя, разделяющее нас, разгорается с новой силой.

На лице Дэниэля появляется печальная улыбка. "Я думал, что был спасательной шлюпкой, в то время, как оказался якорем, тянущем всех на дно. Уходи, cor meum".

Я резко вскакиваю на кровати, всё ещё слыша в голове слова, которые произнес Дэниэль. "Cor meum". Что в переводе с латыни означает – моё сердце. Я никогда не думала о наших отношениях с этим загадочным мужчиной из портрета, как о чем-то романтическом, но четко осознаю, что внутри меня что-то происходит. Чем больше я погружаюсь в эту историю, чем больше узнаю о чувствах Елены к господину Де Лабому, тем больше меняется и мое восприятие ситуации. С самого начала Дэниэль показался мне невероятно красивым, галантным и волнующим, но я не концентрировалась на этом вплоть до сегодняшнего дня. Этот сон… Девушка в нём, это я… я готова была сгореть с ним в огне.

– Черт, черт, черт! – громко ругаюсь, притопывая ногой, как озлобленный подросток, которого мама не отпустила на вечеринку с ночевкой.

И без того запутанная ситуация станет только хуже, если я позволю себе влюбиться… в кого? В призрака? Из горла вырывается смешок из-за абсурдности происходящего, но щемящее грудь чувство никуда не уходит. Мне определенно нравится Дэниэль, но я точно не могу позволить этой симпатии завладеть мной.

Работая утром в галерее, ловлю себя на том, что мысль о перемещении в картину вызывает во мне волнение, трепет и даже сопротивление. Еще вчера я думала навестить Дэниэля сразу же, как приступлю к работе, но сейчас, стоя посреди комнаты, я каждый раз отбрасываю эту мысль из-за неприятного голоса в голове. "Что, уже не терпится поскорее увидеть его? Ты для этого надела сегодня белые шорты и топ без бретелек? Чтобы произвести впечатление?" Несколько раз я подхожу к картине и несколько раз возвращаюсь обратно к компьютеру, пытаясь сосредоточиться на работе. В конце концов, наигравшись со своим разумом, в очередной раз подхожу к портрету и не задумываясь, касаюсь его.

В следующую секунду я уже стою в кабинете и вижу, как Дэниэль сидит в кресле и читает какую-то книгу. Он бросает быстрый взгляд в мою сторону, но сразу же возвращает свое внимание обратно к тексту.

– И вот вы снова здесь! – говорит он безучастно, что даже меня задевает. – И снова в неподобающем для дамы виде.

– А вы снова не в настроении, – парирую я.

Уголок его рта немного приподнимается на подобии ухмылки.

– За сто пятьдесят лет, я, знаете ли, разучился создавать себе настроение. – Он откладывает книгу и встает с кресла. – И позабыл о своих манерах. Добро пожаловать, мисс Прайс! Не желаете ли присесть?

Я стою в нерешительности, пока мне в голову не приходит неожиданная идея.

– На самом деле я ненадолго, я лишь хотела узнать, может быть поужинаем сегодня? – слова слетают с моих уст прежде, чем я успеваю подумать.

– Поужинаем? – Дэниэль повторяет это слово так, как будто пробует его на вкус.

– Ну да. Ужин. Еда, вино, разговоры. Вам должно быть давно не удавалось разделить с кем-то подобные… развлечения. Я готова составить вам компанию.

Он хмурит брови, продолжая смотреть на меня в некотором недоумении. Время будто замирает, и мне начинает казаться, что я действительно сморозила глупость. Я уже готова взять свои слова назад, когда лицо Дэниэля просветляется, и он начинает смеяться. Это кажется мне настолько необычным и неуместным. Слышать его искренний смех при этом в абсолютно неподходящей для этого ситуации. Наступает момент, когда стоять в недоумении приходится мне.

– Я не… – начинаю я. – Вроде я не сказала ничего настолько смешного…

– Мисс Прайс, – Дэниэль обрывает меня на полуслове, все еще улыбаясь. – Я с удовольствием поужинаю с вами. Прошу простить мне мою реакцию. Это всего лишь поступок отставшего от времени одинокого мужчины. В моё время…

– Господин Де Лабом, – перебиваю его я. – Мне известно, из какого вы времени. Так же как и то, что судя по моим расчётам, вам уже более ста восьмидесяти лет.

Мне вдруг ужасно сильно хочется поддеть его. Он смотрит на меня с непонятным выражением лица, на котором все еще отражается веселье, а затем игриво поднимает брови, давая знак продолжать мою речь.

– Но в моем предложении нет никакого подтекста, я лишь хочу оказать вам дружескую услугу, и разбавить ваше одиночество, пока мы не разберемся со всем.

Дэниэль откашливается, подавляя очередной смешок, а затем его лицо становится притворно серьезным.

– Разумеется, мисс Прайс. Я польщен, если вы окажете мне услугу и отужинаете со мной сегодня вечером. Скажем, часов в 8?

– Отлично, до встречи. – Я стремительно подхожу к картине, не желая провоцировать очередную словесную перепалку, и возвращаюсь в реальность.

Вечер обещает быть непростым.

Несколько часов я провожу в работе, после чего выхожу в сад подышать свежим воздухом. Мысли и чувства путаются, и я начинаю жалеть о том, что предложила Даниэлю поужинать вдвоем. С другой стороны, я уже ни один раз проводила время вместе с Дэвидом, и все проходило прекрасно. Разница лишь в том, что с ним я не испытываю тех противоречивых чувств, которые завладевают мной рядом с господином Де Лабомом. С Дэвидом мне комфортно, я не думаю о том, что мне сказать и как он отреагирует на мои слова. С Дэниелем же все иначе, мне каждый раз необходимо подбирать выражения, каждый раз я жду его реакции с придыханием. Он задевает меня своими колкостями, и мне не хочется оставаться перед ним в долгу. Он умело выводит меня на эмоции, а я поддаюсь на это.

– Что в тебе такого особенного? – вслух произношу я.

– Разговариваешь сама с собой?

Я оборачиваюсь и вижу, что по тропинке между яблочными деревьями ко мне идёт Дэвид. На нём как всегда надет деловой костюм, но ворот рубашки расстегнут, как бы намекая, что рабочий день подошел к концу.

– Дэвид! – я натянуто улыбаюсь. – Да, со мной такое случается.

– Со мной тоже! – Он подходит вплотную и целует меня в щеку, что немного смущает, и я быстро отстраняюсь. – Прогуляемся?

Я лишь киваю, и мы вместе продолжаем прогулку по саду.

– Как работа? – интересуюсь я, чтобы заполнить тишину.

– Как всегда – насыщенно, трудно и чертовски интересно. Я люблю то, что делаю, хотя Клод Ришар порой умеет усложнить мне задачу. Завтра я еду в Марсель на несколько дней для подготовки картин к выставке Климта.

– Климт… – мечтательная улыбка озаряет моё лицо. – Именно с него началась моя любовь к искусству. Помню, когда мне было тринадцать, мы с родителями были в музее в Австрии, там я впервые познакомилась с его работами, но одна особенно привлекла мое внимание.

– Дай угадаю. "Поцелуй"? – Дэвид останавливается и с интересом заглядывает мне в глаза.

– Именно, – я тоже останавливаюсь и восторженно продолжаю рассказывать. – То отчаяние героев, которое смог передать автор картины – это что-то… необыкновенное. Конечно, я тогда мало что понимала в отношениях, но их история заворожила меня. Многие исследователи видят в этой картине эротический подтекст, интерпретируют символику, как сексуальную, но… на самом деле на этой картине нет ни экстаза, ни эротики. На ней изображены двое действительно близких друг другу людей, всю жизнь знакомых друг с другом. Объятия влюбленных – это метафора доверия, заботы, их симбиоза. Но такая любовь означает отречение, ведь героиня изображена сиреной, а с сиренами, мужчина может выжить только если будет им сопротивляться. Климт как никто другой знает о необходимости и цене отречения.

Я заканчиваю свой монолог и украдкой смотрю на Дэвида. Его взгляд устремлен мне на губы и я уже знаю, что сейчас произойдет. В голове начинают звучать тревожные звоночки: "Останови его, это все испортит". Но он решительно проводит рукой по моим волосам, а затем притягивает меня к себе и целует. И я чувствую… ничего. Вернее, нет, я чувствую тепло его губ и это даже приятно, но его прикосновения остаются лишь приятными прикосновениями, не будоражащими душу, не вызывающими трепыхания бабочек в животе. Поцелуй не длится долго, и Дэвид поспешно отстраняется от меня.

– Прости! – сконфужено говорит он. – Я не смог удержаться. Ты так вдохновенно обо все рассказывала и твои слова…

– Все нормально, – я заламываю руки и разворачиваюсь, чтобы пойти к дому.

Когда мы выходим на подъездную дорожку, повисает неловкое молчание. Я не знаю, что сказать, чтобы не испортить то общение, что завязалось между нами.

– Дэвид, я…

– Я ошибся? – на его лице так явно читается разочарование.

– Я просто… я не планировала отношений, я пока не готова к ним, – жалкие оправдания слетают с моих уст, и мне хочется провалиться сквозь землю.

Я действительно не планировала отношений. Не то, чтобы никогда, но я зареклась начинать что-то новое только, когда буду уверена в своих чувствах. Поцелуй с Дэвидом лишь открыл мне глаза на то, что мы не подходим друг другу. Возможно, я требую слишком многого, но мне хотелось чувствовать, хотелось фейерверков, хотелось дрожи в коленях, хотелось чтобы это смешивалось с искренностью, нежностью, заботой. Последние три качества присущи Дэвиду, но он не тот человек, который способен дать мне остальное.

– Я понимаю. – Обычно радостный взгляд мужчины как будто потух. – Мне очень жаль. До встречи, Стейси.

Он уже направляется к автомобилю, когда я останавливаю его.

– Дэвид!

Молодой человек оборачивается.

– Я не сказала, что никогда. Я просто пока не готова.

В его взгляде зажигается крохотная искорка надежды. И я понимаю, что совершила огромную ошибку.

– Я готов подождать! – Он улыбается мне, а затем садится в машину и уезжает.

Я несколько минут смотрю ему вслед, осознавая, что собственноручно запутала свою жизнь еще больше.

Когда я захожу в комнату на часах уже семь вечера, поэтому у меня не так много времени, чтобы подготовиться к ужину с Дэниэлем. Я наскоро принимаю душ, размышляя о том, зачем поступила так с Дэвидом. Я всегда так делала. Начинала отношения, обреченные на провал только чтобы попробовать, а вдруг получится? Хотя с самого начала знала, что это не выгорит. В один момент я решила, что не буду искать, не буду пытаться, я подумала, что смогу почувствовать, когда придет время. Что настоящая любовь обязательно будет отличаться. И где я в итоге? Снова даю ложную надежду хорошему парню, после чего иду на ужин совершенно с другим мужчиной, которого даже формально не существует.

Я решаю надеть красивое винтажное платье из бархата цвета Бордо, а волосы оставить распущенными. Быстро наношу макияж, но когда сверяюсь со временем, понимаю, что опаздываю уже на полчаса. Я подбегаю к картине и мигом переношусь в неё.

– Господин Де Лабом?

– Дэниэль. Мне кажется, что вам лучше обращаться ко мне по имени, – голос мужчины выдаёт лёгкое напряжение. От прежней веселости не осталось и следа.

Дэниэль стоит спиной ко мне, как бывало и в другие мои визиты, и неотрывно смотрит в окно. В этом действе таится глубокая тоска, ведь пейзаж, который он наблюдает изо дня в день на протяжении сотни лет, никогда не менялся. Он был одинаково близким и далёким для пленника, хорошо знакомым, но в то же время недоступным. Я не раз задумывалась, что чувствует человек, так долго проживший один в окружении четырех стен. А точнее, как может он сохранить в себе хоть что-то человеческое после столь долгого заточения?

– Вас расстроило, что я долго отсутствовала? Простите меня, если заставила долго ждать… – стараюсь оправдаться я, но Дэниэль вдруг оборачивается.

– Долго? – Уголки его губ слегка поднимаются. – Стейси, Ваше общество – единственное, что приносит мне хоть какую-то радость впервые за… действительно долгий срок. Иногда я думаю о наших с вами беседах. И это помогает мне сохранять рассудок.

Признание Дэниэля, сказанное так легко и непринужденно, наводит меня на мысль, что я и сама каждый день нахожусь в ожидании наших встреч. Я одновременно рвусь к нему и стыжусь своего желания проводить с ним больше времени. Каждый раз я ищу причину, чтобы снова попасть в картину; причину, которая была бы убедительной для меня самой. Я не хочу признавать, что с Дэниэлем меня связывает нечто большее, чем желание узнать тайну его заточения. Я начинаю привязываться к нему самому. От этих размышлений мне становится неуютно и я закашливаюсь, скрывая неловкость.

Дэниэль делает несколько шагов в направлении комода, после чего наливает в стакан воду из графина и торопливо подходит ко мне.

– Выпейте воды, станет легче.

Я беру стакан из рук мужчины и делаю пару осторожных глотков, после чего передаю его обратно Дэниэлю.

Я устраиваюсь на краю дивана, а господин Де Лабом опускается в кресло напротив. Наши взгляды встречаются, и на секунду между мной и Дэниэлем как будто устанавливается странная связь. Я физически ощущаю нервозность, исходящую от него в эту нашу встречу. Дэниэль отводит глаза первым. Мы несколько минут сидим в полном молчании и слушаем размеренное движение стрелки настенных часов.

– Вы сегодня слегка нервозны, – нарушает тишину мужчина, а затем усмехается и сводит пальцы на переносице. – Да и я, признаюсь, сам не свой… Чуть было не запамятовал!

Дэниэль вдруг резко вскакивает с кресла, что для него не характерно и подходит к комоду. Он достает из шкафчика бутылку вина и с почти детской радостью разглядывает её, прежде чем передать мне:

– Пару встреч назад вы в разговоре обмолвились, что любите вина из Бордо и что всегда мечтали попробовать Chateau Montrose…

– Быть того не может! – Я в предвкушении подхожу к господину Де Лабому и перехватываю бутылку из его рук. – Просто невероятно, что вы запомнили, но еще невероятнее, что вы… нашли его.

– Не ранее чем вчера я решил прогуляться по дому. – Он многозначительно смотрит на меня, и забирает бутылку себе. – Я вспомнил о том, что у нас в погребе хранились лучшие французские вина. Среди них обнаружил и Montrose.

Дэниэль ловко откупоривает пробку, а затем разливает вино на два бокала, один из которых передаёт мне.

– Вдохните его аромат, что вы чувствуете?

Я делаю, как он попросил, и тут же улавливаю тонкие ароматы ягод и кофе.

– А теперь сделайте глоток.

– Говорите, прямо как мой отец, – замечаю я, но подношу бокал к губам и несмело выполняю его просьбу. – Черная смородина. – Мой голос скорее звучит, как шепот. – Малина, фиалка и… кофе. Превосходный вкус.

Я делаю еще один глоток, и от всего происходящего у меня начинает кружиться голова.

– Предлагаю переместиться в столовую. Там нас ждёт ужин. Повар из меня никудышный, поэтому не судите строго.

– Неужели вы сами готовили? – я искренне удивляюсь.

– А у меня был выбор? – лукаво спрашивает он.

Мы спускаемся в столовую, где на красиво сервированном столе расставлены закуски – сыры, вяленое мясо, фрукты. А в центре стола стоит блюдо, похожее на утку, фаршированную яблоками.

Грудь сдавливает от осознания, что Даниэль действительно ждал меня и старался, чтобы все прошло идеально. Он отодвигает мне стул, ожидая, когда я сяду, а затем присаживается напротив и снова наполняет наши бокалы.

– Хочу произнести тост. – Даниэль салютует бокалом. – За дружеские услуги!

Я тоже поднимаю бокал, и мне становится радостно, что к Даниэлю вернулось былое озорство. А затем мы приступаем к еде. Утка вышла немного сухой, но мне она кажется идеальной. Все вокруг идеально. На столе стоит несколько зажженных свечей, как и на камине и подоконнике. Комната погружена в полумрак, а из звуков слышно лишь уханье совы за окном, да лязг бьющихся друг об друга столовых приборов. Мы едим молча, изредка переглядываясь. Я чувствую неловкость и смущение, и предвкушение, сама не знаю чего.

– Признаться, даже молчаливый ужин в компании другого человека – невероятное развлечение, – задумчиво говорит Даниэль.

Я издаю тихий смешок.

– Неужели, Даниэль, всё вышло не настолько забавно, как вам показалось в начале?

– Ну… ещё не вечер, – парирует он, и мы снова возвращаемся к еде.

Покончив с трапезой, господин Де Лабом предлагает сыграть мне на фортепиано. Я охотно соглашаюсь, потому что понимаю – все происходящее дается ему так же тяжело, как и мне. Открываться кому-то не в его стиле. И тем не менее он старается. Мы перекидываемся несколькими фразами по дороге в залу, а затем он начинает играть. Дэниэль играет свою мелодию, отрывок которой я уже слышала раньше. Я снова погружаюсь в какой-то волшебный транс под эти звуки и прислонись спиной к стене. О чем эта мелодия? Я не сильно разбираюсь в музыке, но чувствую, что в этой композиции слышится боль. Боль утраты. А он действительно потерял многое.

И это не только любовь. Он одновременно пережил и не дожил до смерти всех, кого знал. Он был заперт в четырех стенах настолько долго, что этот срок просто невозможно осознать обычному человеку. Он сходил с ума от одиночества. Но в итоге смог создать что-то прекрасное, выразить всё пережитое им безумие с помощью семи нот.

Когда мелодия заканчивается, в глазах Дэниэля, устремленных на меня, сверкает лукавый огонек. В груди сразу становится тепло. Мне правда нравится видеть его так. Открытым, веселым, слегка нахальным.

– Стейси, простите мне мою бесцеремонность, но могу ли я пригласить вас на танец?

– Я чувствую, что к щекам приливает кровь, то ли от смущения, то ли от выпитого вина.Так ведь музыки нет…

Господин Де Лабом грациозно поднимается с табурета и направляется ко мне медленным, но уверенным шагом.

– А нас это остановит? – почти шепотом спрашивает он, оказываясь совсем близко ко мне, а затем протягивает мне руку.

Мне хватает лишь доли секунды, чтобы поддаться искушению принять это приглашение. Я вкладываю свою руку в его. Даниэль осторожно притягивает меня к себе за талию. Мы впервые оказываемся с ним так близко друг к другу. Мои глаза находятся на уровне его подбородка, и я улавливаю тонкий аромат лаванды и вербены, исходящий от его кожи.

– У меня есть идея! – Я спешно достаю из кармана айфон и включаю песню "Sun Is Shining" группы Reunited. Не знаю почему я выбрала именно эту песню, но мне показалось, что она соответствует моменту.

– Что за чертовщина? – в недоумении спрашивает Даниэль. – Музыкальная шкатулка ?

– Вроде того…

Он пару минут внимательно изучает мой телефон, а затем кладет его на фортепиано.

– Я буду вести.

Не успеваю опомниться, как Дэниэль делает первый шаг, а я безвольно следую за ним. Моё тело в его руках становится податливым, как пластилин. Мы начинаем медленно двигаться, вырисовывая фигуры на паркете. Спина моего партнера идеально прямая, движения точные, выверенные, но держится он при этом расслабленно, как будто совсем не прикладывает усилий. В это же время я – натянутая струна. Боюсь ошибиться, боюсь показать себя с неприглядной стороны. Но Даниэль не дает мне сбиться. Раз, два, три. Раз, два, три. В один момент он выпускает меня из объятий, кружит одной рукой, а затем снова ловит. Всё происходящее кажется мне нереальным, и лишь ощущение руки Дэниэля на моей спине и его теплые прикосновения дают осознание того, что все происходит на самом деле. Я поднимаю глаза в легкой нерешительности и встречаю ими взгляд Дэниэля. Так не смотрят на человека, с которым почти ничего не связывает. Так смотрят на того, кого желают. Словно прочитав мои мысли, мужчина притягивает меня ближе и мне кажется, что между нами не остается никакого пространства даже для вздоха.

– Дэниэль… – выдыхаю я практически ему в губы.

В этот момент его рука поднимается по моей спине, задерживается на уровне шеи, а после одновременно нежно и требовательно продолжает скользить вверх, очерчивает линию скулы, подбородка. Дэниэль наклоняется и, едва касаясь, проводит губами по моей щеке. От этого легкого прикосновения мое тело покрывается мурашками. Дэниэль продолжает одаривать мое лицо такими же невесомыми поцелуями, как будто снова знакомится со мной. Его движения размеренны и неторопливы. Он поочередно целует кончик моего носа, скулу, подбородок и веки. Моё тело начинает слабеть. Все ощущения в нем концентрируется в тех местах, где останавливаются губы Дэниэля. Он осторожно убирает прядь волос с моего лица. Всё в нем мучительно притягательно. Я постепенно отхожу от первоначального оцепенения и смотрю в глаза моего искусителя. В них читается вопрос – не переходит ли он в этот самый момент границы дозволенного? Моё дыхание учащается и я осознаю, что я почти готова умолять его стереть их совсем.

Дэниель медленно приближает свои губы к моим, и не выдержав, я подаюсь ему на встречу. Словно разряд тока проходит через все тело, а ноги подкашиваются. То, что начиналось, как лёгкое прикосновение губ, становится более требовательным, и Дэниель углубляет поцелуй. Одна его рука блуждает по моей талии, а вторая путается в волосах, сжимает их в кулак, слегка оттягивает назад. В этом поцелуе как будто бы кроются ответы на все мои вопросы, ведь всё внутри меня начинает полыхать. Тепло поднимается от живота и выше. Мои руки поднимаются от плеч Дэниэля к шее, и я впиваюсь ногтями в его кожу. Не знаю, сколько проходит времени, но мы не отрываемся друг от друга ни на миг. Этим поцелуем я как будто стараюсь забрать у Дэниэля боль, а он в свою очередь дарит мне надежду на что-то, чего я так отчаянно желаю. Я ближе прижимаюсь к мужчине, и из моего горла вырывается стон. Чары момента тут же развеиваются, и в следующий миг я резко отстраняюсь. Даниэль всё ещё поддерживает меня за талию, стараясь выровнять дыхание. То, как он смотрит в мои глаза, вселяет в меня настоящий страх. Как будто бы человек, проживший много дней без воды, сделал первый глоток, но у него тут же отобрали графин. Он не утолил жажду, не распробовал вкус, ему нужно ещё. Но я не могу. Я делаю шаг назад, отгораживаюсь от засхлестнувших меня эмоций. На его лице читается паника, вперемешку с сожалением, и он делает шаг мне навстречу. Я снова отдаляюсь, и тогда он поднимает руку в примирительном жесте, обозначая, что не будет давить на меня. Мы так и стоим – два человека, поддавшиеся моменту, но не знающие, что делать дальше. Проходит минута, две. Я больше не могу выдержать этого.

– Мне нужно идти! – Разворачиваюсь и практически бегом возвращаюсь в кабинет. Позади слышу шаги Дэниэля, но не оборачиваюсь.

– Стейси!

Ещё пару метров и я дотрагиваюсь до картины, переносясь в реальность. Слёзы наворачиваются на глаза, и я даю волю рыданиям. Я сижу в галерее, обхватив колени руками, не зная, что делать дальше. Я сбежала. Сбежала от того, чего так страстно желала.

Глава 9 Иногда, чтоб продолжить жить, нужно крепко разозлиться. "Вспышка молнии за горой", Чарльз Буковски

Я долго не могу прийти в себя после вчерашнего вечера. Ссылаясь на плохое самочувствие, прошу Матильду не беспокоить меня. Сегодня суббота, и поэтому я могу провести в кровати весь день. Последние недели измотали меня – все эти тайны, мистика и загадки, которыми я окружена, утомляют, а запутанные отношения уже с двумя мужчинами лишают меня последних сил.

Одного из них я хотя бы могу успешно избегать, просто не дотрагиваясь до картины. С Дэвидом всё сложнее, вчера я дала ему ложную надежду, побоявшись задеть его чувства, а в итоге ненароком сделаю еще больнее.

Два мужчины. Два поцелуя. Один не пробудил во мне ни одной эмоции. Другой распалил ураган, перевернувший мир с ног на голову. И всё-таки я сбежала от обоих. Быть с Дэвидом спокойно, на него можно положиться, он добр и учтив, очень красив и обаятелен, слегка неуверен в себе, но любая девушка была бы счастлива с ним. Быть с Дэниэлем значит испытывать постоянное напряжение – он то холоден, то игрив, то любезен, то суров. Общение с ним, как игра в горячо-холодно, где главный приз – его внимание и одобрение. Дэниэль предупреждал меня, что эмоциональные качели – удел неопытных девушек, и видимо это относится и ко мне.

Я постоянно с кем-то встречалась, с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать. Когда парень проявлял ко мне слишком явный интерес, это отталкивало меня, если же он был недоступен – цепляло, но в обоих случаях отношения заканчивались трагично. Я решила покончить с вереницей бессмысленных игр на чувствах других, да и своих собственных, и сконцентрироваться на работе. И вот я снова тут – чемпион в этом виде спорта, стараюсь разбить сердце себе самой и другому человеку. А Дэниэль? Мне не трудно понять, зачем он пустился в эту авантюру. Я первый человек, с которым он общался за последние сто пятьдесят лет. Его интерес естественен, а желания объяснимы. Это не принесет нам обоим ничего кроме боли. Или?..

Наш поцелуй больше не кажется мне таким уж неправильным. В первые несколько минут меня захватили та нежность и та страсть, которые дарил мне Дэниэль. Я действительно была готова зайти гораздо дальше, ведь впервые ощущала себя настолько живой. Всё было идеально, и мое тело реагировало на прикосновения мужчины именно так, как мне хотелось. Но реальность ворвалась со всей своей беспощадностью, поселив в голове сомнения: Куда приведет нас этот поцелуй? Будет ли продолжение? Что это значит для меня? Что это значит для Дэниэля?

Но сейчас какая-то часть меня хочет, чтобы я тогда не останавливалась. Мне интересно узнать, каково это – быть с ним. И все же страх побеждает. Я вспоминаю, что так и не прочитала последний дневник Елены. Пока иду за ним к креслу, замечаю свое отражение в зеркале. Волосы спутаны, под глазами залегли тени, а веки опухли от долгих слез. Из легких выходит весь воздух. И как я до такого докатилась? Хотя, разве девушка не имеет права время от времени депрессовать? Тем более в свой выходной. Отмахиваюсь от своего отражения, и забрав с кресла дневник, устраиваюсь на подоконнике. На улице пасмурно, так же как у меня на душе. Капли дождя барабанят по стеклам, дорожки в саду размыло, а за холмом собрался туман. Мне хочется взглянуть на себя со стороны – на одинокую девушку, сидящую на окне старинного дома, тоскующую о своей судьбе. От этой мысли становится только противнее, потому что мои проблемы кажутся надуманными на фоне проблем Дэниэля. Вспомнив о дневнике, не торопясь приступаю к чтению.

"30 ноября 1870 года

Даниэль мёртв. Сама не верю, что пишу это, прошло несколько дней с того момента, как получила телеграмму. Всё было как в тумане. Помню, что писала портрет, а затем проснулась в доме у Мадам, несколько дней провела без сознания. Доктор Бовель спас меня, но я не уверена, что хочу жить дальше. Нужно избавиться от портрета, как только я вернусь в квартиру Дэниэля. Напоминание о нем приносит мне только боль."

"7 декабря 1870 года

Я не знаю, можно ли писать о таком, но мне больше не с кем поделиться происходящем. Два дня назад я вернулась в квартиру. Пришел управляющий и спросил, как я собираюсь платить за следующий месяц. В этот момент я осознала, что снова сирота без близких. Как только он ушел, я впала в такую ярость, что стала скидывать предметы с полок и стола. Вазы, светильники, книги, я разрушала и рвала всё, что видела, пока мой взгляд не остановился на портрете Дэниэля. В бешенстве я подошла к нему, намереваясь изрезать полотно, но как только я докоснулась до картины, случилось что-то странное. Я снова увидела Дэниэля…"

Сердце пропускает удар, но я продолжаю читать.

"…я очнулась в кабинете, огляделась и пошла к двери, чтобы осмотреться. Но на проходе стоял он сам. Мы тут же кинулись в объятья друг друга, никак не могли поверить своим глазам. Потом мы долго проговорили. Я рассказала ему всё о последних событиях, а он о том, что произошло с ним. Мы оба не могли понять, как такое возможно, но я начала догадываться, что причина тому моя любовь к нему. Это я спасла его жизнь."

Я резко поднимаюсь с подоконника. Что?.. Дэниэль ничего не рассказывал мне об этом. Какого черта? Если Елена переносилась в картину, то он должен был знать, по какой причине оказался там. И тем не менее, он просто молчал. Складывается ощущение, что все в поместье играют в какую-то тупую игру под названием: "Не говори Стейси правду". Возможно, один лишь Дэвид честен со мной, и то, только из-за того, что сам не в курсе происходящего. Он неплохо умеет хранить тайны. Как и мои приёмные родители, которые ничего не рассказывали о Матильде.

Не в силах больше вынести хоть каплю лжи, я со злостью швыряю дневник в сумку, хотя обычно не позволяю себе так обращаться с антикварными вещами. Затем достаю из под кровати чемодан и начинаю кидать в него вещи, не обращая внимания на беспорядок. Я уезжаю в Париж. Зря я приехала сюда, зря приняла этот заказ. Мне необходимо поговорить с родителями. Кое-как собрав все свои пожитки, спускаюсь вниз и лишь тогда осознаю, что все еще одета в шелковую пижаму, состоящую из синей рубашки с длинным рукавом и свободных штанов. Да и плевать. У входной двери надеваю кроссовки и выхожу в таком виде под дождь. Машина Дэвида стоит на подъездной дорожке, и сквозь стекло я вижу, что он набирает кому-то сообщение. Стучу в окно переднего сидения, и молодой человек поднимает на меня взгляд. Он тут же открывает дверь изнутри, и я запрыгиваю в машину.

– Ты можешь отвезти меня на вокзал? – без приветствия с ходу спрашиваю я.

Дэвид потрясенно смотрит на меня во все глаза. Наверное, я сейчас выгляжу как мокрая бродячая кошка.

– Да или нет? – нетерпеливо повторяю я свой вопрос.

– Что происходит, Стейси? Что-то случилось? Я не понимаю…

– Я. Хочу. Уехать, – чеканю я каждое слово. – Мне нужно домой.

– Если у тебя возникли проблемы, может, я могу чем-то помочь? – он тянется своей ладонью к моей, но я отдергиваю руку.

– Да, Господи! – почти вскрикиваю я. – Просто отвези меня на вокзал!

– Хорошо-хорошо, как скажешь!

Он переключает скорость, и автомобиль начинает движение , а я облегченно откидываюсь на спинку кресла. Чемодан стоит между моих ног, что не очень удобно, к тому же одежда вся сырая, но я чувствую, что понемногу начинаю расслабляться. Дэвид не задает никаких вопросов, и по дороге я слышу лишь звуки дождя за окном, да скрип дворников на стекле. Мне немного стыдно за свой побег, с другой стороны не думаю, что кто-то из солгавших мне испытывал хоть что-то похожее, поэтому к черту их всех.

– Стейси… – вкрадчиво говорит Дэвид. – Не хочешь ничего объяснить?

Моё спокойствие улетучивается, и я снова чувствую злость.

– Ты можешь узнать всё, что тебя интересует у Матильды, господина Ришара или Дэниэля.

– Кто такой Дэниэль?

"Блин!"

– Оговорилась, неважно… – я не хочу ничего объяснять, тем не менее продолжаю. – Передай господину Ришару мои извинения, но я не могу закончить этот проект по личным и профессиональным обстоятельствам. Я себя переоценила и мне очень жаль.

Дэвид напряженно смотрит на дорогу.

– Уверен, – его голос звучит хрипло и он откашливается, прежде чем продолжить, – уверен, что здесь правда есть некоторые личные обстоятельства, но дело точно не в твоей профессиональной компетентности. Я видел отчеты, ты прекрасно выполняешь свою работу.

– Я недостаточно компетентна, раз смешиваю работу и личную жизнь.

– Дело во мне?

Меня пробирает истерический смех.

– Да, Боже мой, Дэвид, нет! – я смотрю на него, осознавая, что не должна набрасываться, но почему-то его слова меня просто раздражают. Меня раздражает, что он не видит картины в целом и мыслит так узко. – Дело вообще не в нас! Ты и я – это бы никогда не сработало. С тобой я не чувствую себя так, как хотела бы чувствовать с мужчиной.

Я знаю, что мои слова попадают прямо в цель и задевают его. Он плотнее сжимает челюсти и играет желваками, а затем резко тормозит. Мы подъезжаем к вокзалу. Никто из нас ничего не говорит, и мне даже становится жаль, что я так грубо накинулась на него.

– Дэвид, прости…

– Не надо, – убийственно спокойным тоном говорит он. – Я всё передам господину Ришару и пришлю тебе чек за проделанную работу. Прощай, Стейси.

Он не смотрит, а я лишь киваю, едва сдерживая слезы. Вылезаю из машины под дождь, и, как только хлопает дверь, машина Дэвида с визгом выезжает с парковки. Ближайший поезд до Парижа отъезжает от станции только через два часа, поэтому сажусь в небольшое кафе и заказываю себе бутылку белого вина. К нему мне приносят оливки, и пока я жду поезд, и бутылка, и тарелка с закуской оказываются пустыми. Дорогу до дома я помню плохо, а как только добираюсь до квартиры, сразу же ложусь спать.

Громкий навязчивый звук доносится до меня откуда-то из под кровати. Пытаюсь нашарить рукой телефон, но тщетно. Видимо, когда вчера я бросила сумку на пол, он упал и закатился под кровать. Телефон затихает и я хватаюсь рукой за голову. Она невыносимо трещит, а в горле пересохло. На мне вчерашняя пижама и кроссовки. Класс! Покрывало кровати в слое грязи, а ещё следы остались на моем белом пушистом ковре. Так мне и надо. Сегодня утром идея отъезда не кажется мне такой уж правильной, а особенно ужасно то, как я обошлась с Дэвидом. Сбрасываю кроссовки, после чего нахожу свой телефон. На нем тринадцать пропущенных звонков от Матильды. Я выключаю телефон. Наверное, меня теперь уволят с работы. Новость должна скоро обрушиться на господина Жеванни. Но я это заслуживаю.

Что теперь? Первым делом принимаю душ и, насколько это возможно, привожу себя в порядок. Я решаю навестить своих родителей и выяснить, почему они не рассказывали мне о Матильде. Когда-нибудь мне придётся столкнуться с последствиями своего поступка, но пока что оставляю телефон дома, обещая себе разобраться со всем завтра. Сажусь в метро и еду на самый север Парижа, в Сен Дени, в дом своего детства.

Папы нет дома, но мама встречает меня с распростертыми объятиями.

– Здравствуй, мой полевой цветочек! – на глазах у нее слезы. – Скорее заходи в дом! Какой неожиданный визит! Я думала, что ты в Руане еще на несколько недель. Ты почему так мало звонишь нам с отцом? Одни отписки, а не сообщения…

– Ма-а-а-м… – прерываю ее тираду я. – У меня было много работы. Когда придёт папа? Мне нужно с вами кое-что обсудить.

– Папа? – мама смотрит на часы, а затем приглашающим жестом зовет меня на кухню. Я снимаю обувь и следую за ней. – Через полтора часа. Не поможешь мне пока с ужином? Хочу запечь папиного любимого цыпленка с прованскими травами и чесноком, а ты пока займись салатом. Грибы нарежь и брось на горячую сковороду, затем рукколу вымой хорошенько и просуши, заправку я уже сделала.

– Хорошо… – выбора у меня нет. Вкусно есть я люблю, а вот готовить не очень. Тем не менее, взбираюсь на высокий табурет у кухонного островка и принимаюсь нарезать лисички.

– Хочешь бокал холодного Рислинга? – интересуется мама, доставая два фужера.

– И даже не один, – бубню я себе под нос.

Мама разливает вино, а затем поднимает тост.

– Я очень рада, что ты приехала!

– Я тоже…я тоже… – делаю глоток вина и снова берусь за готовку.

К семи вечера, когда возвращается отец, стол уже накрыт, новая бутылка Рислинга охлаждается в ведерке со льдом, а мои нервы на пределе. Не успеваем мы начать трапезу, как я выпаливаю:

– Почему вы ничего не говорили мне о тете Матильде?

Папа не доносит вилку с цыпленком до рта, а мама чуть не опрокидывает бокал с вином. Я выжидающе смотрю то на одного, то на другого.

– Откуда ты узнала о ней? – осторожно интересуется папа.

– От неё самой. Мой наниматель – господин Клод Ришар. Вам о чем-то говорит это имя?

Мама с папой переглядываются, в их глазах читается паника.

– Ты не говорила нам, кто тебя нанял… – почти обвиняющим тоном произносит мама. – Лишь написала "коллекционер из Руана, вы о нем не слышали"… Мы не думали…

– Да, я тоже не думала, что услышу о нем. Как и об его отношениях с моей мамой. О, да, и еще о том, что у меня есть живая родственница. Сюрприз! – я поднимаю руки и машу ими, изображая веселье.

– Стейси, – голос папы серьезен. – Мы с твоими родителями были близкими друзьями. И у нас есть веская причина, по которой мы ничего не говорили тебе о Матильде…

– Твоя мама нас об этом попросила… – перебивает его моя приемная мать. – У них с Матильдой произошла какая-то размолвка. Линда даже говорила, что та казалась ей помешанной, что она вступила в какую-то секту, и все время просила привезти тебя в Нормандию. Говорила, что ты нужна для какого-то ритуала и прочие бредни… Твоя мама очень за тебя боялась… Та авария…

– Лилиан! – отец предостерегающе смотрит на нее.

– Она должна знать. Та авария, в которой они погибли… – мама всхлипывает. – Ты была в тот вечер со своей няней, а Линда и Том отправились в ресторан, чтобы отпраздновать годовщину знакомства. Но во время ужина им позвонила Матильда и сообщила, что она в Париже и хочет встретиться с тобой. Они так спешили домой… что не заметили грузовик, который ехал прямо на них. Детка, они так любили тебя и друг друга, это страшная трагедия.

Я пытаюсь оправиться от потрясения. Если бы не приезд Матильды, мама с папой были бы живы… Но, в душе я понимаю, что здесь нет ее вины. Есть нечто важное, что она знает. И это что-то зависит от меня.

– Что именно хотела от меня Матильда?

– Это всё деревенские суеверия, – снова вступает в разговор папа. – Когда ты родилась, твои родители составили завещание, в котором назначили нас твоими опекунами, если вдруг с ними что-то случится. Мы были удивлены, ведь знали о том, что у тебя есть родственники. Тогда твоя мама сказала, что не хочет, чтобы ты была хоть как-то связана с Матильдой, потому что та находилась явно не в себе. И мы убедились в этом, когда встретились с ней в больнице после аварии. Так как мы стали официальными опекунами, то запретили ей приближаться к тебе, как того хотела Линда.

Она сказала мне, что звонила вам. Спрашивала про меня.

– Это правда! – отвечает мама. – Она несколько раз звонила нам и хотела связаться с тобой, но я не давала ей такой возможности. Лишь говорила, что у тебя все хорошо, что ты счастлива и занимаешься любимым делом. Не понимаю, как она нашла тебя?

– Не думаю, что это очень сложно в наш век технологий… – я залпом допиваю бокал и с громким стуком ставлю его на стол.

Никто из нас не ест и почти не двигается.

– Почему ты уехала, Стейси? Матильда сделала что-то странное, втянула тебя во что-то?

Мне хочется ответить, что так оно и было. Что я втянута в странную историю, которая не поддается никакому логическому объяснению. Но что, если это моя судьба? Очевидно моя родная мама хотела уберечь меня от всей этой мистики, в которую не верила сама. Но быть может я была втянута во все это еще до своего рождения? На кону стоит нечто большее, чем мои личные проблемы и обиды. Душа Дэниэля не может обрести покой, и пусть он и солгал мне, я должна дать ему шанс объясниться. Как дала его сейчас своим родителям. Как дам его Матильде, когда дочитаю дневник. Дневник! Пускай мне страшно, но я понимаю, что все началось задолго до моего знакомства с Дэниэлем. Я вскакиваю из-за стола, так и не притронувшись к еде.

– Мама, папа! – я подбегаю по очереди к обоим родителям и целую их. – Я вас очень люблю, спасибо за всё!

– Куда ты? – мама тоже поднимается из-за стола и следует за мной. – Стейси, что происходит?

Я оборачиваюсь уже у двери, а мои родители взволнованно смотрят на меня из коридора.

– У меня есть незаконченное дело! Но я вам обещаю, что со мной всё будет хорошо! Я позвоню вам.

Я выбегаю за дверь, жалея, что не взяла с собой мобильный. Я должна всё исправить. Я возвращаюсь в поместье.

Глава 10 Великие дела нужно совершать, а не обдумывать их бесконечно. Гай Юлий Цезарь

Как только оказываюсь дома, сразу же включаю телефон и набираю номер Матильды. Тетя отвечает после первого же гудка, голос у неё взволнованный.

– Стейси, где ты? Ко мне приезжал Дэвид, сказал, что ты уехала, ничего не объяснил, просил пока ничего не говорить господину Ришару.

Я вздыхаю с облегчением. Несмотря на свою обиду, Дэвид дал мне шанс все обдумать, и я ему за это очень благодарна. Как только приеду в поместье, я должна все исправить. Я расскажу Дэвиду про портрет после того, как выясню последние детали.

– Матильда, послушайте меня, пожалуйста! – Я сажусь на кровать и собираюсь с мыслями. – Я приеду утренним поездом, до поместья доберусь сама, прошу, не тревожьте Дэвида. Я говорила с Лилиан и Фабио, и этот разговор на многое открыл мне глаза…

– Ты знаешь про день аварии? – в её голосе слышится ужас перемешанный с печалью.

– Да… Они рассказали мне, что вы за мной приезжали…

По ту сторону телефонной трубке слышатся всхлипы.

– Стейси, милая, я не думала, что все так обернется, поверь мне! Я никому не желала зла. Я лишь хотела исполнить то, что мне завещали. Освободить Дэниэля.

– Кто завещал, тетя?

– Милая, возвращайся скорее, и я всё тебе расскажу. Ты дочитала дневник? Тот, последний? – с волнением в голосе спрашивает Матильда.

– Я дочитаю в дороге. И мы наконец поговорим.

– В нём найдутся ответы на многие твои вопросы. Я приеду за тобой на вокзал. Нам нужно будет посетить одно место, прежде чем ты вернешься в поместье.

– Я закатываю глаза. Опять эти тайны. "Одно место".

– Вы опять говорите загадками…

– Дочитай дневник, Стейси! Я буду ждать тебя завтра.

Распрощавшись с тётей, я наскоро прибираюсь в квартире и собираю вещи. Уже лежа в кровати бронирую билет на утренний поезд и отчаянно борюсь с желанием прочитать записи Елены прямо сейчас. Я знаю, что то, что я обнаружу в нем, окончательно всё перевернет. Скорее всего в дневнике содержится информация о том, как спасти Дэниэля. Ведь если Елена знала, что заточила его душу в портрет, логично предположить, что она пыталась найти способ вызволить ее оттуда. Я уже тянусь за тетрадью, когда снова одергиваю себя. Мне просто необходимо постараться сегодня отдохнуть. Даже не знаю, что хуже – неведение или страшная правда, которую может открыть мне этот дневник. Обдумав это еще раз, решаю, что новостей, способных перегрузить мою психику, за последнее время и так слишком много. Может стоить пойти к психологу, как всё это закончится?

Даже после смерти моих родителей я смогла выкарабкаться самостоятельно. Хотя кого я обманываю, любой начинающий психотерапевт сможет без труда определить у меня ОКР и гиперконтроль, но мне кажется, что я отделалась малой кровью. Благодаря Лилиан и Фабио. Не знаю, почему мне так повезло, можно сказать, что судьба была ко мне благосклонна, подарив таких любящих приемных родителей. Оставшись без семьи в пять лет, я отчаянно желала почувствовать снова ту привязанность и чувство безопасности, которые жизненно необходимы ребенку. А Лилиан и Фабио готовы были дать мне всё это. Они не могли иметь своих детей, но я никогда не чувствовала себя чужой с ними. Я не сразу стала называть их мамой и папой, а они и не настаивали на этом.

В мой десятый день рождения мы поехали в Диснейленд. День был просто чудесный, в меру теплый и солнечный. Я мечтала посетить замок принцессы, а в качестве подарка попросила большой набор канцелярии на выбор – розовые бархатные блокнотики в виде сумочек, всевозможные ручки с помпонами, фломастеры, карандаши, папки с блёстками. День прошел именно так, как я хотела – вдоволь накатавшись на аттракционах и сделав покупки, мы гуляли по центральной улице парка, когда я заметила палатку с карамелизованными яблоками. Помню, что мне очень захотелось попробовать одно, и на радостях я выпалила:

– Мам, можно в качестве десерта сегодня будет волшебное яблоко?

Я повернулась к родителям, но они оба смотрели на меня удивленными глазами, в которых стояли слезы. В тот момент я даже не поняла, что такого сделала.

– Мам, пап, так можно или нет? – еще раз с улыбкой предвкушения спросила я.

Лилиан сморгнула слезы и взяв меня за руку, бодро направилась к палатке.

– Конечно, дочка.

С тех пор я больше никогда не звала их по имени. Боль утраты постепенно ослабевала, и мое сердце было открыто для любви. Не знаю, сколько проходит времени, но в итоге я засыпаю, убаюканная приятными воспоминаниями из детства.

Утром, как только я сажусь в поезд, заказываю себе чашку кофе и открываю дневник там, где остановилась.

"11 декабря 1870 года

Проводить время с любимым – самый драгоценный дар. Однако я замечаю, что его что-то тревожит, он стал таким тихим и отстраненным. Я приняла решение отвезти портрет в Нормандию, к его родителям. Одной мне не справиться."

"15 января 1871 года

Семья Дэниэля приняла меня достаточно сдержанно, но позволила остановиться у них в поместье в качестве гостьи. Я привезла им портрет Дэниэля, решив посмотреть, не произойдет ли нечто необычное. Но ни его отец, ни его мать не переместились в картину, хотя оба так или иначе касались полотна. Я не рассказала им свою тайну, лишь наблюдала. Дэниэль всё больше замыкается в себе. Он почти не разговаривает со мной. Я вижу, что он очень расстроен оттого, что не смог увидеться с родными.

"30 января 1871 года

Чувствую, что терпение родителей Дэниэля заканчивается, а я и близко не подобралась к разгадке, как освободить любимого. Его семье известно мое положение, вчера у меня состоялся странный разговор с графиней, она интересовалась моими планами на будущее, а затем сообщила, что пригласила к обеду Жака Капри – управляющего поместьем."

"2 февраля 1871 года

Графиня Де Лабом недвусмысленно дала мне понять, что господин Капри заинтересован во мне. Мои мысли и чувства совсем перепутались. Я не могу рассказать никому о том, что происходит. Меня сочтут сумасшедшей. Когда я сообщила Дэниэлю о планах его матушки, он не выдал никакой реакции. Я проглотила обиду, но тревога никуда не делась. Он почти не разговаривает, лишь смотрит в окно целыми днями. Я так хочу ему помочь, но не знаю как."

"10 февраля 1871 года

О чудо! Мне кажется, что мои молитвы были услышаны. Сегодня во время долгой прогулки по окрестностям, я набрела на небольшой женский монастырь. Одна добрая монахиня увидела, как я в слезах сидела на скамейке и поинтересовалась, в чём моя беда. Я больше не могла хранить это в себе и рассказала ей свою историю. Она внимательно выслушала меня, а затем попросила вернуться завтра, чтобы поговорить с матерью-настоятельницей. Монахиня уверила меня, что та знает, как мне помочь."

"20 февраля 1871 года

Все эти дни я обдумывала произошедшее и не знала, как собрать свои мысли воедино. Я описала матери-настоятельнице свою ситуацию. Она долго молчала, а затем достала какие-то рукописные книги и листала их не менее получаса. Всё это время я сидела напротив неё на стуле, боясь пошевелиться. Закрыв книгу, она посмотрела на меня и выдала со всей серьезностью. "Тебе нужно сжечь картину". На мой вопрос, как это поможет Дэниэлю, она лишь ответила, что его душа тогда будет свободна. Я возразила, что в таком случае он не вернется ко мне. А мать-настоятельница покачала головой и укоризненно добавила, что нет способа вернуть моего любимого к жизни."

Вот оно. То, чего я так боялась. Елена так сильно держалась за Дэниэля, что не смогла отпустить его.

"Я не знала, что мне делать дальше. Мне дали надежду и тут же ее отобрали. Как мне сказать об этом Дэниэлю? Как я смогу отпустить его? И что еще страшнее, мне начинает казаться, что он сам хочет умереть."

Я на время откладываю дневник и залпом выпиваю чашку уже остывшего кофе. Мне не приходила в голову мысль, что Дэниэль действительно мог хотеть умереть. Конечно, когда я впервые оказалась в картине, я видела, что он разбит и подавлен, но с моим появлением в нем забрезжила надежда. Вот только неужели я неправильно её истолковала, и Дэниэль не хотел спастись? Он хотел уйти на покой. От ужаса осознания к глазам подступают слезы. Я смаргиваю их и снова беру в руки дневник. Пролистываю немного вперед и замечаю, что исписанными остаются только два листа, вся остальная тетрадь пуста.

"22 февраля 1871

Теперь я знаю, как ощущается разбитое сердце. Болит не только оно, всё тело ноет, готовое распасться на части. Не стоило мне говорить Дэниэлю о монастыре. Не стоило мне затевать его спасение. Нужно было остаться с ним в картине навсегда, только вдвоём. Но он этого не хотел. Он никогда не хотел меня… Я сказала, что пока не обнаружила способа вызволить его и передала разговор с матерью-настоятельницей. И тогда его глаза загорелись – впервые за эти месяцы. Он сказал мне сделать это. Но как я могла? Я говорила ему о своей любви, что хочу лишь быть с ним, жить с ним и любить его. И тогда всё изменилось. На лице его появилась усмешка. "Ты не знаешь, что такое любовь, – промолвил он тихо. – И я не знаю, потому что сам её не испытывал". Во мне всё оборвалось. Я спросила, почему, зачем тогда он ухаживал за мной, зачем просил жениться? Зачем писал, что любит? И тогда он признался, что хотел верить в то, что наши отношения смогут принести в его жизнь смысл, но после долгих раздумий осознал, что меня ему не достаточно. У него с детства было всё, и в то же время ничего. Идеальная жизнь, состояние, ум, привлекательная внешность. Ему все доставалось легко, и оттого наскучило. Он признался, что действительно увлекся мной и думал жениться, но больше в попытке развеять скуку, чем от истинного желания души. Он признался, что заточение в картине – для него настоящее проклятие, но заточение вместе со мной – его личный ад. Видеть меня и знать, как нечестно он со мной поступил, как привязал к себе, хотя не должен был. А затем он сказал, что хочет, чтобы я сожгла картину, чтобы забыла его, чтобы вышла замуж за другого и жила счастливой жизнью. Он подошел ко мне, поцеловал в лоб, а после прошептал: "Возможно, я умер лишь для того, чтобы ты наконец обрела счастье". А затем я перенеслась в реальность. Все было кончено, и я понимала это. Я дотронулась до картины, но ничего не произошло. Я пыталась снова и снова, но я знала, что путь к Дэниэлю для меня закрыт. Он больше не пустит меня в свой разум, в свою душу и свое сердце."

Я перечитываю последние строки несколько раз. В глазах все еще стоят слезы, потому что я и сама знаю, что такое потери, что такое любить и лишиться любимого человека. Дэниэль стал для Елены семьей, позволил ощутить уют и безопасность, а затем сам же их у неё отнял. Я не могу знать мотивов его поступков – прошлых и настоящих, но как бы эта тема не была для него неприятна, нам придется о ней поговорить. При мысли о встрече с Дэниэлем желудок связывает узлом, ведь после случившегося я не могу абстрагироваться от этой истории, я – ее часть. Я опускаю взгляд на тетрадь, в которой осталась последняя непрочитанная запись, датированная 1910-ым годом.

"Той, что спасёт его.

Простите меня, что мое бремя ляжет на Вас. Простите, что Вам придётся сделать то, что я не смогла. Мне остается лишь надеяться, что в Вас будет больше сил, храбрости и сочувствия, чтобы освободить душу человека, страдавшего по моей вине столько лет. Я была эгоисткой. Всё, что я делала в своей жизни после смерти Дэниэля – пыталась быть ближе к нему. Я приняла предложение Жака, лишь бы оставаться рядом с портретом, который семья Дэниэля не позволила мне забрать. Я ходила в монастырь несколько раз в год на протяжении всех этих лет и искала возможности изменить случившееся, но попытки мои были безуспешны. Сейчас мое здоровье больше не позволяет откладывать эту исповедь, врач говорит, что я уйду со дня на день, с виною на сердце. Я всегда буду знать, что дала слабину, что даже на смертном одре не смогла поступить правильно и избавить того, кого всю жизнь любила, от страданий. Вчера меня навестила мать-настоятельница, и я попросила её беречь и хранить мою историю, передать её из уст в уста доверенному лицу вместе с дневниками. Она умоляла меня сжечь картину, но я не стала. Я надеюсь и верю, что выход найдется, а если нет, то Вы сможете освободить его душу тем или иным способом. Вы найдете все ответы в монастыре. Я надеюсь, что время, которого у меня, увы, нет, подарит Вам возможности, которых не было у меня. Завещаю Вам лишь одно – не влюбляйтесь в Дэниэля, если встретите его. Действуйте холодными сердцем и разумом – ведь это ключ к его свободе."

Я закрываю глаза и откидываюсь на спинку сидения. Что же, с последним предупреждением Елена явно запоздала. Пусть я и боюсь того, что чувствую, но больше не могу отрицать, что эта ошибка уже совершена и мне остается только разбираться с ее последствиями. Теперь я знаю, куда мы поедем с Матильдой, после того, как поезд прибудет в Руан. К нынешней матери-настоятельнице, именно она расскажет мне тайну нашей семьи и природу заточения Дэниэля.

Остается лишь верить, что за сто с лишним лет нашелся какой-то другой способ спасти его душу. А если нет? Смогу ли я сжечь картину? Смогу ли убить Дэниэля окончательно? Не могу даже думать об этом. Убираю дневник в сумку в тот момент, когда проводник объявляет, что мы прибудем на станцию через пять минут.

Когда я выхожу из поезда, то сразу замечаю знакомую фигуру на парковке. Дэвид. Я убью Матильду. Тетя сидит в машине и машет мне рукой через открытое окно. Я подхожу к машине и останавливаюсь в двух шагах от молодого человека.

– Привет, – тихо произношу я, сгорая от стыда, – прости меня за всё, я не должна была так…

– Нет, это ты прости, – почти шепотом говорит Дэвид. – Матильда мне всё рассказала. Я ничего не понял, признаться, да и не могу до конца поверить в происходящее, но…мы сможем все обсудить после. Если это всё правда, то я был полным идиотом… Просто знай, что ты можешь рассчитывать на любую помощь от меня.

– Дэвид… – от его слов мне становится одновременно спокойно и грустно, но как будто тяжкий груз падает с груди. – Мы оба были хороши. Просто я… на меня навалилось столько всего, странного и ужасного. Я не могла никому открыться. Но теперь я обещаю все тебе объяснить, после того, как сама узнаю всю правду.

Дэвид кивает, а я поворачиваюсь к Матильде и она ободряюще мне улыбается. В этот момент я понимаю, что больше не одна. У меня есть возможность поделиться с кем-то проблемами и переживаниями, с которыми вряд ли сталкивался хоть кто-то. Кроме разве что Елены.

В монастырь мы едем молча, думая каждый о своем. Хотя возможно мы все думаем об одном, только через призму собственных переживаний. Я не могу не думать о невесте Дэниэля и о чувстве глубокого одиночества, с которым ей по-видимому пришлось столкнуться. С одной стороны мне хочется обвинить её во всех грехах, но с другой… Как бы я поступила на её месте? Смогла бы я убить того, кого люблю?

Мои размышления прерывают слова Матильды о том, что мы подъезжаем к месту назначения. Монастырь оказывается ветхим каменным зданием, заросшим плющом по всему периметру. У входа стоит пожилая женщина в черном одеянии, характерном для монахинь, и опирается на длинную трость из темного дерева. Когда мы подходим к ней, женщина кивает Матильде, Дэвиду, а затем переводит свой взгляд на меня. Она слегка прищуривается, а затем улыбается, правда улыбка у нее выходит не доброй, отчего мне становится неуютно.

– Ты точная её копия. Удивительно… – маленькие глазки, слишком живые для для ее возраста, изучающе впиваются мне в лицо. – Матильда, Вы не говорили, что из общего у них не только кровь, но и внешность. Рожденные в один день, имеющие один дар, да ещё и двойники…

– Простите? – в недоумении спрашиваю я.

– О, деточка, ты же и понятия не имеешь, кто ты, верно? – голос женщины звучит немного ехидно.

– За этим мы и приехали… – начинает Матильда.

– Потомок Кристины Монвуазен, более известной, как ведьма Ля-Вуазен… – монахиня хрипло смеется. – Добро пожаловать в наш монастырь!

Глава 11 Сражающемуся с чудовищами следует позаботиться о том, чтобы самому не превратиться в чудовище. Фридрих Ницше

Я сижу в маленьком холодном помещении, где из мебели находится только простой деревянный стол и стулья. Мать-настоятельница перебирает какие-то тетради, лежащие на столе, а я всё ещё стараюсь прийти в себя от услышанного. "Потомок ведьмы Ля Вуазен". Значит ли это, что я… тоже ведьма? Меня охватывает паника. Ни то, чтобы я совсем не верю в сверхъестественное, ведь после истории с Дэниэлем трудно закрывать глаза на то, что мистическое и необъяснимое может оказаться вполне реальным. Но… ведьмы. Это кажется мне чересчур. У каждого человека есть свой предел. Мой расположен недалеко от слов "ведьмы" и "магия". Тем не менее помимо смятения и страха я чувствую что-то еще. Надежду. Если я обладаю магией, то точно есть способ спасти Дэниэля, подарив ему шанс на жизнь.

– Я прямо слышу, как вертятся шестеренки у тебя в голове, – прерывает меня грубый голос монахини. – Предвкушая твои вопросы, отвечаю – нет, у тебя нет магии, так же, как не было её у Елены. Это нечто другое.

– И что же? – голос мой дрожит в неистовом желании узнать правду.

– Терпение, деточка, мне нужно еще пару минут.

Монахиня погружается в чтение, а у меня трясутся колени. Жаль, что Матильда или Дэвид сейчас не рядом, но мать-настоятельница твердо решила, что беседа пройдет наедине, поэтому они сказали, что пока прогуляются по окрестностям.

– Итак! – Я перевожу всё своё внимание на монахиню. – Род Делоне, к которому принадлежишь и ты, относится к более древней фамилии Монвуазен. История, которую я тебе поведаю, имеет прямое отношение к тем обстоятельствам, в которых ты оказалась. Прошу слушать внимательно и не перебивать, все вопросы потом.

Я киваю.

– Катрин Монвуазен была единственной в своём роде, сильнейшей колдуньей и целительницей. Она рано овдовела и осталась одна с маленькой дочерью на руках, но её заработок в качестве целителя позволил ей сохранить достойный уровень жизни. И всё бы у неё было хорошо, да только Катрин влюбилась. Влюбилась безответно. В одного богатого графа по фамилии Де Лабом.

Я шумно выдыхаю, сердце пропускает удар.

– Знакомая история, да? Так или иначе, но граф юной вдовой заинтересовался. К сожалению, не так, как ей того хотелось. В то время в Европе распространилась охота на ведьм, поэтому всех мало-мальски влиятельных, прогрессивных женщин строго проверяли, а при любом подозрении отправляли на сожжение. Не минула эта участь и Францию. Де Лабому дали задание узнать больше о Катрин, втереться к ней в доверие, и надо сказать, он выполнил свою работу с особой тщательностью, – монахиня делает акцент на последнем слове. – Ему удалось влюбить Ля Вуазен в себя, и через некоторое время она сделала самую страшную ошибку, которую только может совершить влюбленная женщина – доверилась мужчине. Она открыла ему свою тайну. В этот же вечер комиссары арестовали её, а на следующий день сожгли на костре. Её последние слова звучали так: "Я проклинаю род Де Лабом. Да не упокоятся их души".

От услышанного мне становится жутко и кожа покрывается неприятными мурашками.

– Это было в 1680 году. Дочь Катрин отправили в дом для беспризорников при монастыре. Среди её вещей были обнаружены, а затем изъяты несколько дневников её покойной матери. В основном они содержали рецепты отваров и лекарств, иногда встречались и заклинания, совсем мало места было уделено личным записям. Однако в одном из дневников была обнаружена записка. На, прочти!

Я беру из морщинистой руки монахини обветшалый клочок бумаги с едва проступающими на нём чернилами.

"Если когда-нибудь девушка из рода Монвуазен и мужчина из рода Де Лабом решат соединить свои судьбы, но чувства влюбленных не будут искренними и взаимными, случится беда. Род Де Лабом прервется, а порочная душа лжеца не найдет покоя, пока грехи её не будут очищены праведным огнём любящего сердца. Если же…"

На этом месте запись обрывается, а клочок бумаги заканчивается. Я переворачиваю его в надежде, что продолжение содержится на обратной стороне, но там пусто.

– И это всё? Но… явно есть продолжение, где оно? – требовательно спрашиваю я.

– До нас дошла лишь эта часть, но её достаточно, чтобы дать тебе все необходимые ответы. Тем не менее мы отвлеклись…

– Не достаточно, – я немного повышаю голос. – Есть еще что-то, что-то… что позволит сохранить жизнь Дэниэля.

– О-о-о, – мать-настоятельница щурит глаза, а затем откидывается в кресле, скрестив руки в замок на животе. – Мне всё ясно… ты любишь его. Это чудесно, именно это нам и требуется для того, чтобы освободить его душу и избавить ее от пороков.

– Позвольте уточнить, это нужно мне или всё же вам? – чувствую, что злость с новой силой закипает во мне. – Каков ваш интерес в этом деле? Откуда столько информации?

– Стейси… – монахиня вздыхает. – Я старая женщина, много знавшая и много повидавшая. Стены этого монастыря были свидетелями не одной необычной истории. Многие судьбы вершились здесь, многие жизни менялись, но истина остаётся неизменной. Все мы во власти Божьей. Только Он может решать кому жить, а кому умирать, и если дьявол хочет забрать себе души, ему не предназначенные, моя задача – постараться это исправить.

Мать-настоятельница на минуту замолкает, и неожиданно черты её лица разглаживаются, взгляд проясняется, а на лице появляется едва заметная улыбка.

– Ты, должно быть решила, что я слишком чопорна и сурова, – она усмехается, но скорее по-доброму. – Что мной движут злые помыслы. Это понятно, многие пристрастны при общении с людьми верующими, да и я тебя за это не сужу. Признаю, что бываю холодна и строга. Воспитание такое. Однако напугать я тебя не хотела. Как и разозлить. Ты готова выслушать меня?

Я делаю один короткий кивок, одновременно удивляясь и радуясь подобной перемене. Видимо мои эмоции были слишком явно написаны на лице, раз уж монахиня решила смягчиться.

– С 1680 года наш монастырь хранил тайну рода Монвуазен, наблюдая за развитием событий, но не вмешиваясь. Подробности знали только матери-настоятельницы, сменяя одна другую и передавая информацию из рук в руки, из уст в уста. Всё изменилось в 70-х годах XIX века, когда Елена Делоне забрела в наш монастырь и рассказала о портрете. Стало ясно, что проклятие сбылось, а решение было только одно – потомок Монвуазен, любящий потомка Де Лабом, должен сжечь картину, чтобы освободить от греха душу последнего и дать ему долгожданный покой. К сожалению, настоятельнице не удалось убедить Елену поступить правильно. Сила её любви и привязанности давала ей ложную надежду на то, что она сможет вернуть Дэниэля, несмотря на то, что он предал её чувства. Елена умерла, так и не выполнив свой долг. Проклятие не было уничтожено. Монахини знали, что в таком случае в роду появится еще один человек, способный закончить начатое. Двойник. И таким двойником стала ты. Вся твоя жизнь вела тебя к этому моменту – к встрече с Дэниэлем.

Я устало потираю лицо, пытаясь переварить всю информацию, которую получила. Я всего лишь двойник, копия. Неудивительно, что Дэниэль обратил на меня внимание. И не удивительно, что меня тянуло к нему. Всего лишь предназначение.

– То есть вся моя жизнь была предопределена? А как же свобода воли?

– О, не переживай, – отмахивается монахиня. – Конечно, жизнь человека может идти по какому-то заранее начерченному пути, но последний выбор всегда за ним. Не повторяй ошибок своей дальней родственницы, прерви мучения Дэниэля. Пусть он и грешен, но не заслуживает таких страданий. И ты не заслуживаешь, закончи всё, пока не стало слишком поздно.

– Но как же те слова? Есть в проклятии что-то ещё…

– Мы не знаем этого, и никогда не сможем узнать. Есть только один путь.

Я откидываюсь на спинку стула и в мыслях моих сплошной мрак. Я не могу принять это решение сейчас. Я не могу сдаться так легко. Мне нужно знать больше.

– Как… Елена смогла поместить душу Дэниэля в картину?

– Экспрессия, – тут же отвечает настоятельница. – Чрезвычайно мощная форма колдовства, основанная на сильных эмоциях, чаще всего негативных. Как я уже говорила раньше – ни Елена, ни ты не являетесь ведьмами, но отголоски той силы, которой обладала Катрин, так или иначе живут в вас. Из-за наложенного проклятия. Именно поэтому ты можешь перемещаться в картину.

– А как тогда… почему Дэниэлю удалось закрыть доступ в картину для Елены?

– Я не думаю, что это был Дэниэль. Он не мог обладать магией. Это сделала сама Елена, того не осознавая. Сила её чувств дала трещину после признания возлюбленного, и она сама отгородилась от него, так и не поняв этого.

– Но… – я всё еще не понимала, – как тогда смогла попасть в картину я?

– Что ты подумала, Стейси, когда впервые увидела портрет? – хитро спрашивает монахиня.

Вопрос смущает меня, но я всё же отвечаю.

– Мужчина, изображенный на нём, очень меня заинтересовал… он был красив, притягателен, я не могла оторвать от него взгляд, и у меня возникло странное желание дотронуться до картины.

– Этого было достаточно. Будем считать, что у тебя произошел сильный выброс эмоций, которой и спровоцировал перемещение. Однако, такое могло случиться только с тобой, ведь ты двойник. Матильда, например, тоже потомок Монвуазен, но она никогда не могла перемещаться в картину.

– Как вы познакомились с Матильдой? – задаю я ещё один волновавший меня вопрос.

– Она сама пришла ко мне, поведала подробности истории, которую узнала от своей бабушки, показала дневники. Это очень помогло мне осознать многое. Но самое главное, что Дэниэль заслуживает покоя. И ты можешь ему его подарить.

Комната погружается в молчание. Вот и всё, я услышала всё, что хотела. Вернее сказать… почти всё. Я не узнала ничего о том, как подарить жизнь человеку, в которого, похоже, начинаю влюбляться. Чувствую резко навалившуюся на меня усталость. Слишком много информации, слишком много ответов, слишком много непринятых решений. Я медленно поднимаюсь со стула и беру в руки сумку.

– Благодарю вас за эту беседу, – вежливо произношу я. – Я пока не готова сделать то, что вы меня просите, но тщательно всё обдумаю.

Разворачиваюсь и быстрым шагом направляюсь к двери.

– Стейси, – окликает меня мать-настоятельница. Я останавливаюсь, но не поворачиваю головы. – Помни, спасти можно лишь того, кто сам желает спасения. Каким бы живым и настоящим не казался тебе Дэниэль, он умер и потерял себя уже давно. Никто не сможет сохранить сердце, более полутора веков оставаясь заложником своего разума.

Я не реагирую на эти слова, хотя они цепко вгрызаются в мой мозг, и выхожу из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Покинув здание монастыря, я останавливаюсь на лестнице и жадно глотаю воздух. Легкие скованы тисками, а сердце… не сказать, чтобы болит, но изнывает. Так бывает, когда меня охватывает ложная тревога, и я начинаю лихорадочно убираться, чтобы спрятать её поглубже хотя бы на время. Но в этот раз всё иначе. В этот раз есть все причины испытывать беспокойство, ведь я получила ответы и теперь должна принять сложное решение. Вот только… это решение не моё. Дэниэля.

Оглядываюсь в поисках машины Дэвида, но на стоянке её нет. "Отлично, спасибо, что дождались!" Плюхаюсь на лавочку у входа и начинаю рыться в сумке в поисках мобильного телефона. Несколько послушниц проходят мимо и удивленно косятся в мою сторону. Вид у меня, наверное, плачевный. Да и к черту их! Посмотрела бы я, как они бы себя чувствовали на моем месте. Достаю телефон и вижу одно непрочитанное сообщение.

Дэвид:Отвезу Матильду в поместье и вернусь за тобой. Нам надо поговорить наедине. Дождись меня.

Бросаю мобильный обратно в сумку и откидываюсь на скамейке, запрокинув голову назад. Небо сегодня застилают серые тучи, вот-вот соберется дождь. От этого монастырь выглядит ещё унылее и мрачнее, чем есть на самом деле. Мыслями возвращаюсь к странному поведению матери-настоятельницы, которая на первый взгляд оставляет неприятное впечатление, но всё-таки… помыслы её кажутся искренними. Интересно, что сделало её такой чопорной и грубой, не желающей открываться людям? В голове снова всплывает фраза, брошенная ей напоследок: "Никто не сможет сохранить сердце, более полутора веков оставаясь заложником своего разума". Но он смог. Он кажется живым, веселым и милым. Да, порой бывает не в настроении, но кто из нас не бывает? У всех случаются плохие дни.

Протяжный гудок автомобиля вырывает меня из раздумий, и я замечаю подъезжающий джип Дэвида. Сажусь в машину и радуюсь, что в салоне тепло от обогревателя, так как уже успела продрогнуть.

– Холодно? – в своей обычной заботливой манере спрашивает Дэвид. – Матильда настояла, чтобы я захватил твою куртку, на случай, если ветер усилится. Достать тебе её?

– Было бы супер, я немного замерзла. – Дэвид берёт мою ветровку с заднего сиденья и накидывает мне на плечи. – Спасибо тебе!

Я смотрю на него – такого доброго, красивого, умного, и жалею о том, что ничего к нему не испытываю, кроме дружеской симпатии. Ну почему, почему я всегда выбираю не того парня? Ты милый и заботливый? Нет, спасибо, неинтересно. Ты манипулятор, играешь на чужих чувствах, а может ты призрак? Запакуйте двоих. Мне становится смешно и грустно одновременно.

– Слушай, прости меня, пожалуйста, правда… – Я касаюсь своей рукой его, надеясь, что он истолкует мой жест правильно. – Я не должна была срываться на тебя. Но что еще важнее, не должна была изначально давать тебе ложную надежду. Я просто… сама не знаю, хотела думать, что может быть когда-нибудь смогу стать кем-то другим. Но я продолжаю наступать на те же грабли. Я не лучший для тебя выбор, Дэвид…

– Стейси, Стейси… притормози, – Дэвид сжимает мою ладонь, а затем убирает руку, тем самым давая понять, что он меня услышал. – Сам виноват. Я привык западать на кого-то, кто слишком хорош для меня или недоступен…

– Тут всё наоборот… – пытаюсь вмешаться.

– Просто понимаешь, – он вдруг резко откидывается на спинку сиденья, – я думаю, что это из-за моей неуверенности. Мне кажется, что если меня сможет полюбить кто-то определенно не моего уровня – это будет признанием моей значимости. Будет означать, что я чего-то стою.

В этот момент я наконец-то ощущаю некую душевную связь с Дэвидом. Его идеальный и слишком положительный образ развеивается, и сквозь него проступает реальный живой человек с чувствами и эмоциями похожими на мои.

– И каждый раз я пускаюсь в эту авантюру, зная, что исход будет плачевным, но не могу не попытаться, – заканчивает он свою мысль.

– Нас тут таких двое, – вздыхаю я, думая о Дэниэле.

Дэвид как-будто читая мои мысли, спрашивает:

– Ты расскажешь мне о том мужчине из портрета?

Я фыркаю.

– Уровень алкоголя в моей крови достиг критически легальной отметки для подобных бесед.

– Мы можем это исправить.

– Ты уверен, что это нормально? В смысле мы только что говорили о твоей заинтересованности во мне. Не слишком ли резкий переход к моей заинтересованности другим парнем?

Дэвид какое-то время молчит, смотря прямо перед собой, а затем улыбается, очевидно своей мысли, и оборачивается ко мне.

– Но у нас же будет вино. Я справлюсь. Тем более, прости, но твой внешний вид прямо-таки кричит о том, как тебе сейчас хреново, и, что ты нуждаешься в дружеской поддержке.

– Эй… – возмущаюсь я.

– Но! Так как я чертовски милый парень, то позволю тебе поплакаться мне в жилетку. Ты будешь рассказывать, какой он козел, а я буду понимающе кивать и поддакивать, идёт?

Я смеюсь и легонько бью его по руке.

– И вовсе он не козел, – улыбка застывает у меня лице. – Хотя я в этом не уверена…

Дэвид понимающе кивает.

– Да, понимаю, продолжай…

– Перестань! – я снова смеюсь. – Поехали уже! Кстати, а куда мы поедем?

– Доверься мне, – он подмигивает, и через минуту мы уже выезжаем со стоянки, направляясь по шоссе в сторону моря.

Я лежу на пледе, вдыхая прохладный морской воздух, любуясь открывающимся пейзажем, потягивая красное вино. Место, про которое говорил Дэвид, оказывается невысоким зеленым холмом метрах в трехстах от берега. С него открывается прекрасный вид на залив. Моросит мелкий дождь, но мне все равно. Я закидываю в рот кусочек камамбера и делаю очередной щедрый глоток из бокала.

Предыдущие сорок минут я рассказывала Дэвиду подробную историю моего знакомства с Дэниэлем – от первой встречи до поцелуя и моего бесславного побега. Затем я упоминаю то, что прочла в дневниках Елены.

– …в общем-то, мне хочется думать, что Дэниэль всё-таки любил её, а не просто использовал для собственного удовольствия. Ик! – я икаю, но продолжаю, как ни в чём не бывало. – Он не кажется мне таким уж ужасным человеком, ведь моя прапрапрапрабабушка должна была его за что-то полюбить. Может он сделал это, желая ей добра?

– А ты сама чего бы хотела? Чтобы он любил её по-настоящему, и она до сих пор жила в его сердце? Или чтобы его сердце было свободно для тебя?

Я переворачиваюсь с живота на спину, и опустевший бокал заваливается на влажную траву рядом со мной.

– Сама не знаю… я хочу… вообще не думать об этом. Хочу, чтобы меня это не волновало.

– Но судя по всему тебя это волнует…

– Скажи мне, Дэвид, как мужчина… если бы ты сто пятьдесят лет был заточен в картине совсем один и вдруг в ней появилась бы девушка… ты бы тоже попытался её поцеловать?

Дэвид на секунду задумался.

– Если бы во мне за это время сохранилась хоть капля рассудка… то, да, и не только поцеловать…

– Так, стоп, об этом мы говорить не будем! – я протестующе машу рукой в воздухе. – Мне кажется, что он сделал это только потому что я напомнила ему Елену.

– Ты же сама сказала, что он признался, что никогда не любил её, – протестует Дэвид.

– Да, – я приподнимаюсь, опираясь на руки. – Но мне все же кажется, что он старался дать ей возможность начать новую жизнь, осознавая, что любовь к нему погубит её… Господи, да почему все так запутано?

Я вопрошающе смотрю на Дэвида, а он лишь понимающе улыбается и кивает.

– Есть только один вариант узнать, что на самом деле произошло тогда.

Знаю, что он имеет ввиду. Я хотела как можно дольше откладывать эту неловкую встречу, но алкоголь в крови придает мне смелости.

– Отвезешь меня в поместье?

– Разумеется.

Мы не спеша собираем наш импровизированный пикник, после чего садимся в машину. Дорога до поместья занимает полчаса, по пути мы слушаем французский шансон, каждый погружен в свои мысли. Уже у дома я благодарю Дэвида за всё и мы договариваемся, что завтра он придет ко мне в галерею, чтобы обсудить дальнейшие действия. Мне нужна помощь каждого, кто в курсе проклятия. Я не готова просто так сдаться.

Забегаю в комнату и снимаю мокрую одежду. Надеваю широкие домашние штаны и простую белую футболку. Волосы оставляю немного влажными и распущенными – не хочется как-то прихорашиваться. От нервозности, которую я испытываю, весь алкоголь из моей крови улетучивается. Разговор с Дэниэлем важен для дальнейшего развития событий, но проблема лежит глубже, чем наши с ним личные взаимоотношения. Я не психолог, но нетрудно догадаться, что он не очень то хочет жить. Мне нужно постараться убедить его, что ещё есть надежда на спасение, которое не приведет к его гибели. Захожу в галерею и дотрагиваюсь до портрета.

К сожалению, я оказываюсь абсолютно не готова к картине, которая открывается передо мной. Кабинет едва ли напоминает тот, в который я перемещалась раньше. Письменный стол перевернут, а все его содержимое вывалено из ящиков. Обивка дивана разодрана, стул сломан в щепки, зеркало над комодом разбито. По всему кабинету разбросаны разорванные книги, карниз болтается на одной петле, а по паркету тянется жуткое кровавое пятно, уходящее прямо в коридор.

– Дэниэль, – севшим от страха голосом зову я, но ответом мне служит лишь звенящая тишина. Комок подкатывает к горлу, вызывая приступ тошноты.

Я пошатываясь бреду к двери, боясь увидеть то, что за ней скрыто. Страх накрывает меня с головой, и только один вопрос крутится в моем сознании: "Что же ты наделал?"

Глава 12 Любовь не пятнают дружбой. Конец есть конец. "Три товарища", Эрих Мария Ремарк

– Дэниэль, – вновь зову я, умом понимая, что вряд ли услышу ответ, но в душе не оставляя надежды на лучшее.

Коридор оказывается пустым, от него веет неестественным холодом, который тут же пробирает меня до дрожи. Во рту ощущается привкус горечи при виде темных пятен крови, оставленных на паркете. Они простираются до самой лестницы и сопровождаются алыми отпечатками пальцев на светло-зеленых обоях, создавая впечатление, что здесь поработал какой-нибудь художник абстракционист.

Мысли об искусстве помогают мне немного отвлечься от ужаса происходящего и взять себя в руки. Именно этого требует ситуация – спокойного ума, способного быстро принимать решения. И всё же пальцы предательски дрожат, когда я медленно иду по коридору, спускаюсь на первый этаж и обнаруживаю, что дверь в комнату для приёма гостей распахнута. Делаю глубокий вдох и в нос ударяет металлический запах крови. Мне кажется, я нашла Дэниэля.

Комната погружена в полутьму, и лишь одиноко догорающая свеча на журнальном столике из последних сил борется за жизнь, тем самым обрекая себя на смерть. Еще секунда и она потухает, оставляя всё вокруг во мраке ночи. Мне не остается ничего, кроме как включить фонарик на телефоне.

Я не сразу замечаю тело Дэниэля. Продвигаясь вглубь гостиной, спотыкаюсь обо что-то твёрдое, едва успев удержать равновесие, и когда перевожу взгляд под ноги, то вижу перед собой черные сапоги для верховой езды. Сердце пропускает удар, а в горле замирает крик. Господин Де Лабом лежит на спине – одна его нога согнута, правая рука покоится на животе, прикрывая огромное кровавое пятно на белой рубашке, в то время как левая вытянута вдоль тела. Его глаза закрыты, кожа мертвенно бледна, а голова повернута набок, отчего некоторые вьющиеся пряди падают на лицо.

Я бросаюсь на колени, сильно ударившись ими об пол, но стараюсь не обращать внимания на ноющую боль. Прислоняю голову к груди Дэниэля в попытке расслышать сердцебиение, но не обнаруживаю его. "Он говорил, что не может умереть", – сознание ухватывается за эту мысль, помогая не поддаться окончательой панике, а мозг судорожно вспоминает последовательность действий во время остановки сердца.

– Так, запрокинуть голову назад, подложив под шею… – начинаю метаться в поисках чего-то похожего на полотенце, и в итоге срываю скатерть с небольшого обеденного стола, сворачивая ее в форме узкого цилиндра, после чего подкладываю под голову.

– Найти мечевидный отросток, – я разрываю рубашку на Дэниэле и замечаю причину кровотечения. В нижней части живота у него находится рана, нанесенная острым предметом, скорее всего ножом. Этим тоже нужно будет заняться, но только если я смогу восстановить сердцебиение, в чём, конечно, нет никакой уверенности. – Отсчитываем пару сантиметров вниз, сцепляем руки в замок… чёрт возьми, была не была… тридцать нажатий на два вдоха…

Я начинаю делать непрямой массаж сердца.

– …двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять, тридцать, – одной рукой придерживаю подбородок Дэниэля, а второй зажимаю ему нос, прежде чем набираю полную грудь воздуха. Мои губы касаются холодных и безжизненных губ господина Де Лабома, и я выдыхаю весь свой запас кислорода. – Один, два, три, четыре…

Я повторяю несколько циклов, чувствуя, что спина начинает затекать, а силы уже на исходе.

– Ну же, давай, – из глаз начинают капать слезы, пока я мысленно отсчитываю новый цикл нажатий. – …двадцать девять, тридцать.

В очередной раз ничего не происходит, и я утыкаюсь головой в грудь Дэниэля, уже не сдерживая рыдания. Воздуха не хватает от приложенных усилий, дыхание сбивается, но я отчаянно стараюсь прийти в себя.

– Да очнись ты, упертый баран! – Собираю пальцы правой руки в кулак и изо всех оставшихся сил бью ребром ладони прямо по центру груди.

Пару секунд ничего не происходит, но вдруг тело Дэниэля дергается, и он делает резкий глубокий вдох, после чего тяжело закашливается. Он открывает глаза и в панике осматривает комнату, стараясь приподняться, но у него не выходит. Рана на животе даёт о себе знать, и он морщится от боли, откидываясь назад, и прикрывает веки. Я тут же приподнимаю его голову и кладу себе на колени.

– Дэниэль, – но он не реагирует. – Дэниэль!

Мне приходится повысить голос, и это заставляет его снова распахнуть глаза. Его взгляд в конце концов фокусируется на моём лице, и уголок рта приподнимается в попытке улыбнуться. Я издаю звук, напоминающий нечто среднее между всхлипом и смехом. "У меня получилось".

– Приятное пробуждение, – хрипит он, снова закашлявшись. Его пресс напрягается, и из раны хлещет кровь.

– Черт, нужно срочно чем-то перевязать! Зажмите рану рукой! – Я поднимаю с пола телефон и бегу на кухню, освещая путь фонарем. Хватаю пару кухонных полотенец, осознавая, что этого недостаточно, и быстро возвращаюсь в гостиную.

Дэниэль сдавливает рану, как я и велела. Его глаза прикрыты, но он хотя бы в сознании.

– Теперь нам нужно снять с вас рубашку.

– Слишком непристойное предложение от дамы, – его низкий голос звучит слабо и хрипло. – Боюсь, я не готов к так…

– Сейчас не время шутить! – Я помогаю ему немного приподняться, поочередно стягивая рукава, а затем разрезаю ткань, обнаруженным неподалеку канцелярским ножом, очевидно, именно тем, которым нанёс себе рану Дэниэль.

С помощью господина Де Лабома прикладываю к ране полотенце, а поверх утягиваю его талию отрезком рубашки, крепко завязав узел. Последние эмоциональные и физические силы уходят на эти действия, поэтому закончив, я прислоняюсь спиной к стене сбоку от Дэниэля и закрываю глаза, прислушиваясь к его ровному дыханию. Никто из нас не произносит ни слова, и пока что этого достаточно.

Не знаю, сколько проходит времени, но в гостиной становится прохладно. Я слежу за слабыми движениями грудной клетки мужчины, мирно лежащего рядом со мной. Взгляд его устремлен в потолок, на лбу проступает испарина, но несмотря на нездоровую бледность, он все равно невероятно красив. У меня есть возможность бесстыже разглядывать его лицо с идеально-точеными лицами, подобными древнегреческой статуе Аполлона. Шрам над верхней губой, нисколько не портящий его безупречную красоту, лишь придает его образу больше таинственности, и мне едва удается удержаться от того, чтобы провести по нему кончиками пальцев. Я перевожу взгляд ниже – на его торс, высеченный словно из камня. Осознание, что он лежит передо мной без рубашки, одновременно смущает и интригует. Оправившись от первого потрясения, я замечаю на его смуглой коже груди небольшие белесые шрамы – свидетельство того, что передо мной не просто изнеженный аристократ, но солдат со своей невероятной историей. Его натренированное тело состоит из сплошных мышц, очевидно являющихся результатом изнурительных тренировок. Сколько всего мне о нём неизвестно. Странное чувство разъедает меня изнутри – этот человек является живым воплощением истории, свидетелем тех событий, который современные ученые анализируют и интерпретируют, как хотят. Он же видел всё это своими глазами – великие сражения, загадочные праздные балы, политические распри правящей элиты – это было его реальностью.

Неожиданно тело Даниэля пробирает мелкая дрожь. Один раз, затем другой. Я подскакиваю с пола, коря себя за то, что раньше не догадалась накрыть его чем-то. Но в гостиной нет ничего подходящего, нужно бежать за одеялом наверх и снова наблюдать картину, достойную фильма ужасов.

Взгляд устремляется к камину справа от меня. Была не была.

– Я разожгу огонь, – на полке над ним замечаю что-то похожее на спички, а в самом камине дрова.

– У меня уходит где-то десять минут, чтобы огонь наконец начал разгораться, и я мысленно хвалю себя за то, что справилась. В комнате сразу становится теплее, и я возвращаюсь к Даниэлю.

Все это время он молча наблюдает за мной задумчивым взглядом. Мне хочется наконец задать вопрос, который мучает меня весь вечер, хочется узнать, что здесь произошло, но он меня опережает.

– Не нужно было меня спасать, – его голос звучит не так слабо, как раньше. Он говорит медленно и вкрадчиво. – Я уже говорил, что не могу умереть…

– Тогда, что?.. Что произошло? – осторожно интересуюсь я, опускаясь рядом с ним на колени. – Зачем вы это сделали?

Дэниэль какое-то время молчит, и мне кажется, что я не дождусь ответа и вовсе. Но неожиданно он поворачивает голову так, чтобы смотреть мне прямо в глаза, и мое тело напрягается. В его взгляде открыто читается полное отчаяние.

– Я не могу умереть… но пусть ненадолго мой разум погружается в блаженную пустоту – в ней нет мыслей, нет чувств, нет воспоминаний. В ней я – ничто, – на последних словах его голос звучит совсем глухо.

– А как же сон? – пытаюсь возразить я. – Неужели единственный способ дать отдых уму – убить себя?

– Я не могу спать, Стейси… Вернее, конечно, могу, только у меня не выходит. – Он делает паузу, и тяжело сглатывает. – Боюсь, вы не сможете меня понять, но… я сто пятьдесят лет являюсь заложником собственного разума, скитаюсь в пучинах своего сознания, теряя связь с реальностью. Мои мысли не дают мне покоя. А моя душа, если от неё ещё хоть что-то осталось, является одновременно моим судьей и палачом. Я не был глубоко моральным человеком. Я соблазнял, врал, убивал. Иногда мне кажется, что ад стал бы куда более легким для меня наказанием, чем полуторавековое заточение наедине с самим собой… А тут ещё и вы.

– Что вы хотите этим сказать? – возмущенно спрашиваю я.

– Вы – ещё одна зарубка в числе моих прочих прегрешений.

Мне не удается найтись с ответом, и потому я продолжаю молчать, в надежде, что он закончит свою нелепую мысль.

– Ваше появление абсолютно сбило меня с толку. – Он переводит взгляд с моего лица на потолок, и уголки его губ приподнимаются. – Такая необычная, властная, уверенная в себе… да ещё и в неподобающем виде… абсолютно прекрасная. В моей голове снова стали возникать образы, давно забытые и…

– Я похожа на неё, как две капли воды, – выпаливаю я, не успев подумать над своими словами.

Мне хотелось отложить разговор на потом, оставить до лучших времен, но его признания опять всколыхнули во мне противоречивые чувства. И раз уж он сам заговорил об этом, пришло время расставить все точки над i.

Дэниэль молчит, и тогда я продолжаю.

– Почему вы не сказали, что она могла перемещаться к вам в картину? Почему позволили мне снова и снова копаться в том, что итак уже было вам известно? Я должна была пройти десять кругов ада, прежде чем смогла добраться до истины, но вы и так все знали!

Его дыхание становится тяжелым, и он устало потирает лицо рукой, сжимает переносицу, хмурит лоб, но не произносит ни слова. Я отворачиваюсь к камину, и на мои глаза наворачиваются слёзы. В комнате пахнет костром, поленья потрескивают, и всё это в сочетании с полумраком комнаты создает впечатление, что сейчас Рождество, а не середина лета.

– Я сразу догадался, что вы часть проклятья… и сразу понял, что вы мой второй шанс на долгожданный покой, вот только… – слова даются ему с трудом. – Я не смог рассказать вам обо всем, потому что побоялся… в первые жизни испугался, что все закончится. Это странное ощущение – одновременно желать смерти, и в то же время пытаться оттянуть этот момент. Во мне впервые за долгие годы проснулось любопытство, я снова мог смеяться, шутить, спорить с кем-то кроме самого себя… я почти почувствовал себя живым. А потом снова всё испортил, поддался эмоциям и позволил себе украсть у вас поцелуй.

Я обдумываю его слова.

– Последнее как раз объяснимо, – я горько усмехаюсь. – Я напомнила вам ее, и…

– Стейси, вы ни капли на неё не похожи! – прерывает меня Дэниэль. – Вернее сказать, у вас во многом одинаковые черты лица, если задуматься, только вот вы – другая. Елена была наивным и милым ребенком, в то время как в вас читается жизненная мудрость, зрелость, состоятельность. Смею предположить, что все девушки из вашего времени обладают подобными качествами, но, увы, убедиться в этом мне никогда не удастся.

Последние слова, сказанные им, повисают между нами, поднимая новую волну напряжения. Пока что вся информация, которую мне удалось найти, свидетельствует о том, что Дэниэля нельзя вернуть к жизни. Однако, поездка в монастырь все же дала мне надежду. Я должна самостоятельно прочитать дневники Катрин Монвуазен, чтобы отыскать хоть какие-то зацепки. И судя по словам господина Де Лабома, в нём самом пробудилась крохотная жажда жизни, возможно, даже, надежда.

– Я прощаю вас за поцелуй, – вдруг выпаливаю я, и подвигаюсь чуть ближе к Даниэлю, желая находится лицом к лицу во время этого разговора. – И все же, считаю, что мы должны в дальнейшем сохранять дружеские отношения. Только дружеские. Я обещала помочь вам выбраться отсюда, и по-прежнему думаю, что это возможно, но мне необходимо время. И ваша помощь.

– Ух ты, – он выдыхает. – Впервые сталкиваюсь с отказом, это… больно.

Я издаю нервный смешок.

– Не думаю, что настолько же больно, как зарезать себя. И кстати, почему вы просто не перерезали себе горло? Было бы быстрее и наверняка… – Из его раны продолжает сочиться кровь, и я напрягаюсь.

– Хороший вопрос, Стейси. Дело в том, что я убивал себя уже много раз, так что перерезанное горло – это, как бы получше выразиться… банальность. Пытаюсь не повторять один и тот же способ уйти из жизни больше двух раз, – он усмехается. – В этот раз решил проткнуть селезенку и посмотреть, как быстро смогу истечь кровью…

– Перестаньте! – выкрикиваю я и зажимаю уши ладонями.

От его слов меня передергивает. Так цинично рассуждать о собственной смерти может только полностью отчаявшийся человек. И все же, готова поклясться, что где-то в глубине его души еще теснится тоненькая крупица надежды, мне лишь нужно понять, как взрастить её.

– Когда… это кончится? Когда вам станет лучше?

– В полночь. Все снова встанет на свои места. А я снова буду здоров и полон сил. Который сейчас час?

– Четверть одиннадцатого. Ещё почти два часа… Вам очень больно? Может быть я покину вас ненадолго и принесу обезболивающего?

– Морфий? – тут же оживляется он.

– Н-нет… в наше время его уже не используют, он слишком сильный, но я могу…

– Не надо, – его голос звучит твердо. – Побудьте со мной ещё немного. Прошу.

Во мне что-то ломается от этой просьбы, которая из уст Дэниэля звучит не жалко, а скорее наоборот, уверенно, мужественно. Я вижу, что разговоры утомили его по тому, как он прикрывает глаза, и решаю поддержать его иначе. Я аккуратно подвигаюсь еще ближе и опускаюсь на пол, положив голову ему на плечо.

– Что вы?.. – от неожиданности он приподнимает голову, и все его тело напрягается.

– Доверьтесь мне, это всего-лишь дружеские объятия, – мне хочется рассмеяться от его реакции. – Вы можете даже приобнять меня за талию, и это не будет считаться чем-то постыдным или неуместным. Друзья так делают.

– В ваше время довольно фривольное представление о том, что такое друзья, – бурчит он, снова укладываясь, и все же слегка приобнимает меня.

Его тело снова расслабляется. Я ощущаю, как его сердцебиение успокаивается и становится ровным. Дыхание остается тяжелым, что не удивительно, если учесть сколько крови он потерял, но при этом грудная клетка вздымается и опускается размеренно, а это хороший знак. Я кладу левую руку ему на грудь, отчего он вздрагивает, но ничего не говорит. Очевидно, что такой вид близости ему в новинку, и он плохо представляет, как вести себя со мной теперь. Признаться, я сама не очень понимаю, что делаю, но твердо решила, что больше не буду выходить за рамки, которые сама же возвела. И все же через некоторое время ловлю себя на мысли, что моё тело постепенно обмякает. Рука Дэниэля покоится на моей талии ровно на том же месте, куда он её положил изначально. И от него так приятно пахнет смесью цитрусовых и древесных ноток, а тепло его тела согревает меня – отчего в голове появляется преступная мысль, что эти объятия нравятся мне немного больше, чем положено. И все же усталость после такого насыщенного дня начинает овладевать мной, и прежде, чем заснуть, я слышу напряженный шепот прямо у виска: "С вами мне будет очень трудно быть друзьями…" и сразу засыпаю.

Этой ночью мне не снятся сны. Я сплю так крепко, что даже не замечаю, какие изменения происходят вокруг. Есть такие особые моменты сразу после пробуждения, когда ты ещё не понимаешь, кто ты и где, не помнишь о своих проблемах, не сталкиваешься с суровой реальностью. Сначала ко мне возвращаются ощущения. Я чувствую, как у меня затекла рука, да и вся правая часть тела от долгого лежания в одной позе на твердом полу, но при этом моя голова покоится на чем-то теплом и мягком. Более того, я понимаю, что моя левая нога зажата так, что я не могу ей пошевелить, а сверху на моей талии покоится чья-то рука.

Я резко распахиваю глаза и натыкаюсь взглядом на мужскую грудную клетку, чуть опустив голову, замечаю, что моя нога зажата между ногами Дэниэля, а его рука удерживает меня за талию. Моя голова покоится на его левой руке, и я резко приподнимаюсь.

Господин Де Лабом уже не спит и с интересом разглядывает меня.

– Доброе утро, Стейси. Хорошо спалось?

– Чудно, – я как можно аккуратнее выбираюсь из объятий Дэниэля, сгорая от неловкости, и отряхиваю одежду. – А вам?

– Как никогда раньше, – он грациозно приподнимается с пола, и берет с дивана свежую белую рубашку, которой вчера там точно не было. Тогда я решаю оглядеться и наконец замечаю изменения в обстановке.

Никаких кровавых пятен, грязных обрывков ткани или иных признаков вчерашнего безумия в гостиной обнаружить не получается. В камине даже не осталось углей, дрова аккуратной стопкой сложены рядом на полу рядом с ним. Скатерть снова безукоризненно ровно расстелена на столе, а не свернута в тубус. За то время, пока я разглядываю комнату, Дэниэль успевает надеть рубашку, и теперь наблюдает за мной с некоторым весельем.

Вид у него свежий и здоровый, кожа отдает бронзовым загаром, никаких теней под глазами или других признаков усталости я не замечаю.

– Просто невероятно, – завороженно произношу я. – Как в сказке…

– Это точно, – он все еще не отводит от меня взгляд, а потом как будто вспоминает где и с кем находится, и спрашивает. – Не желаете ли выпить кофе?

– Кофе, – тупо повторяю я. – Не знаю… мне надо вернуться и привести себя в порядок, у меня много работы.

– Всего одна чашечка. Друзья же могут выпить вместе кофе? – В его глазах в этот момент отражается столько жизни, столько искренности и надежды, что я не могу отказать.

– Да, конечно, но только одну.

Он галантно приоткрывает для меня дверь в кухню и пропускает вперед. Я устраиваюсь за большим обеденным столом, который предназначен для приготовления и потребления пищи прислугой, и стараюсь отвлечь себя от вновь возникших тревожных мыслей. "С вами мне будет очень трудно быть друзьями…" Как же я вас понимаю, господин Де Лабом.

Заваривание утреннего кофе становится целым цирковым представлением, ведь у Дэниэля не так много опыта в этом, несмотря на то, что в прошлый раз он сумел запечь целую утку. Турка же оказывается для него целым испытанием, так как пока он за ней следит, она никак не хочет закипать, но стоит ему отвернуться, как она взрывается гейзером. В итоге вся кухня оказывается заляпана кофейными пятнами, и только после того, как с горем пополам мы выпиваем по чашечке очень крепкого эспрессо, я замечаю на одной из полок френч-пресс. Моя белая футболка и белая рубашка Дэниэля также оказываются испачканы, и мы много смеемся и шутим по этому поводу. Мне даже начинает казаться, будто моё условие оставаться друзьями всё же возымело должный эффект и немного растопило лёд между нами. Конечно, это не могло полностью убрать напряжение или предчувствие того, что в любой момент это изменится, но мне впервые за долгое время было спокойно и комфортно. Я предлагаю Дэниэлу помочь убраться на кухне, но он говорит, что единственным плюсом его положения является отсутствие необходимости делать уборку, поэтому мы немного скомкано прощаемся, и я возвращаюсь в реальность, осознавая, что мне предстоит много работы.

Я спускаюсь на кухню около десяти часов, не сомневаясь, что именно там обнаружу тётю. Мне удалось наскоро принять душ и переодеться в симпатичный белый сарафан, который явно бы пришелся по вкусу господину Де Лабому. Тут же отбрасываю непрошенные мысли и стараюсь сосредоточиться на предстоящей беседе с Матильдой.

– Доброе утро, девочка! Я искала тебя со вчерашнего вечера, – она оборачивается, как только замечает меня в дверях, и перестает помешивать ароматный соус на плите, обращая всё внимание на мою скромную персону. – Ты была с… Дэниэлем?

Ее тон явно выдает обеспокоенность, и мне непроизвольно хочется солгать о том, где я была и что делала, будто провинившейся школьнице, прогулявшей уроки. И всё же я беру себя в руки, ясно осознавая, что скрывать мне нечего, но и оправдываться я тоже не собираюсь.

– Да, я была в картине. Ему понадобилась моя помощь, вот я и задержалась, – уклончиво отвечаю я. – Кстати, как раз хотела поговорить с тобой об этом. Мне нужный дневники Катрин Монвуазен. Как я могу их получить?

– А зачем они тебе? – тут же оживляется тётя. – Мать-настоятельница поведала тебе всю историю, насколько я знаю.

– Да-а… но в ней есть некоторые несостыковки и недомолвки, – я пожимаю плечами. – Я бы хотела самостоятельно разобраться во всем, и найти способ помочь Дэниэлю.

Тётя некоторое время молчит.

– Стейси, такой способ есть, и тебе известно о нём… – начинает она, но я перебиваю её.

– Это не выход! – слова кажутся слишком эмоциональными, и одергиваю себя. – Есть что-то еще, что все старательно упускают из виду. Почему вы так упорно боретесь за его смерть? Почему не хотите даже попытаться найти другой выход? Вдруг он есть?

Глаза Матильды наполняются слезами, но она поспешно смаргивает их и делает глубокий вдох, стараясь взять себя в руки.

– Стейси, я знаю, что ты уже взрослая, и вряд ли послушаешь меня, но мне бы не хотелось, чтобы ты так много времени проводила с Дэниэлем. Я переживаю за тебя. – Она кладет теплую сухую ладонь мне на руку и горько улыбается. – Что касается твоего вопроса, я не думаю, что мать-настоятельница согласится отдать тебе дневники.

Я аккуратно высвобождаю свою руку, и небрежно приглаживаю невидимые складки на сарафане.

– Но разве они не должны принадлежать мне, как потомку? Какое это отношение имеет к ней? – Я немного злюсь, оттого, что добраться до дневников будет не такой уж простой задачей.

– Боюсь, что здесь все сложнее… нет никакого распоряжения о том, кому они должны быть переданы. Не факт, что попытка оспорить право владения приведет к нужному результату, не говоря уже о том, сколько времени и средств это отнимет.

Я знаю, что она права, и мне придется придумать другой план. И я обязательно займусь этим завтра, но сначала нужно выполнить свою работу, за которую мне вроде как платят. Иногда мне кажется, что это всего лишь фарс, и я не понимаю, зачем продолжаю заниматься оценкой других антикварных предметов, если мой работодатель в курсе о Дэниэле. Но потом я вспоминаю, что изначально господин Ришар собирался нанимать кого-то другого, и это Матильда убедила его пригласить на эту должность меня. Я прощаюсь с тётей, которая провожает меня печальным взглядом, и сразу же иду в галерею, даже не позавтракав.

Мне приходится засидеться за компьютером до позднего вечера, составляя каталог, ведь я пропустила целый рабочий день из-за отъезда. Попытки полностью сосредоточиться на работе с треском проваливаются, особенно когда мой взгляд падает на портрет господина Де Лабома. Интересно, чем он сейчас занимается? Может быть завтра взять ноутбук с собой в картину, чтобы ему не было скучно? Я устало потираю лицо, опасаясь, что начинаю сходить с ума, раз меня посещают подобные мысли. Перед уходом из галереи решаю завесить портрет белой простыней, тем самым возводя границы между мной и им. Мне и впрямь нужно поменьше о нём думать.

Уже спускаясь по лестнице к себе в спальню, я вдруг улавливаю тихие голоса, доносящиеся из кабинета господина Ришара и невольно прислушиваюсь.

– …и что ты хочешь этим сказать? – спрашивает хозяин дома.

– Я допустила ошибку, – второй голос принадлежит Матильде, – попросив тебя пригласить её. Всё это было огромной ошибкой. Я так виновата, Клод, перед ней и перед Линдой. Она даже не осознаёт, насколько глубоко увязает в эфемерном мире, теряя грань с реальностью. Но рано или поздно, она ее настигнет и тогда… это сломает её.

Я не дослушиваю беседу, и практически бегом добираюсь до своей комнаты. Закрыв дверь, прислоняюсь к ней с внутренней стороны, чтобы успокоить дыхание. Желудок скручивает в приступе подступающей тревоги, и я мысленно считаю до десяти. Я смогу со всем справиться и не утону в собственных иллюзиях. Но что, если Матильда окажется права? Что, если я уже настолько глубоко в картине и грань между реальностью и фикцией для меня потеряна? Что, если я не найду способ спасти Дэниэля? Проклятье Катрин Монвуазен – это не только проклятье господина Де Лабома. Вся загвоздка в том, что для того, чтобы оно сбылось и развеялось, нужно две составляющих. И второй являюсь я.

Глава 13 У человека, одержимого страстью, мысли вращаются в замкнутом кругу. "Портрет Дориана Грея", Оскар Уайльд

Не зря говорят, что утро вечера мудренее. Многие события во мраке ночи приобретают совершенно иной окрас, нежели под тёплыми лучами утреннего солнца. Я поднимаюсь еще до восхода в удивительно приподнятом, даже скорее возбужденном настроении. Теперь у меня есть цель, не четкий план действий, но хотя бы примерное понимание того, что мне нужно сделать. Если забрать дневники законным путём – задача не из лёгких, значит придётся пойти незаконным, но для этого мне понадобится помощь Дэвида.

Я написала ему сообщение сразу после пробуждения, но до сих пор жду ответа, пытаясь совладать с эмоциями. Мне безумно хочется поделиться своей идеей с кем-то, но Матильда начнет переживать за меня ещё больше. Проанализировав на свежую голову наш вчерашний разговор, а также подслушанный мной отрывок беседы, я убеждаю себя, что её опасения напрасны. Она не первая, кто решает предупредить меня о возможных последствиях. Господин Ришар уже упоминал "погоню за призраками", которой я могу поддаться, но мне эта ситуация видится в другом свете. Я буду бороться за Дэниэля, пока есть надежда, и несмотря на то, что теперь это личное, я смогу со всем справиться. Я смогу сделать всё необходимое. По крайней мере мне хочется в это верить. И если тетя мне теперь не помощник, то я уверена, что Дэвид не откажет мне в одной маленькой услуге.

Будто в подтверждение моих слов руке вибрирует телефон, и на экране высвечивается входящее сообщение: "Привет, Стейси! С радостью выпью с тобой кофе в городе, заеду в 7 :)" Я резко выдыхаю от облегчения. Теперь нужно понять, как уговорить его на задуманную мной авантюру, но для этого у меня еще весь день впереди.

Я спускаюсь в столовую, чтобы быстренько позавтракать перед работой. Каталог почти завершён, и меня это очень радует. Пускай я и люблю свою работу, мне становится легче оттого, что появится возможность провести больше времени за поисками способа разрушить проклятие. Матильда сегодня вопреки своему обычному настроению печальна и молчалива. Мне неловко от осознания, что это я стала причиной её плохого состояния, и всё же не могу найти веского повода разводить такую трагедию из-за моего общения с Дэниэлем. Мне казалось, что она будет более понимающей и поддерживающей, учитывая то, с чем мне пришлось столкнуться. О таких вещах никому не рассказывают, если не хотят обречь себя на пожизненное клеймо психопата, и мне очень повезло, что я нахожусь среди тех, кто мне верит. Но тётя больше не заговаривает со мной на эту тему, да и я сама не хочу вновь выслушивать нравоучения. Я установила между мной и господином Де Лабомом границы, и смогла уладить отношения с Дэвидом, а значит у меня всё под контролем. Я справляюсь. Только вот почему-то чем чаще я об этом думаю, тем меньше уверенности испытываю. Аппетит пропадает, и я отношу тарелку с недоеденным омлетом на кухню.

– Спасибо, было очень вкусно, я просто… не голодна.

Тётя одаривает меня скептическим взглядом и поджимает губы, а я улыбаясь пячусь к двери, чтобы поскорее сбежать в галерею и погрузиться в работу. Это должно помочь мне отвлечься от ненужных мыслей. "Я справляюсь".

Несмотря на обилие дел, день тянется невыносимо долго. Так бывает, когда ты чего-то очень сильно ждешь, а остальное перестаёт иметь смысл. О Дэниэле я стараюсь не думать, хотя и решила, что по возвращению навещу его и изложу свой план. Посещение картины после свидания с Дэвидом стало какой-то странной традицией, как будто сама Вселенная хочет, чтобы я разбиралась в своих чувствах, познавая их в сравнении. Но если предстоящая встреча в кафе не вызывает во мне никаких сильных эмоций, то предвкушение от последующего разговора с господином Де Лабомом мне не удается полностью подавить. От одной только мысли сердце бьется быстрее, а желудок стягивает узлом. Интересно, ждет ли он встречи со мной? Волнует ли его моя близость также сильно? Из размышлений меня вырывает тихий стук в дверь, а через пару секунд на пороге появляется Дэвид. Я захлопываю ноутбук и оставляю записи на столе в творческом беспорядке.

– Привет! Готова ехать? – спрашивает он бодрым голосом. – Матильда сказала, что ты ничего не ела, поэтому меняем планы, я забронировал столик в "La Pecherie", накормлю тебя морепродуктами.

– Это того не стоит, я не…

– Тсссс… не будем её расстраивать! Если будешь себя хорошо вести, закажем вкуснейшее белое домашнее вино, его только там подают! – Он смотрит на меня с выжидающей улыбкой.

– Ну как тут можно устоять! – Я захватываю бежевый кардиган, висевший на спинке стула, и мы посмеиваясь направляемся к выходу. Вино сегодня явно будет не лишним.

Мы с Дэвидом сидим за маленьким уютным столиком у окна, наблюдая за немногочисленными прохожими, когда официант приносит огромное блюдо, наполненное мидиями, креветками, кальмарами и осьминогами. Еще мы заказали дюжину устриц с острым соусом, хлебную корзинку и графин холодного белого вина. Я решаю воспользоваться тем, что Дэвид уже приступил к еде, и в данный момент сосредоточенно разжевывает какого-то морского гада, и сразу перехожу к делу.

– Что бы ты мне ответил, если бы я попросила тебя помочь мне незаконно пробраться в монастырь и выкрасть там кое-какие записи?

От неожиданности Дэвид выплевывает кусок креветки и сильно закашливается, так что неподалеку стоящая официантка подбегает к нему со стаканом воды и уходит, только получив подтверждение, что у нас все хорошо. Я с нескрываемым волнением поглядываю на своего спутника в ожидании его вердикта. Он делает глоток вина, после чего смотрит на меня озадаченно и серьезно в течение минуты.

– Ты с ума сошла? – в конце концов спрашивает он и откидывается на спинку кресла. – Ты серьезно хочешь совершить преступление? Чего ради?

– Знаешь, – я заламываю руки и намеренно растягиваю слова, – формально вещь, о которой идет речь, принадлежит мне. Чтобы это доказать, понадобится время, которого у меня нет, поэтому мне нужен план. И твоя помощь.

– Что ты хочешь украсть? – обреченно спрашивает Дэвид, и я вижу, как он сдаётся.

– Дневники Катрин Монвуазен. Мне кажется, в них должны быть ответы. Я хочу спасти Дэниэля, ты же меня понимаешь…

При упоминании господина Де Лабома выражение лица Дэвида становится немного грустным, но он быстро берет себя в руки и возвращает свою фирменную улыбку.

– Ладно, Стейси, хоть ты и чокнутая на всю голову, как я могу тебе отказать. План, план, план… – Он задумчиво попивает вино, а затем достает мобильный и набирает чей-то номер. – Реджи, привет, это Дэвид… Да, знаю, знаю… Нет, но больше об этом не упоминай, ха-ха… Реджи, вопрос жизни и смерти, карнавальный костюм с прошлого Хеллоуина еще у тебя?.. Чудесно, могу я завтра заехать и одолжить его?.. Ты прелесть! На связи.

Дэвид окидывает меня победоносным взглядом, а я сгораю от нетерпения, чтобы узнать, что же он задумал.

– Ты же не против немножко поиграть в переодевания?

– Что у тебя на уме? – улыбаясь спрашиваю я.

– Идея вот в чём…

План, разработанный Дэвидом, был не просто классным, а поистине гениальным. В четверг утром мы с ним встречаемся в доме господина Ришара, чтобы успеть сделать все приготовления. Реджи оказалась старой подругой Дэвида, при упоминании которой его щеки каждый раз розовеют, как у влюбленного школьника. Из этого я делаю вывод, что их раньше связывало нечто большее, чем просто дружба, но решаю не смущать его своими допросами, несмотря на мое любопытство.

Я стою перед зеркалом в своей спальне, и из отражения на меня смотрит незнакомка, облаченная в монашеское платье, с покрытой головой и закрытыми лбом и шеей. Я решила, что не буду наносить макияж, отчего кожа у меня слегка бледноватая, а выражение лица унылое и покорное.

– Интересно, мне вручат Оскар за эту роль… – бурчу я себе под нос, прежде чем хватаю мобильный и прячу в кармане сутаны.

Спустившись по лестнице в прихожую, замечаю Дэвида, печатающего что-то на телефоне с серьезным выражением лица, но как только он поднимает взгляд на меня, оно тут же сменяется ели сдерживаемым весельем. Он закрывает ладонью лицо и начинает тихо посмеиваться, но затем я замечаю, что он вытирает указательным пальцем уголки глаз. Отлично, я рассмешила его до слез.

– Прекрасно выглядишь, Стейси! – он пытается скрыть смех за кашлем. – Искренне советую тебе навестить в таком виде Дэниэля, это внесёт разнообразие в ваши отношения.

– Заткнись! – огрызаюсь я. – Это вообще-то твой план, так что поехали, покончим со всем поскорее.

– Как скажете, сестра.

Я прохожу мимо него и одариваю уничижительным взглядом, но как только выхожу из дома, не могу скрыть улыбки. Возможно стоит послушать Дэвида, и заявиться сегодня перед господином Де Лабомом при полном параде.

Дэвид останавливает машину в некотором отдалении от монастыря и еще раз инструктирует меня о дальнейших действиях.

– Через десять минут все соберутся в трапезной после обеденной литургии. У тебя будет не больше двадцати минут, поэтому действуй быстро. Собрание обязательное для всех послушниц, но если вдруг тебя обнаружат в коридоре, возьми вот это, – он достаёт с заднего сидения плетеную корзину с растениями, – скажи, что собирала травы, и тебе нужно отнести их в кухню. Оттуда сбежишь через задний ход.

– Понятно, спасибо! – Я беру корзинку в руки и разворачиваюсь к двери.

– Я буду ждать тебя здесь. Если попадешь в неприятности, сбрось вызов. Постараюсь помочь.

Я оборачиваюсь к Дэвиду и быстро чмокаю его в щеку.

– Ты лучший, ты знаешь об этом?

– А ты? – парирует он.

Я лишь прищуриваю глаза в притворной злости, а в следующую секунду вылезаю из машины и быстрым шагом направляюсь к монастырю.

С первой частью плана я справляюсь весьма удачно, и до кабинета матери-настоятельницы добираюсь без приключений. Комната оказывается открытой, как и предположил Дэвид. Я долго с ним спорила, что такая женщина ни за что не станет безответственно относиться к своим вещам и тем секретам, которые они хранят, но, видимо принцип открытости и отказа от собственности является основополагающим в жизни монахинь. Я прикрываю за собой дверь, всё ещё не веря в собственную удачу, и жадным взглядом обвожу комнату. Будь я старинным дневником XVII века, где бы я сейчас находилась?

Не тратя ни секунды, я направляюсь к книжному стеллажу и внимательно осматриваю корешки, но кроме богословских книг и истории религии не нахожу ничего. Я открываю каждую дверцу рядом стоящего комода, но и там нет чего-либо, напоминающего старинные тетради. Остается только письменный стол. На нем разложено много бумаг, но под ними ничего нет, два выдвижных ящичка с правой стороны тоже оказываются пустыми, но верхний ящик с левой стороны не поддается, когда я изо всей силы тяну его на себя. Я уверена, что дневники Катрин хранятся в нём.

На столе рядом со стопкой писем лежит канцелярский нож, и я хватаюсь за него, как за единственную надежду. Я просовываю его в щель над ящиком и надавливаю, а затем дергаю за ручку, но ничего не происходит. Вдруг, до меня доносятся приглушенные голоса. Обед явно подошел к концу.

– Ну же, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Я снова начинаю двигать ножом из стороны в сторону, надавив при этом на ящичек, а затем слышу щелчок, замок мне поддаётся. Я резко дергаю за ручку, и когда ящик открывается, вижу перед собой две кожаные тетради, завязанные шнурком. "Оно!" Я прячу дневники в корзинку и выбегаю из кабинета, закрыв за собой дверь. Сердце колотится как бешеное, кровь стучит в ушах, но я продолжаю быстрым шагом спускаться по лестнице в пустой коридор и уверенно двигаться к выходу. Остается всего несколько шагов, как вдруг властный голос окликает меня сзади. Я останавливаюсь, и у меня перехватывает дыхание.

– Это травы для кухни? – спрашивает меня незнакомка, и я поворачиваюсь к ней.

– Да, мадам, – кротко отвечаю я, опустив голову.

– Так и несите их на кухню, или вам неизвестно, где она находится? – с подозрением спрашивает меня монахиня.

– Нет, мадам, видите ли, я здесь недавно, и немного заблудилась. – "Поверь мне, поверь мне, поверь мне!" Слова крутятся у меня в голове, как заклинание.

– Меня зовут сестра Джолин, впредь вы обязаны так ко мне и обращаться. Кухня с другой стороны, до конца коридора и направо. Как отнесете травы, присоединяйтесь к другим послушницам в классе на втором этаже.

– Слушаюсь, сестра Джолин. – Все еще потупив взгляд в пол, прохожу мимо монахини и следую по указанному ей направлению. Завернув за угол вижу в конце коридора двери. Одна ведет на кухню, а другая… на волю! Я ускоряю шаг, пролетаю мимо кухни и дергаю за ручку двери, что ведет на улицу. Она поддается мне, и я буквально вываливаюсь на каменные ступеньки. Подобрав юбки, бегу, куда глаза глядят. Дышать становится тяжело, но я боюсь остановиться, мне кажется, что кто-то преследует меня, хотя умом и понимаю, что это не так. Через десять минут я всё же замедляюсь и оглядываюсь по сторонам. Я стою посреди какого-то леса, и со всех сторон меня окружают только деревья. Мне неизвестно откуда я прибежала, и куда идти, поэтому я достаю из кармана телефон и набираю Дэвида. Он отвечает после первого же гудка.

– С тобой всё в порядке? – в его голосе слышится волнение.

– Да, да… я нашла дневники.

– Слава Богу, – выдыхает он, даже не заметив, как иронично это звучит. – Тогда я жду тебя в машине.

– Ээээ… Дэвид. Ты не мог бы найти меня? Я заблудилась в лесу.

В трубке повисает молчание, а затем на том конце раздается тяжелый вздох.

– Кидай геолокацию, – говорит он обреченно. – Я тебя найду.

Я делаю, как он просит, а затем присаживаюсь на ствол поваленного дерева, всё еще восстанавливая дыхание после забега. У меня получилось. Конечно, мать-настоятельница заметит пропажу, и догадается, кто за ней стоит. Только вот, что она сделает? Вызовет полицию? Тогда мне придётся всего-навсего доказать, что эта вещь моя по праву наследования, и всё равно ничего не добьется. Если она держит дневники под замком, значит в них точно хранится что-то ценное. И я выясню, что именно.

Дэвид находит меня в лесу где-то через двадцать минут и сразу везет в поместье. По дороге я рассказываю ему, что со мной приключилось, после чего он заявляет, что хоть я и справилась с этим заданием достойно, банк он со мной грабить не пойдет. Он говорит что-то еще, но я уже слабо улавливаю смысл его слов, так как мысли мои уносятся далеко отсюда. Заметив эту перемену настроении он больше не пытается втянуть меня в разговор, а по приезду в поместье сразу прощается.

Я поднимаюсь в галерею, даже заранее не взглянув на то, как в этот момент выгляжу. Мне скорее хочется увидеть Дэниэля и рассказать ему о событиях последних дней, поэтому я срываю простыню с портрета и протянув к нему руку, перемещаюсь в картину.

Дэниэль стоит у комода, наливая себе в бокал виски, но заметив движение, переводит взгляд на меня. Его лицо остается поначалу беспристрастным – ни шока, ни удивления, ни взрыва смеха мой вид у него не вызывает. Мы стоим молча где-то с минуту, но потом он отворачивает от меня голову, зажмурив при этом глаза и уголки его губ ползут вверх. Он качает головой, как будто отбрасывая какие-то мысли, а затем открывает глаза и добавляет себе в бокал еще виски.

– Не думал, – неожиданно начинает он, – что вы настолько сильно не хотите вступать со мной в романтические отношения, что даже приняли обет безбрачия.

Он подходит ко мне, протягивая бокал с виски, а затем тянется к моему плечу и снимает с него листик, при этом задумчиво его рассматривая. Я принимаю напиток из его рук, а Дэниэль возвращается к комоду, чтобы налить еще.

– И как вам богословская жизнь? Слышал, скука смертная, хотя… если задуматься, припоминаю, был у меня один друг, целью жизни которого стало желание совратить одну юную прелестную послушницу.

Я присаживаюсь на диван, и ставлю на пол корзинку с травами и дневниками.

– Ему удалось?

– Он благородно отказался от этой затеи, когда его чуть не повесили за незаконное проникновение в монастырь…

– Жаль это слышать… – с преувеличенным сочувствием произношу я. – Так бесславно потерять цель всей жизни.

Дэниэль располагается на кресле справа от меня и делает долгий глоток.

– Нуууу… – протягивает он, хитро улыбаясь. – Возможно, мне удастся завершить дело его жизни.

– Не надо говорить со мной вот так, – одергиваю его я.

– Как "так"? – с наивностью ребенка переспрашивает он.

– Как будто вы коварный соблазнитель из любовного романа девятнадцатого века.

– А разве это так уж далеко от истины? – парирует он.

– Не совсем… но на меня ваши фокусы не действует, – произношу я как можно увереннее, и улыбаюсь ему самой приторно-сладкой улыбкой, на какую способна.

– Ауч! – Дэниэль хмурит брови. – Вы в очередной раз больно бьете по моему самолюбию. Неподобающее поведение для служительницы Господней.

Я не выдерживаю и пинаю его ногой по щиколотке, после чего снимаю с себя платок, покрывающий голову и распускаю волосы. Мне становится немного лучше оттого, что я больше не выгляжу совсем нелепой, особенно на фоне господина Де Лабома, в этот момент буравящего меня взглядом.

– Что ж, давайте приступим к делу! – Я выуживаю из корзинки дневники Катрин Монвуазен. – Что вам известно о ведьме Ля Вуазен?

– Не так уж и много…

– Тогда предлагаю нам вместе изучить эти записи, и попытаться найти в них что-то полезное.

Я передаю один из дневников Дэниэлю, но прежде чем начать читать, в кратце рассказываю всё, что узнала от матери-настоятельницы и о моём сегодняшнем визите в монастырь. Господин Де Лабом внимательно слушает меня, изредка задавая вопросы, иногда он хмурится, иногда смеется, но особенно бурно реагирует в те моменты, когда я упоминаю Дэвида. Он просит меня подробно рассказать "об этом молодом человеке", но старается не вдаваться в подробности отношений, который нас связывают, поэтому я не рассказываю ему о чувствах Дэвида ко мне и о нашем поцелуе. Беседа протекает спокойно, и я на время даже забываю о тех обстоятельствах, что привели нас к этому моменту. Мне начинает казаться, что мы с Дэниэлем просто двое нормальных обычных людей, которые занимаются историческими исследованиями, а не пытаются снять проклятье. И все же в глубине души, как заноза заседает нехорошее предчувствие, что рано или поздно этот воздушный замок рухнет, а мы рискуем погибнуть под его обломками.

Глава 14 Все влюбленные клянутся исполнить больше, чем могут, и не исполняют даже возможного. "Троил и Крессида", Уильям Шекспир

Дневники Елены кажутся детскими рассказами по сравнению с записями Катрин Монвуазен. Тетрадь, в содержании которой я пытаюсь разобраться вот уже два часа, больше похожа на гримуар настоящей ведьмы. Рецепты подозрительных отваров, написанные маленькими неразборчивыми буквами, перекликаются с загадочными фразами, похожими на заклинания или даже пророчества. Некоторые страницы исписаны личными мыслями девушки в абсолютно хаотичном порядке. Строки расположены то вдоль, то поперек листа, создавая впечатление, что их писал какой-то сумасшедший. Возможно, так и было.

Дэниэль с нескрываемым интересом изучает вторую тетрадь, то хмурясь, то улыбаясь, а иногда покачивая головой. Как бы мне не хотелось прерывать его, некоторые слова, которые употребляет Катрин в дневниках, кажутся мне незнакомыми, устаревшими.

– Господин Де Лабом? – Я смотрю на него в ожидании реакции, но не получив желаемого, снова окликаю его. – Дэниэль!

Его брови медленно ползут вверх, и он с заметной неохотой отрывает взгляд от тетради.

– Слушаю вас, госпожа Прайс. – Он делает акцент на своем обращении ко мне, давая понять, что услышал меня ещё в первый раз.

– Почему вы сразу мне не ответили? – спрашиваю я, сузив глаза.

– Надеялся, что вы не станете стараться прервать меня дважды, если дам понять, что весьма занят в данный момент. Но вежливость явно не ваша сильная сторона, – на этих словах уголок его рта ползет вверх в усмешке. – Чем могу быть полезен?

– Что означает вот эта фраза? – Я встаю с дивана и подхожу к Дэниэлю с дневником.

Он внимательно вчитывается в слова, а затем зыкрывает глаза, видимо, ища ответ в своей памяти.

– Так необычно… – произносит он тихим, задумчивым голосом, а затем снова переводит своё внимание на записи. – Это старофранцузский, смесь нескольких диалектов, однако он вышел из употребления еще в XIV веке. Фраза, она… очень красивая, но я боюсь, что не смогу перевести её столь же поэтично.

Он отрывается от тетради и смотрит прямо мне в глаза. В его взгляде в этот момент отражается дикая смесь эмоций, как будто он наконец вспомнил что-то давно забытое, что-то важное, и очень хочется с кем-то поделиться.

– Если дословно… – его голос отдаёт хрипотцой. – "Расскажи мне о своей тьме, я продолжу смотреть на тебя, как на солнце". Это как… как признание в любви. Здесь нет контекста, но я думаю, что речь о принятии…

– Это я понимаю, – поспешно прерываю его я, – я умею различать метафоры. Красивая фраза…

Я протягиваю руку, чтобы забрать тетрадь у Дэниэля, но он перехватывает мою ладонь и легким поцелуем накрывает запястье, только после этого возвратив дневник.

Я с недоумением смотрю на него.

– Это еще за-чем? – я запинаюсь, сбитая с толку его действиями.

Поцелуй был приятным, наверное, даже слишком. Руку до сих пор покалывает в том самом месте, где несколько секунд назад были его губы. Сердце предательски сбивается с ритма, но разум бьет тревогу, сигналя, что происходит что-то странное, неуместное, опасное.

– Не придавайте этому значения, – он трясёт головой, как будто хочет сбросить с себя наваждение, и вновь возвращается к чтению, подняв дневник на уровень лица, тем самым создавая между нами барьер.

Я не могу прочитать его эмоции, и потому решаю тоже вернуться к изучению записей.

– Хотел бы я, чтобы кто-то мог полюбить мою тьму… – раздаются слова Дэниэля, тихо, почти шёпотом, но я слышу их, стараясь сохранять спокойствие.

"Так оно и было, Дэниэль. Только твоя тьма не смогла полюбить в ответ", – хочется ответить мне, но я снова сосредотачиваюсь на записях. Эти слова не помогут ни ему, ни мне. Но чем дальше я погружаюсь в чтение, тем яснее понимаю, что не помогут и эти дневники, являющиеся лишь гримуарами, или бреднями сумасшедшей, но никак не ключом к снятию проклятия.

– Что же, пожалуй, пора нам подвести какие-то итоги! – спустя еще час произносит Дэниэль и бросает тетрадь на журнальный столик. Та падает на него с громким хлопком, и я вздрагиваю.

Последние полчаса я тупо перелистывала страницы в надежде найти хоть что-то. Мне так сильно хотелось верить в эти дневники, поэтому разочарование от того, что я не получаю желаемого, бьет обухом по голове. Неужели мать-настоятельница была права? Мне действительно кажется, что она что-то скрывает, но что, если я ошибаюсь?

– Нашли что-нибудь примечательное? – Дэниэль протягивает мне стакан виски, и я с благодарностью принимаю его, делая долгий глоток. Янтарная жидкость тут же обжигает горло, но я благодарна этой боли. Она помогает мне ненадолго отвлечься от тревожного предчувствия.

Господин Де Лабом садится за письменный стол и достаёт перо и бумагу. По его поведению я не могу понять, какие чувства его сейчас одолевают. Он не выглядит разочарованным, но и откровенно веселым тоже не кажется. Скорее слегка отстраненным, витающим где-то в своих мыслях, и это недобрый знак. Он окунает перо в чернила и начинает что-то быстро писать на бумаге. Его взгляд сосредоточен, он слегка прикусывает нижнюю губу, и этот невинный жест заставляет меня вспомнить, каково это, чувствовать его поцелуи на мне.

– Что вы пишите? – вкрадчиво спрашиваю я.

– Да так, – Дэниэль не отрывает взгляда от бумаги, – пока не забыл, рецепт одного зелья.

Я с удивлением приоткрываю рот.

– Вы шутите? – с недоверием уточняю я.

– Ни в коем разе… – тянет он с ответом, заканчивая запись и откладывая письмо. – Это рецепт приворотного зелья. Цветы бархатцев, побеги майорана и тимьяна, полынь горькая – всё это отварить, приправить корицей и медом, готовую смесь подавать остывшей, разбавленной коньяком в равном количестве. Монвуазен уверяет, что после этого объект вашей глубокой привязанности не сможет думать больше ни о ком другом, кроме вас.

– Похоже, вы мне его уже давали… – бормочу я в ответ.

– Что? – в недоумении спрашивает Дэниэль.

– Что? – поспешно переспрашиваю я, осознавая, какую глупость сморозила. Я нервно постукиваю пальцем по стакану с виски, и оглядываю комнату в поисках спасения. – Ну как же что… Я вот целыми днями только и думаю, что о вас! Как бы спасти вашу бренную душу из заточения. Так что давайте лучше, чем дурачиться, сосредоточимся на том, не обнаружили ли вы в дневниках что-нибудь более полезное.

Он откидывается на спинку кресла и соединяет руки в замок на груди, поднимая взгляд к потолку.

– Ну-у… если многочисленные варианты отваров от запоров и прочих недугов вперемежку со страданиями юной девушки и описаниями страстных свиданий могут быть полезны для моего спасения, то этот дневник – просто кладезь ценной информации. – Затем он берёт свой листок бумаги и разглядывает только что сделанные записи, как будто в первый раз видит их. – И вовсе это не…как вы сказали? Ах да, дурачество. Весьма полезно иметь запасной вариант на случай, если вы…

– Если я, что? – Выражение моего лица с настороженного меняется на понимающее. – О… "пока грехи ее не будут очищены праведным огнём любящего сердца". Вы что, правда решили, что заколдуете меня с помощью любовного зелья, если у меня нет к вам чувств? Чтобы снять заклятие? Вы в своем уме?

– А у вас нет ко мне чувств? – с интересом спрашивает он, приподняв одну бровь.

– Это вообще не имеет значения сейчас…

– К сожалению, Стейси, только это и имеет значение, – он разрывает листок на несколько кусков и бросает их в корзину, а когда встречает мой взгляд, поясняет. – Это было лишь предлогом для того, чтобы поднять неудобную тему. Как долго мы будем избегать этого разговора? Я очень благодарен вам за энтузиазм, но одно мы знаем наверняка – выход есть. И этот выход – сжечь картину. Но сделать это может не каждый. Лишь тот, кто искренне влюблён в меня. Вы испытываете ко мне подобные чувства?

Я настолько ошарашена его прямым вопросом, что некоторое время не могу ничего произнести, и только открываю и закрываю рот, как рыба в аквариуме. Существует ли правильный ответ на этот вопрос? Да? Нет? Не знаю?

– Стейси, – Дэниэль поднимается из-за стола и начинает расхаживать по комнате взад-вперед, чем еще больше нервирует меня. – Как не прискорбно признавать, но похоже затея с дневниками дальней родственницы провалилась. Я уверен, что у вас есть еще несколько карт в рукаве, другие идеи моего спасения, и я готов попытаться еще. Я обещал вам. Но… если в конце нам не останется ничего кроме как сжечь картину, вы будете той, кто это сделает?

Я опускаю взгляд на свои руки, нервно перебирающие черную ткань сутаны. Что я должна сказать? Несмотря на то, что такое признание в целом дается сложно, пугает меня больше не это.. За вопросом Дэниэля кроется иной, более важный, более сложный. Он наверняка догадывается о том, что я чувствую, и спрашивает не о любви. Он хочет знать другое. Он хочет убедиться, что если я не найду способа вызволить его, я закончу его страдания. Он ждёт, что я скажу ему – в нужный момент именно я буду той, кто его убьет.

– Сколько вы готовы дать мне времени? – мой голос звучит глухо. Дэниэль сразу понимает, о чем речь.

– Вы в Нормандии по работе. На сколько вы задержитесь?

– Мой контракт истекает чуть меньше чем через месяц, но это лишь официально… я уверена, что господин Ришар…

– Тогда месяц. Время до конца вашего контракта. А после?..

Я делаю глубокий вдох и выдох.

– Но это так мало… месяц! Есть столько возможностей. Я могу получить доступ в любую библиотеку, любые архивы…

– Стейси… – он поджимает губы, и в его глазах я вижу отчаяние. Он не сдастся, он даёт мне месяц.

– Хорошо… – Я закрываю глаза, собираясь с духом. – Через месяц, если…если я ничего не найду, я сожгу картину. Я…обещаю это вам.

Мне все еще тяжело встречаться с ним взглядом, я не смотрю на него, но через мгновение чувствую, что его рука касается моего подбородка и слегка приподнимает голову, так, чтобы видеть мои глаза. Я нехотя подчиняюсь.

– Спасибо, – ласково говорит он.

Я ничего не отвечаю. Мы так и продолжаем смотреть друг на друга. Я знаю, что он всё понимает. Мои слова равносильны признанию в любви, пускай и завуалированы способом подачи. Но мне не хочется узнавать, ответны ли мои чувства. Дэниэль был прав, когда сказал, что только они и имеют значение, ведь в проклятии ничего не сказано о том, должен ли он тоже любить меня.

Он едва ощутимым движением поглаживает мою щёку, а затем отстраняется, и я понимаю, что на сегодня мой визит подходит к концу. Я забираю корзинку и тетради, пообещав на прощание, что навещу его на днях.

– Я буду ждать, – доносятся до меня его слова в тот момент, когда я касаюсь картины на стене. Моё тело вздрагивает, а через секунду я уже возвращаюсь в реальность.

Оказавшись в галерее, я не сразу понимаю, за то мне браться в первую очередь. Мысли в голове путаются. У меня есть месяц, чтобы спасти жизнь или же отнять её. Теперь я связана обещанием, которое не могу нарушить, но при одной мысли о котором к горлу подступает тошнота. Месяц. Всё, то у меня осталось. И если я не найду выход, Дэниэль умрёт навсегда. Но я не могу не думать о том, что если у меня получится вызволить его из картины, забрать с собой в реальность, судьба все равно не будет к нему благосклонна.

Если представить, что он попадёт в наше время, что это будет значить для него, для нас? Кем он станет? Будем ли мы вместе? Сможет ли он адаптироваться к новой реальности? Не будет ли эта затея слишком опасна для него и окружающих?.. Вопросов в голове крутится так много, а времени на принятие решений с каждой минутой становится всё меньше.

Я решаю переодеться из монашеской сутаны во что-то более повседневное, поэтому наскоро приняв душ, влезаю в леггинсы и футболку оверсайз. Меня вдруг озаряет, что я даже не знаю, сколько сейчас на часах. Реальность для меня расплывается, я теряю ощущение времени и пространства, находясь рядом с Дэниэлем. Но для дальнейших действий мне необходимо совершить разговор, который я бы хотела отложить, или даже вовсе не начинать. Увидев на экране телефона, что сейчас уже пятнадцать минут десятого, я немного паникую. Но попытка – не пытка, поэтому набрав в легкие побольше воздуха, я выхожу в коридор и направляюсь в кабинет господина Ришара. Из щели под дверью виднеется полоска света, и не дав себе времени передумать, я стучу три раза, ожидая ответа.

– Матильда, кому мне нужно заплатить, чтобы вечерний кофе подавался вовремя? – слегка раздраженным, но без злобным голосом бурчит хозяин дома. – Заходи уже.

Я набираюсь храбрости и открываю дверь. Господин Ришар даже не отрывает взгляда от своей газеты.

– Чего застыла? Тащи уже… – Он все же смотрит в сторону входа и осекается. – Мисс Прайс! Что вам угодно? Я решил было, что это Матильда, но ваш визит, причем столь поздний, весьма меня интригует. Проходите, присаживайтесь.

Я неловко пролезаю в дверь, чувствуя себя не в своей тарелке. Как будто я сотворила что-то неправильное, и теперь меня должны наказать. Чем вызвано это чувство, я не сразу понимаю, но стараюсь отогнать его куда подальше. Поэтому закрыв дверь, я распрямляюсь и стараюсь держаться максимально профессионально.

– Добрый вечер, прошу прощения, что беспокою вас так поздно, но мне необходимо поговорить с вами насчет одного дела, не терпящего отлагательств. – Я говорю это быстрым и ровным голосом, и только потом задумываюсь, как странно формулирую мысли. "Не терпящего отлагательств". Я что, аристократ из девятнадцатого столетия? Господина Ришара же подобные обороты в моей речи нисколько не смущают.

– Итак, прошу, начинайте, – он откидывается на спинку кресла и внимательно изучает мое лицо.

Я присаживаюсь напротив него и сразу приступаю к делу.

– Насколько вы знаете, я сейчас нахожусь в очень… необычной, я бы даже сказала, не поддающейся пониманию ситуации… – Я откашливаюсь, так как в горле пересыхает. – Так или иначе, эта ситуация требует моего вмешательства, но мне не хватает знаний, не хватает данных. И я хотела бы спросить, нет ли в вашей личной библиотеке каких-либо свидетельств, дневников, хоть чего-либо о роде Де Лабом, начиная с семнадцатого века?

Господин Ришар хмурит брови, и отводит взгляд куда-то в сторону.

– Стейси… – тон его голоса мне не нравится. – Мне жаль тебя разочаровывать, но я не владею никакими данными о семье Де Лабом, датированными раньше девятнадцатого века. Скажи мне, что ты хочешь там найти?

– Любые упоминания о ведьме Ля Вуазен, о ее близких, друзьях, свидетелях ее жизни. Хоть что-то. Это она наложила проклятье, не позволяющее господину Де Лабому покинуть картину. Но, мне хочется понять ее, понять то время, понять, что могло оказать влияние на ее мировоззрение, понять, что могло содержаться в продолжении записки…

– Матильда была права… – грустно качает головой господин Ришар.

– О чем вы? – Я натягиваюсь, как струна.

– Ты уже вступила в свою погоню за призраками и не остановишься, пока не настигнешь их… или же пока это не сломает тебя окончательно.

– Матильде следовало бы подумать об этом раньше. До того, как она уговорила вас взять меня на работу, являющуюся лишь прикрытием для мистической загадки, которую я должна разгадать, – я усмехаюсь. – Все так отчаянно хотели моего прибытия, скрывали от меня правду, ждали, что я разберусь со всем сама, а когда именно так и получилось, сказали притормозить. Матильда, мать-настоятельница, а теперь и вы.

– Я ничего от тебя не скрываю, Стейси. Если бы в моем распоряжении были бы данные, о которых ты говоришь, я бы поделился ими, не задумываясь. Но их просто нет. Очень жаль, что информация, которую ты ищешь, утеряна. Специально или по воле случая – уже не имеет значения. Как бы это прискорбно не звучало, тебе нужно принять реальность такой, какая она есть. И чем скорее ты это сделаешь, тем лучше будет для тебя.

– А как скоро вы отпустили своих призраков? – с вызовом спрашиваю я.

– Они до сих пор со мной. Именно поэтому я знаю, о чем говорю.

Дверь в комнату открывается, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. Матильда заходит с подносом в руках, не сразу замечая меня.

– Ох, Клод, знал бы ты, что натворил этот негодяй Эклер, я просто… – она осекается, заметив меня. – Стейси, а ты?.. Вы? Я, наверное, помешала.

– Нет. – Я резко встаю со стула. – Я получила всё, что хотела. Спокойной ночи, господин Ришар. Спокойной ночи, тётя.

Не дожидаясь ответа выбегаю из кабинета, как можно быстрее спускаюсь по лестнице и залетаю в свою комнату, с силой хлопнув дверью. Да что же это такое? Я не буду сдаваться. Просто не могу. Почему все вокруг думают, что знают, как лучше для меня, при этом даже не пытаясь понять мои мысли, чувства и доводы? Мне раздают советы люди, живущие затворниками долгое время. Так разве мы не вольны сами выбирать, от чего сходить с ума?

Я беру ноутбук с прикроватной тумбочки, усаживаясь поудобнее на кровати, и открываю стартовую страницу браузера. Ночь будет долгой, но я прошершчу весь интернет, открою каждую вкладку, и найду то, что мне нужно.

От компьютера меня отрывает лишь жалобное пение птиц за окном. На часах уже почти семь утра, а значит я просидела всю ночь, так и не обнаружив ничего стоящего. Факты противоречат друг другу, любая зацепка утопает в паутине противоположных, ведущих одна к другой, и в то же время в никуда. Я даже успела пообщаться с чатом GPT, задавая ему вопросы о том, как снять проклятье, и запрашивая продолжение того, что написано Катрин. Но ни один из вариантов меня не удовлетворил.

Я откладываю ноутбук в сторону и разминаю затекшие ноги и спину. Мне нужен кофе и как можно больше, чтобы продолжить поиски. Поэтому я спускаюсь вниз и включаю кофеварку, потирая уставшие от долгого сидения за компьютером глаза. В тот момент, когда я стараюсь подавить зевок, на кухню заходит Матильда. Увидев меня, она затихает и буравит оценивающим взглядом.

– Доброе утро, плохо спала? – в конце концов интересуется тетя.

– Доброе, вообще не ложилась, – снова зевая отвечаю я. – Сегодня поеду в библиотеку в Руан на весь день, так что на меня можешь не готовить.

– Ты уверена? Тебе бы стоило отдохнуть…

Я смотрю на тётю. На то, как искренне она хмурится и прикусывает губу, стараясь скрыть волнение за меня. И моя злость испаряется. Она не желает мне зла, она просто не понимает. Я же с агрессивностью матери-львицы защищаю свое право принимать решения и бороться за чужую жизнь, потому что однажды у меня его уже отняли. Я ничего не могла поделать со смертью родителей, но я могу сейчас.

– Спасибо, – беру чашку с горячим кофе и ласково улыбаюсь тёте. – Всё правда хорошо.

Покидая кухню, я глажу Матильду по плечу, притворяясь, что не замечаю направленного на меня обеспокоенного взгляда, в котором отчетливо читается недоверие. Если тётя пока не считает меня сумасшедшей, то у меня есть дурное предчувствие, что в скором времени это изменится. И в конце концов я оказываюсь права.

Следующие две недели проходят как в тумане. Поездки в библиотеку, десятки проштудированных книг по истории, таблиц и списков имен. Я не сплю ночами и днями, мне редко удается подремать несколько часов, но во снах мне снова видятся даты, имена и места. Порой в них является Катрин, усмехающаяся над моими нелепыми попытками снять ее проклятие. Сны выматывают меня хуже реальности, я почти не ем, и от этого мой внешний вид сильно меняется. Лицо становится бледным, под глазами залегают глубокие тени, а одежда повисает мешком. Однако, никто не акцентирует на этом внимание.

Несколько раз я навещаю Дэниэля, но в основном ради того, чтобы найти какие-то свидетельства жизни его предков в поместье "старого образца". Оказывается, что несмотря на всю величественность рода, до наших дней дошло не так много исторических документов или других подтверждений его существования. Вся информация крутится вокруг дневников Елены и Катрин, которые я перечитываю несколько раз, постоянно анализируя написанное, пытаясь уловить тайный смысл в каждой фразе, но так ничего и не нахожу.

Я практически забываю о существовании самого Дэниэля, позволяющего мне бесконтрольно копаться во всем, что находится в поместье. Он не беспокоит меня во время моих поисков, предоставляя личное пространство. И все же пару раз я ловлю на себе его пристальные задумчивые взгляды, но он ничего не говорит, и поэтому я продолжаю делать то, что должна.

Матильда тоже больше не пытается заговорить со мной о моей одержимости, и лишь Дэвид всячески способствует моим исследованиям, находя нужные книги, которые по итогу все равно оказываются бесполезны. Вся информация, содержащаяся в них, оказывается настолько скупой и отдаленной, что я почти отчаиваюсь, но он не даёт упасть мне духом. Он просто находится рядом и подставляет дружеское плечо, когда это необходимо. И благодаря ему я еще держусь на плаву, измотанная голодом и отсутствием сна, но не потерявшая надежду.

Спустя две недели я сижу на кресле в галерее, погруженная в неглубокий, беспокойный сон, когда в кармане раздается звонок телефона, вырвавший меня из забытья. Я автоматически отвечаю на вызов.

– Алё, – голос мой звучит хрипло и устало, и я прочищаю горло. – Да?

– Цветочек, это я! – раздается из трубки голос мамы. – В воскресенье у папы День Рождение, как ты знаешь! Праздник состоится в пять вечера, но ты всегда приезжаешь пораньше. Во сколько тебя ждать?

Я ударяю ладошкой себе по лбу, кляня за то, какой идиоткой оказалась. Я совсем забыла, что у папы будет День Рождения, хотя каждый год с особой тщательностью продумываю подарок.

– Мам, конечно, я приеду раньше. Утренним поездом, и помогу тебе с организацией, идёт?

– Да, малышка, тогда до встречи! Люблю тебя, мы очень будем ждать!

– И я вас люблю. Папе привет.

Я отключаю вызов и бросаю телефон на стол.

"Черт, черт, черт, черт".

Глава 15 Кто бы ни вошел в дверь, это всегда не тот, кого хотелось бы видеть, но надежда остаётся. "Над кукушкиным гнездом", Кен Кизи

В субботу утром после длительных уговоров, сопровождающихся мольбами и угрозами, Дэвид соглашается отвезти меня на местный рынок. Я хочу найти идеальный подарок для папы, но не знаю насколько это возможно в сложившихся обстоятельствах. Неприятное чувство стыда не перестает сдавливать мою грудь, когда я думаю о завтрашнем празднике. Как я могла забыть про день рождение самого близкого человека? Эти размышления впервые за долгое время отрывают меня от бесконечных поисков разгадки проклятья и возвращает в реальность.

Мы с Дэвидом не торопясь прогуливаемся вдоль ларьков со всевозможными диковинами, и мои глаза разбегаются от изобилия товаров. Витрины наполнены винтажной одеждой, старинными предметами интерьера, книгами, посудой, украшениями ручной работы и многим другим. Однако ни один предмет не удерживает моё внимание надолго. Мне нужно что-то особенное, что-то, способное заставить сердце папы запеть, что-то, напоминающее ему обо мне, и в то же время, отражающее его суть.

– Чем твой отец интересуется? – спрашивает Дэвид, рассматривая вырезанные из дерева фигурки животных. – Что любит?

– Это такой простой, и в то же время сложный вопрос… – произношу я задумчиво. – Каждый его день рождения мне удавалось придумать что-то оригинальное, удавалось попасть в цель. Хотя, может быть, мне так казалось. Может, он просто хотел, чтобы я так думала…

Мой взгляд цепляется за небольшую антикварную лавку, спрятанную на углу, и после коротких раздумий я направляюсь прямо к ней. Как только дверь открывается, в помещении раздается звук колокольчиков, а в нос ударяет обилие ароматов – запах старых книг и пряностей перемешивается с нотками ветивера, наполняя это место особой аутентичной атмосферой.

– Я чувствую, что это оно!

Мягкий солнечный свет, пробивающийся из окна, заставляет старинные предметы, находящиеся в лавке, оживать. Я медленно бреду вдоль полок, на которых в ряд выстроены изысканные фарфоровые чашки с деликатными узорами. Каждая из них рассказывает свою неповторимую историю. Рядом с ними винтажные часы тикают в унисон времени, подчеркивая свою элегантность. На деревянных стеллажах тянутся антикварные книги с потертыми переплетами, являющиеся свидетелями давно ушедших времен. Картины в позолоченных рамках, олицетворяют роскошь прошлых эпох, украшая стены, а старинные карты под стеклом так и манят отправиться в далекие путешествия.

Я подхожу к небольшому столику, на котором в ряд выложены серебряные ложки и вилки, еще сохранившие былой блеск, и ловлю себя на мысли, что в этой атмосфере воспоминаний и истории, каждый предмет не просто товар, а часть увлекательного путешествия в прошлое. Именно такой подарок нужен папе. Что-то особенное и неповторимое. Способное пробуждать эмоции, побуждающее задавать вопросы и искать на них ответы.

Спустя двадцать минут среди сокровищ я нахожу старинную ручку. И от одного взгляда на нее тело покрывается мурашками. Эта ручка, одиноко затесавшаяся в компанию к компасам и биноклям, напоминает мне ту, что отец потерял в путешествии лет десять назад. В тот день он был очень расстроен. Ручка была дорога ему, как память, потому что досталась в подарок от моих родителей на юбилей. Та, что лежит сейчас передо мной, является её точной копией. К глазам подступают слезы, но на моих губах расцветает улыбка. Это идеальный вариант.

– Нашла что-то стоящее? – Дэвид выглядывает из-за спины, пытаясь выяснить, на что именно я залипаю уже несколько минут.

– Да… – выдыхаю я. – Это судьба.

Продавщица заворачивает ручку в газету и перевязывает джутовым шнуром. Эта с виду незамысловатая обертка является отличным дополнением к подарку, делая его еще более атмосферным. Я покидаю лавку, жутко довольная собой. Мне удалось справиться с одним из двух пунктов, которые я планировала сделать до воскресенья. Но я не уверена, что второй из них обернется таким же успехом.

– Нет, это абсолютно исключено! – Матильда взмахивает руками, буквально ошарашенная моим предложением. – Ты чего это удумала? У меня работа, дел невпроворот, а ты предлагаешь мне бросить всё и уехать в Париж! Да и к тому же это абсолютно неуместно, сама знаешь почему.

– Матильда, ты – часть семьи. Пора оставить все недопонимания позади и начать с чистого листа. Пора оставить обиды и двигаться дальше. Я только тебя нашла, и не хочу потерять…

– Я тоже не хочу, девочка, – тон тёти меняется. – Но это не мой праздник. Даже если бы я захотела, невежливо заявляться в гости без приглашения.

– Они не будут против, я уверена. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Дэвид тоже поедет!

– Что? – Дэвид с удивлением поднимает голову, нехотя отрываясь от поедания сэндвича. – Вообще-то…

– Ты едешь! – Я перевожу на него взгляд и прищуриваюсь. – Без возражений. И ты тоже!

– Прости, Стейси, – Матильда качает головой, – но в этот раз не будет по-твоему.

Я спрыгиваю с кухонного островка, на котором сидела всё это время, и упрямо вздергиваю подбородок.

– Завтра в 9 утра у нас с вами поезд. Я уже купила билеты, поэтому отказ не принимается, – мне удается выдавить приторную улыбку. – И, Дэвид, будь любезен заехать за нами в 8. Спасибо!

Дэвид хочет что-то возразить, но я не даю никому вставить слово.

– Ла-ла-ла! – Затыкаю уши руками. – Я вас не слышу, завтра в 8! Ла-ла-ла!

Я ухожу из кухни, понимая, что веду себя как ребенок. Но мне так долго удавалось избегать реальности, а теперь она обрушилась на меня плотным потоком, почти потопив в пучине проблем. Я не хочу думать, что осталось меньше двух недель до того момента, как мне придётся сжечь картину. Я просто хочу забыться. В последние дни я не навещала Дэниэля, не буду этого делать и сегодня. Сердце каждый раз сжимается при мысли о том, что мы снова встретимся, окажемся наедине. Так близко и так далеко друг от друга. Между нами будет стена из запутанных чувств и недосказанности. А минуты, что мы проведем вместе, будут лишь приближать нас к неизбежному.

Мне впервые становится так страшно и неуютно. Чувствую себя палачом, который уже занес топор над головой осужденного. Думаю, что Дэниэль чувствует то же самое, и оттого мне стыдно идти к нему и напоминать о том, что скоро случится. Поэтому я стараюсь отвлечься на решение других задач. Например, заняться примирением Матильды и моей семьи, а в качестве моральной поддержки привлекаю к этому Дэвида.

В комнате я еще какое-то время привожу мысли в порядок и подготавливаю наряд для завтрашнего мероприятия. Осмотрев свой гардероб, останавливаюсь на белом льняном костюме, поверх голубой рубашки, и такого же цвета лоферах. Перед сном принимаю Золпидем, прекрасно осознавая, что самой заснуть не удастся. Мои нервы расшатаны переживаниями, режим сна сбит постоянными исследованиями, а тело истощено, но несмотря на всё это завтрашний день придаёт мне сил и уверенности. Я знаю, что завтра будет все хорошо, и это помогает мне держаться и идти дальше. Шаг за шагом.

Наутро мне с трудом удаётся распахнуть глаза – сказывается влияние снотворного. Будильник звонит вот уже несколько минут, но я не могу найти в себе силы, чтобы выключить его. Собрав всю оставшуюся волю, скидываю с себя одеяло и разлепляю тяжелые веки. Сегодня очень важный день для моей семьи, и я не должна создавать никому лишних поводов для беспокойства, поэтому как зомби бреду в ванную комнату, чтобы привести себя в порядок.

Через минут сорок стараний на моём лице появляется слой макияжа, создающий идеальную маску свежей и цветущей девушки, жизнь которой не омрачают мифические проклятия. Волосы уложены локонами, а белый костюм идеально завершает образ. Весь мой внешний вид теперь прямо кричит: "Я счастлива и успешна! У меня всё отлично!", а это именно тот эффект, которого я пытаюсь достичь.

Взглянув в зеркало напоследок, кладу в сумку папин подарок с открыткой и уверенной походкой направляюсь вниз. Как ни странно, Матильда уже ждёт меня в прихожей, а снаружи раздается громкий сигнал автомобиля Дэвида. Я знаю, что господин Ришар в курсе нашего отъезда, так как слышала, что тетя ходила к нему вчера вечером, сразу после нашего разговора. Сегодня она одета иначе, чем обычно, – волосы аккуратно уложены в высокую прическу, красивое платье винного оттенка дополнено закрытыми босоножками и синей лакированной сумочкой.

– Ты выглядишь чудесно! – с искренней улыбкой говорю я.

– Это очень, очень плохая идея… – отвечает Матильда смущенно, больше обращаясь к самой себе, нежели ко мне.

– Всё будет прекрасно, обещаю! – Я протягиваю ей руку. – Идём!

Тётя с неохотой берет протянутую ладонь и неуверенной походкой направляется к выходу.

Спустя два часа дороги, за время которой нам с Дэвидом несколько раз приходится предотвращать истерику Матильды, мы стоим перед домом, в котором я выросла. Утреннее солнце освещает знакомые окрестности тёплым светом, и почему-то именно сегодня эти трепетные ,быстро ускользающие мгновения тишины кажутся мне особенно ценными. Сделав глубокий вдох, я открываю входную дверь.

– Мамми, это я!

На кухне слышится какая-то возня, а через несколько секунд из-за угла появляется фигура мамы в забавном фартуке с надписью "Никогда не доверяй тощему повару". Я подарила его папе в детстве, но он так понравился маме, что она купила еще несколько штук для вечеров совместной готовки.

– Цветочек! Я так рада! – Она заключает меня в крепкие объятья, раскачивая из стороны в сторону, а затем целует в обе щеки. Ее взгляд перемещается к Дэвиду, стоящему за моей спиной. – А кто твой друг?..

Тут она замечает Матильду и резко отшатывается.

– Мам! – Я беру ситуацию под контроль. – Мам, не паникуй. Позволь мне сначала всё объяснить. Я долго над этим думала, и знаешь, мне кажется, пришло время отпустить прошлое. Тетя, иди ко мне.

Я беру Матильду за руку, а вторую протягиваю маме.

– Мы – одна семья. Матильда – такая же часть меня, как и вы. – Я нервно сглатываю. – Понимаю, что прошлое оставило болезненный след на всех нас. Но ведь оно не должно определять то, что будет в будущем. Теперь я знаю всю правду. И знаю, что всё было лишь трагической случайностью. Поэтому… пожалуйста, дайте нам всем шанс пойти дальше… Сегодняшний праздник может быть началом чего-то нового, светлого и прекрасного. Не будем упускать этот шанс?

На какое-то время в прихожей повисает тишина. Я смотрю на маму. Мама смотрит на Матильду. Мне уже начинает казаться, что вся затея обернется крупным провалом, и что зря я втянула в это тетю, да еще и притащила Дэвида.

– Рады снова видеть тебя, Тилли! – Раздается громкий басистый голос из коридора, и я замечаю приближающуюся фигуру отца. Он определенно слышал мой монолог. – Дорогая, что же мы гостей держим на пороге? Проходите все в гостиную.

Он подходит ко мне и целует в щеку, затем обнимает Матильду, на глазах которой выступают слезы, после чего пожимает Дэвиду руку.

– Фабио Релле, а вы?

– Дэвид Фостер, рад познакомиться, господин Релле! – Дэвид уверенно отвечает на рукопожатие.

– Можно просто Фабио, – отец подходит к маме, которая все еще смотрит на Матильду с подозрением, и приобнимает ее за талию. – А это моя жена – Лилиан! Видите ли Дэвид, небольшая семейная драма придаёт празднику изюминку, а мы очень не любим казаться посредственными, правда, девочки?

Мама отходит от шока и медленно кивает.

– Действительно, мы не будем нами, если не устроим представления! – она резко выдыхает, а затем на ее лицо возвращается дружелюбная улыбка. – Проходите все скорее в дом! А то у нас много работы. Дэвид, шоу программа продолжится там.

Он широко улыбается.

– Не переживайте, Стейси у нас специалист по организации качественных представлений, мне не привыкать!

Я стукаю его по плечу, и все начинают смеяться. Мама наконец делает несколько неуверенных шагов по направлению к Матильде и неловко приобнимает ее.

– Оставим прошлое в прошлом, – произносит она, и атмосфера в комнате заметно разряжается.

Мы всей толпой отправляемся на кухню, где мама с точностью генерала начинает раздавать задания, и все присутствующие приступают к созданию кулинарных шедевров семьи Релле. Я одними губами произношу: "Спасибо!", глядя на отца. Он лишь подмигивает мне, давая понять, что у нас все хорошо. Я всегда знала, что мне очень повезло с приемной семьей, и сегодняшний день становится еще одним тому подтверждением.

Кухня уже несколько часов гудит от смеха и ароматов трав, пока мы нарезаем овощи, варим соусы и пьём вино. Беседа скользит во времени, а разговор часто возвращается к моментам моего детства. Папа рассказывает забавную историю времен моей школы. По выходным мы часто готовили блины на завтрак, и однажды в попытке подражать папиным безупречным переворачиваниям блинчиков прямо сковородой, я уронила один из них себе на голову. Растерявшись от боли, я бросила пластмассовую лопатку на сковородку, стоявшую на огне, и та расплавилась. Кухню заволокло дымом, отчего сработала пожарная сигнализация. На шум тогда сбежались все соседи, кто-то даже принес вёдра, чтобы потушить огонь. Это было фееричное событие, оставившее глубокий след в моей жизни. Когда папа заканчивает историю, все смеются до слёз. Даже Матильда заметно расслабляется и веселеет. Я чувствую, что ей не хватало этого – настоящей семьи.

Закончив все приготовления, мы принимаемся за сервировку стола, который в итоге превращается в холст, украшенный изысканными блюдами, – курицей в вине, рататуем, нормандским салатом и нежной выпечкой. У всех уже текут слюнки от голода, но в нашей семье не принято садиться за стол, пока не соберутся все приглашенные.

Гости по обыкновению пребывают с некоторым опозданием. Смесь давних друзей родителей и дальних родственников располагается за овальным столом, и шум голосов наполняет гостиную. Дэвид чувствует себя уверенно среди незнакомых людей, что обычно несвойственно его характеру. Я ненароком задумываюсь, не старается ли он произвести тем самым впечатление на меня и моих родителей, которые, стоит отметить, явно очарованы им. Матильда в основном молчит, но чувствует себя комфортно, и от этого осознания сердце мое наполняется теплотой. Я действительно сделала это – свела вместе две грани своей жизни.

Аккуратно достаю из сумки завернутый подарок и подхожу к папе в тот редкий момент, когда он не вовлечен в беседу.

– Это тебе, с Днем Рождения!

Он разрывает обертку, достает ручку и замирает. Его пальцы начинают дрожать, а взгляд встречается с моим. Как назло, именно в этот момент мама выносит из кухни торт. Столовая взрывается хором "С Днем Рождения", и папе приходится нехотя отвести глаза. Но под громкое пение наши с ним взгляды встречаются снова, и он берет меня за руку. В его глазах, как и в моих собственных, стоят слезы. Молчаливое признание, благодарность – большего мне и не надо. Мы все понимаем без слов.

Вечер заканчивается танцами, как это обычно принято на наших семейных мероприятиях. Дэвид приглашает меня, когда звучит "La vie en rose" – любимая песня моих родителей. Папа с мамой, тесно прижавшись друг к другу, кружатся под музыку, когда мы тоже выходим на импровизированный танцпол. Я обвиваю руками шею Дэвида, а он обнимает меня за талию, и в этот момент я чувствую спокойствие и умиротворение. Мне действительно комфортно находиться среди семьи и друзей, и всё же, какое-то неприятное чувство гложет меня изнутри, зудит где-то в районе сердца, заставляет отвлечься от настоящего.

– Ты добилась своего, – шепчет он мне на ухо.

Я немного отстраняюсь, чтобы заглянуть ему в глаза.

– Да, – отвечаю с некоторым волнением. – Хоть чего-то я добилась…

– У тебя же еще есть две недели! – эти слова словно вырывают меня из уютного мира грез, возвращая к тревожным мыслям.

Вот оно. Дэниэль. Я не могу не думать о том, что он тоже бы понравился родителям. О том, что он тоже мог бы кружить меня в танце под музыку. Мог бы смеяться с нами на кухне, готовя вкуснейший ужин. Мог бы обмениваться с папой подколами, и отвешивать маме неуместные комплименты о том, что она выглядит как моя младшая сестра. Он мог бы обсуждать политику с коллегами отца или делиться рецептами лимонного тарта с нашими соседками. Он мог бы отвезти меня домой после праздника. В наш дом. А по дороге мы бы спорили о том, кто больше выпил сегодня – дядя Жерар, который полчаса не переставая чихал, или Андре Фурнье – папин шеф, который под конец вечера стал рассказывать неприличные анекдоты. А войдя в квартиру, мы могли бы страстно поцеловаться, и он отнес бы меня в нашу спальню, чтобы завершить начатое у порога. Мог бы. Но этого никогда не случится.

У меня есть еще две недели. Две недели, которые не принесут ничего, кроме разочарования. Две недели, которые приведут к моменту, способному разрушить мою жизнь окончательно. Я отхожу от Дэвида.

– Мне кажется, нам пора возвращаться, – поникшим голосом произношу я. – Вечер окончен.

Не желая показывать своего изменившегося настроения родителям, я тепло прощаюсь с ними, ссылаясь на то, что мы можем опоздать на поезд. И немного торопливо и скомкано, мы покидаем праздник.

Автомобиль Дэвида подъезжает к поместью уже заполночь. Я вижу, что за внешним спокойствием Матильды скрывается радость и облегчение, и это доставляет мне искреннее удовольствие.

– Стейси! – окликает меня тётя, когда мы заходим в дом.

Я оборачиваюсь.

– Знаешь, наверное, я была не права… – начинает она. – Я так рада, что ты всё же вернулась к реальной жизни. Знаю, это было непростое решение. Но ты и Дэвид, вы так светитесь в присутствии друг друга, так что…

Я замираю, настороженная ее словами.

– Постой, что ты имеешь ввиду

– Ну как же? – Она смотрит на меня открытыми, полными искренности глазами. – Вы вдвоем – прекрасная пара. Я рада, что ты дала ему шанс. Наверное, отказаться от Дэниэля было тяжело, но это к лучшему!

Я всем телом поворачиваюсь к тете.

– Так, – я тру виски, пытаясь собраться с мыслями. – Давай кое-что проясним. Я не отказывалась от Дэниэля. С Дэвидом мы просто друзья, а с Дэниэлем – никто. Двое людей, которые не должны были встретиться. У меня есть еще две недели, в течении которых я имею полное право окунуться в свои исследования. Только потом я "вернусь в реальность", как ты выражаешься. Но это не имеет никакого отношения к Дэвиду.

– Но я думала…

– Я уже говорила, что меня не надо спасать. Спокойной ночи, тетя, день был долгим.

Я разворачиваюсь и направляюсь в свою комнату, не сожалея о том, что не закончила разговор. Милость опять сменяется на гнев. В очередной раз. Стоит кому-то затронуть тему Дэниэля, и я сразу срываюсь с цепи. Но сегодня я не буду думать об этом. Достигнув кровати, слишком утомленная своими мыслями, я сразу засыпаю.

Как это обыкновенно бывает, если тебе начинает казаться, что жизнь налаживается, не сомневайся, тебе только кажется. Новый день приносит новые неприятности, а утро не становится мудренее вечера.

Спускаясь по лестнице я слышу приглушенные голоса, доносящиеся из кухни. Один из них заставляет моё тело покрыться мурашками, и отнюдь не приятными. На негнущихся коленях я захожу в кухню и мой взгляд встречается с маленькими птичьими глазками человека, которого я ожидала и одновременно боялась увидеть вновь.

– Ну, здравствуй, Стейси! – звучит хриплый старушечий голос матери-настоятельницы. – У тебя есть одна вещь, которая принадлежит мне, и я бы хотела незамедлительно ее вернуть.

Глава 16 Блажен тот, кто ничего не ждёт, ибо его никогда не постигнет разочарование. Бенджамин Франклин

Я застываю на месте, разрываемая противоречивыми эмоциями. С одной стороны, меня совершенно не гложет чувство вины перед матерью-настоятельницей. Я уверена – дневники принадлежат мне, как когда-то Катрин. Стечение обстоятельств привело их в монастырь, но этого мало для того, чтобы монастырь присвоил их. С другой же, мне неловко перед Матильдой за то, что она стала свидетельницей этой неприятной беседы. Она уже много недель волнуется за меня, и визит монахини лишь ещё больше разбередит её чувства.

– Да что вы такое говорите? – Тётя скрещивает руки на груди, как бы защищаясь от обвинений, в которые не может поверить. – Стейси бы никогда ничего не украла. Это какая-то ошибка, правда, девочка?

Она переводит взгляд с незваной гостьи на меня, надеясь увидеть в выражении моего лица подтверждение своим словам, но вдруг резко отшатывается.

– Стейси… Неужели ты?.. Неужели это правда? – недоверие в ее голосе сменяется явным разочарованием. – Почему?

Я подхожу к кухонному островку, наливаю себе чашку черного кофе, и только после того, как делаю глоток, отвечаю. Моя речь обращена больше к матери-настоятельнице, нежели к Матильде.

– Ничего чужого я не брала. Лишь вернула то, что и так принадлежит мне. – Я уверенно встречаю взгляд монахини и вздергиваю подбородок.

Мне нечего стыдиться. Да, я поступила рискованно, нарушила парочку законов, но моя совесть чиста. Именно в этом я убеждаю себя, наблюдая за переменчивой реакций матери-настоятельницы, которая недовольно хмыкает, а затем достаёт из черного, потрепанного портфеля, расположившегося у нее на коленях, листок бумаги. Она протягивает его мне с жутко самодовольным видом, и меня пробирает мелкая дрожь.

– На, прочти-ка, а потом поговорим. – Я всё ещё смотрю на листок, но не решаюсь взять его в руки. – Бери, бери! Чего тянешь? Или боишься последствий?

Она делает глубокий вздох, после чего продолжает.

– Понимаешь ли, Стейси, у меня никогда не было задачи испортить тебе жизнь. Не собираюсь делать этого и сейчас. Тебе может казаться, что все вокруг являются участниками заговора против тебя, или скорее господина Де Лабома, но ты глубоко ошибаешься. Возьми документ, прочти, что там сказано… а потом верни, пожалуйста, тетради.

Поколебавшись еще несколько секунд, я все же выхватываю листок из её сухой, морщинистой руки. Быстро пробегаю глазами текст, осознавая, что с каждой новой строчкой моё сердце бьется чаще, и наконец дохожу до абзаца, который всё объясняет.

"Сиим завещаю всё, что имею, включая медальон и дневники, доставшиеся мне от матери, монастырю"…

Марсели Монвуазен, подпись

– Это?.. – я не заканчиваю фразу.

– Завещание дочери Катрин – воспитанницы нашего сестринства. Она самолично завещала тетради монастырю. Поэтому по закону они тебе не принадлежат. – Она забирает у меня листок и кладет его обратно в портфель. – Ты, конечно же, можешь попытаться оспорить право наследования, но сдаётся мне, цель, с которой ты одолжила дневники, уже достигнута. Поэтому, будь добра, принеси их мне, и я больше тебя не побеспокою.

– Но цель не достигнута, – с горечью произношу я. – Я не нашла то, чего искала.

– Стейси, – тетя неожиданно вмешивается в разговор, – просто отдай дневники матери-настоятельнице, пока она проявляет к нам великодушие и не заявляет в полицию. Мы обе знаем, что ты не отыщешь в этих записях ничего нового.

Я смотрю на неё и замечаю, что обычное волнение в ее взгляде сменяется чем-то другим, еще более неприятным, терпким. Тем, что заставляет желудок сжиматься, – осуждением и разочарованием.

Не способная больше выдержать ни минуты позора, выхожу из кухни и направляюсь в свою комнату. Помню, однажды, классе в седьмом, я не сделала домашнее задание по французскому, и, как это обычно бывает, именно в этот день меня вызвали отвечать перед всем классом. Я вышла к доске, двадцать пар глаз уставились в мою сторону, ожидая ответа, но я просто стояла и молчала. Я замерла. Не могла пошевелиться или что-то сказать. Губы меня не слушались. Ладони потели. Ноги как будто приросли к полу. Преподавательница что-то говорила, но я не слышала её. Спустя несколько минут, наконец-то выйдя из ступора, я выбежала из класса. Следующие полчаса я провела в туалете для девочек, избавляясь от завтрака, заботливо приготовленного мне мамой. С тех пор не было ни одного случая, чтобы я появилась на уроке, не выучив домашнего задания.

Однако сегодня, в этот самый момент, медленно поднимаясь по лестнице, я впервые с того случая чувствую себя уязвимой, неподготовленной, растерянной. Прошло уже больше десяти лет, а я всё та же маленькая девочка, совершившая ошибку, а затем пойманная с поличным. Только мне уже не тринадцать. Подобные ошибки больше не прощаются легко. Их нельзя списать на неопытность, юность или ветер в голове.

Я достаю дневники из под подушки, последний раз провожу пальцами по истрепашейся обложке, и мысленно прощаюсь с ними. Смиряюсь с этой потерей, какой бы незначительной она не казалась на первый взгляд.

Когда я возвращаюсь на кухню, мать-настоятельница сидит на прежнем месте, допивая свой кофе.

– Полагаю, это ваше, – бережно протягиваю ей тетради, и она ловким движением перехватывает их, а затем отправляет в свой бездонный портфель, куда ранее положила завещание.

– Что ж, – монахиня встает со стула и стряхивает с сутаны невидимые крошки. – Благодарю за гостеприимство, Матильда!

Тетя сидит за столом, уронив голову на руки, и лишь кивает в ответ.

– Стейси, не проводишь меня?

– Провожу, – отвечаю я с большой неохотой.

Все, произошедшее этим утром, начинает казаться мне плохо поставленным малобюджетным спектаклем. Каждый исполнял свою роль, но выходило как-то наигранно. Реплики звучали сухо, и в то же время утрированно. Истинные эмоции были скрыты глубоко внутри каждого, а на поверхность вылезали совсем другие. Те, что казалось, мы должны были испытывать в моменте. Но они были лишь ширмой. Никто из нас не сказал то, что хотел.

Мы уже стоим у выхода, когда я все же решаюсь задать свой вопрос.

– Вы правда верите в это? Что нет другого выхода? Что мне не стоит пытаться?

Монахиня застывает на мгновение, понимая, о чем именно я спрашиваю, но не зная, как правильно ответить.

– Я не солгала тебе ни разу за то время, что мы знакомы. Я правда считаю, что ты сможешь совершить благое дело, если отбросишь эгоизм и позволишь Дэниэлю уйти на покой. Думаешь существование на Земле, в том мире, который есть сейчас, будет для него благословением? Это не его время, Стейси. Не его жизнь. Не его судьба. – Она глубоко вздыхает. – Однако, я не собираюсь на тебя давить. Это твое решение. Но если сердце в данном случае будет тебе не самым лучшим советчиком, то попробуй найти опору в доводах своего разума.

Она лишь кивает на прощание, не удосужившись дождаться моего ответа, и покидает поместье. Еще несколько минут я стою на крыльце, наблюдая за тем, как удаляется ее такси. Только, когда машина скрывается за поворотом, я возвращаюсь в дом, готовая к ещё одному разговору.

Матильда сидит на кухне, прикрывая лицо ладонями и что-то бормочет.

– …прости меня, грешную, прости, что не уберегла, не отвадила…

– Тетя? – Я дотрагиваюсь до ее плеча, и она вздрагивает от моего прикосновения. В глазах Матильды стоят слезы.

– Ты… – из ее груди раздается всхлип. – Ты перешла все границы.

– Я бы так не сказала, – уклоняюсь от прямого ответа. – Просто мне нужно было узнать правду. Всю. Без прикрас. Без тайн. Без вранья.

– Получилось?

– Ничего у меня не получилось, – разочарованно говорю я, присаживаясь рядом с ней. – Он… Даниэль дал мне месяц на поиски. Осталось всего девять дней. Я же пообещала ему, что сожгу картину, как только истечет этот срок. Так что можешь радоваться, всё скоро будет закончено…

Взгляд тети смягчается.

– Нет, Стейси, меня это не радует… – она шмыгает носом. – Я думала, что это будет так просто. Что ты приедешь, постепенно узнаешь про картину, Елену, проклятье, и сделаешь, что необходимо. Только вот… я пропустила ту часть, в которой ты должна отдать душу дьяволу для того, чтобы проклятье было снято. И никогда себя за это не прощу.

Мне ничего не остается, как обнять Матильду. Я устала бороться уже давным давно.

– Не надо обо мне беспокоиться, тетя, – мой голос скорее напоминает шепот. – Я подбита, но еще не сломлена. Мне жаль, что всё это коснулось и тебя, правда.

– Ох, девочка…

Мы несколько минут проводим в молчании, разделяя на двоих горечь разочарования и тяжесть того, что только надвигается. Я отстраняюсь первая.

– Мне пора идти.

– Куда ты? – взволнованно спрашивает Матильда, и я не вижу никакого смысла скрывать правду.

– К нему, – нет нужды объяснять, к кому именно. Она всё понимает без слов.

Я не нахожу Дэниэля в кабинете, и это немного настораживает. К счастью, не обнаруживаю и кровавых следов в коридоре или на первом этаже. В доме стоит полная тишина. Я прогуливаюсь из комнаты в комнату, пока не застаю господина Де Лабома в библиотеке. Он сидит за письменным столом, погруженный в собственные мысли. В его руке перо. Перед ним наполовину исписанный лист бумаги.

Половица подо мной скрипит, и он переводит на меня взгляд, автоматически прикрывая написанное рукой. Неужели это что-то предназначено для меня?

– Стейси? – Он как будто бы не ожидал меня увидеть. – Не думал, что вы зайдете. Нужны еще какие-то книги?

– Нет, я пришла к вам. Вернее, я пришла… просто потому что захотела.

– О, – он явно удивлен. – Что же, тогда позвольте мне завершить одно дело, и я в вашем распоряжении.

Я присаживаюсь на диван, пока Дэниэль продолжает писать. Мне ужасно любопытно, что именно он сейчас делает, и кому предназначены его записи. Но что-то подсказывает мне, что если я спрошу, то всё равно не дождусь ответа.

Через минут десять господин Де Лабом ставит перо в подставку, складывает листок в конверт убирает в ящик стола. Он присаживается рядом со мной на диван. Вид у него расслабленный. Даже слишком. На лице не отражается никаких переживаний, суровости или обреченности, как будто с его плеч свалился весь груз и теперь он может просто жить и радоваться этому.

– Итак, чем займемся сегодня? – с воодушевлением спрашивает он. – Ужин? Разговоры за виски? Игра на рояле? Выбирайте, что хотите.

Я мешкаюсь, задавленная его энтузиазмом.

– Эмм, я пока не…

– У меня есть просто потрясающая идея! – Его глаза сияют нездоровым блеском. – Давайте устроим бал?

– Бал, – утвердительно говорю я. – И как вы себе это представляете? Мы не можем просто…

– Не вижу никаких причин, чтобы этого не сделать. – Он подскакивает с дивана. – Как же я раньше не додумался! Стейси, вы хотели бы побывать на настоящем балу?

– Если честно – очень, – мой ответ искренен, но настроение господина Де Лабома пугает меня. – Только, боюсь, мы немного стеснены обстоятельствами. Для бала нужны гости, музыканты, официанты…

– Смею предположить, вы неплохо разбираетесь в балах! – беззлобно усмехается Дэниэль. – Ну хорошо, вы будете гостьей, а я буду всем остальным для вас.

– Даже не знаю… это немного чересчур. Может быть просто выпьем виски за разговорами? Или поищем ещё что-нибудь…

– Соглашайтесь, Стейси. – На его лице расползается фирменная улыбка, явно нацеленная на то, чтобы меня уговорить. – У вас есть уникальная возможность побывать на балу в замке XIX века. А, побывав на одном балу, вы всё равно что побывали на всех.

Затея с балом кажется мне нелепой, просто абсурдной. Но Даниэль испытывает такой неподдельный энтузиазм, что несмотря на усталость, мне не хочется лишать его удовольствия.

– У меня даже платья нет! – сдаюсь я.

– Решение этого вопроса предоставьте, пожалуйста, мне.

Мы заходим в одну из спален, расположенных на втором этаже, судя по всему, в хозяйскую, пересекаем ее и оказываемся в просторной гардеробной. Комнату наполняет аромат свежих роз и как будто бы недавно распыленных духов. У дальней стены расположены многочисленные коробки, из которых выглядывают ткани, ленты и кружева всех цветов. На полках шкафа расставлены изящные пары туфель, а на комоде покоятся сундуки с драгоценностями.

– Это всё принадлежало мой матушке, – тихо произносит Дэниэль с некоторым благоговением. – Я буду счастлив, если вы воспользуетесь моим предложением одолжить у неё какой-то из нарядов. Любой. На ваш выбор.

– Это, – я провожу пальцами по шелковым розовым туфелькам, украшенным розами. – Это прекрасно, но я не могу…

– Можете. Вряд ли она будет против, – иронично подмечает он. – Выбирайте наряд, готовьтесь к балу, а я пока займусь его организацией. Через десять минут слуга принесет вам шампанское. Матушка любила пропустить бокал – другой во время приготовлений. Ждите здесь.

Когда он удаляется, я начинаю открывать огромные коробки одна за одной. В университете мне приходилось изучать историю женского костюма, но впервые столкнувшись с этим на практике, я мешкаюсь. Помимо многочисленных пышных юбок из всевозможных тканей, коробки были наполнены верхними и бельевыми корсетами, турнюрами, панталонами, нижними платьями, чулками и прочими элементами одежды.

Как и обещал, Дэниэль возвращается через некоторое время в костюме слуги, состоящим из черных длинных брюк, лакированных ботинок, белой накрахмаленной рубашки с бабочкой и полосатого жакета. Он даже надел перчатки, а в одной руке держит серебряный поднос, на котором располагается бутылка шампанского и один бокал.

– Мадам, куда прикажете поставить? – спрашивает он официальным тоном.

– Будьте добры, поставьте на туалетный столик, – мне еле удается подавить смешок, но я замечаю, что от этой игры в переодевания моё настроение улучшается.

Дэниэль изящным жестом ставит поднос на стол, откупоривает бутылку с громким хлопком и наливает шампанское так, что на поверхности не образуется пузырьков. Иными словами, крайне профессионально.

– Если вам еще что-нибудь понадобится, мадам, просто позвоните в колокольчик. – Он заводит одну руку за спину и отвешивает поклон.

– Дэниэль! – окликаю его я, когда он уже удаляется. – Есть одна проблема. В общем, я не очень знаю, как это всё надевать… здесь столько слоев и…

– И… вы желаете, чтобы я вам помог? – На его лице расцветает хитрая улыбка. – Признаться, я не рассчитывал исполнять еще и роль вашей служанки, но если вы настаиваете…

– Нет, – я начинаю нервно смеяться, когда он уверенным шагом направляется ко мне. – Стоп. Я… сама справлюсь. Занимайтесь балом!

– Вы уверены? Потому что стоит признать, я весьма искусен в завязывании женских корсетов…

– Ничего не хочу об этом знать, – я пытаюсь придать голосу строгости, но предательская улыбка все равно трогает губы. – Идите!

– Как скажете! – Он снова кланяется, а затем удаляется из комнаты, аккуратно закрыв за собой дверь.

Я снова остаюсь одна среди многочисленных слоев ткани. Через несколько минут бездействия решаю, что без шампанского тут точно не обойтись, и залпом выпиваю первый бокал. Вечер начинается.

Не знаю сколько времени уходит на сборы, но в итоге после девяти кругов ада, я остаюсь довольна результатом. Просмотрев все коробки, я останавливаюсь на бордовом платье с искусно вышитыми черными розами. Волосы собираю старинным гребнем, инкрустированным изумрудами, а на ноги надеваю черные шелковые туфли. Собравшись с духом, я звоню в колокольчик и выхожу из комнаты.

Каждый шаг даётся мне с трудом. Меня охватывает волнение, как перед школьным выпускным. Я делаю глубокий вдох и медленно спускаюсь по лестнице. Дэниэль уже ожидает внизу, поправляя лацканы на рукавах пиджака. Закончив с делом, он поднимает взгляд и замечает меня. Его рот приоткрывается, и он замирает. Меня охватывает трепет, ведь это тот самый момент. Каждая девушка хочет, чтобы хоть раз в жизни на нее смотрели вот так. С обожанием, восхищением и желанием.

Я останавливаюсь прямо перед ним, но он все так же молчит и лишь любуется, поедает глазами, как будто пытается впитать в себя мой образ, запомнить навсегда.

– Господин Де Лабом, сдается мне, бал уже начался. Вы ведете себя неподобающе джентльмену.

Он откашливается.

– Вы правы, мисс Прайс. Прошу простить мне столь фривольное поведение. Однако, позвольте заметить, что вы обворожительны. Сегодня как-то по-особенному прекрасны. Наряд вам очень к лицу.

– Благодарю, мне пришлось изрядно потрудиться с застежкой, однако я справилась. Но, извольте, панталоны – никогда!

– Дама без панталон? – он театрально вздыхает. – Вы сведете меня с ума.

Я лишь ухмыляюсь, довольная собой.

– Что на сегодня в программе?

– Играют Рахманинова.

– Вы кстати заметили, как нелепо сегодня выглядит графиня Муралье?

И наша игра начинается.

Бал, устроенный Дэниэлем – спектакль одного актера, и он исполняет свою роль шикарно. Мне давно не было так весело, как сегодняшним вечером. Мы смеемся, пьем шампанское, делимся придуманными сплетнями о членах высшего общества.

"Слышали ли вы о бароне Ревелье? Увы, карточный игрок, проиграл все свое состояние в прошлую субботу, оставив бедную жену и шестерых детей на произвол судьбы!.." "Ходят слухи, что у маркизы Либренн роман с садовником!.." "Клод Миррэ делает уже десятое предложение руки и сердца, и получает десятый отказ!.."

Не уверена, выдумывает ли Дэниэль эти сплетни или же погружается в воспоминания, но я радостно подхватываю и развиваю каждую из них. Вечер проходит хорошо. "Даже слишком хорошо", – твердит неприятный голос у меня в голове. Мы будто бы на своих местах, там, где и должны быть, делаем то, что должно, и всё же в груди зарождается неприятное ощущение, как я ни стараюсь его отогнать.

В конце вечера господин Де Лабом приглашает меня на вальс. Мелодия довольно тихо раздается из моего телефона, но это лучший вариант для нас.

Есть танцы, которые разжигают страсть, а есть те, что дарят объединение душ. Первый наш танец с Дэниэлем был спонтанным, дерзким, распаляющим желание. Сегодняшний же вальс является будто бы зарождением любви, успокоением души, усмирением сердца. В какой-то момент наши взгляды встречаются, и мы оба поддаемся порыву стать ближе друг к другу. Наши губы соединяются, языки переплетаются, и на время мир вокруг перестает существовать. Но на этот раз поцелуй дарит нам обоим больше нежности, нежели страсти. Есть только он и я, в этой точке. Не важно прошлое, не важно настоящее. Есть только мы.

Дэниэль мягко прерывает поцелуй и отстраняется, а затем кладет подбородок мне на макушку, продолжая кружить в танце.

– Я буду вечно благодарен вам, Стейси, за то, что скрасили мои последние дни.

Я так опьянена сегодняшним вечером, что не сразу понимаю, что он имеет ввиду.

– Постойте, что вы хотите этим сказать? – Я немного отстраняюсь, чтобы иметь возможность получше разглядеть выражение его лица.

– Мы оба знаем что. Не заставляйте произносить это вслух…

– Вы прощаетесь со мной? – все еще не верящим тоном спрашиваю я. – Всё это? Свечи? Танцы? Это было способом красиво проститься?

Мой голос срывается.

– Стейси… – Он заносит руку, чтобы докоснуться до моей щеки, но я отшатываюсь от него назад, как от огня.

– Ты дал мне месяц. Месяц! Осталось еще девять дней! Ты не имеешь права сдаваться раньше времени! – Я не замечаю, как перехожу с ним на ты, но в порыве отчаяния уже не контролирую речь. – Я пообещала тебе помочь расстаться с жизнью, но не раньше, чем истечет этот срок.

– Мы лишь откладываем неизбежное, – отрезает он, и достаёт из кармана смокинга конверт с письмом, по видимому, тем самым, что дописывал сегодня днём.

Я делаю еще пару шагов назад, и обхватываю себя руками, ища поддержки. Если он готов сдаться так легко, тогда зачем было это всё? Бессонные ночи, ссоры с родными, бесконечные исследования, воровство. Я положила столько времени на поиски решения для человека, который готов так легко сдаться, отказаться от всего.

– Будь ты проклят, Дэниэль Де Лабом! – слова слетают с моих уст прежде, чем я успеваю их осознать.

Дэниэль замирает на мгновение, а затем усмехается и качает головой:

– Милая Стейси, я был проклят задолго до встречи с тобой.

Слёзы застилают глаза, и я больше не могу сдерживать рыдания, рвущиеся наружу из груди. Я беру в руки первый попавшийся предмет, который оказывается хрустальны блюдцем с оливками и бросаю его в стену. Дэниэль даже не вздрагивает. И я понимаю, что не смогу его убедить ни в чём. Рыдания переходят в сдержанный плач. Слезы текут из глаз, как будто я ими не управляю, но при этом больше нет ни злости, ни отчаяния.

Вот оно. Я понимала, что вечер был слишком хорошо, чтобы быть правдой. У меня нет сил снова сталкиваться в лоб с разочарованием. Уверенным шагом прохожу мимо Дэниэля по направлению к кабинету, но он следует за мной.

– Стейси, я не хочу, чтобы ты уходила вот так. – "Но ты и не просишь остаться".

Моя рука замирает в нескольких сантиметрах от картины. Наши взгляды встречаются. Двое опустошенных людей, запутавшихся, потерянных во времени, не имеющих ни единого шанса на счастье.

– Мы не всегда получаем то, что хотим, – шепчу я, и как только последнее слово срывается с уст, пальцы касаются портала, который уносит меня из этого странного мира, полного несбывшихся надежд и разочарований.

Глава 17 Следует бояться не возникновения мыслей, а промедления в их осознании. Сиддхартха Гаутамаама

Когда ко мне возвращаются ощущения, первое, что я чувствую – холод. Болезненный, нестерпимый, пробирающийся под кожу, калечащий тело мелкими иглами. Я знаю, что это не связано с физическими ощущениями. Именно так я бы обрисовала чувство потери.

Дэниэль ускользал от меня несколько раз, но мне снова и снова удавалось возвращать его в игру, заставлять жить дальше. Но сегодня всё поменялось. Сегодня я увидела в его глазах что-то, пугающее меня, безумное. Он знает, что его время на исходе, и он готов. Он рад. Он ждет своего конца.

– Потрясающее зрелище, браво, очень эффектно. – Я резко оборачиваюсь, осознав, что всё это время смотрела на портрет. На стуле сидит господин Ришар. В его руках я замечаю, каталоги, над которыми работала раньше. До того, как полностью сосредоточилась на миссии освободить Дэниэля.

– Я всегда думал, как же это происходит. Но вы просто материализовались из воздуха. Невероятно!

Я смотрю на него в недоумении. По щекам стекают ручейки слёз. Глаза мои наверняка распухли и покраснели, но он как будто бы не замечает моего состояния. Или делает вид, что не замечает. Однако мне уже всё равно. В этот момент я действительно осознаю, что всё это время наблюдали окружающие. Дэвид, Матильда, господин Ришар, даже Дэниэль.

Я стала абсолютно одержима идеей спасения человека, который этого не желал. Человека, которого даже не существует. Дэниэль был реален, но только для меня. Для всех остальных он всегда был лишь фантомом, призраком, неосязаемым гостем этого дома. Я же стала губить свою жизнь, тратить свои нервы и своё время на то, что изначально было всего-лишь фарсом. Мне удалось так искусно раздуть мир иллюзий, свидетелем которого я стала, придать ему форму, наделить значимостью и самой поверить, что именно там находится моя реальность. Но для всех остальных это были лишь рассказы, записи, просто слова.

– Мисс Прайс, не сочтите за грубость, но вы собираетесь оставить это платье себе? Это же ценнейший образец, и, если вы позволите…

– Вы можете поступать с ним, как считаете нужным. Я не буду забирать его с собой после того, как уеду из поместья. А сейчас мне бы хотелось пойти в свою комнату. Если вы не против.

– Разумеется, – он кивает головой. – Кстати, хотел отметить, что доволен проделанной вами работой. Вы славно потрудились.

– Благодарю, – удаётся мне наконец выдавить хоть что-то. – Доброй ночи.

На сегодня мой вечер официально закончен.

У каждого в жизни бывает такой особый момент, я называю его точкой невозврата. После него мы уже не можем быть прежними. Всё в тебе как будто застывает. И если должно случится что-то неизбежное, то ты просто принимаешь ситуацию, как данность. Отбрасываешь чувства и эмоции. Ты убеждаешь себя, что если другой человек не хочет быть с тобой, не хочет бороться за тебя, за ваши отношения, то игра не стоит свеч. Порой принять поражение не означает сдаться, иногда это значит обрести наконец силу и внутренний стержень.

Я полностью принимаю свои чувства к Дэниэлю. Я люблю его. Поэтому мне нужно вернуться в картину. Мне нужно сказать ему о своих чувствах. Мне нужно прочитать письмо. Мне нужно… Нужно прожить историю до конца, чтобы отпустить.

Но когда я захожу в галерею и на автомате иду к тому месту, где всегда стоял портрет Дэниэля, меня как будто прошибает током. Простыня валяется на полу, но самой картины у стены нет. Не веря своим глазам, я всё же приподнимаю ткань, как будто он мог бы спрятаться под ней. Меня охватывает паника. Первая мысль, которая зарождается в моей голове – его украли. Но я сразу же отметаю ее. В доме находится множество куда более ценных предметов искусства. Грабители не стали бы красть неизвестный портрет. Но тогда остаётся только один вариант. Матильда.

Тети не оказывается ни на кухне, ни в саду, что лишь подтверждает мои догадки о причастности к происходящему. Но во мне нет ни капли злости, лишь неподдельный страх. Я боюсь, что она совершит что-то необратимое. Например, решит сжечь портрет сама, и тогда Дэниэль окажется заложником своего разума навечно. Оббежав весь дом и сад, я присаживаюсь на крыльце и хватаюсь за голову. Мне не остается ничего, кроме ожидания. Где бы она не была сейчас, в конце концов ей придется вернуться.

К счастью, ждать приходится недолго. Через какое-то время к дому подъезжает такси, из которого выходит невозмутимая Матильда. Водитель помогает достать ей из багажника сумки с продуктами, и мне едва удается сохранить самообладание, чтобы не накинуться с расспросами прямо с порога.

– Доброе утро, Стейси! Не поможешь? – Матильда неловко перехватывает пакет с овощами. – У Дэвида сегодня были поручения в городе, не успел он привезти мне всё необходимое, сама решила съездить на рынок. Рагу думаю к ужину сделать.

Я молча подхожу к тете и беру пару сумок потяжелее, после чего мы вместе следуем на кухню. В моей голове вертятся тысячи шестеренок, пытающиеся принять решение, как подступиться к этому разговору. Спросить ли Матильду в лоб или зайти издалека? Терпеливостью я никогда не отличалась, поэтому, как только мы ставим сумки на столешницу, я задаю вопрос:

– Куда ты кстати переставила картину портрет Дэниэля? – Мне хочется, чтобы мой вопрос звучал буднично и непринужденно, но даже натянутая улыбка не помогает скрыть волнения в голосе.

– Туда, где он будет в безопасности, – невозмутимо отвечает тётя.

– И что это должно значить?

Тетя вытирает руки, а затем кладет полотенце на стол и смотрит на меня в упор.

– Тебе нужно немного успокоиться. Клод… рассказал мне, что видел тебя вчера. Ты была не в себе. Эта история окончательно погубила твой разум. Я не могла просто на это смотреть. Поэтому, если ты не собираешься сжигать портрет, пусть она пока побудет у меня.

– Как ты не понимаешь? – мой голос полон горечи. – Я люблю его!

– Это не любовь, это болезнь, одержимость, проклятье… ты сходишь с ума, как Елена.

– Елена ничего не смыслила в любви, – отнекиваюсь я.

– А ты смыслишь? – Взгляд Матильды скорее любопытный, нежели обвиняющий.

– Да, смыслю, я верю своим чувствам. Я долго от них отказывалась, не хотела принимать, боролась сама с собой… Я так запуталась, тётя. Я больше не понимаю, что правильно, а что нет. Я так ждала этого чувства. Ждала настоящий любви. И вот она, у меня под носом, но всё так же недоступна. Это несправедливо.

– Откуда ты знаешь, что эта любовь настоящая?

– Я просто… чувствую. Все мои мысли поглощены им. Когда я вижу его, когда говорю с ним – я просто задыхаюсь от восторга. Как будто вся моя сущность стремится к нему каждую секунду. Когда что-то происходит в моей жизни, мне хочется поделиться этим именно с ним. – Я запрокидываю голову и закрываю глаза, а затем с жаром продолжаю. – Больше всего на свете я хочу спасти его! Хочу вернуть его в реальность. Хочу подарить ему жизнь. Я готова ради этого на всё!

– А что даёт эта любовь тебе?

– У меня есть он.

– О, милая, он никогда не был твоим, – Матильда грустно улыбается и медленно головой.

Я в недоумении смотрю на тётю. Эта фраза, брошенная ей не со зла, тем не менее попадает в цель и отрезвляет меня. С тем же успехом она могла бы отвесить мне пощечину.

– Зачем ты так? – сглатывая слёзы, шепчу я.

– Стейси, – Матильда смотрит на меня одновременно печально и серьезно. Ей требуется несколько секунд, чтобы собраться с мыслями, прежде, чем она продолжает. – Я никогда не хотела сделать тебе больно. Я и подумать не могла, что вся эта история обернется для тебя таким испытанием. Единственное, о чем я хочу попросить тебя, – подумай над истинными причинами твоих чувств. Подумай, чему ты так сильно сопротивляешься и чего боишься. И еще, я прошу тебя, подумай о нём.

Тётя подходит ко мне и слегка треплет по плечу, а затем покидает мою комнату. "Что хотела сказать мне Матильда?" Все эти месяцы я только и делала, что пыталась спасти его. Я тратила всё своё время, чтобы освободить его из заточения, чтобы вернуть его в реальность. "Для себя" – шепнул вдруг предательский голосок в моей голове. "Чтобы вернуть его в реальность для себя".

Тут в моей голове как будто происходит очередной переворот. Я столько раз осуждала Елену за её поступки. Столько раз думала о том, что она действовала из эгоистичных побуждений, желая оставить Дэниэля в своей жизни, но сама не заметила, как делаю то же самое. Даниэль не принадлежит мне. Он не принадлежал Елене. Он сделал свой выбор много лет назад, но не у нее, не у меня не хватило сил пожертвовать своими интересами ради него.

Так вот что значит любить по-настоящему. Глаза стала застилать пелена из слез. Я должна его отпустить. Именно потому, что я его люблю. Я должна дать ему свободу.

В доме мне душно и тесно, поэтому весь вечер я сижу в беседке, снова собирая себя по крупицам. Когда солнце уже почти скрывается за линией горизонта, ко мне является неожиданный гость.

– Могу я присесть? – Господин Ришар указывает на скамью напротив меня, и я киваю.

Какое-то время мы просто наслаждаемся вечерней тишиной, легкими дуновениями ветра, ароматами спелых плодов. Я сама нарушаю тишину.

– Вы можете рассказать мне о матери?

– Рассказанная история – это прожитая жизнь. Когда я расскажу ее, мне придется ее отпустить. – С грустью произносит он.

– А вы ещё не готовы?

– Не знаю, буду ли когда-нибудь готов… – Он качает головой, а затем снимает очки и начинает протирать стекла краем рубашки. – Я не смогу рассказать вам всего… Не сейчас. Но кое-что все же поведаю…

Он возвращается очки на место и какое-то время смотрит вдаль. Взгляд его обращен на стройные ряды плодовых деревьев, но мне кажется, что перед его глазами лежит совсем другая картина.

– С тех летних дней прошла целая жизнь, – начинает он свой рассказ. – Но в моем сердце время как будто остановилось, замерло. Я не перестаю удивляться тому неизгладимому отпечатку, который твоя мама оставила в моей душе. Разговоры под звездным небом, обещания, данные в невинности юности – каждое воспоминание осталось свидетельством любви, которая никогда по-настоящему не угасала.

Он делает паузу.

– Но у жизни был свой сценарий, и наши судьбы разошлись в разные стороны. Она выбрала другой путь, другую руку, которую можно было держать. Несмотря ни на что, я буду вечно благодарен ей за моменты, которые мы разделили, за тот отпечаток, который она оставила на моем сердце. И, если бы я вернулся назад, я бы ничего не менял.

– Но любовь… к ней обрекла вас на одинокую жизнь, на несчастье…

– О, нет, ты ошибаешься, Стейси. Моя жизнь была счастливой, пока она была счастлива. Пусть и не со мной. – Он похлопал меня по руке. – Не гоняйся за призраками, Стейси. Приручи их. Прими. Научись с ними жить.

Он еще какое-то время сидит рядом, а затем удаляется, оставляя меня наедине со своими мыслями.

Я и Дэниэль. Нам не суждено быть вместе. Не в этой жизни. И всё же у нас есть время. Несколько дней, которые мы можем провести рядом. Часы и минуты, которые я могу забрать у жестокой судьбы. Не знаю, думает ли он о том же. Хочет ли быть со мной в последние мгновения, но если есть хоть один шанс, что это так, я должна знать.

– Тук, тук, тук! – стучу в дверь гостевого домика, в нетерпении ожидая ответа.

– Входи! – из дальнего конца гостиной слышу голос Матильды. – Что-то случилось, милая?

– Матильда, верни мне, пожалуйста, портрет. Я хочу попрощаться.

Тетя поджимает губы, но через секунду сдержанно кивает. Сейчас или никогда. Пан или пропал.

Глава 18 Величайшая ошибка – думать, что страсть и чистая любовь несовместимы. Единение влюбленных не является грехом, а без любви грехом становится все. "Ветви дуба", Брайанна Рид

Сегодня мне не страшно. У меня больше нет сомнений, переживаний, иррационального желания убежать. Я полна решимости признаться Дэниэлю в своих чувствах. Мне не нужно больше страшиться будущего, ведь у нас его нет. Существует только настоящее – я и он. Не надо больше притворяться, пытаться быть той, кем я не являюсь, отрицать свою привязанность или идти на любые другие заигрывания с разумом. Сегодня всё прозрачно. Я – просто я.

И всё же меня пробирает легкая дрожь в тот момент, когда я в очередной раз смотрю на портрет господина Де Лабома, бывшего для меня когда-то совершенно чужим. Теперь же для нас двоих вряд ли можно найти определение. Мы не друзья, не любовники и даже не близкие люди. По крайней мере не в том смысле, под которым окружающие могут понимать настоящую близость. Единение душ и разумов. Мы по-прежнему незнакомцы, волей судьбы повстречавшиеся, и от неё же ожидавшие наказания разлукой. Тогда почему, несмотря на то, что мы по-прежнему чужаки, в данный момент я не хочу оказаться ни в каком ином месте, кроме как с ним?

Ответ прост. Любовь… влюбленность, можно разделять эти понятия, как многие впрочем и делают, объясняя это тем, что у данных чувств разная природа. Для меня же природа настоящей любви между мужчиной и женщиной исходит именно из иррациональной влюбленности. Та самая химия, которой мне не хватало в предыдущих отношениях, которую я не ощущала с Дэвидом, полностью завладевает мной при общении с Дэниэлем. Но важно то, что меня с ним связывает не только страсть, не только физика. Мне кажется, что я понимаю его. Понимаю, как человек, в какой-то степени так же крепко связанный собственным разумом. От себя не убежишь, не избавишься, не возьмешь отпуск. Стоит ли говорить, что все мы в той или иной степени заложники, просто некоторые скованы чуточку больше.

Я делаю глубокий вдох, прежде чем полностью поддаться порыву, и уверенно провожу пальцами правой руки по непослушному локону волос, искусно изображенному на портрете. Меня переносит в картину. Глазами я ищу человека, которому за короткий срок удалось сломать все мои барьеры, усомниться во всём, что я знала прежде, полностью перевернуть мою жизнь.

Дэниэль оборачивается, делает шаг в мою сторону, но тут же замирает. Он как будто видит меня впервые. Возможно, так и есть. Он впервые видит меня такой – решительной, полностью принявшей ситуацию. Разумеется, я не могу наблюдать себя со стороны, но всё сейчас отражается в его глазах. Выражение его лица рассказывает мне то, что я жажду знать. Недоумение в его взгляде сначала сменяется удивлением, затем недоверием и в конце концов осознанием. Столько эмоций разом. И я поддаюсь в его сторону, беря инициативу в свои руки.

За несколько шагов я сокращаю расстояние между нами и впиваюсь в губы Дэниэля поцелуем, притягивая его к себе за шею. Мои пальцы путаются в шелковистых, слегка вьющихся волосах. Он колеблется всего секунду, но уже в следующее мгновенье с жадностью отвечает на мои ласки. Его руки обхватывают меня за талию, нежно перемещаются вдоль спины вниз, а затем Дэниэль резким движением приподнимает меня за бедра вверх. Ногами обвиваю его торс, и в этот миг поцелуй совершенно выходит из под контроля. Дыхание сбивается. Мы целуемся до боли, сталкиваяясь губами, языками, зубами, будто в схватке.

Дэниэль, все еще удерживая меня на весу, пересекает комнату и усаживает на комод, не разрывая контакта. Мне всегда было любопытно узнать, каково это, чувствовать себя настолько желанной. Осознавать, что кто-то хочет тебя так сильно, так неистово. Губы Дэниэля ласкают мои щеки, подбородок, шею. Он совершенно теряет контроль и на поверхность выходит та часть его натуры, которую он сам считал давно потерянной. Но она лишь спала где-то глубоко внутри, а теперь вырвалась наружу, словно лава.

Он, видимо, сам удивлен своей несдержанности, напористости и эмоциональности, которые лишь больше распаляют мое желание. Поцелуй достигает той точки, когда обратного пути уже нет. Мои дрожащие от волнения пальцы, находят пуговицы на его белой рубашке, торопливо расстегивают их одна за другой, касаются теплой золотистой кожи, задевают редкие темные волоски на груди, спускаются всё ниже к очерченным мышцам пресса.

– Постой! – Его пальцы удерживают моё запястье, и он тяжело дыша, отстраняется от меня. – Стейси… Потом… Будет больно.

В этот момент в одной точке сходится все чего я так ждала. Наши взгляды, сердца, души и тела. Грудь сжимается от нахлынувших чувств. Человек, известный своими интрижками, ловелас, который легко мог оказаться в постели с любой заинтересовавшей его девушкой, в данный момент готов отказаться от близости, несмотря на свое очевидное желание. Ради меня. Но правда в том, что замок уже обрушился. И всё же же мы смогли выжить даже под обломками.

– Больно уже сейчас… – шепчу я, и мой ответ ломает последние преграды.

Я спрыгиваю с камода и протягиваю Дэниэлю руку в приглашающем жесте. Он принимает ее и медленно следует за мной. На моем лице расползается игривая улыбка, а в его взгляде читается восхищение.

– Мне казалось, что я опытный охотник, много раз расставлял ловушки, но сегодня… – Он качает головой. – Сегодня попался сам.

Мы заходим в хозяйскую спальню, и я выпускаю руку Дэниэля из своей ладони. Я двигаюсь спиной вперед, попутно расстегивая блузку, не разрывая зрительного контакта с господином Де Лабомом. Шелковая ткань падает на ковер и я принимаюсь за юбку. Словно очнувшись от шока, Дэниэль спешно снимает с себя рубашку и бросает в угол комнаты, за ней следуют сапоги. Я тяжело сглатываю, когда он расстегивает пуговицу на брюках. Каждый сантиметр его тела совершенен, каждый шрам, каждая родинка, всё в нем кажется мне идеальным. Я медленно избавляюсь от остатков одежды, оставаясь перед ним абсолютно обнаженной, и тогда Дэниэль делает то же самое. Какое-то время мы просто стоим, словно статуи, не двигаясь, даже не дыша. Дэниэль скользит взглядом по моему телу, замечая каждый изгиб, каждую мелкую деталь, а затем снова возвращается к глазам.

– Ты совершенна… Всё в тебе прекрасно, и я… Я не знаю, как… – Он зажмуривается, а потом делает несколько уверенных шагов ко мне.

Он притягивает меня за талию, проводит кончиками пальцев вверх по спине, вызывая мурашки по всему телу. Мы оказываемся совсем близко друг к другу. Кожа к коже. Не остается никаких преград.

– Я так надеялась найти тебя в этом мире, – мой голос звучит совсем тихо, еле слышно. Дэниэль приподнимает мою голову за подбородок, чтобы заглянуть в глаза.

– А я нашел свой мир в тебе! – с этими словами его губы вновь накрывают мои.

Некоторые вещи разбивают сердце, но проясняют разум. Всё это время мы пытались понять, как далеко можем зайти. Никто из нас не желал сдаваться, и всё же мы здесь. Сердце колотится так сильно, что готово выпрыгнуть из груди. Дыхание сбивается, в тот самый момент, когда наши тела соединяются. Тепло растекается от низа живота вдоль позвоночника на время вырывая меня из реального мира. Есть только я и он – шепот губы в губы, касания, рваные вздохи и приглушенные стоны, и наконец то самое чувство эйфории. Никогда и ни с кем я не чувствовала того, что испытываю сейчас, здесь, с этим мужчиной.

Мы долго не можем отдышаться, не можем даже пошевелиться после произошедшего. Подушки валяются где-то на полу, ноги запутались в простынях и лишь наше тяжелое дыхание нарушает таинство момента. Никто не произносит ни слова. Мы молча лежим, обнимая друг друга, размышляя каждый о своем. Кажется, что смысл произошедшего никак не может дойти до нас – мысли путаются, затуманенные только что пережитыми эмоциями. Через какое-то время я чувствую, что дыхание Дэниэля становится ровнее, его глаза закрыты, и я решаю, что он заснул. Черты его лица разглаживаются. Я еще никогда не видела его настолько умиротворенным, спокойным и расслабленным.

– Ты правильный человек, который повстречался в неправильное время… – шепчу я, прежде чем долгожданный покой забирает и меня в свои объятия.

Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем я открываю глаза. Моя голова покоится на груди Дэниэля, одной рукой он бережно прижимает меня к себе, наши ноги переплетены. Я боюсь пошевелиться, боюсь нарушить волшебство этого момента, и потому не двигаюсь, стараясь сохранить ровное дыхание.

Мне до сих пор не верится, что так действительно бывает. Так хорошо, так правильно, так идеально. Как будто мы точно знали, что нужно делать, как именно доставить друг другу удовольствие. Не было неловкости или каких-то лишних действий, но при этом всё произошедшее было за гранью. Уверена, что вскоре я буду жалеть о том, что решилась. Но лучше жалеть о сделанном, чем о несделанном.

– Я впервые спал с тех пор, как…в общем, я не спал уже очень-очень давно, – раздается голос Дэниэля у самой моей макушки, и я вскидываю голову. – А сегодня не было ничего. Не было снов и мыслей. Я обрел долгожданный покой.

Дэниэль переводит взгляд на меня и улыбается. Наблюдая за ним сейчас, сонным, взъерошенным, но таким красивым, я, мне кажется заново влюбляюсь. Медленно перевожу взгляд с его глаз на губы, на тонкую полоску шрама пересекающего уголок верхней губы. Пальцы сами тянутся к его лицу.

– Откуда он? Ты так и не рассказал.

Дэниэль делает глубокий вздох и запускают руку мне в волосы, прижимая ближе к себе.

– Подарок от отца…

– Он бил тебя? – сдавленно уточняю я.

– Один раз. Он отвесил мне пощечину тыльной стороной ладони. На его пальце было надето кольцо с крупным камнем. Он никогда его не снимал. Именно это кольцо разорвало мне кожу и оставило шрам. Мне тогда было шестнадцать.

– За что… за что, он ударил тебя?

– За отсутствие стремлений и амбиций. Я никогда не рассказывал об этом раньше. В детстве я любил конструировать что-нибудь. Мастерить поделки из дерева, что-то создавать. Отец же видел для меня лишь один путь – блестящую военную карьеру. Мои увлечения он считал пустой тратой времени, чем-то пустяковым, несерьезным. – Он усмехается, но усмешка его получается горькой. – Я не хотел идти в армию, но для сына графа не существовало другого выхода. И всё же я пытался. Я хотел пойти учиться на инженера. В то время активно развивалась гражданская инженерия – именно так я представлял свое будущее. Отец же решил вернуть меня с небес на землю. Он ясно дал понять, что не позволит своему единственному сыну опозорить семью. С тех пор я перестал мечтать, или хотеть чего-либо для себя. По-настоящему.

– Мне очень жаль, – я кладу ладонь ему на щеку и грустно улыбаюсь в ответ.

– До тех пор, пока не встретил тебя, – добавляет он, со всей серьезностью. – Так странно, что шанс умереть выпал мне именно тогда, когда я захотел жить.

– Но… – Я хватаюсь за эту фразу. – Тогда мы можем…

– Стейси, не надо… – Он подносит палец к моим губам. – Не надо, прошу. Я хочу жить, но не так. Не таким образом. Я бы отдал все, чтобы узнать тебя, узнать твою жизнь, познакомиться с твоей семьей, просыпаться и засыпать вместе, готовить, гулять, изучать этот мир. Я бы постарался вписаться в твоё время, нашел бы занятие, которое приносило доход. Я дарил бы тебе цветы хоть каждый день. И научился бы наконец варить чёртов кофе…

В этот момент я издаю смешок, пытаясь остановить подступающие к глазам слезы.

– …но нет такого способа, никогда не было. Что это будет за жизнь? Для тебя? Ты вернешься в Париж и заберешь свой портрет с собой, чтобы навещать меня? Или переедешь сюда насовсем, чтобы сидеть со мной в поместье? – Он поднимает брови, подчеркивая ироничность момента. – Это просто глупость. Без тебя мне здесь нечего делать. А тебе нечего делать со мной. Поэтому прошу, давай оставим это. Ты обещала мне…

Я сглатываю ком, образовавшийся в горле после его слов. Он, несомненно прав в одном. Наши отношения в нынешнем положении никогда не сработают. Реальность в конце концов заберет свое. Но у нас было бы время, я готова была потратить сколько угодно часов, дней, месяцев на то, чтобы понять природу произошедшего и найти выход. Но я не могу нарушить слово, данное ему. Это будет не честно. Пусть где-то глубоко внутри меня прорастает гнилое семя обиды. Обиды на то, что ему недостаточно меня. Недостаточно того, что я могу предложить.

– Могу я… хотя бы провести последние дни с тобой? Здесь?

– Об ином я не мог бы и мечтать, – он целует меня в лоб. – Предлагаю умыться и перекусить чего-нибудь! А дальше… чего бы ты хотела?

Мы отбрасываем грустные мысли подальше, ради друг друга. Я задумываюсь лишь на минуту, а потом коварно улыбаюсь, ухватившись за идею, так вовремя возникшую в моей голове.

– А потом мы сыграем в одну интересную игру! – Я приподнимаюсь на одном локте, почти поверив в то, что у нас все хорошо. – Сдаётся мне, господин Де Лабом, что сегодня я смогу узнать ваши самые грязные секреты.

Через полчаса мы сидим на кровати напротив друг друга, у каждого из нас собственная бутылка вина из семейного погреба Де Лабом. Я накинула на себя белую рубашку Дэниэля, которая доходит мне до середины бедра, а Дэниэль надел брюки, но оставил мне возможность лишний раз полюбоваться его торсом, будто высеченным из камня. Перед нами раложены различные фрукты, сыры и нарезанный багет белого хлеба.

– Я никогда не служила в Армии, – начинаю я игру, и Дэниэль делает глоток из бутылки.

– Слишком просто, – отвечает он. – Я думал ты скажешь что-то вроде, я никогда не целовалась с мужчинами.

Я отпиваю вино, ухмыляясь.

– Я никогда не целовалась с девушками… Ой… – тут же делаю второй глоток, и глаза Дэниэля округляются.

Он прыскает вином, а затем вытирает губы тыльной стороной ладони.

– С этого момента поподробнее…

– Когда я училась в колледже, мне пришлось на спор поцеловать подругу на глазах у всей компании. В свою защиту скажу, что мы уже изрядно опьянели к тому времени, поэтому я плохо помню сам поцелуй.

– А я думал, что ты порядочная девушка! Ц-ц-ц! – Он прищелкивает языком, одновременно покачивая головой, будто бы в разочаровании. – Я никогда не носил юбку!

– Ску-у-учно-о-о! – тяну я, и еще раз выпиваю. – Я никогда не спала ни с кем на первом свидании!

Дэниэль делает глоток, и виновато пожимает плечами.

– Ох уж эти актрисы… – начинает он, но я поддаюсь вперед и закрываю ему рот рукой.

– Ничего не хочу слышать!

Он убирает мою руку от лица и притягивает к себе для поцелуя. Я не могу сдержать улыбку, чувствуя себя совершенно бестолково счастливой. Вернувшись на место я закидываю в рот пару виноградин, а потом произношу:

– Моя очередь! – и игра продолжается.

Время пролетает незаметно. Мы обмениваемся абсолютно бестолковыми фразами вроде "Я никогда не мылась в реке", "Я никогда не ездил на машине" или "У меня никогда не было собаки". Но потом Дэниэль с грустью говорит, что он никогда не летал, а после того, как я делаю глоток, он просит меня рассказать подробнее о самолетах.

– Если честно, я не очень понимаю, как именно он остается в небе и не падает вниз, ведь он сделан из железа. Мне страшно летать, но это позволяет очень быстро добираться из одной точки мира в другую.

– Возможно, если бы я стал инженером, смог бы сам изобрести летательный аппарат…

– Возможно… почему не стал? Что такого сказал тебе отец?

– Я был трусом. Он сказал, что отречется от меня, лишит наследства. Что без его денег я никто, и никогда не смогу ничего добиться в этом мире. Всё, что у меня есть, дал мне он – мое имя, мой титул, мои богатства, мою жизнь. И потому именно он вправе распоряжаться моей судьбой. – Он ставит бутылку на пол и берет мою руку в свою. – Они никогда бы не приняли Елену в качестве моей жены. Я знал это, и все же пустился в этот роман. Им было слишком важно, какое именно впечатление мы производим в обществе. Я погубил ее жизнь, не думая о последствиях своих действий. И потому заслужил наказания. Я боюсь… что погубил и твою!

Я спустила поднос с едой с кровати, а затем аккуратно придвинулась к Дэниэлю, удобно расположившись у него на коленях.

– Я не знаю в деталях, что именно произошло у вас с Еленой… Ты обещал жениться на ней, и был не честен. Но со мной всё иначе. Я знала, на что иду, и это был мой выбор. Не тебе за него отвечать.

Он уткнулся лбом мне в плечо, обняв за талию, и так мы просидели какое-то время, прежде чем чувства снова не завладели разумом, и мы снова отдались во власть удовольствия, обкрадывая время, безжалостное к нам.

Я потеряла счёт минутам, дни сменялись ночами, разговоры не умолкали, вино лилось рекой. Я никогда не могла представить, что время, проведенное в заточении наедине с другим человеком, может быть таким наполненным. Мы читали книги, готовили еду вместе, занимались любовью и играли на фортепьяно. Дэниэль оказался неплохим учителем, и мне удалось худо-бедно научиться исполнять один этюд. Однако, с каждым днём он всё больше погружался в себя. Меньше говорил, чаще проводил время в кабинете один, реже улыбался и отказывался от еды. Всё окончательно испортилось в тот вечер, когда я обнаружила на тумбочке тот самый конверт, предназначенный мне. И тогда я поняла, что в отличии от меня Дэниэль считал уходящие дни. Он готовился к собственной смерти.

Той же ночью мы лежим в постели, не смыкая глаз.

– Ты веришь в романтику? – задаю я абсолютно бессмысленный вопрос, желая заполнить пустоту.

Какое-то время он молчит, вероятно, раздумывая над ответом. Я сама всегда мечтала о ней в предыдущих отношениях. Сама создавала подходящие поводы, напоминала о важных датах, организовывала вечера на двоих. Но в эти дни мне не пришлось прикладывать никаких усилий, и тем не менее каждый из них был наполнен особой атмосферой.

– Я верю в необъяснимую связь между двумя людьми, которая делает романтичными самые обычные вещи, – наконец Дэниэль отвечает на мой вопрос, будто бы озвучивая мои мысли, а спустя секунду добавляет. – Ты же сама чувствовала это последние дни, да и раньше.

Он берет мою руку и кладет к себе на грудь. Его сердце начинает биться чаще.

– Твои щеки краснели от одного моего взгляда, тело покрывалось мурашками, когда я брал тебя за руку, дыхание сбивалось при каждом поцелуе…

– Может, я просто притворялась! – выпаливаю я.

– Тогда ты была весьма убедительна! – смеется он. – Задеваешь мое мужское эго…

– Может быть тебе стоило стараться чуть лучше, – дразню его я.

– Ах так, ну тогда ты напросилась! – Он хватает меня за талию, и начинает щекотать, а я визжу как ненормальная, пытаясь вырваться из его крепкой хватки.

Всего на долю секунды мне кажется, что всё хорошо. Что жестокое будущее, не сулящее нам ничего хорошего, еще далеко. Но, как бы не было больно, завтра всегда наступает.

Глава 19 Когда мы сильно привязываемся к вещам и к людям, то разве не уходит вместе с ними какая-то частица нас, когда уходят они? "Мост через вечность", Ричард Бах

Я не хочу открывать глаза, хотя чувствую на лице теплые лучи утреннего солнца. Как только я их открою, магия развеется и "Золушка превратится в тыкву", а мне так не хочется, чтобы эта сказка заканчивалась. Грудь Дэниэля размеренно вздымается, но я знаю, что он не спит и скоро поймёт, что я тоже проснулась. Как только это произойдет, мне придётся покинуть наш идеализированный вымышленный мир. Я краду ещё несколько секунд у этого дня, после чего начинаю ворочаться, давая понять господину Де Лабому, что момент, которого мы ждали и боялись, скоро наступит. Правда у меня начинает складываться ощущение, что один из нас больше ждал, чем боялся.

– Стейси… – раздаётся хриплый неуверенный голос, где-то в районе макушки.

Я приподнимаюсь на локте и смотрю в его глаза, стараясь сдержать подступающие слезы. Лицо Дэниэля почти ничего не выражает, и я понимаю, что он снова для меня потерян. Снова замкнулся в себе. Теперь навсегда. Мне хочется верить, что он специально сдерживает свои чувства, чтобы не поддаться необдуманным порывам. И я не могу не грезить о том, чтобы в конце концов он поддался. Чтобы передумал, чтобы попросил остаться, хотя я понимаю, что это отдаёт безумием.

Дэниэль садится на постели и берет меня за руку. Его прикосновения осторожны, а кожа на ощупь непривычно холодна, будто бы тело заранее стало сдаваться факту скорой и неминуемой смерти.

– Стейси, послушай меня очень внимательно. Всё, что я скажу, не перебивая, – когда я нехотя киваю, он продолжает. – Ты не должна думать обо мне как о чём-то, что скоро потеряешь. Когда ты вернешься в реальность – не думай, не анализируй, просто сделай, что должна.

Не такие слова я рассчитывала услышать, но стараюсь не показывать эмоций и молча жду продолжения.

– Ты продолжишь жить, сохранив светлую память о нас, но никогда не позволяй ей завладеть тобой. Мне… – он делает глубокий вздох. – Мне ужасно жаль, что всё обернулось вот так. Для нас. Для тебя. Прошу, не становись заложницей собственных мыслей. Пусть я для тебя останусть лишь сном. Миражом. Живи дальше, влюбляйся, люби… Чёрт, как же это неестественно звучит! Просто ты должна меня отпустить. По-настоящему должна. Понимаешь?

Я в очередной раз киваю, но как-то неуверенно, на автомате.

– Ты сможешь? – Он приподнимает мою голову за подбородок.

Нижняя губа предательски начинает дрожать.

– Стейси, ты сможешь меня отпустить? – Он хватает меня за плечи, заставляя сосредоточиться на своём вопросе.

– Я… я смогу, – голос звучит тихо и хрипло, и слёзы наконец прорываются наружу. Оставляют влажные дорожки на щеках, скатываются по подбородку, шее, капают на белые простыни. Дэниэль обхватывает мое лицо руками, нежно стирает большими пальцами влагу с моего лица.

– Тебе станет легче, – он притягивает меня к себе, продолжая успокаивать и убаюкивать, – обязательно станет. Не горюй обо мне, я того не стою…

А я всё плачу и плачу, не замечая ход времени, растовряясь в своей боли, до тех пор, пока слёзы просто не заканчиваются и не наступает момент, когда я должна покинуть любовь всей своей жизни.

– Это тебе! – Дэниэль протягивает мне конверт с письмом. Мы стоим рядом с картиной, являющейся порталом в реальность, и я чувствую себя совершенно опустошенной.

После того, как мне удалось обрести контроль над своими эмоциями, время пролетело незаметно. Я надела на себя первые попавшиеся вещи и на негнущихся ногах пошла в кабинет. Дэниэль следовал за мной, как приведение, пока мы не оказались друг напротив друга.

Я забираю письмо и прижимаю его к груди, не решаясь еще раз взглянуть на господина Де Лабома, как бы мне того не хотелось. Я уже знаю, что мне не станет легче. Его идеальные черты и так навечно врезались в мою память.

– В нём… просто знай, что в нём содержится всё то, о чём я не могу сказать тебе сейчас, не рискуя натворить глупостей. Обещай, что прочтешь его после того, как сожжешь портрет, не до этого. Я не хочу порождать в тебе лишние сомнения, но так же не хочу, чтобы мои мысли остались для тебя загадкой. Ты заслуживаешь знать…

Он протягивает руку к моему лицу, но я делаю шаг назад, так и не дав ему возможности коснуться меня. Не хочу встречаться с ним взглядом. Несколько раз мне приходилось убегать из картины, сбегать от него и своих чувств. Сбегать от той версии себя, которую ему удалось во мне раскрыть. Я зажмуриваюсь и чувствую его приближение, он целует меня в лоб, а затем мягко обхватывает запястье. Будто тысячи мелких иголок пронзают меня в том месте, где наша кожа соприкасается.

– Прощай, Стейси… Я… – он не заканчивает предложение. Моя ладонь, управляемая его рукой, касается картины, и когда я открываю глаза, то уже нахожусь в такой знакомой мне галерее, в доме господина Ришара.

– Прощай, Дэниэль.

Я сижу в беседке в саду вот уже несколько часов, бездумно глядя на фруктовый сад. На все расспросы Матильды, заставшей меня в коридоре, я сумела выдавить лишь "не сейчас". Она волновалась во время моего отсутствия, но встретив меня, явно почувствовала облегчение. И потому отступила.

Ветер мягко раздувает мои волосы и края воздушной юбки, в которой я вернулась из картины. Моя шелковая блузка осталась там, вместо этого на мне надета белая рубашка Дэниэля, всё еще сохраняющая его аромат – древесно-цитрусовый. Этот запах и письмо, обжигающее ладони, – всё, что останется у меня после того, как я сожгу портрет. Нет больше сил плакать или страдать, или испытывать хоть что-то. В голове пусто, есть лишь ощущения – ветра, древесно-цитрусовых нот и грубоватой шершавой бумаги в руках.

Я смотрю на конверт. Я так и не дала ему обещания, верно? Изменит ли что-то тот факт, что я прочту письмо сегодня? Сейчас? До того, как сниму проклятие. Если там признание в любви, на что это влияет? А если же там будет сказано, что всё было лишь игрой, лишь развлечением, может мне станет легче?

– Чёрт, – краешек бумаги разрезает кожу на указательном пальце и несколько капель крови падает на конверт и юбку. Я тупо смотрю на порез и никак не реагирую, жду пока, очередная капля падает на траву, почти не чувствуя боли. Сердце начинает стучать в ушах. Бум. Бум. Бум. Звук становится все громче, пока чей-то голос не вырывает меня из транса.

– Стейси!

Я резко вздергиваю подбородок, и замечаю, что ко мне быстрым шагом направляется Дэвид. Он переводит взгляд с моего заплаканного лица на порез на пальце, и сразу достает носовой платок, чтобы зажать рану.

– Спрашивать "как ты" довольно глупо. Тебя не было несколько дней, Матильда сказала, что ты… решилась…

– Да, – коротко отвечаю я.

– Чем… тебе помочь?

Раздумываю с минуту.

– Вряд ли есть хоть один человек, способный меня понять, а тем более помочь. Елена возможно смогла бы. – Я вздыхаю. – Ты можешь составить мне компанию, если хочешь. Не думаю, что одиночество поможет мне справиться с собой лучше, чем чье-то присутствие рядом. Хотя, сразу предупреждаю, что собеседник я так себе.

– Молчание между нами меня никогда не напрягало. – Он смотрит на конверт у меня в руках. – Что это?

– Письмо от Дэниэля. – Дэвид садится рядом со мной на скамейку. – Он хочет, чтобы я прочла его после того, как сожгу портрет. Но я не уверена… что именно так надо поступить. За последний день я выплакала столько слез, что мне кажется, их больше не осталось. Я эмоционально пуста. И всё же, мне кажется, я должна знать о содержимом этого конверта, до того, как навсегда закрою эту дверь.

– Ты… мне кажется, что ты никогда не сможешь его отпустить, – он горько качает головой. – Даже если сожжешь портрет. Ты не забудешь его. Так?

Глаза наполняются влагой.

– Нет, я не думаю, что хоть когда-нибудь смогу забыть его. – Мой голос дрожит. – Не думаю, что хочу это делать, но меня связывает обещание. Не могу же я оставить его просто своим заложником. Но… всё моё естество сопротивляется мысли подождать с чтением письма. Я хочу открыть его. Сейчас.

– Если чувствуешь – делай. Только будь готова к тому, что очередной виток правды может причинить боль.

– За последние месяцы я пережила столько боли, что мне кажется, еще немного не повредит.

– Хотел бы я подобрать хоть какие-то слова, способные прояснить твои мысли, или же что-то вспомнить какую-то мудрость, подходящую для момента. – Он усмехается. – Только вот в последнее время я стал понимать, что нет таких слов, которые способны заставить другого человека поменять свои чувства… Просто, пусть будет банальщина, но я рядом, если понадоблюсь. Буквально. Я буду в доме.

Дэвид приобнимает меня, прежде чем удалиться и оставить наедине с письмом.

Была, не была. Я аккуратно разрываю конверт и трясущимися руками достаю листок с аккуратно выведенными буквами. Торопливо пробегаю глазами текст. В этом письме кроется ответ на вопрос, который терзал меня много недель. Вопрос, который пронзал мою грудь невыносимой болью каждый вечер перед сном. Любил ли он меня по-настоящему или я была лишь средством для достижения его цели? Теперь я знаю ответ. Да.

"Прекрасному видению, однажды взорвавшемуся в мою жизнь и перевернувшему всё с ног на голову."

"Если ты читаешь это письмо, значит меня уже нет в живых. Если ты читаешь его, значит ты исполнила своё обещание. Была сильнее меня, или любого другого человека, что я когда-либо знал. Однажды я уже признавался в любви посредством пера и листа бумаги. В тот раз это признание давало мне ощущение контроля, власти, удовлетворения амбиций. В этот же раз я чувствую уязвимость, дезориентацию и разбитость. Я не боюсь признаться в том, что хотел поступить, как эгоист. Я провел много часов в размышлении над тем, могу ли оставить тебя себе, запереть в своём замке и никогда не отпускать. Я не хотел, чтобы наше общение заходило так далеко, не потому, что не желал тебя, а потому, что желал так сильно, что мог совершить ошибку.

Я был одичалым монстром, запертом в пучине собственных мыслей, страхов и слабостей, но ты отперла клетку, не испугавшись последствий своих действий. Я знаю, как тебе было тяжело, ведь ты боролась за меня до последнего. Я видел каждую эмоцию на твоём лице, ведь ты совершенно не умеешь скрывать правду. Если бы всё было иначе, то я перевернул бы весь мир, чтобы найти тебя. Но дело не только во мне. Ты не должна быть привязана к чему-то эфемерному, к кому-то, кто не способен подарить тебе жизнь, которую ты заслуживаешь.

Теперь ты свободна от меня, Стейси. Никогда не сожалей о прошлом. Никогда не думай, что я отпустил тебя, дабы удовлетворить свои прихоти. Я отпустил потому, что искренне люблю. Только тебя. И так будет всегда."

Не знаю сколько раз я перечитываю текст письма, прежде чем смысл сказанного начинает до меня доходить. Ты был прав Дэниэль. Мне не стоило читать письмо до того, как я сожгу картину. Ведь это меняет всё.

В одной руке я держу свёрнутый листок бумаги, на котором аккуратным почерком выведены слова прощания, а в другой находится зажигалка. Я больше не боюсь, я знаю, что надо делать. Я иду к нему.

Дэниэль полулежит, полусидит на кресле, прикрыв одной рукой глаза. Во второй же я вижу пустой бокал виски. Он не замечает меня пока что, но от картины, развернувшейся перед моими глазами, щемит сердце. Он ждёт и готовится, когда я занесу топор над его головой. Внезапно Дэниэль дергается, будто почувствовав моё присутствие и вскакивает с кресла, слегка пошатываясь. Должно быть он крепко пьян. Это немного усложняет задачу, или же наоборот…

– Что… что ты здесь делаешь? – его голос тихий и уставший, язык слегка заплетается, и я думаю, что не смогу достучаться до него сейчас. Но мне этого и не нужно.

– Я хочу уйти с тобой! – выпаливаю я.

Он потирает переносицу, пытаясь сосредоточиться на моих словах.

– Нет, Стейси, нет… ты же знаешь, что это невозможно. Ты полна огня, прекрасное видение, и ты должна жить!

Я медленно начинаю пятиться назад, в тот момент, когда он делает шаг ко мне в сторону. Мне нельзя подпускать его к себе.

– Это будет не жизнь без тебя, – продолжаю заговаривать зубы.

– Пойми же, тебя ждёт светлое будущее, потому что ты сама свет. Этот мир много потеряет без тебя. Раньше ты не знала, как его излучать. Не знала, умеешь ли любить, чувствовать. Но ты изменилась, Стейси. Ты сможешь быть счастлива. Пусть и без меня.

Мне хочется кричать в ответ. Всё отрицать. Но это не имеет смысла. Мне нужно просто добраться до шторы. Ещё шаг. И ещё один. Дэниэль внимательно следит за тем, как я от него удаляюсь, и на его лице появляется странное выражение. Он вот-вот догадается о моих планах. Нужно действовать решительней.

Всё так же не разрываю с ним зрительного контакта в тот момент, когда достаю из кармана зажигалку.

– Тогда найди меня в следующей жизни, – мои слова звучат резко и пылко.

Слышится щелчок и штора позади меня в одно мгновение воспламеняется.

– Не-ет! – Дэниэль кидается ко мне и буквально отдергивает от окна.

Огонь со шторы быстро расползается на ковер и диван. Моя спина прислонена к спине Дэниэля и мы с замиранием сердца смотрим, как неукротимая стихия сантиметр за сантиметром забирает историю, его историю, нашу историю.

– Что ты наделала… – Он разворачивает меня к себе лицом, и я замечаю, что он успел абсолютно протрезветь. – Что ты наделала? Ты погибнешь, а я нет!

– Мы оба погибнем, ведь я подожгла портрет. И я люблю тебя. Ты должен знать это. Не из письма. Ты должен знать, что я люблю те… – на последних словах я закашливаюсь от дыма, который почти полностью заполонил комнату. – Не в этой жизни, так в следующей.

– Нет, нет, нет, – Дэниэль прикрывает лицо внутренней стороной руки, пытаясь защититься от дыма. Но всё это кажется бесполезным. Огонь почти окружает нас, дым не даёт сделать вдоха. Голова начинает кружиться, значит, всё закончится очень скоро. Скоро закончится всё. Я оседаю на пол, Дэниэль всё ещё держится на ногах. Дым полностью заволок комнату, и я знаю, что уже не смогу выбраться. Всему приходит конец.

В моей голове начинают мелькать образы из детства. Вот я качаюсь на качелях на заднем дворе, пока папа жарит воскресное барбекю, а мама пританцовывает, накрывая на стол. День аварии, когда мне сообщают о смерти моих родителей, и я раз и навсегда решаю, что больше никогда не позволю никому причинить мне подобную боль. Момент, когда я попадаю в картину и встречаю прекрасного незнакомца, перевернувшего мою жизнь. Лица Лилиан и Фабио, Дэвида и Матильды, и наконец Дэниэля, в тот момент, когда мы смеялись, лежа в его постели. Где-то на границе потери сознания я ощущаю, как сильные руки обхватывают меня. Уже скоро, я чувствую. Сквозь пелену тумана, как будто издалека раздаётся знакомый низкий голос. Успокаивающий, обволакивающий, дарящий умиротворение. "Найди меня в следующей жизни". И затем я проваливаюсь в темноту.

Глава 20 Интересно было бы поглядеть на то, что от меня останется, когда меня не останется. "Алиса в стране чудес", Льюис Кэрол ДЭНИЭЛЬ

Вот и всё. Моему бессмысленному, бесцельному, наполненному болью существованию пришёл единственный возможный конец. Крах, забвение, небытие. Она ушла несколько часов назад. Уже навсегда. Мне не остаётся ничего, кроме ожидания смерти. Но голова на удивление свободна от мыслей о том, как это произойдёт. Мне не страшна ни боль, ни утрата мира. Мысли кружатся вокруг неё. Я старался быть максимально холодным и отстранённым в наши последние мгновения вместе. А сейчас бессмысленно мечусь по комнате из стороны в сторону, как загнанный в клетку зверь. Коим и являюсь по своей сути.

– Проклятье! – Я резко сажусь на кресло и запускаю руки в волосы. Дышать становится тяжело от нахлынувших эмоций.

Я не смею сожалеть о том, что она ушла. Я сам прогнал её, заставил покинуть меня навсегда. Вручил ей прощальное письмо с признанием. Признание… какое странное слово. Как будто я хочу ей рассказать о чем-то губительном и постыдном. Как будто мои чувства – это яд, способный отравить и погубить её нежную душу. Надеюсь, что Стейси окажется благоразумной и вскроет конверт уже после того, как сожжёт картину. А если всё-же нет? Хочу ли я, чтобы она знала? Это может повлиять на её мысли. Она может передумать, несмотря на данное мне обещание. Подхожу к картине очень медленно, пока прокручиваю в голове возможность остановить её, перекрыть все пути назад. Я могу уничтожить картину, через которую она приходила ко мне. Интересно, сработает ли это?

Хватаюсь за позолоченную рамку, не до конца осознавая, что именно собираюсь сделать. Снимаю картину со стены и смотрю на лавандовые поля, изображенные на холсте. Сами по себе они не вызывают во мне никаких эмоций. Работа безусловно талантливая, но я бы мог с чистой душой сжечь, разорвать, истоптать полотно. И тем не менее я аккуратно вешаю картину на её прежнее место. В этом нет никакого смысла. Если Стейси не сделает этого сегодня, завтра картина окажется на этой самой стене – целая и невредимая. Ведь я не могу ничего поменять в этой пусть и роскошной, но тюрьме. Каждый день всё повторяется. Всё становится на свои места. Остаётся лишь надеяться, что она не станет меня долго мучать. Она выполнит обещание.

Минуты тянутся бесконечно долго. Они и раньше были такими. До её появления. Я мог только разрушать, только ломать себя и всё вокруг. Сейчас мне уже не хочется тратить силы на уничтожение, но и созидание мне больше не светит. Так странно, как легко люди подрезают друг другу крылья. Как умеют убивать все лучшие и искренние порывы из-за собственного эгоизма. Я думаю об отце.

Как бы сложилась моя жизнь, если бы он тогда поддержал меня в моих стремлениях? Позволил бы пойти своим путем. Я бы отучился на инженера. Я бы создал много всего прекрасного. Возможно, женился бы на Елене. Даже если бы всё пошло не по плану. Если бы я был беден и одинок, у меня хотя бы было понимание, что это только моя вина. И всё же, я не могу полностью винить его. Это должно было быть моим решением. И я решил подчиниться. Пойти по пути наименьшего сопротивления. Никто кроме меня самого не виноват. Каждый из нас делает выбор, и расплачивается за это тоже сам.

Беру наполненный графин с виски и бокал, после чего заваливаюсь в кресло, тут же наливая себе щедрую порцию. Я не хочу провести последние часы своей жизни думая об отце. Чего я хочу, так это снова, хотя бы на несколько секунд увидеть перед собой Стейси. Я закрываю глаза, и тут же погружаюсь в воспоминания.

Странный шум раздается за моей спиной, и я резко оборачиваюсь. На полу посреди кабинета лежит девушка. На ней надет очень странный наряд, и совершенно точно, незнакомка находится без сознания. Я настолько потрясен происходящем, что сначала мне кажется, разум окончательно меня покинул. Я, должно быть, брежу. Моргаю несколько раз, но видение не рассеивается. Прекрасное видение. Если сейчас со мной в картине действительно находится живой человек, то остается только благодарить Господа, что она попала сюда именно сегодня. В один из "хороших дней". В день, когда я являюсь хозяином своего сознания, а не оказался захвачен в омут тьмы, в последнее время всё чаще являющейся моей сутью.

– Мисс… Мисс… не закрывайте глаза, постарайтесь сфокусироваться!

Видение обрывается и переносит меня на несколько дней вперед.

– Мисс Прайс… – в моём голосе слишком явно проступает радость и облегчение, оттого, что она вернулась.

За пару дней я успел убедить себя, что мне лишь привиделась эта необычная незнакомка, так сильно похожая на Елену, но и так же разительно от неё отличавшаяся. Она начинает задавать мне вопросы, но я не знаю на них ответа. Почему она здесь? Девушка явно как-то связана с Еленой. Дочь?

– Какой сейчас год? – Её наряд и манеры смущают меня.

– Две тысячи двадцать третий.

Я издаю удивленный вздох. Я не ожидал такого ответа.

– Сто пятьдесят три года…

Я провел в одиночестве сто пятьдесят три года. Немного меньше, если быть точным. Ведь Елена сначала посещала меня, но я не буду пока что затрагивать эту тему. Нужно понять, что именно знает девушка.

– Мисс Стейси, расскажите немного о себе, о вашей семье, времени.

И она рассказывает, так много всего. Странного, необычного, удивительного. Но ничто из сказанного ею не объясняет того факта, что она тоже оказалась в картине. Если только…

– Ваше появление перевернуло всё, что я знал раньше. В этом… нет никакого смысла. Но… но может быть есть шанс? Может быть вы мой шанс на спасение?

В этот момент в моей голове начал созревать план. Мне не хотелось давить на эту очаровательную незнакомку, я подумал, что будет лучше, если я стану мягко ее направлять, но при этом она сама узнает про проклятие. И поможет мне его снять.

В следующие наши встречи мы всё ближе узнавали друг друга. Она взялась за расследование с завидным энтузиазмом, всё ближе и ближе подбираясь к правде. А мои мысли всё больше вращались вокруг неё. Я не мог спать, но теперь имел возможность забываться в мыслях о ней. О её бойком характере, живом уме, прекрасной наружности. Я часами прокручивал детали ее образа после того, как она посещала меня. Я думал о том, что она делает в данный момент там, в своём времени, со своим "другом" Дэвидом. Я впервые за всю жизнь почувствовал что-то похожее на ревность. Незнакомую мне раньше. Но что немаловажно, монстр больше не появлялся. Он спал у меня внутри. Вплоть до того самого момента.

Я делаю глоток, и снова закрываю глаза, погружаясь в воспоминания.

– Господин Де Лабом? – нежный, медовый голос раздается позади меня.

– Дэниэль. Мне кажется, что вам лучше обращаться ко мне по имени.

Ее появление тогда вызывает во мне такой восторг. Я весь день провёл на кухне, что было для меня не свойственно, стараясь сделать этот вечер особенным. У меня не было никаких ожиданий, но я определенно наслаждаюсь её обществом. Она невероятно красива в своём бордовом платье. Я чувствую, как сердце забилось сильнее, но стараюсь никак не подавать виду. В конце концов я уже не юнец, не способный контролировать свои эмоции.

Ужин проходит лучше некуда, но мне не хочется завершать вечер.

– Стейси, простите мне мою бесцеремонность, но могу ли я пригласить вас на танец? – вырывается у меня.

Она колеблется несколько секунд, и я начинаю корить себя за такую поспешность.

– Так ведь музыки нет.

– А это нас остановит? – голос мой звучит глухо, потому что именно в этот момент я понимаю, что её тоже тянет ко мне.

Стейси достает странный металлический предмет из кармана.

– Что это? Коробочка с музыкой?

Вероятно, изобретение из её времени. Укол тоски на мгновение пронзает меня от осознания, что я тоже мог бы стать изобретателем. Тоже мог бы создавать нечто подобное. Но я отбрасываю все мысли, как только мелодия заполняет пространство вокруг нас.

Я начинаю вести нас в танце. Стейси двигается немного скованно и неуверенно, но от этого меня еще больше тянет к ней. Эта несвойственная ей ранее стеснительность лишь распаляет меня еще сильнее. Ее дыхание сбивается, губы слегка приоткрыты и я смотрю на них, чувствуя желание. Давно забытое. Мне хочется быть еще ближе к ней, чувствовать ее идеальные формы каждой клеточкой своего тела.

Я борюсь с собой, ведь мне нельзя переходить эту черту. Мне нельзя целовать её. Нельзя развивать эти отношения. Она не знает всего. Она никогда меня за это не простит. Но соблазн так велик. Её запах обволакивает меня – цветочный аромат, исходящий от её волос, пьянит, и я притягиваю Стейси ближе к себе.

– Дэниэль, – выдыхает она мне в губы.

Я аккуратно касаюсь рукой её спины, считывая реакцию, провожу кончиками пальцев по нежной коже шеи, скул, подбородка. Всего один поцелуй, ничего не будет разрушено лишь одним поцелуем. Но я не спешу. Я покрываю поцелуями каждый миллиметр ее лица, избегая губ. Еще не время. Мне нужно понять, как она реагирует на нашу близость, прежде чем окончательно поддаться порыву.

Но Стейси как будто бы тает от моих неторопливых ласк. Ее кожа покрывается мурашками, и тогда мне кажется, что момент настал. Когда наши губы касаются, через тело проходит дрожь. Я не могу описать эти ощущения, ведь не испытывал такого раньше, но одно я знаю точно, остановиться я больше не в силах. Ее ногти впиваются в мою кожу, и разум больше не способен на мысли. Есть только ощущения её тела, ее кожи, дыхания. Когда из её груди вырывается стон, я близок к тому, чтобы поднять её на руки и отнести в спальню, но она резко отстраняется от меня.

Я заглядываю ей в глаза, чтобы понять, что именно ее так напугало. В них читается страх, и это осознание отрезвляет так же, как ведро холодной воды, вылитое на голову в невыносимую жару. Мне хочется сказать что-то, хоть что-то, чтобы спасти положение, но я осознаю, что уже слишком поздно.

– Мне нужно идти, – её хрупкая ладонь вырывается из моей.

– Стейси!

Я не бегу за ней, а она не оборачивается.

– Проклятье! – Я бью рукой по стенке, один раз, второй, и это происходит. Я чувствую. Я знаю, монстр, дремавший долгое время, снова возвращается.

Монстр терзает меня днями и ночами, желая вырваться наружу, обрести свободу, и делать лишь одно – уничтожать всё на своём пути. Злость, отчаяние, обида, жажда мести – всё это прорастает, обретает форму, плотность и значимость, затмевает всё светлое, что осталось во мне. Я цепляюсь за мысли, за воспоминания. Стейси. Она ушла. Вернётся ли она? Простит ли меня? Снимет ли она моё проклятие?

"Ты опять думаешь только о себе. Как обычно. Ничто не изменит твою сущность. Не исправит твою эгоистичную натуру", – раздаётся противный голос в голове. И он прав. Всё самое хорошее, все мои стремления загубили еще в юности, а дальше я лишь прожигал жизнь в те моменты, когда не убивал на поле боя. Я отдал большую часть себя службе семье и своей стране, но я был волен выбирать свои развлечения. Я пил, гулял и соблазнял женщин. Много женщин. Но никогда не заходил так далеко, как это случилось с Еленой. Это был эксперимент, очередная прихоть, и вот к чему это привело.

Жизнь Елены была загублена, а теперь я то же самое делаю со Стейси. Ведь я знаю, знаю, что она должна влюбиться в меня, чтобы я был свободен. И это нечестно по отношению к ней. Но я снова чувствую. Снова живу. Снова смеюсь. Могу ли я доверять сам себе? Уже ничего мне не кажется важным, ничто не кажется значимым. Я глушу бутылку одна за одной. Но не могу забыться. А монстр ждёт, он обладает завидным терпением, и в один момент делает свой ход.

Я вздрагиваю и снова открываю глаза. Пустой стакан выпадает у меня из руки, но не разбивается, и тогда я поднимаю его, чтобы снова наполнить. Мысли о том, как Стейси нашла меня в гостиной, истекающим кровью, слишком болезненны. Ведь именно тот день изменил для меня всё. Именно тогда я понял, что постараюсь стать лучше. Для неё. Что я готов выполнить любую её просьбу, но… ещё я знал, что не имею права привязывать её к себе навсегда. Нам нужно было установить срок. Я понимал, что она не сможет найти выход для меня, но Стейси так горела этим проектом. Я хотел уйти из жизни, и тем не менее не смог отказать ни себе, ни ей в возможности хоть немного побыть вдвоем.

В эти дни, она то отдалялась, то возвращалась ко мне. Я видел, что ей становится хуже. Она сильно похудела, мало спала и лишь думала о том, как спасти меня. Я должен был что-то сделать. Моя ошибка в очередной раз дала о себе знать. Я решил устроить прощальный бал, и она снова сбежала от меня. Господи, как я ненавидел тот факт, что она может сбежать от меня, а я не имею возможности ее догнать.

Но её следующий визит. Её лицо. Блеск в глазах. Всё это кажется теперь сном, но остаётся самым драгоценным воспоминанием.

Мы стоим у картины. У того самого портала в неизвестность, в другой мир, путь в который для меня закрыт. Сколько раз она скрывалась в будущем? Оставляла меня одного разбираться со своими чувствами. Пряталась от меня… от нас. А что же сейчас? Она больше не хочет убегать. Не желает покидать меня. Но я, я сам прогоняю её. И делаю это ради её же блага. Господи, дай же мне сил сделать все правильно и не поддаться эмоциям, разрывающим мою душу. Я до боли сжимаю челюсти и смотрю на неё, сильную и одновременно такую уязвимую в данный момент. Я хочу, чтобы она посмотрела на меня в последний раз, чтобы улыбнулась своей искренней, детской улыбкой, той самой, заставляющей мое сердце сжиматься. Но она не поднимает взгляда. Я целую её в лоб, собирая последние остатки самообладания и беру её руку в свою. Еще мгновение и она исчезает. А с ней исчезаю и я.

Мои глаза сами собой прикрываются. Я думаю о наших последних днях, проведенных вместе. О моментах близости. О ночах, когда я просто лежал рядом с ней, прижимал её к своему телу, вдыхал цветочный аромат её волос. Сейчас, сидя в своём кабинете я так остро ощущаю этот запах. Как будто она и вправду рядом.

Я вздрагиваю и резко распахиваю глаза. Не может быть. Она стоит прямо передо мной. Её глаза блестят, губы сжаты, по щекам разливается нездоровый румянец.

– Что… – я пытаюсь собраться с мыслями и совладать со своим языком, который почему-то не желает шевелиться. – Что ты здесь делаешь?

– Я хочу уйти с тобой! – резко и громко заявляет Стейси.

Я опускаю голову. Это значит только одно. Она прочитала моё письмо. Не знаю радоваться или злиться, но одно мне понятно точно – у меня просто нет сил бороться. Я вымотан физически и эмоционально.

– Нет, Стейси, нет… Ты же знаешь, что это невозможно. Ты полна огня, прекрасное видение, и ты должна жить!

Её поведение такое странное. Я встаю, чтобы оказаться ближе. Какая-то неведомая мне сила тянет к ней. Но она не слышит меня и лишь отступает назад. Я пытаюсь, всё ещё пытаюсь подобрать нужные слова, убедить её уйти. Её взгляд пугает меня. Она как будто бы не здесь. И почему она отходит от меня все дальше, пока я пытаюсь подобраться к ней?

– Найди меня в следующей жизни, – как только Стейси произносит эти слова, штора позади неё загорается.

– Нееееет! – я слышу чей-то крик, должно быть это мной. Ужас охватывает меня, изгоняя последние остатки алкоголя. Я могу думать лишь о Стейси и о безжалостном огне, разгорающимся все сильнее.

Я хватаю её, и ужас от осознания происходящего почти сбивает меня с ног.

– Что ты наделала? – дым слишком быстро заволакивает комнату. Стейси оседает на пол, надышавшись им, и начинает терять сознание.

Я должен, просто обязан действовать быстро. Подхватываю ее на руки. Ее тело безвольно обвисает, пока я несу ее к картине на стене. Я не смогу простить тебе, если с ней что-нибудь случится. Она теряет сознание. Мне страшно, что я не смогу ей помочь.

– Найди меня в следующей жизни! – Я последний раз прикасаюсь к её губам, стараясь впитать в себя из вкус, а затем подношу её руку к картине. Огонь ещё не тронул картину, и потому портал сразу сработал. Она в безопасности, и это главное.

Силы начинают меня покидать, и я ползком выбираюсь в коридор, как могу спускаюсь по лестнице и не задумываясь открываю входную дверь в дом. Она поддаётся мне. Впервые за сто пятьдесят лет. За ней лежит долгожданная свобода. Я выхожу на улицу.

Солнечные лучи приятно ласкают кожу. От насыщенного свежего воздуха голова идёт кругом, но это скорее вызывает во мне чувство эйфории, нежели обеспокоенность. Пахнет лесом, яблоками и морем. Я падаю на колени, опьяненный природой вокруг меня. Касаюсь слегка влажной земли руками и понимаю, что это сработало. Огонь любящего сердца снял проклятье. Я больше не узник. Я больше не монстр. Прямо передо мной появляется поток чистого белого света, он разрастается, пока не заполняет всё, что окружающее пространство. Я хочу удержать это мгновение, но понимаю, что не могу. Я знаю – это конец. Долгожданный конец. Я зажмуриваю глаза и одинокая слеза скатывается по моей щеке. Я умираю. Я счастлив. Я сломлен. Я свободен. Спасибо тебе, Стейси, что подарила мне этот миг.

Глава 21 Человек умирает тогда, когда умирает последнее воспоминание о нём. "Гарри Поттер и Орден Феникса", Джоан Роулинг

Первое, что сразу же привлекает мое внимание, когда я начинаю приходить в себя – это неприятный, раздражающий писк прямо возле уха. Но я не могу разлепить веки, чтобы определить источник звука. Они будто налиты свинцом. Затем появляются голоса. Некоторые из них знакомые. Я узнаю высокий голос Матильды и более тихий мамы. Мне пока не удаётся разобрать, о чем именно они говорят, но интонации взволнованные. Как мне дать им знать, что я тоже здесь? Я очнулась. Если бы я только могла открыть глаза.

– Ну же, Лилиан, вы не можете винить меня в случившимся больше, чем я сама себя виню…

– Матильда, ты должна была рассказать нам все о том мужчине. Мы было подумали, что она встречается с Дэвидом, а тут такое несчастье…

О чем, черт возьми, они говорят? Прилагаю еще одно усилие, и веки наконец открываются, но яркий белый свет люминесцентных ламп режет глаза, и мне требуется время, чтобы к нему привыкнуть.

– Никто не мог предположить, что их роман так… – голос Матильды обрывается, когда наши взгляды встречаются. – Очнулась!

Обе женщины торопливо подходят ко мне, обступая с двух сторон. Я оглядываюсь, стараясь определить, где именно нахожусь. Светлую и просторную палату заливает солнечный свет. На столике у дальней стены стоят несколько букетов цветов. Сама я лежу на больничной койке, утыканная проводами, а рядом пищит аппарат, считывающий мои жизненные показатели. На глазах мамы проступают слёзы.

– Цветочек, мы так волновались! – ее голос дрожит. – Папа отошел за кофе, но скоро будет здесь. Ты была без сознания двое суток. Хвала Господу, что все обошлось!

Я вглядываюсь в её обеспокоенное лицо, пытаясь понять, как именно здесь оказалась, но мозг никак не может восстановить последние события. Я обращаю свой взгляд к Матильде, и на её и без того тревожном лице проскальзывает странное выражение.

– Ка-ак… – я закашливаюсь от усилий. Голос меня не слушается. – Как я здесь оказалась?

Матильда берет меня за руку.

– Разве ты не помнишь? – Её голос звучит слишком ласково, слишком осторожно. – Ты была в галерее, работала над проектом допоздна, и видимо была не очень осторожна со свечами. Произошел небольшой пожар. Никто не пострадал, но ты надышалась дымом. Слава Богу, тебя нашел Дэвид.

Пожар. Я действительно помню пожар… Дым, пламя. Только вот… В моей голове будто щелкает выключатель. Я резко поднимаюсь на кровати, задев пару проводков, от чего прибор начинает издавать абсолютно неадекватные звуки, сигнализируя о том, что что-то идёт не так. Но мне уже не важно, что происходит в данный момент, ведь я вспомнила. Я знаю, что случилось. Дэниэль. Я сожгла Дэниэля.

В комнату вбегает медсестра и старается уложить меня обратно в кровать.

– Мисс, вам нельзя вставать. Мисс, пожалуйста, ложитесь обратно!

Но я не слушаю её.

– Картина! Матильда, что с картиной? – Мои глаза наполняются слезами, когда я улавливаю сочувствие во взгляде тети.

Она отходит почти что к двери, покачивая головой, в то время как, мама прижимает меня к себе, стараясь тем самым помочь медсестре вернуть на место все приборы.

– Стейси, – её голос надрывается, – мне так жаль. Так жаль, я не знаю, как сказать… но портрет, он. Он пострадал при пожаре. Его больше нет.

"Его больше нет. Его больше нет. Его больше нет". Слова эхом разносятся в моем сознании. Его больше нет. Дэниэля больше нет. Я перестаю сопротивляться, потому что силы вновь покидают меня.

– Девочка моя, Матильда рассказала нам, что у тебя был молодой человек в Руане, но у вас ничего не получилось. А ты так сильно загрузила себя работой в последние дни, что в итоге уснула прямо в кабинете и сбила свечу на пол… Но не вини себя в том, что произошло. Пострадало не так много, господин Ришар нисколько не сердится на тебя. Ведь так?

Вряд ли мама обращается ко мне в этот момент, поэтому я не должна отвечать. Медсестра заканчивает свои манипуляции, а затем шепотом спрашивает у мамы.

– Мы можем увеличить дозу успокоительного? Видимо, у неё все еще шок от пережитых событий. Так бывает, когда пациент сталкивается с чем-то травмирующим. Обычно, отдых помогает.

– Пожалуйста, – отвечает та.

Я ощущаю, как мое тело начинает медленно расслабляться, когда лекарство поступает в кровь. А затем я отключаюсь.

В следующее мое пробуждение в палате находятся только родители. Мне удается их напугать, потому что первое, что я делаю, открыв глаза, начинаю рыдать навзрыд. Я плачу до потери дыхания, я скулю, вою и кричу. До тех пор, пока меня снова не накачивают успокоительным, и я снова не отправляюсь в небытие.

Так происходит несколько раз, прежде чем мне удается взять эмоции под контроль. Точнее, мне хотелось бы верить, что я беру их под контроль. На самом же деле это сказывается действие успокоительных лекарств. Я больше не плачу, не кричу и не буйствую. Я практически перестаю реагировать на то, что происходит вокруг. Смотрю в одну точку, не отвечаю на вопросы, не поддерживаю беседу, лишь живу в своих мыслях. В мыслях о нем, и о том, как я его потеряла. Дни и ночи смешиваются в одно, время перестает иметь хоть какое-то значение. Меня навещает Дэвид. Ко мне приходит Матильда. Родители по очереди дежурят в палате, но я игнорирую всех.

Это было жестоким наказанием с его стороны – спасти меня, когда я готова была уйти вместе с ним. Он сделал этот выбор за меня, как когда-то его сделали за него. Интересно, где он сейчас? Обрел ли долгожданный покой? Как же несправедливо. Несправедливо было отправить меня назад. Ведь я теперь не знаю, как жить дальше без него. Я не знаю, кто я теперь, после него. И есть ли я вообще после.

Первые свои слова я говорю в день выписки, когда за мной приезжает Дэвид. Физически я полностью восстановилась, но у врачей остались опасения по поводу моего эмоционального состояния. Они считают, что я пережила нервный срыв, и потому рекомендовали не оставаться одной в ближайшее время. Родители решили, что мне будет лучше пожить какое-то время у них. В доме моего детства. Прежде чем я полностью не оправлюсь. Знали бы они хоть что-то о моих душевных ранах. Но я никогда не расскажу им правду. Просто не смогу. Она умерла там, в поместье, вместе с картиной и с человеком, которого я любила.

Дэвид ждёт меня у выхода из палаты, держа в руках мои сумки. Как всегда рядом. Как всегда готов мне помочь. Я была несправедлива к нему эти дни. И не только к нему. К родителям, Матильде, медицинскому персоналу. Они не заслужили моего молчания, того, как я игнорировала их присутствие, просьбы и вопросы. Но у меня не было слов. Мне казалось, что если я раскрою рот, то сразу начну говорить о нём и выдам те тайны, которые поклялась похоронить. И без того слишком большое количество людей знает правду. Правду обо мне и о призраках, которые будут преследовать меня всю оставшуюся жизнь.

В прошедшие дни моего молчаливого протеста, я охраняла мою боль, мои страдания и воспоминания. Я не хотела ни с кем делиться даже крупицами чувств, отравляющими меня день ото дня. Я ревновала свои мысли к тем, кто знал о Дэниэле, потому что… потому что это только моя трагедия. Сейчас я понимаю, как это было эгоистично. Но не тогда. Тогда мне хотелось, чтобы моя тайна оставалось только моей тайной, а наше проклятие принадлежало только нам. Но это никогда не было правдой. Это проклятие принадлежало Катрине, связало Дэниэля и Елену, а я была лишь той, кто разрушила его, отдав взамен слишком большую и значимую часть себя. Ту, что любила эту жизнь. Ту, что горела своими мечтами и идеями. Ту, что умела радоваться.

Я встаю с кровати и проходя мимо Дэвида, наконец, произношу первые за несколько дней слова.

– Я ценю нашу дружбу.

Дэвид лишь с грустной улыбкой кивает мне в ответ, а затем мы молча продолжаем свой путь. Но молчание никогда не было нашей проблемой.

– Лилиан, Марселье никогда не откажется от ребенка, ты же знаешь его. Он будет бороться до конца, и скорее всего, суд встанет на него сторону.

– Ну как ты можешь так говорить? Орели всю жизнь положила на воспитание сына, а этот мерзавец собирается отобрать его лишь потому, что у него есть связи? Это бесчестно, Фабио, бесчестно! – Мама размахивает ложкой с остатками соуса так яростно, что несколько капель попадают мне на футболку. – Ох, цветочек, прости, пожалуйста! Я просто в такой ярости, зла не хватает…

Я встаю из-за стола, как всегда ломящегося от еды. Однако у меня совсем нет аппетита, хотя я заставляю себя есть каждый день. И слушать разговоры родителей о работе, политике, общих знакомых. Каждый день я сижу с ними во время трапез, практически давясь едой. Но я уже принесла слишком много волнения в их размеренную жизнь, и не хотела, чтобы мой отказ от приема пищи стал очередным пунктом на повестке дня.

– Ничего, мам, я быстренько переоденусь и спущусь. – Я целую её в макушку и поднимаюсь в свою спальню.

Комната, в которой я выросла, осталась нетронутой с того момента, как у меня появилось собственное жилье. Всё те же голубые стены с бело-розовыми облаками, пушистый кремовый ковер, огромная кровать с радужным покрывалом у дальней стены и моё маленькое убежище, выстланные подушками на подоконнике. Из мебели лаконичный комплект – шкаф, комод и письменный стол, над которым висит доска желаний. Я подхожу к ней и в очередной раз окидываю взглядом картинки, закрепленные цветными булавками. Жизнь моей мечты.

Маленький белый домик с деревянными узорчатыми ставнями, окруженный палисадником. В моих грезах он находится в некотором отдалении от деревни. Рядом есть речка, лес и бесконечные лавандовые поля. Небольшая мастерская рядом с домом, обвитая лозами винограда. В ней я могла бы рисовать, лепить из глины, а потом ездила бы на ярмарку и продавала свои работы. Бежевая Vespa с корзинкой спереди, из которой торчат тюльпаны и пару багетов белого хлеба. Собака – мраморная австралийская овчарка. Я часто представляла, как мы с ней рано утром бродим по округе. Я собираю маленькие букеты цветов, а она резвится рядом, охотится на бабочек, наслаждается теплыми лучами солнца. Мой взгляд цепляется за ещё одну картинку. На ней мужчина и женщина, изображенные со спины, гуляют по пляжу и держатся за руки. На женщине красивый сарафан с пышной юбкой, а мужчина…я тяжело сглатываю. Мужчина чем-то напоминает Дэниэля. Высокий, широкоплечий, с темными вьющимися волосами. Чем дольше я смотрю на эту фотографию, тем отчетливее вижу на ней нас с ним. Где-то в параллельной вселенной. Горечь подступает ко рту от этих несбыточных грез.

Я срываю карточку с доски и бросаю её в мусорку. А затем недолго думая проделываю это со всеми картинками. На стене остаются десятки булавок с оставшимися кое-где клочьями бумаги. А все мои мечты и желания, тщательно взращиваемые годами, оказываются погребенными в мусорной корзине. Там им и место. Я без сожаления разворачиваюсь к шкафу и надеваю на себя первую попавшуюся футболку. Забота о внешнем виде сейчас находится где-то в самом конце списка моих приоритетов. Впрочем, как почти любая другая вещь, не имеющая никакого смысла без него.

Когда я захожу на кухню, папа отрывается от тарелки и как бы невзначай интересуется.

– Ну что, завтра первый рабочий день после командировки. Не волнуешься?

Я присаживаюсь за свое место, тщательно обдумывая ответ. Завтра я действительно отправлюсь в офис. Но не для того, чтобы снова приступить к работе. Я собираюсь уволиться из фирмы. Деньги, которые я получила за эти два месяца смогут обеспечить мне нормальное существование до тех пор, пока я не решу, чем хочу заниматься по жизни. Сейчас я не хочу ничего, но это другая проблема. Я буду двигаться шаг за шагом.

– Да, – после небольшой заминки отвечаю я. – Всегда немного волнительно возвращаться туда, где ты давно не был.

"Туда, куда ты возвращаться не хочешь", – возникают слова в моем сознании, но они так и остаются невысказанными.

– Папа отвезет тебя в офис, а по дороге на работу заедет к тебе на квартиру, завезет сумки. – Она берет меня за руку. – Ты уверена, что хочешь вернуться к себе? Прошла всего неделя. Ты можешь оставаться у нас сколько хочешь, ты же знаешь это, верно?

Всего неделя. Неделя бессонных ночей и бессмысленных дум. Неделя тихого плача в подушку и сожалений о прошлом.

– Да, мам, я уверена. Спасибо вам за всё, но со мной всё будет в порядке. Обещаю.

– Милая, – папа встревает в разговор. – Мы же видим, что не все в порядке. Просто мы хотим быть уверены, что ты это знаешь. Мы рядом. И всегда готовы поговорить о том, что случилось. О том парне, с которым ты встречалась…

– Пап! – укоризненно восклицаю я.

Мама лишь крепче сжимает мою руку.

– Цветочек, я же вижу, что ты расстроена так сильно не из-за пожара. Тут замешаны дела сердечные. Но почему ты даже не рассказала нам о нём?

– Это… слишком болезненно, я пока не готова, – удается мне выдавить скупой ответ.

– Ты его так сильно любила?

Мои челюсти сжимаются. Я не хочу отвечать на этот вопрос и всё же тихонько киваю головой.

– А он любил тебя? – вкрадчиво спрашивает мама.

– А как это можно понять? – с едва заметной усмешкой отвечаю я.

– Поверь мне, это можно понять. По мелочам. Таким как взгляды урывками, осторожные, порой незначимые прикосновения, на первый взгляд такие обыденные… но когда любишь, тебе хочется сохранять контакт с этим человеком, как можно больше. Это можно понять по поступкам, по ежедневной заботе, по вопросам, которые он задаёт, выдающим его беспокойство… – Она переводит ласковый взгляд на папу. – Или по большим вещам, таким, как жертвенность. Когда твое счастье ставят превыше своего собственного. Когда ты ни на долю секунды не сомневаешься, что этот человек готов отдать за тебя жизнь. Пусть ты никогда бы и не допустил подобного.

В комнате повисает молчание. А затем раздается мой голос, тихий, глухой, как будто бы принадлежащий не мне.

– Он… да, он любил. – Слеза скатывается по щеке и разбивается о край стола. – Даниэль любил меня.

Утром следующего дня я впервые за долгое время привожу себя в порядок. В моей новой реальности это означает, что я мою голову и надеваю что-то помимо тренировочных штанов и растянутых футболок. Вчерашний разговор о Дэниэле закончился так же быстро, как и начался. Я не могла говорить и нем, и родители быстро это смекнули. Поэтому они оставили меня в покое и вернулись к обсуждению деталей развода Марселье и Орели.

Когда мы с папой едем в офис, радио становится отличным способом скрасить неловкость молчания, повисшего между нами. Раньше такого не случалось. Я всегда активно участвовала в любых беседах родителей, поддерживала любую, даже самую банальную тему, активно спорила и выражала свои мысли. Но после случившегося между нами образовалась стена. Стена из недоговоренностей, тайн и боли, о которой они никогда не узнают. А оттого они не смогут помочь мне справиться со всем этим. Мне просто необходимо остаться наконец одной. Принять произошедшее и понять, как именно двигаться дальше. И самое главное куда.

Я думала, что потеря Дэниэля сломает меня. И в какой-то степени так оно и есть. Я лишилась важной части себя, но в то же время появилось нечто другое. Пожар, что я разожгла, будто бы очистил мой разум и многое прояснил. Взять хотя бы тот факт, что я решила закончить карьеру, так тщательно выстраиваемую годами.

Когда мы подъезжаем к трехэтажному кирпичному зданию, в котором расположен мой офис, отец заглушает музыку и берет меня за руку.

– Стейси, я вижу, что сейчас ты абсолютно потеряна. Потеряна почти так же, как двадцать лет назад, когда ты только стала членом нашей семьи… – Слова явно даются ему с трудом, но он продолжает. – Мы с мамой не хотим давить на тебя, ведь ты уже взрослый человек, и сама способна принимать решения. Просто не забывай, что именно помогло тебе вновь обрести себя в тот раз. Отказаться от всего, что ты любишь, от вещей, в которые веришь и от людей, которые тобой дорожат, – не лучший способ вновь обрести свой путь. Однако, я понимаю, что тебе нужно пространство. Пространство для размышлений и некоторых скитаний… просто знай, что там, на том конце пути тебя любят и ждут.

Мне еле удается сдержать слёзы от этих его слов. Ведь нет ничего лучше ощущения того, что где-то на свете есть место, в котором тебе всегда рады. Я обнимаю папу и какое-то время позволяю себе просто насладиться его теплыми объятиями. Когда мы прощаемся, я понимаю, что мне стало легче. Немного, но легче. И это придало мне смелости.

Когда я захожу в кабинет господина Жеванни, он встречает меня распростертыми объятьями.

– Девочка моя, как же я тебе рад! – Он слегка приобнимает меня за плечи, но спешно отстраняется. – Присаживайся. Вот. Скорее-скорее. Я хочу знать все. Клод Ришар! О-хо-хо! Поверить не могу, что ты справилась так блестяще. Клиент предоставил тебе просто замечательные рекомендации. Ни то, чтобы я сомневался в тебе, но сама знаешь, первое серьезное задание и ты справилась потрясающе… Я жажду подробности! Воды?.. Нет? Ох, я в полном восторге. Считай все наши договоренности в силе. Предоставлю тебе команду. Пока парочку стажеров, но надо же с чего-то начинать, верно? И…

– Господин Жеванни? – я стараюсь прервать поток его мысли, прежде чем он зайдет слишком далеко, но мне не удается.

– …моя помощница уже в курсе, документы готовы, а средства уже должны были быть перечислены тебе на счет. Но это конечно все формальности, ведь…

– Господин Жеванни! – громко повторяю я, и он наконец обращает на меня внимание.

– Ох, да, я снова заболтался, а нам бы приступить к делу…

– Господин Жеванни, я увольняюсь.

Шеф откидывается в кресле с выражением некоторого недоумения на лице.

– Как увольняешься? Мы же говорили о повышении.

– Да, но обстоятельства моей жизни немного изменились. Понимаю, что это очень неожиданно с учетом моих предыдущих планов, но…я больше не могу работать у вас. Или где-либо ещё. Поэтому я хотела бы попросить у вас пойти мне навстречу, и оформить все как можно быстрее. Знаю, это большая просьба, но я больше не смогу быть вам полезной. Мне очень жаль, ведь я так благодарна вам. За всё.

Господин Жеванни некоторое время молчит. На его обычно добродушном слегка полноватом лице залегли морщины. Он нервно постукивает пальцем по столу, обдумывая мои слова.

– Ты уверена в своем решении? – наконец спрашивает он.

– Как никогда раньше…

– Что ж, Стейси, мне жаль такое слышать от тебя. Ты была ценным сотрудником, и мне не хочется терять тебя, но и насильно я не могу тебе я удержать. – Он кивает сам себе, а затем продолжает. – Я удовлетворю твою просьбу, если ты удовлетворишь мое любопытство. Расскажи мне побольше об этом необычном человеке, на которого ты работала два месяца. Клоде Ришаре. Он легенда, и мне всегда хотелось узнать его лучше. Идет?

Я тяжело сглатываю. Я не хочу говорить о Клоде Ришаре. О поместье. Об искусстве. Я не готова. Но я так же не хочу оставаться здесь дольше, чем это необходимо. Поэтому я набираю в грудь побольше воздуха и начинаю свой рассказ. Сухой, профессиональный рассказ, лишенный подробностей, умалчивающий большинство фактов, но все же удовлетворяющий любопытство моего босса. Я говорю о событиях последних двух месяцев, как будто бы являлась лишь сторонним наблюдателем. Как будто они не перевернули мою жизнь. Господин Жеванни кивает и изредка задает вопросы, а через пару часов подписывает бумаги о моем уходе. Я тепло прощаюсь с коллегами, и покидаю офис с еще более легкой душой. Теперь я свободна. Что дальше?

А дальше я впадаю в забытье, отвлекая себя домашними делами. Вернувшись в свою небольшую, но уютную квартиру, я решаю отдраить её до блеска. Уборка всегда хорошо прочитала мою голову. Я пересылаю все, вплоть до окон с внешней стороны. Я перестирываю все текстильные изделия, которые нахожу. Заказываю продукты, чтобы пополнить пустой холодильник. Оплачиваю счета, создаю таблицу с расходами на следующие месяцы, и в третьем часу ночи наконец сажусь с бокалом вина перед телевизором. И включаю первое, что приходит на ум. "Кейт и Лео". После первой бутылки вина идёт вторая, и я сопровождаю ее еще одной мелодрамой. На этот раз моим спутником является Киану Ривз в "Доме у озера". В начале третьего фильма, я наконец отключаюсь и просыпаюсь лишь в обед следующего дня.

Похмелье преследует меня до самого вечера, пока я не открываю новую бутылку вина и не включаю сериал "Чужестранка". Я смеюсь и рыдаю вместе с Клэр и Джейми на протяжении всей следующей недели. Днём я убираюсь и готовлю, а в ночи напиваюсь до беспамятства. И это явно не та терапия, на которую я рассчитывала.

Родители звонят каждый день и порываются навестить меня, на что я отвечаю вежливым отказом. Мне слишком хорошо в моем мире боли, слез, фильмов и белого сухого вина. Однако на десятый день моего феерического запоя я решаю сделать что-нибудь другое. Я достаю холст и грифель. И начинаю писать. Я пишу портрет Дэниэля.

Признаться честно, у меня получается намного хуже, чем у Елены. Мне никак не удается с точностью передать черты такого знакомого лица. Я плохо рисую красками, поэтому мне удается сделать лишь скетч, набросок, и тем не менее мне хочется верить, что это позволит переместиться к нему, хотя бы на мгновение. Я касаюсь холста, но ничего не происходит. Моё сердце замирает, а в следующее мгновение я разрываю портрет. И иду за очередной порцией вина.

В конце концов организм не выдерживает выпавшей на его долю невзгоды, и почти три дня я испытываю симптомы самого настоящего отравления. Хорошенько очистившись, я решаю заменить алкоголь на осознанный образ жизни, пробую заниматься йогой, медитациями и различными практиками на отпускание прошлого. Через три дня алкоголь возвращается. Пускай и в меньших количествах. Я в четвертый раз сажусь пересматривать сериал "Чужестранка".

Похожие дни сменяют друг друга, а мое состояние не улучшается. Бутылка вина и пульт от телевизора становятся моими лучшими друзьями. Доставщик суши, вероятно, скоро закроет кредит за колледж, благодаря чаевым, которые я оставляю ему каждый день, а мой тщательно разработанный финансовый план рушится с каждой минутой.

Мне кажется, что уже ничто не сможет выдернуть меня из моего кокона вплоть до неожиданного звонка, вырвавшего меня из винной комы где-то через две недели после того, как я уволилась.

– Алло? – Я поднимаю трубку, не успев прочитать, кто именно звонит, но заметно расслабляюсь, когда узнаю голос Дэвида.

– Стейси, привет…

– Аааа… привет, Дэвид! Который час? Мне кажется, что сейчас середина ночи…

– На самом деле, раннее утро, однако, я… мне нужно тебе кое-что сообщить. Это очень важно. Ты слушаешь?

Я неуклюже поднимаюсь на диване, пытаясь сосредоточиться на словах друга. Если это будет очередное признание в любви, то время он выбрал неподходящее.

– Да, я слушаю, что ты должен мне сообщить?

– Господи Ришар, он… скончался от инфаркта несколько часов назад. – В трубке повисает пауза. – Я… мы с Матильдой в больнице сейчас. Она вне себя от горя и… я понимаю, Стейси, что тебе очень непросто. Ты оставила все произошедшее позади, однако, я решил, что ты должна знать. Ты нужна ей. Она плохо справляется, и у неё… больше нет никого кроме тебя, чтобы поддержать.

Я подтягиваю колени к груди и откидываю голову назад на спинку дивана. Сколько боли может вынести один человек? Это когда-нибудь закончится? Глаза наполняются влагой, и я бросаю взгляд на окно. Каждому человеку нужно знать, что есть такое место, где его ждут. И сейчас меня ждут там. В Руане. В поместье Де Лабом. А значит я буду там.

– Дэвид, я приеду. Сегодня. Я приеду и буду с ней. Только…

– Я знаю, Стейси. Не переживай, потому что я буду с тобой. Напиши, во сколько прибывает поезд и я встречу тебя, идёт?

– Идёт.

Я завершаю вызов и изо всех сил сжимаю телефон в руке. Я буду там, где должна. Вот он, мой шанс на исцеление. Я встречусь со своими страхами лицом к лицу.

Глава 22 В конце концов люди всегда возвращаются обратно. "Три товарища", Эрих Мария Ремарк

– Боже, Ты видишь нашу скорбь из-за того, что внезапная смерть унесла из жизни слугу твоего Клода Рене Ришара; яви Своё безграничное милосердие и прими его в Свою славу. Через Христа, Господа нашего. Вечный покой даруй усопшим, Господи, и свет вечный да сияет им. Да покоятся в мире. Аминь.

Священник заканчивает молитву, после чего каждый из собравшихся бросает цветы на крышку гроба. Помимо Дэвида, Матильды и меня проститься с господином Ришаром пришло достаточно много людей. Об этом позаботился Дэвид. Он решил не делать публичных заявлений, однако связался с некоторыми давними знакомыми бывшего босса, чтобы отдать ему дань уважения и устроить достойный уход из жизни. Большинство из них мне не знакомо. Все они так или иначе являлись деятелями искусств. Из собравшихся я узнаю лишь друзей Дэвида, с которыми пару месяцев назад мы ужинали в ресторане. Родители тоже хотели приехать ради меня, но папа свалился с гриппом и мама решила остаться ухаживать за ним. Не могло быть иначе.

Дэвид занимался всей организацией сегодняшнего дня, кроме части с поминками. Здесь никто не справился бы лучше Матильды. Последние три дня, что я провела в Руане, мне удавалось загружать себя делами, предлагая любую помощь. Лишь бы отвлечься от грустных мыслей. Я обзванивала людей по списку, предоставленному Дэвидом, закупала продукты, связывалась с поставщиками цветов и кейтерингом, но и этого было не достаточно. Я старалась проводить как можно больше времени с тетей, которой держалась как всегда достойно, но по её рассеянным взглядам, нескоординированным движениям и забывчивости я осознавала, что душа её разрывается, а сердце наполнено болью. Мои попытки достучаться до неё были тщетны, поэтому я делала только то, что могла – была рядом.

Дни были заполнены, но вот ночи… Ночью появлялись демоны. Кружили надо мной, впивались когтями, не давая сомкнуть глаз, и тогда я бродила. Бродила по поместью, позволяя себе заглядывать в те уголки, которые раньше были для меня закрыты. В моем времени. В те несколько дней, что я прожила у Дэниэля, он показал мне каждую из комнат и теперь прогуливаясь по знакомым, но одновременно чужим коридорам, я чувствовала его присутствие в каждом уголке дома.

Похороны проходят на кладбище, расположенном совсем недалеко от деревни, до поместья отсюда можно дойти пешком, и мне очень хочется воспользоваться этой возможностью. Проветрить голову, прогуляться одной. Но сегодня у меня нет времени на подобные вольности, потому что я обещала быть рядом. Впереди нас ждут поминки, а это значит, что две дюжины людей соберутся в доме и будут вести светские беседы и делиться воспоминаниями об усопшем на протяжении нескольких часов. Матильде не вынести это в одиночку. Поэтому все собравшиеся рассаживаются по машинам и отправляются в поместье, где на заднем дворе расставлены столы с угощениями. Погода для такого печального дня стоит прекрасная. Если бы не традиционный для траура черный цвет одежды, можно представить, что поводом собраться служит свадьба или чьи-то именины.

На протяжении часа я перехожу от одной группы людей к другой, принимаю и раздаю соболезнования, рассказываю о том, как познакомилась с господином Ришаром, и вежливо слушаю ответные истории. Однако все это время я стараюсь не упускать из вида Матильду, которая предпочитает сидеть в дальнем углу, в стороне ото всех. Мы с Дэвидом по очереди дежурим рядом с ней и не оставляем надолго одну. В итоге через какое-то время к ней подсаживается отец Ральф, и её взгляд наконец проясняется. Она будто бы оживает, беседуя с ним, и несколько раз её губы трогает улыбка, немного печальная, но все же улыбка. Они беседуют около получаса, прежде чем священник прощается с ней. Он подходит ко мне и кивает.

– Большое спасибо за приглашение, но пришло время мне удалиться.

– Это вам спасибо, отец Ральф! За всё. За то, что смогли найти нужные слова, чтобы поддержать Матильду. Она сама не своя в эти дни.

– И это не удивительно, дочь моя. Потери близких меняют нас. Но это не означает, что они должны полностью затушить наш внутренний свет. Если в вашем сердце есть место для любви, то вы уже спасены. Господь рядом с вами. Если человек, которого вы любите, покинул вас, это не означает, что и любовь вас покинула. Именно за неё вы должны держаться в эти темные времена. Именно она становится вашим утешением. Не бегите от нее. Не страшитесь своих чувств. Призовите их, проживите. Ведь любимые никогда не покидают нас насовсем. Они живут в нас. Они всегда рядом.

Он кланяется и уходит, а я какое-то время стою совершенно неподвижно, обдумывая услышанное. Переживая нечто травмирующее, люди действительно чаще притупляют боль и уходят в деградацию, нежели в процесс, способный исцелить израненную душу. Первые недели я занималась саморазрушением, но звонок Дэвида все изменил. Я приехала туда, где во мне нуждались, и разделила горе с теми, кто мне дорог. И мне стало немного легче. Я встречаюсь взглядом с Дэвидом, в этот момент говорившим с Эмильеном, и одариваю его легкой улыбкой. Затем я замечаю, что Матильда в этот момент наблюдает за мной, её взгляд по-прежнему печален, но она больше не потеряна. Люди могут справляться с утратой , призывая на помощь любовь, а не отказываясь от неё. В этот самый момент, я осознаю, как крепко все мы связаны друг с другом. У каждого из нас своя история, свой путь, но мы есть друг у друга, и это никогда не изменится.

Последние гости уходят около шести часов вечера, и оставшись втроем, мы садимся в гостиной и откупориваем бутылку выдержаного портвейна из погреба господина Ришара.

– За тебя, Клод. – Матильда приподнимает рюмку. – Ты прожил достойную жизнь, хотя я и считаю, что ты мало сделал для самого себя. Но я буду вечно благодарна судьбе, что эта честь выпала мне. И если бы у меня была возможность повернуть время вспять, я бы ничего не меняла.

– За господина Ришара! – вторим мы с Дэвидом, и не чокаясь выпиваем первую рюмку до дна.

– Мне всё-таки не верится, что его больше нет… – тихо произносит тетя. – Я не знаю, что теперь буду делать. Как будто ушел смысл жизни…

– Ну, тетя, только не говори, что смысл твоей жизни придавала уборка за кем-то…

– Уборка нет, а вот забота о ком-то – другое дело. Я правда любила заботиться о нём и об этом доме… запомни, деточка, не все рождаются, чтобы освещать небосвод. Некоторым предначертано зажигать свет в других, и я своей ролью довольна.

– Очень глубокая мысль, мадам Лонд! – поддерживает ее слова Дэвид. – Но Стейси у нас звезда, а звездам порой очень тяжело поверить, что не все хотят сиять так же ярко.

– Ох, перестаньте! – я легонько стучу Дэвида по плечу, а затем мы выпиваем еще по одной рюмке "за звезды".

– Ну дом то никуда не денется…а что насчет?.. Или пока не уместно говорить о завещании? – интересуюсь я. – Это так странно… Меня наняли, чтобы сделать опись всего того, чем владел господин Ришар прямо перед… перед тем, как он скончался. Неужели он знал?

– У него было больше секретов, чем ты думаешь, Стейси, поэтому вполне вероятно, – отвечает Дэвид. – Насчет завещания, кстати…адвокат позвонил час назад и перенес завтрашнюю встречу на пару дней. Он сказал, что в тот момент, когда будут зачитывать завещание, должны присутствовать все, кто в нем упомянут. Какой-то его знакомый не смог прилететь на похороны по личным обстоятельствам, и поэтому нам придётся ждать до пятницы. Стейси, ты останешься?

– А я есть в завещании? – удивляюсь я.

– Не думаю, иначе с тобой связался бы его адвокат, – немного смущенно отвечает Дэвид, а затем едва кивает в сторону Матильды, чтобы та не заметила. – Но может…

– Да, пожалуй я могу остаться до пятницы, если вы не против, тетя.

– Разумеется, милая, я буду только рада, – Матильда ласково похлопывает меня по руке. – Что ж, день был долгим, не стоит ли нам всем немного отдохнуть?

– У меня есть пару незавершенных дел в городе, – отвечает Дэвид, скорчив гримасу, – так что, пожалуй, вы правы. Хочется поскорее завершить этот сложный для всех день.

Мы провожаем Дэвида, а затем расходимся по своим комнатам. Я ложусь на кровать, готовясь к очередной бессонной ночи, но неожиданно решаю впустить в свой разум мысли о Дэниэле. Я представляю себе его живым. Я думаю о том, как мы с ним вместе готовим завтрак на кухне нашего деревенского домика. Как наш пес прыгает и лает, зазывая нас на прогулку к реке. Я представляю его улыбку, как я целую его шрам на губе, как провожу руками по его шелковым вьющимся волосам, и все эти мысли на удивление успокаивают меня, как бы укутывая в кокон тепла и мягкости. И убаюканная сладкими грезами, я впервые за долгое время крепко засыпаю.

Следующие дни проходят как в тумане, наполненные делами и заботами по дому. Как и обещала, я остаюсь с Матильдой и помогаю ей разбирать вещи господина Ришара. Что бы ни было сказано в завещании, мы решаем собрать его личные вещи и отдать часть из них на благотворительность. Лишь в пятницу утром я наконец-то решаюсь прогуляться по округе в последний раз и навестить могилу моего бывшего заказчика. Сразу после того, как будет зачитано завещание, я уеду отсюда навсегда. Оставив прошлое в прошлом.

Поднявшись на вершину холма я вздыхаю полной грудью. Воздух, ставший таким родным за последние месяцы, наполняет мои легкие – смесь морской соли, зрелых плодовых деревьев и… дома. Не зря моя мама так любила это место. Оно особенное, таинственное и в то же время, гостеприимное. Оно может отталкивать, но лишь тех, кто слишком слаб духом, чтобы наконец открыться самому себе.

Когда я дохожу до могилы господина Ришара, то замечаю рядом свежие цветы. Должно быть кто-то из почитателей его деятельности узнал о случившемся и навестил накануне. Очень мило, что несмотря на затворнический образ жизни, Клоду Ришару не удалось полностью отвратить от себя людей. Я сажусь на скамеечку рядом с могилой и решаю наконец высказать вслух то, о чем думала долгое время.

– Добрый день, господин Ришар! – начинаю я, и усмехаюсь тому, что говорю с пустотой. – Как не прискорбно это отмечать, но сейчас мне намного комфортнее изливать вам душу, поэтому не обессудьте, но… я хочу поблагодарить вас. Если бы не разговор с вами я бы никогда не решилась на эту авантюру с Дэниэлем. И пускай моя рана все еще свежа… – Слёзы подступают к глазам. – Я благодарна, что вы рассказали мне о матери, что убедили меня в важности времени, которое мы можем провести с теми, кого любим. Дэниэль и я… я безумно страдаю, что его больше нет, но я бы никогда не простила себя, если бы не призналась тогда в своих чувствах, если бы не провела с ним его последние дни и не узнала, что такое по-настоящему любить. Пусть сейчас мне больно, но я никогда, никогда в жизни не пожалею о том, что мы были вместе.

– Как и я, мисс Прайс, – раздается тихий глубокий голос у меня за спиной.

Я замираю. Замираю от неожиданности, от шока и от смятения. Будто тысячи маленьких иголок пронзают мое тело в этот момент. Не может быть, чтобы я слышала сейчас этот голос. Должно быть мне померещилось от нахлынувших чувств, и все же… Я резко вскакиваю со скамьи и оборачиваюсь. Мои ноги подкашиваются, а голова начинает кружиться, ведь зрение явно меня подводит. Передо мной не может быть он. Дэниэль Де Лабом не может стоять сейчас всего в паре метров, одетый в модные джинсы, дизайнерские кеды и белую футболку. Я начинаю падать, но крепкие руки хватают меня быстрее, чем тело касается земли.

– Стейси, посмотри на меня! – Я пытаюсь сфокусироваться, но слёзы застилают глаза, и картинка становится размытой. Но даже размытый человек передо мной совершенно точно является Дэниэлем.

Меня окутывает его знакомый родной аромат. Древесно-цитрусовые ноты. Мои руки обхватывают его талию. И я определенно слышу его голос.

– Но, как? – запинаясь спрашиваю я, когда пальцы Даниэля начинают вытирать влагу с моих щек. – Я… я не понимаю, как ты…

– Тссс… Пожалуйста, не плачь. Я здесь, я с тобой. Это действительно я.

Но я не могу не плакать. Я утыкаюсь в теплую широкую грудь и начинаю рыдать. Рыдать от шока, от счастья, от странной смеси любви и благодарности. А Дэниэль лишь крепче прижимает меня к себе и успокаивает ласковыми словами, и нежными прикосновениями. Не знаю, сколько именно времени мне требуется для того, чтобы немного прийти в себя, но в конце концов поток слез останавливается, и мы садимся рядом на лавочке, не размыкая рук.

– Я… – Я смотрю на прекрасное лицо человека, ставшего любовью моей жизни, и не могу связать двух слов. Мне снова хочется плакать, но я стараюсь быть собранной. – Расскажи мне, пожалуйста, расскажи мне всё…

Он поглаживает большим пальцев тыльную сторону моей ладони и начинает свою историю.

– После того, как ты переместилась в свое время в момент пожара, мне наконец удалось покинуть поместье, и тогда я решил, что вот он. Мой конец. Я увидел белый свет, и решил, что наконец свободен. Сознание покинуло меня и наступила пустота. – Он делает небольшую паузу, после чего продолжает. – Однако затем чувства снова вернулись ко мне. Я очнулся на поляне у реки. Вокруг никого не было, я не понимал до конца, кто я, но точно знал где находился. Это был Мец, то самое место, где я погиб в бою в 1870 году.

Мое дыхание учащается, но я не хочу прерывать его рассказ, и пытаюсь сохранять остатки самообладания.

– Я бродил по округе до тех пор, пока не наткнулся на странно одетых прохожих. Они обратились в скорую… теперь я знаю, что есть такая служба и меня положили в больницу. Никто не мог установить мою личность, к тому же у меня было сильное обезвоживание. Я не понимал, что происходит, вокруг было столько людей, странных приборов и аппаратов. Мне давали лекарства. Приходили жандармы, но я не мог вспомнить ничего, пока однажды ночью ко мне не вернулись образы. Это была ты. Постепенно в памяти начали всплывать обрывки наших разговоров, твоя улыбка, танцы и истории. А потом вернулось все. И тогда я вспомнил имя. Клод Ришар.

– Господин Ришар? – удивленно переспрашиваю я, указывая на могилу.

– Я старался сделать всё, чтобы мне помогли связаться с ним. Это была очень трудная задача, но в итоге мне передали контакт его адвоката. С помощью устройства под названием телефон я оставил сообщение о том, кто я, и через пару часов мне позвонил сам господин Ришар. Это было десять дней назад.

– Но почему?.. Боже, почему он мне сразу не сказал?

– Я просил не говорить до тех пор, пока меня не выпустят из больницы. Было столько проблем с бумагами, но его адвокат мне со всем помогал. А затем, он просто не успел… Господин Барде несколько дней назад передал мне известие о кончине господина Ришара. А еще отдал два письма, одно из них для тебя.

Я настолько поражена тем, что услышала, что не сразу вскрываю конверт, протянутый Даниэлем.

– Ты читал его?

– Нет, только свое, – ласково отвечает он.

Я открываю сложенный пополам листок бумаги, исписанный мелким, едва разборчивым почерком и пытаюсь разобрать текст, адресованный мне.

"Дорогая мисс Стейси,

Если вы читаете это письмо, то полагаю, что мои опасения оправдались, и я покинул этот мир раньше, чем сумел вам лично сообщить, что вы не просто разрушили проклятье, а сделали это блестяще.

Вам, наверное, кажется, что я зря тут же не набрал ваш номер, как только узнал о том, что господин Де Лабом жив. Считайте, что это была мужская солидарность.

История проклятья, наложенного на Дэниэля безумно заинтересовала меня с той самой минуты, как Матильда посвятила меня в эту тайну. На протяжении некоторого времени я был лишь сторонним наблюдателем и никак не вмешивался в процесс. Но вы не знали, что наблюдал я пристально, и следил за каждым вашим шагом. Я видел, как вы подбирались к разгадке тайны, но ещё я наблюдал за вашими поражениями.

Боюсь, что вы немного разозлитесь на меня за то, что я скажу сейчас, но именно моя вина кроется за тем, что вы так и не узнали вторую часть заклятья .

Полный текст звучал так: "Если когда-нибудь девушка из рода Монвуазен и мужчина из рода Де Лабом решат соединить свои судьбы, но чувства влюбленных не будут искренними и взаимными, случится беда. Род Де Лабом прервется, а порочная душа лжеца не найдет покоя, пока грехи её не будут очищены праведным огнём любящего сердца. Если же любовь с обеих сторон будет чистой, непорочной и искренней, а каждый из влюбленных принесет добровольную жертву в пользу другого, то они смогут прожить вместе долгую и счастливую жизнь."

Когда я прочитал текст проклятья, то сразу понял, что знай вы способ, как его снять, вы с Дэниэлем не смогли бы полюбить друг другу так сильно и страстно. Ваши действия и мотивы были бы недостаточно искренними. Любовь не сыграешь, блеск в глазах не нарисуешь, а навязанную жертву добровольно не принесешь. А что такое настоящая любовь без полного и безоговорочного погружения в неё? Поэтому я позволил себе немного повлиять на обстоятельства, за что прошу прощения. Вам может показаться, что я в какой-то степени стал вашим сводником, но, поверьте, это не так. Будь ваши чувства или чувства господина Де Лабома хоть немного искусственными, он бы не находился сейчас перед вами.

К сожалению, мне не удастся наблюдать счастливый финал этой загадочной истории, однако я рад тому, что мне удалось за свою долгую жизнь приложить руку к спасению даже ни одной светлой души.

Будьте счастлива, мисс Стейси, и всегда доверяйте своим чувствам. Любовь – это единственный способ снятия даже самых страшных проклятий.

Искренне Ваш, господин Ришар"

Я дочитываю письмо, путаясь в своих мыслях. Не до конца осознавая всей правды, не понимая, как быть дальше.

– Ор помог нам, помешав… – наконец произношу я. – Это так странно. Я… я не знаю, что и думать. Просто… о, Боже, который час? Завещание, я собиралась там присутствовать. Но ты! Ты здесь, почему?

– Нам надо идти в дом сейчас, но Стейси, мы все обсудим после, хорошо? Как только зачитают завещание.

Я не могу сейчас думать о таких вещах, но понимаю, что мы должны пойти на встречу.

– Ты и есть тот знакомый господина Ришара, который должен был сегодня присутствовать?

– Видимо, да. Однако, я совершенно не знаю, по какой именно причине.

Мы заходим в кабинет господина Ришара, когда все остальные уже собрались. На лицах Дэвида и Матильды хоть и читается потрясение, но видимо адвокат уже сообщил им о Дэниэле, поэтому никто не выражает особо бурной реакции.

– Отлично, все в сборе. Приступим. Хочу подчеркнуть необычность всей ситуации, и абсолютно немыслимые обстоятельства моего знакомства с господином Де Лабомом, но все так как есть. Завещание господина Ришара было изменено за несколько дней до его смерти, поэтому я зачитаю вам последний вариант, заверенный нотариусом и составленный лично мной.

"Я, Клод Рене Решар, находясь в здравом уме и твердой памяти, настоящим заявляю, что завещаю поместье с прилежащим к нему земельным участком Дэниэлю Де Лабому…

Я издаю удивленный вздох, как и сидящий рядом со мной Дэниэль, но господин Барде продолжает.

…коллекцию картин и предметов искусства я завещаю моему помощнику Дэвиду Фостеру, а гостевой дом и все имеющиеся на счетах средства моей домоправительнице и давнему другу Матильде Лонд".

Матильда вскрикивает, а Дэвид оседает на подлокотник дивана. В комнате воцаряется полная тишина, потому что никто из нас не может переварить услышанное. Господин Ришар ушел из жизни, но после себя оставил значительное состояние, целый мир. И хранителями этого мира он назначил людей, которые сыграли важную роль на его пути.

Спустя пару часов после ухода адвоката мы все сидим в беседке, нашей странной компанией. Каждый со своей необыкновенной и запутанной историей, но нитями судьбы сплетенной вместе. Нас объединило проклятие, созданное четыре века назад, но его разрушение лишь укрепило эти узы. Дэвид и Матильда приходят в шок, узнав, что именно господин Ришар убедил мать-настоятельницу отдать мне лишь часть проклятия. Это открытие и сказанное ранее адвокатом становится предметом для оживленной дискуссии, в которой я уже не могу и не хочу участвовать. Дэниэль здесь. Он сидит рядом со мной, держит меня за руку, но между нами осталось столько всего недосказанного, столько всего… несделанного. Я больше не могу ждать той минуты, когда мы сможем остаться наедине и наконец поговорить. Но видимо Дэниэль тоже находится в нетерпении, потому что он внезапно встает.

– Прошу нас извинить, вы не против, если мы со Стейси вас покинем?

– Конечно, конечно…уверена, вам нужно так много обсудить, – отвечает Матильда. – Стейси, спасибо, что была рядом эти дни. Это было важно.

Я беру тетю за руку и крепко сжимаю ее ладонь в своей.

– Мы семья. Это не может быть иначе.

Мы с Дэниэлем прощаемся со всеми и идем в сторону яблоневого сада. Солнце уже зашло за горизонт и сад наполнен тенями, которые откидывают плодовые деревья. Мы идем молча, и меня почему-то охватывает странное волнение. Видеться с Даниэлем в картине – это было чем-то иным, нежели быть с ним в реальности. Тогда можно было притвориться, что это было лишь сном. Но теперь это реальность. Я и он. В доме, где он вырос. В доме, повидавшим столько любви и потерь.

– Ну так… эээ… ты собираешься принять поместье, которые тебе передал господин Ришар? Как теперь все будет? – Я останавливаюсь и начинаю переминаться с ноги на ногу. – Я, честно говоря, в растерянности, это все так странно. И, я так безумно хотела, чтобы все закончилось твоим спасением, но теперь я растеряна, и…

Дэниэль касается рукой моей щеки, заправляет выбившуюся прядь волос за ухо, а затем наклоняется и целует. Этот поцелуй, пусть формально и не является нашим первым, но ощущается именно так. Ведь он реальный, неторопливый и такой желанный.

– Для начала, – вкрадчиво произносит он, едва отстранившись. – Будет это…

Он снова целует меня, но уже не нежно, а со всей страстью, на которую способен. Мои ноги подкашиваются, но Дэниэль придерживает меня за талию. Я не без удовольствия отмечаю, что химия между нами осталась такой же сильной, такой же будоражащей душу, как это было в картине. Мне не хочется прерывать поцелуй, но я не могу дождаться того, что он скажет дальше.

– А потом? – спрашиваю я, переводя дыхание.

Дэниэль все еще придерживает меня за талию, а мои руки покоятся у него на плечах.

– Потом… я бы чего-нибудь поел…

– Я серьезно! – из меня вырывается смешок.

– Если серьезно, Стейси, то все, написанное мной в том письме – правда. Я люблю тебя, и хочу провести свою жизнь с тобой. При условии, что ты тоже этого хочешь… По началу будет не просто, ведь этот мир, он так далек от того, что я знал раньше… Я пока до конца не знаю, чем буду заниматься, но у меня уже есть несколько идей, которые я бы хотел обсудить с Дэвидом. Однако, это сейчас не важно. Важно лишь то, что ты скажешь? У тебя была своя устроенная жизнь, работа, так что мы можем сделать так, как захочешь ты, только скажи!

Губы немного дрожат, и непроизвольно растягиваются в улыбке, когда я смотрю на этого мужчину, который был лишь фантазией, но стал моей реальностью.

– На самом деле, после того, как я сожгла портрет, я сумела сжечь и другие мосты, которые соединяли меня с прошлой жизнью. Поэтому я готова начать жить снова, с тобой. Здесь, если ты решишь так, потому что я тоже люблю тебя, и готова поддерживать столько, сколько понадобится.

Дэниэль прикрывает глаза и не может сдержать улыбку. Он утыкается своим лбом мне в макушку, и этот момент единения становится, возможно, самым важным моментом моей жизни. Мы оба прошли сложный путь, и судьба подарила нам ещё один шанс. Шанс на любовь. Шанс на счастье. Шанс прожить достойную жизнь вместе. Все, произошедшее со мной раньше играет важную роль в настоящем, каждый шаг, сделанный мной, вел меня к этому моменту. Моменту, когда я могу начать сначала. Я уже не печалюсь об ошибках прошлого. Не страшусь невзгод будущего. Потому что у меня есть этот день, этот час и этот миг.

– Я рада, что ты сумел найти путь ко мне, – наконец шепчу я.

– Я не мог ждать следующей жизни, чтобы быть с тобой, Стейси. – Дэниэль едва касается моих губ своими в обещании того, что это только начало. – Мне нужна каждая, начиная с настоящей.

КОНЕЦ