Бутылка утраченного пророчества
Юлиана Вишневская

Давнее соперничество двух великих оракулов закончилось предательством: проигравший запечатал дар своего соперника в бутылку, обрекая того на вечные скитания. Спустя века магический сосуд прибивает к берегу тихой деревушки. Обычный парень-рыбак находит бутылку и случайно выпускает на волю древний вихрь, который наделяет его пугающе точным даром предвидения. Сначала жители считают его слова сном, но когда пророчества начинают сбываться одно за другим, парень становится местным провидцем. Всё меняется, когда на вечерний костер деревни приходит загадочный странник. Парень как раз озвучивает свое самое жуткое предсказание, а незнакомец понимает: перед ним тот самый похищенный дар, который он искал всю свою жизнь.

====================

Глава 1. Спор двух оракулов

Давным-давно, задолго до того, как на картах появились названия нынешних королевств, а моря были расчерчены торговыми путями, высоко в горах, там, где облака цепляются за острые серые пики, будто клочья изношенной шерсти, стояло святилище Эльдрен.
Это было древнее место — старше, если верить легендам, чем сами горы, его окружавшие. Приземистые каменные строения святилища, сложенные из тёмного, почти чёрного камня, вросли в скалу так плотно, что издалека невозможно было понять, где заканчивается творение человеческих рук и начинается сама гора. Ветер здесь не утихал никогда — он гудел в узких расщелинах, свистел меж колонн, поддерживающих главный зал, и приносил с собой запах снега даже в разгар короткого горного лета. По вечерам, когда солнце опускалось за западный хребет, окна святилища, затянутые тонкой промасленной кожей вместо стекла, начинали светиться изнутри тёплым, дрожащим светом масляных ламп — единственным островком тепла среди ледяной, безучастной пустоты вершин.
Именно здесь испокон веков селились оракулы — те немногие, кто рождался со способностью видеть сквозь пелену времени, различать в тумане грядущего смутные, но безошибочные силуэты будущих событий. Их было немного, этих провидцев: за век во всём известном мире рождалось едва ли десять или двенадцать человек, способных на подобное. Большинство из них рано или поздно находили дорогу в Эльдрен, ведомые то ли зовом крови, то ли необъяснимым притяжением самого святилища, будто гора сама созывала к себе тех, кому суждено было хранить её древние тайны.
В те времена, о которых пойдёт этот рассказ, в святилище жили двое, чья слава превосходила славу всех прочих оракулов, когда-либо ступавших по этим holy камням, — Корвин и Малверн.
Корвин появился в Эльдрене мальчиком, едва достигшим десяти зим, — сирота, чьи родители сгинули в снежном обвале, застигшем их караван на горном перевале. Старейшины святилища, обнаружившие ребёнка полузамёрзшим у самых ворот, поначалу думали, что он не переживёт и первой ночи. Но мальчик выжил, а спустя несколько лет обнаружил в себе дар, какого Эльдрен не знал уже несколько поколений.
К тому времени, когда начинается эта история, Корвину было около сорока — хотя годы жизни оракула сложно измерить теми же мерками, что и годы простого человека, ибо постоянное соприкосновение с потоками времени странным образом замедляло старение их тел, будто сама плоть провидцев частично существовала вне обычного течения часов и лет. Высокий, тонкий, почти хрупкий на вид, он производил впечатление человека, состоящего скорее из воздуха и тумана, нежели из плоти и крови. Его длинные волосы, выбеленные сединой куда раньше срока — считалось, что это неизбежная плата за годы, проведённые в чужих видениях будущего, — были заплетены в тонкие, замысловатые косы, спускавшиеся вдоль спины почти до самого пояса. Кожа его была бледной, почти прозрачной, с тонкой сеточкой голубоватых вен на висках, а глаза — самая примечательная его черта — казались лишёнными обычного цвета: светло-серые, почти белёсые, они при определённом освещении, особенно в сумерках или при вспышке молнии, будто становились совершенно прозрачными, отражая не окружающий мир, а нечто иное, видимое лишь ему одному.
Одевался Корвин просто, почти по-крестьянски: серая хламида из грубой шерсти, подпоясанная старой верёвкой, свитой из сушёных горных трав, обладавших, по поверьям, способностью притуплять избыточную остроту видений и не позволявших дару захлестнуть разум провидца целиком. На шее он носил ожерелье из мелких костей неведомых горных птиц — подарок его наставницы, старой прорицательницы, воспитавшей его после того страшного обвала, в котором он потерял родителей. Голос его был тихим, немного хрипловатым, будто вечно простуженным от горного холода, а движения — плавными и неспешными, будто он всегда прислушивался к чему-то, недоступному слуху обычных людей.
Малверн, в противоположность Корвину, родился не сиротой, а третьим сыном в зажиточной семье торговца шерстью из предгорного города Даррелин. Дар открылся в нём поздно, уже в отрочестве, и, в отличие от Корвина, пришедшего в святилище нищим и беззащитным ребёнком, Малверн прибыл в Эльдрен на добротном коне, в сопровождении слуги, с сундуком дорогих вещей и твёрдым намерением стать величайшим оракулом всех времён.
Внешне он был полной противоположностью своему будущему сопернику: приземистый, но крепко сложенный, с широкими, тяжёлыми плечами, будто созданными для тяжёлой физической работы, а не для тихих часов созерцания и медитации. Чёрная борода, коротко и аккуратно подстриженная, обрамляла квадратное, волевое лицо с резкими, будто вырубленными чертами. Глаза его, тёмно-карие, почти чёрные, глубоко посаженные под тяжёлыми, слегка нависающими бровями, редко смотрели прямо и открыто — в них всегда читалась некая настороженность, расчётливость, а порой — и это с годами становилось всё заметнее — плохо скрываемая зависть к тем, кто, по его мнению, получал признание незаслуженно легко.
Одевался Малверн куда более пышно, чем полагалось скромному служителю Эльдрена: тёмно-бордовые, почти пурпурные одежды из плотной тёмной ткани, расшитые по вороту и рукавам серебряной нитью в узоры, изображавшие спирали и звёзды — символы, которые он сам придумал в юности, желая подчеркнуть свой статус среди прочих учеников святилища. На поясе он носил массивную серебряную пряжку с выгравированным собственным именем — деталь, которая многим старейшинам казалась излишне тщеславной для человека, посвятившего себя служению дару предвидения, но которую Малверн демонстративно не желал снимать никогда.
Первые годы в Эльдрене Корвин и Малверн, вопреки всем ожиданиям, были близкими друзьями. Их познакомила общая наставница, старая прорицательница Ильва, взявшая обоих юношей под своё крыло практически одновременно. Вместе они постигали премудрости толкования снов и видений, вместе часами сидели у общего костра в главном зале святилища, обмениваясь первыми, ещё неуверенными предсказаниями, вместе смеялись над собственными ошибками и вместе радовались первым маленьким успехам.
Именно Корвин в те годы часто прикрывал более импульсивного и амбициозного Малверна перед строгими старейшинами, когда тот, торопясь прославиться, делал поспешные и неверные предсказания. А Малверн, в свою очередь, защищал тихого, замкнутого Корвина от насмешек более старших и высокомерных учеников, дразнивших сироту за его бедное происхождение.
Но шли годы, и постепенно между друзьями начала проступать разница, которую поначалу ни один из них не желал замечать. Дар Корвина рос и крепчал год от года с почти пугающей стремительностью: его видения становились всё яснее, всё точнее, а предсказания сбывались с такой безошибочной регулярностью, что вскоре о молодом оракуле начали говорить далеко за пределами святилища — торговцы, знатные путешественники и даже посланники дальних королевств стали специально сворачивать со своего пути, чтобы преодолеть трудный горный перевал и услышать хотя бы одно слово от юноши с прозрачными, будто затканными туманом глазами.
Дар Малверна, хотя и был по-своему силён — а он, безусловно, обладал истинными способностями провидца, иначе святилище никогда не приняло бы его всерьёз, — развивался медленнее, требовал куда больших усилий, долгих часов медитации, строгих постов и изнурительных ритуалов, чтобы достичь хотя бы части той ясности, которая, казалось, давалась Корвину почти без всякого труда. И с каждым годом, глядя на растущую славу друга, Малверн чувствовал, как в глубине его души медленно, но неотвратимо прорастает горькое, ядовитое семя зависти, которое он поначалу изо всех сил пытался задушить в себе, стыдясь подобных чувств по отношению к человеку, которого всё ещё искренне называл лучшим другом.
Кульминация этой затянувшейся, тлеющей истории наступила в ту зиму, когда обоим оракулам едва перевалило за тридцать пять — время, которое в святилище Эльдрен считалось порой полного расцвета дара провидца.
Праздник зимнего солнцестояния был главным событием года для святилища — единственным днём, когда врата Эльдрена открывались для всех желающих, будь то простые крестьяне из ближайших предгорных деревень, богатые торговцы, проделавшие долгий путь ради одного-единственного предсказания, или даже посланники королевских дворов, инкогнито явившиеся узнать свою судьбу. В главном зале, обычно тихом и почти пустом, в этот вечер яблоку негде было упасть: сотни свечей и масляных ламп заливали помещение тёплым, мерцающим светом, отражавшимся от тёмного каменного свода, а в огромном очаге у восточной стены полыхал костёр такой величины, что его жар ощущался даже у самого входа.
Именно в разгар этого праздника, когда старейшины святилища в парадных одеяниях восседали на своих местах вдоль стен, а гости и просители толпились в центре зала в предвкушении обещанных этой ночью откровений, случилось то, что впоследствии многие назовут началом конца дружбы двух великих оракулов.
Среди гостей той ночью оказался странствующий путник по имени Ансель — купец средних лет, чьё лицо было наполовину скрыто капюшоном дорожного плаща, а за плечами висел потрёпанный, повидавший многие дороги мешок. Никто в зале прежде не встречал этого человека, и никто из старейшин не мог сказать наверняка, откуда он родом и куда держит путь — сам путник о себе распространяться не спешил, отвечая на расспросы уклончиво и скупо.
Именно эта неизвестность и подтолкнула одного из младших старейшин, желавшего развлечь знатных гостей праздника, предложить своеобразное состязание: пусть оба лучших оракула святилища, Корвин и Малверн, чья растущая соперничество давно уже не было секретом ни для кого в Эльдрене, попробуют предсказать судьбу этого случайного, никому не известного путника — независимо друг от друга, не советуясь и не подслушивая предсказание соперника.
Малверн, чьё самолюбие давно жаждало возможности публично доказать, что он ничем не уступает Корвину, немедленно и с жаром согласился, прежде чем кто-либо успел возразить. Корвин, куда более сдержанный и осторожный в вопросах подобного публичного соперничества, поначалу колебался, чувствуя смутную тревогу от того, к чему может привести подобная затея. Но, встретив умоляющий, почти отчаянный взгляд старого друга, в котором читалась острая, почти болезненная жажда наконец получить достойное признание, он со вздохом кивнул.
— Хорошо, — тихо произнёс он. — Но пусть это будет в последний раз, когда мы соревнуемся подобным образом, Малверн. Мне не нравится, во что превращается наша дружба в последние годы.
Малверн, охваченный предвкушением скорого триумфа, лишь рассеянно кивнул в ответ, едва ли расслышав истинный смысл сказанных другом слов.
Путника Анселя усадили на почётное место в центре зала, и оба оракула, разойдясь по разным углам просторного помещения, погрузились в транс — каждый своим, отработанным годами практики способом. Малверн, как всегда, действовал через долгий, изнурительный ритуал: закрыв глаза, он раскачивался из стороны в сторону, бормоча себе под нос слова древнего заклинания, обильно умащивая виски резко пахнущим маслом полыни, помогавшим, по его убеждению, острее видеть скрытые нити судьбы.
Корвин же просто замер на месте, полуприкрыв свои прозрачные, светлые глаза, и весь зал, затаив дыхание, наблюдал, как через считаные минуты его лицо приобрело то особенное, отсутствующее выражение, которое всегда предшествовало его самым точным и ясным видениям.
Первым заговорил Малверн, торжественно поднявшись со своего места после долгих минут ритуала.
— Я вижу, что этого человека ждёт долгая дорога на юг, — произнёс он звучным, хорошо поставленным голосом, обращаясь скорее к внимавшей толпе, нежели к самому Анселю. — Через три месяца он достигнет прибрежного города и там обретёт неожиданное богатство благодаря удачной торговой сделке с заморскими купцами.
По залу пронёсся одобрительный гул, и Малверн, довольный произведённым эффектом, гордо выпрямился, бросив быстрый, торжествующий взгляд в сторону Корвина.
Затем настал черёд Корвина. Он неспешно поднялся, всё ещё будто наполовину пребывая в своём видении, и произнёс тихим, ровным голосом, лишённым всякой театральности:
— Этот человек не купец, каким он представился у ворот. Его настоящее имя — не Ансель, а Гидеон Марлоу, и он бежит не в поисках торговой удачи, а спасаясь от суда за долги, оставленные им в родном городе Виндхолм. Уже сегодня к вечеру, прежде чем он покинет пределы Эльдрена, его настигнет весть о том, что его младший брат, оставшийся в Виндхолме поручителем по этим самым долгам, брошен в долговую тюрьму вместо него.
В зале повисла звенящая тишина. Путник, до этого момента сохранявший невозмутимое, слегка насмешливое выражение лица, вдруг заметно побледнел и, откинув наконец капюшон, воскликнул со смесью ужаса и изумления:
— Откуда тебе это известно?! Я никому здесь не называл своего настоящего имени!
Не прошло и часа, как в ворота святилища действительно постучал гонец, посланный вслед беглецу его собственным опекуном — и весть, принесённая им, слово в слово повторяла то, что произнёс Корвин.
Толпа взорвалась восторженными возгласами и почтительным перешёптыванием. Старейшины, не сговариваясь, единогласно признали в этот вечер безоговорочную победу Корвина — победу столь явную и неоспоримую, что даже сам Малверн, стоявший бледный и уязвлённый среди ликующей толпы, не смог найти в себе сил оспорить очевидное.
Той же ночью, когда праздник давно закончился, а святилище погрузилось в глубокий, морозный сон, Малверн долго стоял один у окна своей кельи, глядя на далёкие, равнодушные звёзды над горными вершинами, и чувствовал, как последние остатки братской привязанности к старому другу медленно, но необратимо превращаются внутри него в холодную, тлеющую ненависть.
С этого дня, хотя внешне двое оракулов ещё некоторое время продолжали сохранять видимость прежней дружбы, что-то в глубине души Малверна безвозвратно надломилось — и именно в ту морозную зимнюю ночь, сам того ещё не осознавая до конца, он сделал первый, самый решающий шаг на пути, который спустя месяцы приведёт его к алхимику Весперу, к предательству у горного озера и, в конечном счёте, спустя долгие века — к маленькой прибрежной деревушке Гримстоук, куда однажды волны прибьют стеклянную бутылку с запертой в ней чужой украденной судьбой.

----------

Глава 2. Зелье алхимика

Малверн не мог смириться с поражением. Первые несколько дней после праздника зимнего солнцестояния он почти не покидал своей кельи, сказавшись больным, — хотя истинная его хворь коренилась вовсе не в теле, а в уязвлённой, кровоточащей гордости, которую невозможно было залечить ни травяными отварами, ни молитвами.
Он лежал на узкой деревянной лежанке, глядя в тёмный каменный потолок кельи, и снова и снова прокручивал в памяти тот момент, когда голос Корвина — тихий, спокойный, лишённый всякого пафоса — назвал истинное имя путника, а зал взорвался восхищёнными возгласами. Ему казалось, что он до сих пор слышит эти голоса, до сих пор ощущает на себе десятки взглядов, в которых читалось нескрываемое сравнение не в его пользу. Тщеславие, которое Малверн всю жизнь тщательно культивировал в себе как броню против собственной неуверенности, оказалось пробито одним-единственным вечером — и теперь он не находил в себе сил снова собрать эту броню воедино.
Спустя неделю, не в силах больше выносить сочувственные взгляды старейшин и осторожные, полные неловкости попытки Корвина заговорить с ним как ни в чём не бывало, Малверн начал уходить из святилища в одиночестве — сперва ненадолго, на час или два, бродя по узким тропам, петляющим меж заснеженных скал, а затем всё дольше и дольше, порой пропадая на целые дни.
Горы в ту зиму были особенно суровы: пронизывающий ветер швырял в лицо колючую снежную крупу, а тропы, обледеневшие и коварные, требовали от путника предельной осторожности на каждом шагу. Но Малверн, казалось, не замечал ни холода, ни опасности — он шёл, не разбирая дороги, погружённый в мрачные, всё глубже разъедающие душу размышления.
«Почему именно ему, — думал он, стискивая замёрзшие кулаки в перчатках из грубой овчины, — почему дар пришёл к нему так легко, будто по праву рождения, а мне приходится вымаливать у судьбы каждую крупицу ясности долгими часами изнурительных ритуалов? Разве я не старался достаточно? Разве я не приносил достаточно жертв ради своего мастерства?»
Чем дольше он бродил в одиночестве среди заснеженных вершин, тем чаще в его мыслях начинала звучать одна и та же горькая, отравляющая мысль: несправедливость этого мира можно исправить лишь одним способом — если тот, кому дар достался слишком легко, лишится его вовсе. Тогда, думал Малверн, наконец восторжествует истинное равновесие, и его собственный, выстраданный тяжким трудом талант наконец получит признание, которого заслуживает.
Именно в эти дни одиноких скитаний он и вспомнил об алхимике по имени Веспер.
Малверн познакомился с ним много лет назад, ещё в бытность юным учеником Эльдрена, когда старейшины отправили его вместе с небольшой группой послушников в долгий поход за редкими горными травами, необходимыми для ритуалов святилища. Тогда, застигнутые внезапной снежной бурей, послушники были вынуждены искать укрытие и наткнулись на уединённую хижину на краю Тёмного леса — обширного, мрачного массива древних елей, простиравшегося у самого подножия горного хребта, там, где, по слухам местных крестьян, водились существа, не терпящие дневного света.
Хозяином той хижины и оказался Веспер — алхимик, изгнанный много лет назад из одного из южных королевств за эксперименты, которые тамошние власти сочли слишком опасными и близкими к запретному колдовству. С тех пор он жил отшельником на границе Тёмного леса, снискав среди местных жителей репутацию человека, к которому лучше не соваться без крайней нужды, но чьи снадобья, если уж отчаяние всё-таки приводило кого-то к его порогу, неизменно оказывались действенными — порой пугающе, неестественно действенными.
В ту давнюю снежную ночь юный Малверн, единственный из всей группы послушников, набрался смелости заговорить с угрюмым стариком дольше, чем того требовала простая вежливость, и даже помог ему разобрать и рассортировать по полкам собранные травы в благодарность за приют. Веспер, не привыкший к подобной обходительности, запомнил тогда смышлёного, амбициозного юношу — и много лет спустя, когда Малверн, уже зрелым, но сломленным поражением мужчиной, вновь постучал в дверь его хижины, старый алхимик узнал его почти мгновенно.
Спустя месяц скитаний, окончательно утвердившись в своём мрачном замысле, Малверн отправился в путь через заснеженный перевал, ведущий к Тёмному лесу.
Дорога заняла три дня. Он шёл почти без остановок, ночуя в наскоро сооружённых укрытиях из веток и собственного плаща, питаясь скудными запасами вяленого мяса и талым снегом, и с каждым пройденным лигой Тёмный лес, чёрной стеной вздымавшийся на горизонте, казался ему всё более зловещим и одновременно — всё более желанным пристанищем, будто сама эта тьма обещала ему укрытие для мыслей, в которых он до сих пор стыдился признаться даже самому себе.
Хижина Веспера стояла на небольшой прогалине у самой границы леса — покосившееся строение из тёмных, почерневших от времени брёвен, с крышей, поросшей мхом и мелким кустарником, и единственным подслеповатым окном, из которого в сумерках пробивался тусклый, зеленоватый свет, будто внутри горел не обычный огонь, а нечто, заимствованное у болотных огней.
Малверн толкнул тяжёлую, скрипучую дверь без стука — обычай, унаследованный ещё с той давней снежной ночи, — и вошёл внутрь.
Веспер сидел за низким рабочим столом, заваленным пыльными фолиантами, глиняными сосудами с загадочными порошками и связками сушёных трав, свисавшими с потолочных балок. За минувшие годы старик почти не изменился — хотя, возможно, годы над ним были попросту не властны в той же мере, что и над обычными людьми. Он оставался всё тем же сутулым, костлявым стариком с длинной, спутанной седой бородой, свисавшей почти до самого пояса и хранившей в себе, казалось, частицы всех веществ, с которыми когда-либо экспериментировал её обладатель. Левый глаз алхимика был мутным, затянутым бельмом, слепым уже много десятилетий, зато правый — неестественно яркий, зелёный, почти светящийся в полумраке хижины, — казался куда более зрячим и проницательным, чем оба глаза обычного человека вместе взятые. Руки Веспера, покрытые старыми, побелевшими шрамами от ожогов и въевшимися в кожу разноцветными пятнами реактивов, ни на секунду не прекращали своей работы, даже когда он поднял голову навстречу незваному гостю.
— Малверн, сын торговца шерстью из Даррелина, — произнёс старик хриплым, скрипучим голосом, будто самим звучанием напоминая скрип несмазанной дверной петли. — Давно не виделись. Годы обошлись с тобой не слишком ласково, я погляжу.
— Я хочу зелье, которое отнимет силу предсказания у моего противника, — произнёс Малверн, не тратя времени на приветствия и подходя ближе к столу.
Веспер медленно отложил в сторону инструменты, которыми до этого измельчал в ступке какие-то тёмные, сушёные ягоды, и долго молчал, разглядывая гостя своим единственным зрячим глазом с таким пристальным, изучающим вниманием, что Малверну на мгновение стало не по себе, будто старик читал не только его лицо, но и самые сокровенные, потаённые уголки его души.
— Такое зелье существует, — наконец произнёс алхимик, откидываясь на спинку своего грубо сколоченного стула. — Не буду скрывать, готовить его непросто, а ингредиенты для него встречаются нечасто и достаются дорогой ценой. Но прежде чем я соглашусь помочь тебе, ответь мне на один вопрос, оракул: понимаешь ли ты в полной мере, что такое дар предсказания?
— Я провёл всю свою жизнь, оттачивая это понимание, — резко ответил Малверн, уязвлённый самим вопросом.
— И всё же ты не понимаешь главного, — покачал головой Веспер, и в его голосе неожиданно прозвучали нотки почти сочувственной жалости. — Дар предвидения — не просто способность, которую можно вручить или отобрать, будто это кошель с монетами. Это часть самой сущности того, кто им обладает, — вплетённая в самую его душу, в саму нить его существования. Отнятая сила, Малверн, не исчезает бесследно. Она должна куда-то деться — вырванная из своего законного хозяина, она станет искать новый сосуд, новое пристанище, а если такового не найдётся достаточно быстро, она способна превратиться в нечто куда более опасное, чем простое отсутствие способности предвидеть будущее. Ты готов взять на себя подобную ответственность, прекрасно понимая, чем она может обернуться — не только для твоего противника, но, возможно, и для всего мира вокруг?
Малверн, ослеплённый застарелой обидой и завистью, копившимися месяцами, слушал предупреждение старого алхимика вполуха, будто сквозь плотную пелену собственных мрачных мыслей. Он не желал вдумываться в истинный смысл сказанного — единственное, чего он хотел в тот момент, это положить конец невыносимому чувству собственной неполноценности, терзавшему его с той злополучной ночи зимнего солнцестояния.
— Я готов, — произнёс он твёрдо, не задумываясь. — Готовь зелье, Веспер. Я заплачу любую цену, какую ты назначишь.
Старик ещё несколько долгих мгновений разглядывал гостя своим единственным глазом, будто в последний раз давая ему шанс передумать, а затем, тяжело вздохнув — вздохом человека, предчувствующего недоброе, но всё же решившего исполнить просьбу, — поднялся со своего места и принялся собирать необходимые для зелья компоненты.
Следующие три дня и три ночи Малверн провёл в хижине Веспера, почти не смыкая глаз, наблюдая за долгим, кропотливым процессом приготовления зелья. Алхимик работал методично, почти священнодейственно: он растирал в ступке высушенные ягоды паслёна, собранного исключительно в безлунные ночи, добавлял в тёмный отвар щепотки серебристого порошка, добытого из истолчённых в пыль перьев неведомой ночной птицы, вплетал в кипящее варево тонкие нити паутины, снятой с надгробий заброшенного кладбища на границе Тёмного леса, и шептал над котлом слова древнего, полузабытого заклинания на языке, которого Малверн прежде никогда не слышал — языке, показавшемся ему одновременно чужим и пугающе, первобытно знакомым, будто отголоски самой земли, звучавшие ещё до появления человеческой речи.
Хижина всё это время была наполнена густым, удушливым дымом с острым, горько-сладковатым запахом, от которого у Малверна на второй день начала кружиться голова, а на третий — временами казалось, будто по углам комнаты, в самых тёмных её закоулках, куда не дотягивался свет очага, шевелятся неясные, полупрозрачные тени, наблюдающие за происходящим с холодным, нечеловеческим любопытством.
Наконец, на исходе третьей ночи, когда за подслеповатым окном хижины уже забрезжил бледный, зимний рассвет, Веспер снял котёл с огня и аккуратно перелил его содержимое в небольшой глиняный сосуд.
Зелье оказалось густой, маслянистой жидкостью, отливавшей в свете догорающих свечей глубоким, тёмно-фиолетовым цветом, почти чёрным по краям сосуда и странно, тревожно светлеющим ближе к центру, будто внутри жидкости медленно, неспешно ворочалось нечто живое.
— Готово, — произнёс Веспер устало, и впервые за все три дня в его скрипучем голосе прозвучала нескрываемая тяжесть. — Помни, Малверн: пути назад после того, как это зелье будет выпито твоим противником, уже не будет. То, что случится дальше, ты не сможешь ни отменить, ни исправить простым раскаянием. Хорошо подумай, прежде чем нести это к своему другу.
Малверн, крепко сжимая в руках прохладный глиняный сосуд, лишь коротко кивнул, не в силах уже остановиться на полпути к тому, что казалось ему единственным способом восстановить попранную справедливость.
С первыми лучами зимнего солнца он покинул хижину алхимика и двинулся в обратный путь через заснеженный перевал, туда, где в святилище Эльдрен его, ничего не подозревая, всё ещё ждал старый друг.

----------