Писатель из 7 "В" Михаил Востриков Это четвёртая книга моего цикла "Маг по прозвищу Кобра". Роман о романах. Кто, как и когда, на самом деле, написал книги этой популярной серии, как это так и что из этого вышло? Антон Архипов (он же Экола "Кобра" Бести и Ник Лучч) оказывается в Новосибирске 1975 года в своем собственном теле семиклассника. И уже без магии! Ну почти... ==================== Школа рядом с «Ямой» Школа рядом с «Ямой» Писателю Максиму Арху, дружески! «Двадцатка» 1975 год — СССР, самый расцвет социализма. Новосибирск, улица Станиславского, дом тридцать. Средняя школа номер двадцать. Фасадом она смотрит на Станиславского, а торцом на улицу Вертковская. «Двадцатка» сеет разумное, доброе и вечное, начиная с первого сентября 1966 года. Дети в ней учатся, в основном, с верхней половины Станиславского жилмассива, в просторечии именуемого «Ямой», с улиц Степной, Вертковской и других близлежащих улиц и переулков. * * * С улицей Вертковской, бывшей Оборонной, до сих пор путаница. Мало того, что прямо по ней в 1971 году прошла граница между Ленинским и Кировским районами и она не поймешь к какому из них относится, так ещё и на многих домах висит табличка «улица Вертковского». По одной версии название улицы идёт от стоявшей здесь когда-то мельницкой деревни Вертково (вертки — мельницы), а другая, что улица названа в честь ямщика Аполлинария Вертковского из деревни Вертково, памятник которому давно уже собираются установить напротив здания Новосибирского радио на этой же улице. В начале XIX века Аполлинарий Вертковский стал героем песни «Степь да степь кругом», авторства ошибочно приписываемого поэту-самоучке Ивану Сурикову. На самом деле эти стихи написал Иван Макаров — крепостной ямщик конвойной службы и создатель стихов другого известного «ямщицкого» романса «Однозвучно гремит колокольчик». Документами из Кривощёковского архива подтверждено, что торопясь с важным пакетом, ямщик Вертковский заблудился и умер на руках у своего товарища, ямщика Пимена Пермина, который нашел-таки замерзающего Аполлинария, но не смог его спасти. Также известно, что у Вертковского была жена, которой Пермин передал мужнино «слово прощальное» и передал «кольцо обручальное». Это кольцо, действительно существовало и передавалось потомками Вертковского из поколения в поколение. Но в бурные годы Гражданской войны местные купцы подарили его Верховному правителю России адмиралу Колчаку во время его недолгого пребывания в городе. Так реликвия и сгинула вместе с Александром Васильевичем. * * * Достаточно долгое время «двадцатка» вообще была единственной школой на районе, который в то время застраивался со страшной скоростью. Это сегодня жилые районы проектируются со школами, магазинами и поликлиниками чуть ли не в каждом дворе. Но это неточно. А тогда… Сюда, в наспех построенные ряды панельных пяти- и девятиэтажек, пинками сгоняли весьма своеобразных обитателей самых неблагополучных и уже идущих под ножи бульдозеров городских кварталов «позор города» — Нахаловки, Шанхайки, Перевалки, Восточного посёлка, Матвеевки, «Рыжего квартала» и других пдобных. Много тогда в Новосибирске было мест, куда таксисты ехать отказывались наотрез. Дома в «Яме» уже стояли, а дорог к ним ещё не было, и гусеничные военные амфибии, доверху набитые мебелью, барахлом и орущими новосёлами с их балалайками и тараканами, спускались к подъездам новеньких домов прямо по крутым склонам огромной природной низменности (отсюда и «Яма»), бывшей до этого совхозным картофельным полем умопомрачительных размеров. Старожилы «Ямы» ещё помнят хождения по выходным на кровавые месива — «стенка на стенку» с «кирзаводскими» на пустыре за домом №4 по улице Немировича-Данченко, перевёрнутые милицейские «луноходы» и толпы уличных бойцов в зимних стёганых штанах, шапках и фуфайках. Летом! А чтобы защитить тело и голову от ударов обрезками арматуры. И везде носились пацаны на мопедах, на рули которых были привязаны… человеческие черепа. А это строители случайно раскопали старое кладбище на месте будущей «Китайской стены». Думаете стройку остановили, когда гробы посыпались в котлован? Да куда там… план же. Дворничиху чуть на Тот Свет не отправили. Она спустилась в темный подвал, хотела зажечь свет, а на выключателе что-то висело. Она сняла, включила свет… череп! Хорошо, что её быстро нашли и вызвали скорую. Вот такие тогда были шуточки в «Яме»! В общем тот ещё был пролетарский райончик, этот жилмассив «Яма». Впрочем, почему был? Он и сейчас есть, но уже тихий и зелёный. Только вот детей, играющих во дворах, сильно поубавилось, ибо у всех гаджеты и все сидят по домам. Даже вездесущих бабушек на лавочках уже не увидеть у подъездов, не говоря о пенсионерах-доминошниках. Родители школьников в большинстве своём заводчане, рабочие и, реже, инженеры. Народ небалованный, в массе своей выпивающий и ко всему привычный. Ещё и радовались, наконец-то дали отдельные квартиры! Да, тогда квартиры ещё «давали», а не покупали, как сейчас. Переполненная учениками «двадцатка» работала даже не в две, а в три смены! Первая смена — с 8−00 до 13–40. Вторая смена — с 13–15 до 18–30. Третья «ночная» смена — с 18−00 до десяти-одиннадцати вечера, смотря у кого сколько уроков. Нормально⁈ Малыши до третьего класса, естественно, учились в первую смену, а остальные, кому как повезёт. Бедный завуч, ответственный за расписание… ему же приходилось расчерчивать и заполнять таблицу, больше похожую на карту стратегического наступления фронта, исходя из наличия классов с индексами А, Б, В, Г, Д, Е, Ж, З и К, и в каждом по сорок пять — пятьдесят детей. И ничего, всё прекрасно работало, никто не жаловался, в тесноте да не в обиде, как-то приноравливались! А уж когда в самой «Яме» открыли новую школу — «пятнашку», а следом и сто восемьдесят седьмую… третью смену в «двадцатке» отменили и крайней буквой алфавита при индексировании классов стала всего лишь Г. Появилось место и время, и тут же открылись кружки — театральный, танцевальный, спортивные. Архитектура «двадцатки» — типовой советский проект. Как в фильме «Доживём до понедельника». ТАК люто экономили на внутреннем пространстве, проектируя средние школы в СССР, только в хрущёвские времена! Это не сталинские пятиэтажные «Дворцы Знаний» с потолками по пять метров высотой. Можно сказать, что «двадцатка» по архитектуре — школа-хрущёвка, как и большинство таких же унылых и однотипных новых школ в Новосибирске семидесятых. Но не всё так печально! Актовый зал «двадцатки» совмещён со столовой. С одной стороны — поварская выдача, а с другой — сцена. На мероприятиях, типа, выпускных вечеров, обеденные столы распихивались по стенам и углам, ставились друг на друга и рядом. Получались зачётные шхеры! В них выпускники и выпускницы между танцами могли незаметно выпить портвешка в тёплой компании одноклассников. Красота! Н-да, было, было вино на выпускных… зато никаких наркотиков, даже не знали тогда, что это такое. Станислава Феликсовна Третье ноября 1975 года, понедельник вечером. Учительская. На школьных часах 19:30. Учитель русского языка и литературы Станислава Феликсовна Романова в одиночестве сидит за своим столом. Ей уже пятьдесят один год и у неё более тридцати лет педагогического стажа. Позади целая жизнь и через четыре года — пенсия. Она проверяет сегодняшние сочинения 8 «В», в котором она ещё и классный руководитель — сорок пять тетрадок в линейку. Чтобы не тащить их домой, она решила задержаться с ними в школе. А к ноябрьским праздникам РОНО Ленинского района подкинул детям три патриотические темы, на выбор: «Образ Павла Корчагина в романе 'Как закалялась сталь»; «Патриотизм — это преданность и любовь к своему Отечеству»; «Московский Кремль и Красная Площадь». И уже к завтра Станиславе Феликсовне нужно все эти сочинения проверить, выставить каждому ученику две оценки(тема/язык) и отнести их в РОНО Ленинского района на дополнительную проверку. Она вспоминает… Учительский техникум в Белоруссии. Муж с царской фамилией. Он сам новосибирский, капитан буксира на Оби. В юности служил у них срочную, вот и увёз её, молоденькую учительницу, из ласкового и цветущего Минска в аномально холодную Сибирь. Взрослый сын. Он уже давно живёт своей семьёй. Два любимых внука. Дочь-студентка. А в пединститут она уже так и не пошла. Некогда, да и незачем. Опыт ей полностью заменил высшее педагогическое образование. Да и где оно сейчас, то высшее образование, в пединститутах, что ли? Недавно в «двадцатку» пришли работать по распределению две девчонки «русички-литераторши». Одна из них Иза Решетняк, Изабелла Яковлевна, недавняя её студентка-практикантка, смена её будущая, можно сказать. Ну да, начитанная, грамотная, с «красным» дипломом Новосибирского пединститута. Красивая… Но какое ей классное руководство в старших классах, если ей десятиклассники глазки строят, а она им? По крайней мере, так говорят. А её теперешний 8 «В» класс… Картинка! Смотр художественной самодеятельности — первое место. Смотр строя и песни — первое место. Сбор макулатуры и металлолома — первое место. Культпоходы в театры, кино, лыжный пробег в память сибиряков-гвардейцев 109-й дивизии, практически полностью полёгшей под Москвой зимой 1941-го, торжественные линейки и многое другое. И всё с высшей оценкой «отлично» как руководства школы, так и партийно-комсомольского руководства Ленинского района. Н-да! Слишком много она времени и души на это своё классное руководство тратит. Ещё полгода и всё! Выпустит она этот класс и другой уже на классное руководство брать не будет. Останется работать в школе только учителем-предметником на полставки. Провела уроки, тут же проверила тетрадки, и домой, к семье! Станислава Феликсовна взяла из пачки следующую тетрадку. Очередной «Павка» авторства… Гончаровой Марины! Ох-х и хитрющая девица растёт! Длинноногая красотка с рыжей чёлкой на лоб, после уроков приходит на занятия театрального кружка в дерзкой леопардовой мини-юбке. Артистка будущая! Талантливая. Когда ей нужно, так фальшивую слезу пустит, не отличить от настоящей. Не читая первую, Станислава Феликсовна сразу открыла вторую страницу сочинения Марины. Есть! Издание третье, стереотипное! Лишние две запятые в том же самом предложении! Не проверяя дальше, поставила сочинению Гончаровой «3/3» и положила её тетрадь в пачку с уже проверенными. А потому что, оригинал этого сочинения написан круглой отличницей Олей Жуковой, умненькой, спокойной и целеустремлённой девочкой, которая мечтает стать врачом-стоматологом. Да, напортачила Оля с запятыми, за что заслужено и получила от учителя «5/5-» (могла и четвёрку поставить, но пожалела). Ну и как водится, время ещё было на уроке, по-тихому прогулялось Олино сочинение по партам. А она и не пресекала. Видела, конечно, что списывали, но пусть! Всё равно на проверке всех хитрецов она выловила. Ни один ещё в жизни от неё не уходил… невыловленным! А значит завтра 8 «В» обязательно лицезреет очередное талантливое театральное представление Гончаровой, которая дрожащим и умирающим голосом со слезой будет ратовать за высшую справедливость! Ну как же, «трояк» ей за списанное у Жуковой сочинение влепили! Ох-х лиса! Хорошо хоть её подельники — мальчишки, театральных представлений не устраивают, а принимают свои «трояки» как должное. Вот им, мальчишкам, дела до Павки… впрочем, как и вообще до учёбы. Ничего не поделаешь, такова среда обитания — до обеда школа, пионеры, комсомольцы, а после — дворы, пристенок на деньги, блатные песни на трёх аккордах и другое, подобное. Большинство дотянет до конца восьмого класса и всё, в девятый уже не пойдёт. Кто-то поступит в «шараги» — ГПТУ (Господи, помоги тупому устроиться! — так тогда расшифровывали эту аббревиатуру), на рабочие специальности. Кто-то пойдёт в техникумы, на мастеров и технологов. И ведь не поратуешь за высшее образование, когда молодой специалист после института получает сто десять рублей в месяц, а рабочий на заводе — двести. Кроме того, именно пролетариат в СССР тот самый движущий класс — гегемон, авангард, а интеллигенция, так, буржуазная прослойка. Она тихонько вздыхает. Нет, ничего этого она классу говорить не будет, тем более, что в нём есть и другие ребята. Как Оля Жукова. Такие же умненькие и целеустремлённые. Не много, но есть. ---------- Сочинение на патриотическую тему Сочинение на патриотическую тему Сочинение Архипова На школьных часах 20:00. Станислава Феликсовна взяла в руки последнюю тетрадку в пачке. Устала… с восьми утра в школе — уроки, педсовет, теперь вот проверка сочинений. И так каждый день, кроме воскресенья. Из года в год. Вспомнила, как муж ворчал поперву, что у учителей не как у всех советских людей, два выходных… Потом привык. Ого! «Московский Кремль и Красная Площадь»⁈ Первый и последний «не-Павка»! Ну вот зачем такую чисто «московскую» тему дали детям⁈ Где Новосибирск и где та Москва⁈ Хотя на весенних каникулах, ещё в седьмом, они ездили в Москву всем классом. На две недели, спасибо шефам-заводчанам. Спали там на спортивных матах, на полу, в спортзале какой-то московской школы на окраине. Дети попростывали все, но не от спанья на полу, а от великолепного московского мороженого, объелись. В Москве им всё очень понравилось. Везде, где смогли, побывали — Кремль, Красная площадь, Мавзолей Ленина, Бородинская панорама, Третьяковская галерея. Москва, она такая. И тем не менее… Станислава Феликсовна открыла тетрадь и прочитала: СОЧИНЕНИЕ ученика 8-го «В» класса Архипова Антона на тему: «Московский Кремль и Красная Площадь » 'И треснул мир напополам, дымит разлом, И льётся кровь, идёт война Добра со Злом' Это ещё что такое⁈ Эпиграф⁈ Он что, роман писал или обычное школьное сочинение⁈ Хотя… не возбраняется. А почему не указал автора стиха? Хотя может сам сочинил? В нехорошем предчувствии она сняла и тщательно протёрла сильные очки в тонкой золотой оправе специальной замшевой тряпочкой. Ладно! Прочтёт до конца. Это даже интересно… …сказать, что после произнесённого мною заклинания обращения к Изначальным Силам Московский Кремль и Красная Площадь как-то изменились, я не мог. Никаких видимых изменений я не заметил. Но вот многочисленные туристы и, просто, гости Красной Площади, как-то быстро начали её покидать. Нет, совсем люди не уходили, а останавливались по краям, освобождая место в её середине и образуя собой довольно плотную зрительскую массу, которая шумела и волновалась. И при этом все посматривали на центр площади, как будто чего-то ждали. «Сейчас, сейчас, товарищи… будет вам зрелище, достойное только граждан Рима в древнем Колизее!» — подумал я. И вдруг… Небо раскололось напополам! И этот небесный разлом был хорошо виден каждому, не только магам! С одной стороны раскола висели мрачные тучи, а с другой ярко светило солнце. При этом древняя магическая Сутемь, это невидимое обычному человеку вместилище Изначальных Сил, начала бурлить, выворачиваясь наизнанку и тем самым очищаясь сразу во всех своих семи слоях параллельных реальностей. Я маг «вне категорий» и это отчётливо видел! А значит и по всей стране сейчас также выворачивались наизнанку Сутеми размером поменьше. В каждом полумиллионном и крупнее городе СССР, коих было числом две тысячи сто девяносто. На брусчатку Красной Площади откуда-то с неба валились ошмётки Сине-зелёного мха, постоянного паразита Сутеми, чьи-то добела обглоданные стаями злобных бродячих псов высохшие кости и черепа в рыцарских шлемах. Рыцарские латы вперемешку со сломанными копьями, ржавыми мечами, кинжалами и ещё чёрт знает с чем. Древний лежалый мусор! В нижних слоях Сутеми его много валялось. «Хм-м, „Сутемь наизнанку“! Какой интересный и яркий эпитет придумался» — пришло мне в голову. Воронки небольших чёрных смерчей уже вовсю крутились вокруг Лобного места. Один смерч забрался наверх и крутился прямо на нём, как будто возвещая зрителям: — Третий звонок, товарищи! Представление начинается! И зрители по краям Красной Площади дружно зааплодировали! И началось оно, жуткое, завораживающее, эпическое зрелище! Беззвучная цветная голограмма шириной во всю Красную Площадь! Грандиозный и величественный спектакль — немой фильм, в котором Сутемь была и за режиссера, и за оператора, и за монтажёра, и за осветителей! Выворачиваясь наизнанку, очищаясь и переформатируясь, Сутемь извергала из себя давно утерянные магические артефакты, включая всеми забытые картины далёкого прошлого, которые она когда-то впитала в себя. И вставали из зыбкого и холодного мрака Сутеми, прямо, из-под брусчатки Красной Площади, и шли друг на друга легионы древних магов, павших в Великой битве — Светлых и Тёмных. И как будто снова началась она, эта грандиозная битва. Великая битва Добра и Зла, Света и Тьмы! Вот могучий Тёмный рыцарь одним ударом своего тяжёлого двуручного боевого меча снёс голову в шлеме Светлому магу-поединщику. Таким ударом владел далеко не каждый боевой маг, ох-х не каждый. Вот встали и пошли в свою последнюю смертельную атаку на противника давно уже мёртвые вампиры. А вот вступили в битву боевые волки-оборотни — вервольфы. Один на один! Светлый и Тёмный. У вервольфов всегда всё по-честному и только один на один! И пошло-поехало, уже без перерывов. Отчаянная сшибка! Чудовищная свалка! Бешеное побоище! Кровавая баня! По всему московскому горизонту над Кремлём сверкали магические молнии и были видны сполохи взрывов дымных файерболов. Могучие «воздушные кулаки» и «тараны», каждый из которых был способен разом снести пол-Москвы, безжалостно крушили готические рыцарские замки и башни древних крепостей. Свирепые удары тяжёлыми боевыми мечами, разрубающими тела в железных латах и вдоль, и поперёк, и наискосок. Острые копья рвали человеческую плоть! Звенящие смертью спущенные тетивы боевых луков. Стрелы без счёта летали тучами и торчали, уже казалось, отовсюду. Отрубленные пальцы, головы, руки и ноги ковром буквально устилали брусчатку Красной Площади. Беззвучно ржали и вставали на дыбы красавцы боевые кони! Кровь текла рекой! Сказать, что зрители были в восторге от этого фантастически красивого и на вид абсолютно реального зрелища, ничего не сказать! Зрители ревели, стонали, выли и плакали! Они падали на колени, на землю, и садились прямо в лужи! Бешеные эмоции захлёстывали их. Никогда и нигде они больше не увидят такого кино. «О Тот, кто Имя! О Мать-Змея! Как же много было напрасных и бессмысленных жертв! — пронеслось у меня в голове. — Как же много их было». * * * На школьных часах 20:09 Станислава Феликсовна бессильно откинулась в рабочем кресле. Её, буквально, потрясло описание кровавой сцены Великой битвы Добра и Зла! Можно сказать, испугало. Некоторое время её руки плетьми висели по бокам кресла, а голова опущена. Но нет, нельзя расслабляться! Вот не было печали! Но этого не мог написать ребёнок четырнадцати лет! Хотя почерк, конечно, Антона. Она хорошо знала свой нынешний класс, уже как четыре года была с ним вместе. И кто в классе на что был способен, она тоже очень хорошо знала, это же её работа! А если бы это завтра попало в РОНО⁈ Глупый мальчишка! Он не понимает, что этим своим «сочинением» он может уничтожить и себя, и свою семью, и школу, и её, его классного руководителя! Это же политическая провокация! Вот что это такое! Так написать о Московском Кремле и Красной Площади! Представить себе невозможно! Уму непостижимо! Антон Архипов, обычный подросток из рабочей семьи. Весь на виду — гитара, читалка, волейбол. Да, он читающий, но сейчас многие дети читают. Она хорошо знала его родителей, заводских рабочих с металлургического завода имени Кузьмина. Отец, кстати, непьющий, что в «Яме» редкость. Где, у кого и, главное, когда он успел всего этого набраться — маги, магия, Сутемь какая-то, оборотни, вампиры⁈ Причём совершенно же понятно, что это всего лишь отрывок из какого-то большого произведения. Романа? Похоже. Ну конечно! Антон попросту всё это списал! Передрал! В читальном зале детской библиотеки имени Аркадия Гайдара, что по улице Станиславского, дом два, куда он ходит чуть ли не каждый день на часик-полтора. Да, он взял чью-то книгу и переписал оттуда. Дети часто списывают, уж она-то знает! Но кто же автор сего опуса⁈ Для «железобетонного» обвинения в списывании нужны не предположения, а текст-оригинал. Как в случае с сочинением Гончаровой и её подельников. Их всех можно просто ткнуть носом в сочинение Жуковой! И Станислава Феликсовна начала действовать! Сейчас она всё узнает! Есть у неё одна знакомая! Говорят, большой знаток современной зарубежной литературы, помешанная на фантастике. И она набрала номер домашнего телефона своей молодой коллеги Изы Решетняк: — Алло, Изабелла Яковлевна⁈ Добрый вечер! Это Станислава Феликсовна! Простите за поздний звонок, но у нас ЧП и мне нужна ваша помощь! И она коротко и ясно изложила Изе суть происшествия: — Проверяю сочинения на патриотические темы из РОНО в 8 «В». Завтра их туда нести на дополнительную проверку. Но такое нести нельзя. Написал Антон Архипов. Явно отрывок из какого-то современного фантастического романа. Совершенно чуждого — маги, магия. Видимо, переводного. Почему так думаю? А всё написано от первого лица и в настоящем времени. А великая русская литература, это прошедшее время. Согласны? Станислава Феликсовна перевела дух: — Присутствуют иностранные слова — «сутемь», «рондель», «файербол» какой-то. Нет, сам он не мог. Явно переписал из чьей-то книги. Русский язык, синтаксис и пунктуацию проверила. Несколько странновато написано, но без явных ошибок. Что только подтверждает факт списывания, в наших издательствах отличные редакторы и корректоры. Если узнаю, кто настоящий автор, поставлю Архипову «2/2» и в РОНО эту чушь не понесу. Да, это позволительно, двойки-то что им там перепроверять? Вы, я знаю, увлекаетесь фантастикой. Сможете определить автора по отрывку? Вот послушайте. Через пятнадцать минут… В общем пустой разговор вышел. Два раза Изе сочинение Архипова перечитывала и ни-че-го! А это её странное «Ва-а-ау!!!» к делу ведь не пришьёшь. А ещё говорят про неё, что она девочка сверхначитанная и у неё абсолютный литературный слух! Опубликованного автора она определяет по любому абзацу. Два раза «ха-ха»! Этого автора она так и не определила! И Станислава Феликсовна набрала домашний номер директора школы Елизаветы Ивановны Халтуриной. — … Да, Елизавета Ивановна! Так завтра с утра и сделаем. У завуча по русскому языку и литературе Тамары Федоровны соберем совещание методической секции учителей русского языка и литературы школы. Да, в присутствии директора школы. Да, успеем! В РОНО и после обеда всё можно завезти. До свидания, Елизавета Ивановна, спасибо за поддержку! И уже немного успокоившаяся Станислава Феликсовна стала собираться домой. Хватит с неё на сегодня… магии! ---------- Совещание у завуча Совещание у завуча 8 «В» к ласс Четвёртое ноября 1975 года, вторник. На школьных часах 8:00. Антон Архипов вошёл в свой родной 8 «В» класс на втором этаже. Помещение класса находилось в самом конце довольно большого холла-коридора с огромными окнами. На переменах сюда легко вмещался муравейник сразу из трех-четырёх классов. Здесь репетировал школьный ВИА, проводились торжественные линейки, занятия по «ритмике» и другие подобные школьные мероприятия. Подоконники — законное место старшеклассников. На них сидели, списывали домашние задания, около них назначали свидания. Само помещение класса после хорошего ремонта, с новой мебелью (три ряда дорогих лакированных столов) и специализированное под «Кабинет русского языка и литературы» — вотчина Станиславы Феликсовны. Лучший предметный кабинет в Ленинском районе. А то и во всём Новосибирске. Даже из газеты «Вечерний Новосибирск» приезжали, фоткали их, типа, конспектирующих «Пионерскую правду»! В тот день, помнится, даже второгодник Женя Мальзам пришёл в накрахмаленной белой рубашке и глаженых брюках, вот умора! С кабинетом, это конечно классная с директрисой постарались. Напрягли РОНО, шефов-заводчан и родителей. Они это хорошо умели, напрягать. Чемпионы по напряганию всех и вся, можно сказать! — Ходють тут… толпами, не спится им с ранья, — был встречен Антон странным ворчанием школьной технички Аграфены Семёновны Пименовой возле уже не пустой раздевалки на первом этаже. «Чего это Семёновна сегодня ворчит? Кто ходють? Я ходють⁈ Да сроду я рано не ходють! — подумал Антон. — Может спутала с кем?» Обычно Антон приходил, нет, прибегал в школу к началу первого урока и в последнюю секунду пролазил в двери школы по головам дежурных и таких же опаздывающих, как он. Чаще успевал! Но вчера они договорились с одноклассником Андреем Горчаковым встретиться до уроков, пораньше, и разобрать эскизы будущих Андрюхиных иллюстраций на полях его, Антона, рукописного романа «Маг по прозвищу Кобра. Вне категорий». Другого времени спокойно посидеть полчасика у них не было. У Андрея — гитара и рисование, а у Антона — другая гитара, волейбол, читалка и вот… писательство, замаскированное под выполнение домашних заданий. А как родители-то рады! Антон, вдруг, перестал гонять собак по двору и целыми вечерами сидел за письменным столом! «Тс-с-с, Антону нельзя мешать, он занимается!» Ох-х не спугнуть бы родительское счастье… Да, Антон уже третий месяц, не привлекая к себе внимания, по вечерам писал самый настоящий рукописный роман. И ничего особенного. Вся страна уже который год ахала и охала над графикой и рисунками юной Нади Рушевой, слушала и восхищалась игрой на рояле маленького «Моцарта» Алёши Султанова и других вундеркиндов. В СССР сейчас вообще мода на вундеркиндов! Но Антон вундеркиндом себя не считал и свой роман он писал так: Садился за письменный стол, настраивался на особую, только ему известную волну, марал первую строчку и, хоп, начинали литься слова и мысли. Только успевал записывать. Как кто-то диктовал. А может так оно и было⁈ И куда он с этим своим романом дальше? Да он и сам пока не знал! И под это дело пару дней назад Антон дал Андрею на «посмотреть» свою общую тетрадь в клеточку в коленкоровом переплёте, девяносто шесть листов за сорок шесть копеек, куда он переписывал с черновиков уже готовые главы романа. Всё уже, эпилог: главный герой — юный маг «вне категорий» Экола Бести по прозвищу «Кобра» в параллельном мире жестокого магического средневековья пришёл мстить за свою убиенную семью жестокому венценосному княжескому роду Герр в столицу Союза Свободных Окум город Ман и встретился там с красавицей Ани Немм и её старшим братом Лидсой. Можно этим заканчивать первую часть. Андрей Горчаков в свои четырнадцать лет уже потрясающий рисовальщик. У него явный Дар! Пока девчонки носились со своими «дневниками» с секретиками, стишками, песенками, вырезанными картинками и прочими соплями, Андрюха абсолютно безвозмездно рисовал мальчишкам в их альбомчиках и тетрадках — брутальных рыцарей, космонавтов, танки, автомобили и оружие. Не отказывал никому и рисовал быстро. Антон любил смотреть, как Андрей ставил карандаш или шариковую ручку в точку на бумаге и без отрыва обводил контуры своего будущего рисунка. Потом кое-где штриховал и нате вам, из тетрадки в упор смотрел злобный монстр, бр-р-р! И что же увидел в своём классе Антон? Да, Андрей Горчаков в классе был! Он сидел на «Камчатке» и как всегда, что-то кому-то рисовал в альбомчике. А сам класс до потолка забит пацанвой пятых-десятых классов. Антон всех их знал, вместе же учились. А перед доской стоял Вова Хабаров, его одноклассник из двадцатого дома по улице Немировича-Данченко. И в руках у него раскрытая коленкоровая тетрадь Антона, и он по ней ме-е-едленно диктовал собравшимся, которые высунув языки записывали в свои тетрадки: 'И тогда я надел на себя жилет с кнопками и рычажками — систему управления Титаном, выскочил на улицу и одним ударом мощной когтистой конечности наглухо завалил вход в здание, при этом, разрушив половину первого этажа. Далее, сложил эту многоэтажку в кучу, запрыгнул на неё Титаном и какое-то время топтался на ней, хрумкая, до щебёнки. В огромных клубах пыли я увидел несколько смутных теней, метнувшихся в сторону от перемалываемой мною кучи строительного мусора. Возможно, это были какие-то счастливчики, выпрыгнувшие из окон здания в момент его обрушения и каким-то чудом при этом уцелевшие. От живота, не целясь, я послал в сторону теней длинную очередь из автомата. Тени исчезли, по-моему, я в них попал' — Хны-хны… я не успева-а-аю… хны-хны… пом-м-ме-е-едленее диктуй, — проблеял в сторону Вовы какой-то пятиклашка и тут же получил подзатыльник от десятиклассника Сергея Ионова — штангиста-разрядника и грозы школьных хулиганов: — Я в твои годы, сынок, уже стенографию освоил! Понаразведут троечников, понимаешь! Антон вопросительно посмотрел на Андрея, а тот, виновато, на Антона. Пожал плечами, мол, ну а что я мог сделать? Отняли… Но я тебя не выдал! Совещание На школьных часах 11:00 Директор Елизавета Ивановна Халтурина заканчивала экстренное совещание методической секции «Русский язык и литература» учителей-предметников школы №20 города Новосибирска. Совещание проходило в большом и светлом кабинете завуча по внеклассной работе Марии Васильевны Гавриковой, временно замещавшей приболевшую завуча-русистку Тамару Фёдоровну: — Да, согласна! Изабелла Яковлевна привела удачный и всех нас полностью реабилитирующий пример. Вот что значит общая начитанность, товарищи! В много раз опубликованном и даже экранизированном в СССР «Старике Хоттабыче» Лагина тоже действует джинн, то есть маг, волшебник. И советские пионеры на его ковре-самолёте летают в дружественную Индию. «Хинди руси бхай бхай», помните? Елизавета Ивановна сделала паузу и оглядела своих учителей. Молодёжь довольно улыбалась, а зрелая половина морщилась. Конечно они помнили этот лозунг, провозглашённый ещё Никитой Сергеевичем Хрущёвым на митинге в Бангалоре 26 ноября 1955 года. Ну и где сейчас тот Хрущёв? А директриса продолжила свою мысль: — Мы с вами посовещались и я решила! Золотое правило директора школы гласит: «Когда не знаешь, что делать, действуй формально, по инструкции»! Поэтому по инструкции нашего РОНО ставим Архипову «5/5» и всё отправляем в РОНО, пусть они там дальше сами разбираются, если захотят. А что, тему он раскрыл, ошибок в записи нет. Хоттабыч, опять же. Всё по инструкции! Елизавета Ивановна нахмурилась: — Единственное, что мы так с вами и не выяснили, кто же настоящий автор данного произведения? Здесь я полностью согласна с выводом уважаемой Станиславы Феликсовны. Четырнадцатилетний мальчик, тем более, наш с вами Антон Архипов, которого мы все знаем как облупленного, не мог этого написать! Все учителя согласно закивали. Кроме Изабеллы Яковлевны, которая уже считала по другому, но до поры до времени помалкивала со своими выводами. Она уже неоднократно ловила себя на мысли, что с этим мальчиком, завзятым книгочеем, интересующимся русской классикой, что-то не так, слишком внимателен для своего возраста. Так он недавно спросил её по поэме Н. А. Некрасова «Коробейники», которой и в программе-то не было: — А как это Катеринушка, девушка из старообрядческой кержацкой семьи, пришла на свидание с коробейником Ваней, мало, что в ночь, так ещё и со своим полуштофом водки? Неужели так тогда было принято? Эту поэму Некрасова Иза, конечно, помнила, тяжёлое чтение, но вот про водку… Ответила уклончиво, дескать, что мы можем знать о нравственных правилах того времени? А когда пришла домой, достала томик Некрасова и перечитала… точно, была водка! Вот тебе и «Ой полным полна коробушка…». Столько лет поём и не замечаем. А Антон заметил! Надо позвонить, спросить про это у своего институтского преподавателя курса «Русская литература XVIII-XIX веков» Анатолия Васильевича Никульковского. Он живая энциклопедия русской классической словесности! Заодно и поздравить его с назначением на должность главного редактора толстого ежемесячного литературного журнала «Новосибирские Огни», единственного в городе. Директриса опять сделала паузу и заговорщицким тоном продолжила: — Поэтому, объявляем сегодня после уроков в актовом зале, ну, скажем, первое заседание «Клуба книголюбов». Всем быть на нём, скажем, в 15−00! Там и допросим с пристрастием этого, с позволения сказать, юного «писателя»! Да неужели мы все вместе, опытные и образованные женщины, педагоги с большим стажем, не сможем вывести на чистую воду этого несчастного поросёнка-восьмиклассника наводящими вопросами по его, якобы, «литературному творчеству»? А там видно будет, что с ним делать… И директриса начала командовать: — Значит так! Мария Васильевна! Обеспечить актовый зал на 15−00 и объявление на стенде. Дети тоже пусть приходят, кому интересно, клуб же. Пусть посмотрят на справедливую экзекуцию своего товарища и потом другим расскажут. А чтобы не повадно было списывать! И не забудьте потом включить мероприятие в отчет школы. Станислава Феликсовна! Обеспечить явление Архипова народу в 15:00! У меня всё, заканчиваем! По коням, товарищи! В смысле, по классам, конечно. Дальше сеять разумное, доброе и вечное! И улыбались теперь уже все учителя! Они прекрасно поняли идею своего директора. Ну держись, Антон Архипов, «писатель из 8 'В»! Все учителя русского и литераторы школы №20 на тебя злые. Без всякого сомнения разложат на молекулы. Это они хорошо умеют делать! ---------- Заседание «Клуба книголюбов» Заседание «Клуба книголюбов» Великая битва Света и Тьмы На школьных часах — 11:15. Закончился третий урок. Большая перемена тридцать минут. Многие шли в столовую — рубль двадцать в неделю (шесть дней по двадцать копеек), а кто‑то ел то, что взял из дома. Общались с друзьями — болтали, обсуждали новости, смеялись, делились чем‑то интересным. Дописывали домашку к следующему уроку. Если погода позволяла, то гуляли по школьному двору, а то и курили за углом. А ещё двигались и играли… Школьный коридор на втором этаже. После совещания директриса Елизавета Ивановна Халтурина первая вышла из большого кабинета завуча Марии Васильевны Гавриковой. До её собственного директорского кабинета два этажа вниз по лестнице. Небольшой скромный кабинет с крошечной рабочей зоной для секретаря. Она сама так решила, и у неё всегда так — лучшее детям и коллегам. За эту искреннюю самоотверженность её в школе любили и уважали все. Её слово закон! А потому что, никогда и ничего она не гребла под себя! Всегда внимательна и справедлива, и к детям, и к учителям. Но до лестницы Елизавета Ивановна так и не дошла. Её, прямо, у двери кабинета завуча Гавриковой банально сшибли с ног! Ну почти… Её, попросту, не заметили. Здоровенный второгодник Женя Мальзам на четвереньках несся на противника! В роли боевого коня он ржал и брыкался! На нём сидел Рашид Набиулин с оцинкованным ведром на голове и длинной шваброй наперевес! Они атаковали другую такую же пару, коня и всадника — Женю Макеева и Васю Алексеева. И вот-вот пару Макеев-Алексеев сомнут! И шлем у Васи не железное ведро, а из бумаги. И пика у него слабовата, из ивового прута. Сильно потоньше этот прут ручки швабры. Ох-х потоньше. «За своё ведро со шваброй их же Аграфена Семёновна того… прибьёт!» — пронеслось в голове у едва удержавшейся на ногах Елизаветы Ивановны. Реакция у неё отменная и хорошо натренированная долгой работой в средней школе. Как и должно быть у любого советского школьного учителя. И она бросила взгляд на коридор. И что она увидела? Великая битва Света и Тьмы, Добра и Зла, в самом разгаре. Ржали и вставали на дыбы боевые кони — Наренков, Штурмилисс, Бесхмельницын, Дударев. Мелькали деревянные мечи и копья их храбрых всадников — Долгих, Хабаров, Мясников, Тодосько. Пехота Светлых магов-шестиклашек в латах из газет уже прорывала на флангах боевой строй обороняющихся Тёмных магов-пятиклашек и вскоре вокруг них уже сомкнётся кольцо. После чего несчастных ждало только одно — гекатомба, жестокое и беспощадное истребление! Девочек, полагала Елизавета Ивановна — Гончарова, Горлач, две близняшки Молодцовы, Зинченко, судя по их виду, пристроили в летучих ведьм и валькирий. И те порхали, порхали над полем битвы. — Экола «Кобра» Бести идёт на вы! — услышала она громкий и ужасный боевой клич. Ага! А вот и сам виновник торжества, Антон Архипов, лично! Естественно на боевом коне — Андрее Горчакове. А это кто, пошли в атаку? Да это же вампиры с наведёнными тенями вокруг глаз. «Акварелью хотя бы тени наводили? — подумала Елизавета Ивановна. — Если гуталином, потом же не отмыть!». Вервольфы! Демоны! Свитские! Божедомы! Прилипалы! Вселенцы! Оборотни! Монстры с крыльями! Сарисофоры! Магики! Алхимики! О боже… — Пре-кра-тить! — особым директорским басом-профундо, перед которым гудок паровоза, как писк комарика, Елизавета Ивановна возвестила конец Великой битвы. Из кабинета завуча Гавриковой на эту её фонему высыпали учителя русского и литературы и всё поняв, в мгновение ока разогнали разгорячённых Великой битвой всадников и коней, тьфу, детей по классам. А потому что, в отличие от немощных и толерантных зарубежных коллег, у советских учителей средних школ железная воля и большой опыт таких разгонов. А ещё через пять-десять минут… Дежурные уже вытаскивали на помойку большие картонные коробки из-под вермишели «Яичная», выданные им школьным завхозом Василием Ивановичем Бубновым. И в этих коробках поехал в последний путь весь древний мусор, оставшийся после Великой битвы Добра и Зла — рваные бумажные латы и сломанное деревянное оружие. И поле Великой битвы Света и Тьмы приобрело свой обычный вид школьного коридора. И на этот раз всё обошлось без жертв! Заседание клуба На школьных часах 15:00. На сцене актового зала(столовой) стоял стул и на нём дисциплинировано сидел Антон Архипов. У него в руках коленкоровая тетрадь с его романом, которую ему уже вернули. В правой руке у него карандаш. Он молча смотрел в зал прямо перед собой. Его поймали, привели сюда, посадили на этот стул, велели молчать и просто отвечать на вопросы учителей, коль таковые ему поступят. Антон малость помят в прошедшей Великой битве Света и Тьмы, но держался в общем-то спокойно. Для учителей в зале под сценой выставлен ряд стульев. Все остальные шли в зал уже каждый со своим стулом. Директриса Елизавета Ивановна Халтурина растеряно оглядела зал: «Да сколько же их, остальных-то? Десятые, девятые, восьмые, седьмые, шестые, пятые… Мелких гнать! Около пятисот человек? Да влезут ли⁈» Но «остальные» в своём праве. Потеснились, но влезли! Ибо в объявлении на стенде о проведении заседания «Клуба книголюбов школы №20» чётко сказано: «Приглашаются все желающие!» Вот они, желающие, и пришли. А стулья… Да что стулья? Назад отнесут по классам по окончанию, вот и всё! Начали! * * * Учитель Решетняк И. Я.: — Дорогие друзья! Открываем первое заседание «Клуба Книголюбов» нашей школы. У нас в гостях, гхм(закашливается), писатель, гхм(закашливается), из 8 «В» класса Антон Архипов со своим первым фантастическим романом «Маг по прозвищу Кобра. Вне категорий». Задавайте ему свои вопросы, ребята! Но сначала учителя! И сразу прилетел вопрос «в лоб»! Учитель Романова С. Ф.: — Антон, скажи, кто настоящий автор твоего романа? Признайся уже, тебе ничего не будет. Архипов Антон: — Я! Пауза. Станислава Феликсовна молчала. Она не знала, что ещё спросить у ребёнка. Не кричать же на весь зал: «Врёшь, поросёнок ты этакий!». А другое её не интересовало. Учитель Решетняк И. Я. — Продолжаем! Антон, что такое Сутемь в твоём произведении? Архипов Антон: — Если коротко, это собирательное название живой магической субстанции из семи параллельных измерений, существующих одновременно с нашим миром и связанных с ним и между собой. Питается она эмоциями людей. Погрузиться в Сутемь способны только маги, это их обиталище, но постоянно там живёт только Сине-зелёный мох. Для входа в первый слой Сутеми магу нужно поднять и натянуть на себя свою тень. Для взгляда через Сутемь, магу нужно поймать глазами тень от век и сощуриться особым образом. «И как это всё понимать⁈ Это же надо такое придумать» — подумала Станислава Феликсовна. Все присутствующие «остальные», естественно, тут же начали друг на друга щуриться и искать на полу свои тени. Смех! Возня! Учителя смотрели на Станиславу Феликсовну и молчали! Они нормальные учителя русского языка и литературы, а не врачи-психиатры в дурдоме! Возникла неловкая пауза. Директриса тоже молчала. И тогда в бой вступил зал! Вопросы посыпались один за другим: Хабаров Вова: — Чем всё закончится? Архипов Антон: — Ничем не закончится, открытый финал. Вот он(открыл тетрадь и прочитал): … и ещё я никуда уже не хочу и не буду отпускать от себя Ани, в которую похоже влюбился без памяти! Всё? Видимо, да! Вот только мои спасители — Мать-Змея и Тот, кто Имя, как оказалось, на всё это имели совсем другое мнение. Конец первой части. Гончарова Марина: — Ах-х! Там что у тебя, Антошечка, про большую и чистую любовь, да? Ах-х как это романтично! Зайдёшь ко мне домой, почитаешь? Архипов Антон(краснея) : — Д-да! Конечно! Но и ты тоже приходи в «Клуб». Сидорова Лена(секретарь комсомольской организации школы) : — Антон! Как конкретно ты отразил в своём романе руководящую и направляющую роль нашей партии и лично генерального секретаря ЦК КПСС товарища Леонида Ильича Брежнева? Архипов Антон(сначала явно обалдев, но быстро собравшись) : — В образе барича Ган Глоо — макера-меламеда секретного лефа «платиновых и дважды платиновых» магов Союза Свободных Окум — основной движущей силы установления социального равенства граждан — магов и людей, а также развития экономики Союза. И в этом месте старший оперуполномоченный «пятой линии» Управления КГБ СССР по Новосибирской области капитан Евгений Семенихин, получивший устное задание своего руководства, естественно, уже имевшего информацию о внеплановом массовом собрании граждан с целью обсуждения самиздата: — Капитан, ты там посиди, посмотри, послушай, в этой «обители знаний». Вдруг политика⁈ В отчёте отразишь! … крякнул и почти беззвучно прошептал себе под нос: — Силён, пацан! Надо же, вывернулся! Далеко пойдёт… Ионов Сергей: — А где купить или взять почитать твой роман про юного мага Эколу «Кобру»? Архипов Антон: — Пока нигде. Приходи на заседания нашего Клуба, будем вместе читать и обсуждать! И мою(похлопал по коленкоровой тетради) и другие, не менее интересные новые книги. Так же, Изабелла Яковлевна? Учитель Решетняк И. Я: — Да, конечно! Так! Я составлю и вывешу на стенде график заседаний. И с удовольствием буду курировать наш «Клуб книголюбов». Действительно, в последнее время издано много новой и очень качественной фантастики. Например, «Час быка» Ивана Ефремова, я читала, сильная вещь. Сразу несколько произведений братьев Стругацких. Так же, Елизавета Ивановна? Директриса Халтурина Е. И.: — Да, конечно! Так! Только сначала утвердите у меня план работы Клуба и не забывайте, пожалуйста, об отчётах. Это всё плюсики нашей школе в РОНО. Сидорович Лена: — А почему только фантастику, а не классическую русскую литературу, например? Партия и правительство не одобряет пустых сказочек. Учитель Решетняк И. Я.: — А потому что, классическую русскую литературу мы с вами проходим на уроках. А сказочки, как ты нелестно назвала фантастику, позволяют человечеству заглянуть за горизонт. Вспомни произведения Жюля Верна! Всё о чём он писал, сбылось, не так ли? И понеслись вопросы-ответы, читки-зачитки, правки-предложения и т.д. А через три часа взволнованные долгим отсутствием детей родители пришли в школу и разобрали их всех по домам. А стулья разнесли по классам. Всем отдыхать! Ведь завтра в школе № 20 очередной учебный день! ---------- Четвертая жизнь Четвертая жизнь Свои — Антошка, чего так поздно⁈ Ужинать будешь? У меня котлетки с пюре, компотик из сухофруктов. Они тебя уже заждались, — это мама Аня. Мама Аня женщина суровая. Заводская рабочая, дитя войны, выпускница детского дома. Сама она про детдом никогда не рассказывала, но позже Антон нашёл и прочитал в Интернете воспоминания ее товарок, как они жили в том детдоме в войну. Девчонки ее звали Нюрой. Плясунья была отчаянная, пела в хоре. Кстати нормально они там жили, без ужасов. Не голодали, ездили с концертами по госпиталям, за лошадьми ходили, на детдомовском огороде овощи выращивали. Из солдатских трусов, а других и не было, сами шили себе бельишко. Нюру и ее сестру Фросю привез в детдом председатель их колхоза. Мать их умерла зимою 1942 года, а отец был раскулачен и погиб в лагере ещё до войны. Надорвалась на колхозной работе и умерла, не встала с утра на работу. А голодные сестрички доходили в нетопленой избе рядом с мёртвой матерью. Председатель завернул девочек в один тулуп и на санях отвез в район, где сдал в местный детдом. Поклон ему до земли, инвалиду Гражданской войны и русскому пьянице запойному! Не выжили бы сестрички. И пока обе не вышли замуж, ездили они в этот районный детдом на каникулы и в отпуск. А больше и некуда было. Обе красавицы были невозможные, Антон видел их на фото того времени. Как-то на трамвайной остановке маму Аню окликнул какой-то мужик: — Нюра! Помнишь меня, детдом? И как она рванула от него, волоча маленького Антона за руку. Не захотела вспоминать. * * * Небольшая двухкомнатная квартира «хрущёвка-распашонка» на втором этаже панельной пятиэтажки, с пятиметровой кухней и совмещённым санузлом. Балкон с ограждением из прутьев и верёвками для сушки белья. Крашеный дощатый пол. Стены в побелке. Высота потолка — два с половиной метра. Обстановка в квартире самая простецкая. В «большой» проходной комнате — на стене ковёр, как у всех. Почему на стене? Так для красоты же! Круглый раскладывающийся стол с «венскими» стульями. Сервант, он же книжный шкаф, с самой обыкновенной посудой. На открытых полках — о, бальзам для души подростка, несколько небольших собраний сочинений Пушкина, Лермонтова, Чехова, Некрасова и толстый «Словарь иностранных слов». На серванте радиола «Вега», производства Бердского радиозавода. На тумбочке в углу чёрно-белый телевизор «Радий». На нём красивая белая шитая салфетка углом под статуэткой «Девушка со снопом». Плоская трёхрожковая люстра. Диван кровать, на нём спят родители, уже разложенный, родители встают рано. Кресло. Всё! Вторая «маленькая» изолированная комната — вотчина Антона. Шифоньер с одеждой и бельём. Кровать, ещё от бабушки Дуси, с хромированными шарами на спинках и ватным полосатым матрацем на упругой железной сетке. Дуся умерла, когда Антон уже пошёл в первый класс и он её прекрасно помнил — любила она его, а он её. Письменный стол с настольной лампой. Старенький ламповый магнитофон «Комета», производства Новосибирского завода «Точмаш». Полка с магнитофонными плёнками и книгами. Стул. Акустическая гитара. Фотоаппарат «Зоркий». Волейбольный мяч. Всё! — У-у-у… котлетки это хорошо, я голодный, как волк. В школе «Клуб книголюбов» организовали. Я и не знал, что у нас в «двадцатке» одни книголюбы учатся. Пока наговорились. Теперь часто заседать будем. Новых книг много выходит и все нужно прочитать и обсудить. Там куратором будет училка молодая — Изабелла Яковлевна Решетняк. Такая… Вообще всю фантастику читала! Ну почти всю. Отужинав вкуснейшими мамиными котлетками с картофельным пюре и всё запив ароматным компотом из сухофруктов, Антон перешёл к обязательной вечерней программе. Делать уроки? Нет, конечно, поболтать с отцом! * * * Отец в юности служил во флоте и когда рассказывал про службу, любил немного, как бы это сказать помягче… приукрасить: — Шли мы Сангарским проливом, — начал свой рассказ отец, — Слева японцы, справа американцы и вдруг… Антон аж замер от удовольствия. Эту историю о приключениях балтийского линкора «Марат» в Японском море он слышал много раз и знал её наизусть, но всё равно, любил безмерно, как будто в первый раз. И как линкор чуть не утонул, наткнувшись на сорвавшуюся с якоря японскую плавучую мину, ещё с войны. А отец всех спас, стоя ночную вахту марсовым наблюдателем и вовремя углядев ту мину в морской бинокль. И как отец у замполита честно выиграл отпуск из трёх партий в шахматы. Но про отпуск, похоже, правда. По некоторым агентурным сведениям, именно в этом отпуске отец и встретил маму Аню в заводском общежитии, где его мама — бабушка Дуся, работала вахтёром и уборщицей. А было так… Когда отец приехал домой в отпуск, вот тогда-то и присмотрела ему Дуся невесту — фрезеровщицу Аню, девушку красивую, серьёзную и не подверженную разгульным общагинским нравам. — Анечка, — улыбаясь, Дуся позвала к себе на вахту девушку, только что вернувшуюся со смены. — А к тебе пришли! Аня удивлённо вскинула брови, она никого не ждала. И вдруг… За вахтой поднялся во весь свой богатырский рост и пошёл к ней навстречу, протягивая руку с букетиком ромашек, стройный темноволосый красавец в ошеломительной морской форме: в белой фланелевой рубахе с полосатым «рябчиком» на груди и синим воротником-гюйсом с тремя пенистыми волнами по краю; с погонами старшины первой статьи на плечах — по три золотых полоски на белых квадратах; в широченных клешах, перехваченных на бёдрах шикарным чёрным кожаным ремнём с сияющим якорем на массивной бронзовой бляхе: в прекрасной белой бескозырке с красной звездою и золотыми якорями на двух чёрных ленточках с надписью золотом «Тихоокеанский флот»! «Ассоль зажмурилась; затем, быстро открыв глаза, смело улыбнулась его сияющему лицу и, запыхавшись, сказала: — Совершенно такой.» (А. С. Грин. «Алые паруса» ) Так и Аня. Только в отличии от Ассоль, она молчала, замерев от такой красоты. — А это мой сын! — сказала Дуся. — В отпуск приехал. Пойдёшь с ним в кино? Аня молча кивнула, приняла букетик и они с отцом пошли в Клуб им. А. П. Чехова, где в тот день крутили военную драму Михаила Ромма «Секретная миссия». Так и началась их история любви. Через две недели отец уехал дослуживать в Совгавань, а Аня, собрав свой невеликий чемодан, переехала из общежития к Дусе в барак. Вдвоём ждать любимого веселее! Попаданец Антон завёл будильник на семь и улёгся в свою кровать. Засыпая, он подумал: «Ну что, любезнейший профессор Антон Максимович Архипов, так и не 'раскололи» они вас сегодня? А как же вас расколешь-то, такого опытного, умного и хитрого путешественника во времени⁈ Межвременной портал аккуратно завёрнут в белую тряпочку и спрятан в надрезанную, а потом заклеенную подкладку школьного портфеля. Да даже если его и найдут, что они там увидят? Медную скобу, когда-то бывшую неснимаемым браслетом с большой буквой М посередине — маг. И одноразовую зажигалку Lotus. Вот её точно нужно поменять на местную. Не забыть! Не продают ещё в СССР импортные одноразовые зажигалки, хотя их уже давно изобрели во Франции!'. Антон повозился на подушке, устраиваясь поудобнее. Что дальше? Да фиг его знает! Но главное он уже сделал, перенёсся в 1975 год в своё собственное тело восьмиклассника! Ведь сколько думал-передумал о том, что не те он три жизни прожил и не тем в этих жизнях занимался. Вернее, не тем, чем хотел, а тем, чем пришлось. В первой своей жизни — школа, химфак МГУ, большая химия, профессорство на университетской кафедре. Так и дотянул до пенсии. Пока в 2023 году не улетел в Америку на научную конференцию, где всё и случилось — в Монтане неожиданно взорвался вулкан Йеллостоун, убивший его тело, но перенесший его психоматрицу в параллельный мир жестокого магического средневековья в тело четырнадцатилетнего Эколы Бести, по прозвищу Кобра — младшего сына в небогатой княжеском роду «золотых» магов-алхимиков из дальней провинции Красная Окума. Так началась его вторая жизнь. Не передать, сколько горя и слёз пришлось хлебнуть Эколе — гибель рода, полная нищета и безнадёга. Пока он не победил всех своих врагов и не стал тем, кем стал — магом «вне категорий», носителем особой змеиной магии, первостоятелем огромной объединённой страны, живущей уже не по волчьим законам раннего феодализма, а по справедливым законам народоправства. Он путешествовал, дрался, воевал, любил, мстил, по ходу став миллиардером и гражданином США. В третьей своей жизни он со всеми своими магическими способностями случайно угодил в Москву 1980 года, в своё собственное тело студента-третьекурсника, девятнадцати лет от роду. Там тоже всё было интересно. Он сделался децернентом корпорации «Змеи СССР», спас Высоцкого, Брежнева, а заодно и весь СССР. Насмерть зарубился с Доглядами Инших, Трибуналом и победил их — бессмысленный Великий Договор был переписан, а узурпированная Иншими магия возвращена людям. И вот четвёртая жизнь! Но в 1975 год он перенёсся уже не случайно, и не под принуждением, а добровольно, тщательно всё взвесив и рассчитав. И хотелось бы надолго, а то и навсегда. Ведь он всегда хотел быть не магом, а советским писателем-фантастом! Как Иван Ефремов, а лучше, как братья Аркадий и Борис Стругацкие! Как бы пафосно это не звучало, он хотел нести людям правду. А правда в знаниях. А знания в книгах, но только в хороших книгах. Вот такие хорошие книги он и хотел написать. Да, с виду, фантастические, но ведь, это вопрос точки зрения. В наглухо закрытой материалистической советской идеологии, такая литература была, как бы не единственной возможностью рассказать людям правду — о других мирах, где он побывал сам, о другом времени, о предстоящих событиях. Как пророчество! Как предупреждение! Кто-то примет за сказочку, имеют право, но кто-то сразу поймёт, что это всё чистейшая правда, только в иносказательной обёртке. Но согласитесь, если ты хочешь стать настоящим советским писателем-фантастом, не в шестьдесят два же года нужно начинать этот путь в безумном российском Самиздате 2023-го года⁈ А именно что, в СССР 1975 года, в четырнадцать собственных лет, в 8 «В» классе школы №20 города Новосибирска. Вот он и начал! И упорно идти к настоящему писательству через рукописный роман, школьный «Клуб книголюбов», заметки в «Пионерской правде» и, наконец, через литинститут имени Горького в Москве. Идти к своей конечной цели — членству в «Союзе писателей СССР» с его великолепными, тиснёными золотом по натуральной телячьей коже удостоверениями писателей и самыми широкими для них привилегиями — свободным графиком работы, деньгами, роскошными квартирами в «писательских» домах, автомобилями без очереди, дачами и загранкомандировками. Но главное, со всеобщей любовью и глубоким уважением советских людей! Да, в СССР известных писателей-фантастов любили и ценили! А роман… да не будет он ничего выдумывать, просто, опишет три свои предыдущие жизни по порядку, вот и трилогия. Жаль нет под рукой ноутбука, ещё не изобрели. Но ничего, у классиков тоже ноутбуков не было и писали же, причём, гусиными перьями. Может быть пишущую машинку купить? Надо подумать. Заданные на завтра уроки он даже не посмотрел. Ну какие ему, профессору, уроки в восьмом классе средней школы? Особенно по химии. Итак постоянно приходится из себя дурачка корчить, чтобы не спалиться. Так-то, вроде, никто ничего не замечает, только вот Изабелла Яковлевна как-то странно начала смотреть в последнее время, особенно, после моего ей вопроса по Некрасову. Может что заподозрила? Она в фантастике дока и для неё это всё совсем не сказочки. Ладно, посмотрим. Вот, ведь, «сутемь наизнанку» пришла на ум. Очень неплохой, кстати, эпитет придумался. Редкий, вкусный! Ещё он поездит на нём. Ох-х как поездит! И с этой счастливой мыслью и блаженной улыбкой на устах восьмиклассник Антон Архипов спокойно заснул. ---------- Журнал «Новосибирские Огни» Журнал «Новосибирские Огни» В Новосибирске есть три вершины — оперный театр, Академгородок и журнал «Новосибирские Огни». По ним судят о нас в мире. (А. В. Никульковский) Главный редактор Конец ноября 1975 года. С неба крупными хлопьями падал снег. Ещё было не очень холодно, минус двадцать пять, обычная погода для Новосибирска в это время года. У открытого окна своего кабинета стоял главный редактор «толстого» ежемесячного литературного журнала «Новосибирские Огни» Анатолий Васильевич Никульковский, моложавый мужчина сорока шести лет, в очках, и задумчиво курил сигарету. Заядлый курильщик, он постоянно нуждался в притоке свежего воздуха, поэтому окно его кабинета было открыто или приоткрыто всегда. И как-то он не замерзал, нормально работал. Из окна старинного двухэтажного бревенчатого особняка, когда-то принадлежавшего богатому ново-николаевскому купцу Берко Мировичу и в котором сейчас обреталась редакция журнала, открывался вид на бывшую Гудимовскую, ныне Коммунистическую улицу. При царе-батюшке здесь жили в своих великолепных особняках все лучшие представители новониколаевского еврейского купечества — Михаил Розенфельд, Арон Каган, Григорий Бейлин, Пётр Зедайн. Хотя Зедайн, кажется, был поляком, но это неточно. После Революции 1917 года в этих особняках, в разное время проживали другие евреи, члены высшего руководства НКВД НСО — Ровинский, Горский, Эрделевский, Малозовский, массовый убийца Георгий Бейман и другие представители этого людоедского ведомства. В одних домах жили их семьи, а в других были устроены явочные квартиры для встреч с теми гражданами, кто с ними сотрудничал. И таковых увы было много. Из-за этих гиперактивных граждан, в том числе из недр собственной редакции, главреда периодически вызывали в Управление КГБ СССР по Новосибирской области, находившееся совсем рядом, в доме 49 по Коммунистической, на профилактические беседы после очередных доносов. Ему повезло… его не арестовывали, не били, но, бывало, рекомендовали… или не рекомендовали, в зависимости от ситуации. А вот его предшественнику на посту главного редактора «Новосибирских Огней» — прекрасному писателю и еврею-выкресту Вивиану Азарьевичу Итину, повезло меньше, его евреи-атеисты с Коммунистической 49 арестовали в 1938 году за «шпионаж в пользу Японии», предварительно выгнав из партии. На допросах Бейман бил его по голове его же книгами. Приговор — расстрел. А через год его трагическую судьбу повторили и сами палачи (Бейман — расстрелян), в том числе члены судившей его «тройки» НКВД, русские: Иван Александрович Мальцев (председатель) — арестован, осужден, умер в лагере; Игнатий Ильич Барков — арестован, покончил с собой во время следствия (выбросился из окна); Иван Дмитриевич Новиков — застрелился. И только в 1956 году Итин был реабилитирован «за отсутствием состава преступления». * * * Сейчас Никульковский был несколько озадачен. Только что от него ушла его бывшая студентка Иза Решетняк, ныне дипломированный учитель русского языка и литературы, работавшая в какой-то очень средней школе на дальних подступах к городской окраине. Да, доцент Никульковский, кроме руководства журналом, ещё и преподавал в Новосибирском педагогическом институте, истфак которого сам он окончил в 1952 году — учебный курс «Русская литература XVII-XIX веков». Он хорошо знал и любил русскую классику… и студенческую молодёжь, отдыхал душой в этой среде. Изу Решетняк он выделял из многих, она была лучшая на курсе, училась блестяще и в итоге заслужено получила «красный» диплом с отличием. Анатолий Васильевич даже зазывал её к себе в журнал на работу. Для начала литконсультантом, плавно перетекающим в «и. о.», а там, глядишь, и полноценным редактором отдела прозы. Учитывая её работоспособность и абсолютный литературный слух, вкупе с увлечением фантастикой, Никульковский хотел Изиными стараниями систематизировать в журнале развлекательный контент, отдав под него некоторый постоянный объём страниц ежемесячных номеров. И можно было не сомневаться, что на эти страницы Изой были бы подобраны лучшие произведения так любимых народом — детективов, приключений, фантастики и сатиры. Как отечественных, так и зарубежных. Далеко не всем читателям журнала нравились романы извне навязываемых Никульковскому авторов с колхозно-производственными сюжетами и картонными героями. Одну такую рукопись, находясь в сильном подпитии после редакционных посиделок, Анатолий Васильевич даже выбросил в мусоропровод. Правда с утра ему пришлось её оттуда доставать, но тем не менее. Сибиряки жаждали развлекательную беллетристику и про любовь! Поэтому главред в интересах повышения тиражности журнала иногда разумно рисковал, впрочем, как и его предшественники. Так с минимумом редакторских правок была подписана в печать повесть Никиты Богословского «Интересное кино» — острая сатира на столичный бомонд. В Московских журналах её категорически отказывались печатать и автор от отчаяния разослал её по региональным журналам. Был страшный скандал и переполох. Москвичи оборвали телефоны редакции и обкома партии, пытаясь заблокировать публикацию. Однако повесть была напечатана и имела большой успех, её герои были хорошо узнаваемы. То же произошло и с первой книгой пронзительной семейной саги Василия Шукшина «Любавины». Именно поэтому журнал к 1975 году стал заметным явлением в литературной среде СССР, его любили читатели, уважали и доверяли первые публикации своих великих произведений многие маститые авторы — гордость советской литературы: Вячеслав Шишков (первая часть эпопеи «Угрюм-река»), Анатолий Иванов (рассказ о юной колхознице Алке Ураловой), Виктор Астафьев (повесть «Кража»), Валентин Распутин (повесть «Деньги для Марии»), Василий Шукшин (романы «Любавины» и «Я пришёл дать вам волю»), Сергей Залыгин (рассказ «Онежка») и многие другие. Именно поэтому тираж журнала составлял около ста тысяч экземпляров и увеличивался из года в год. Для регионального литературного журнала это запредельно много. А большой тираж, это, как известно — «волшебные» зарплаты работников редакции, премии и другие плюшки — путёвки, квартиры, машины, государственные награды и многое другое. Однако, к его удивлению, Иза отказалась от столь лестного предложения, сославшись на некий свой путь обретения литературно-педагогического опыта, и пошла работать по распределению в эту свою среднюю школу рядовым учителем-предметником. «Она что, вообразила себя Державиным, открывшим Пушкина? — тогда ещё язвительно подумал Анатолий Васильевич. — Но это же не Лицей! Откуда там взяться литературным талантам? Ладно, перебесится, сама ещё попросится». Поэтому, когда Иза вчера позвонила и напросилась на встречу, он подумал: «Всё, перебесилась, пора уже! Возьму, конечно». * * * Однако сегодня Иза искренне его удивила… Во-первых, он первый раз в жизни не смог сходу ответить на её вопрос по русской классике, которую сам и преподавал будущим педагогам. Это из некрасовской поэмы «Коробейники», про Катеринушку и водку, которую она сама принесла на ночное свидание с Ваней-коробейником. Он тут же снял с полки томик Некрасова и быстро перечитал это место в поэме. Н-да, была у Катеринушки водка! В рукаве, что ли принесла? Обалдеть! Невинные кержацкие девушки тогда что, все на свидания со своей водкой в ночь ходили или это только одна Катеринушка такая? У Некрасова на этот счёт не было никаких пояснений. В работах литературоведов по этому произведению тоже, он бы знал. Н-да, очередная литературно-историческая загадка, пища для ума литературоведов, надо им подкинуть! Во-вторых, Иза сообщила ему, что вопрос этот ей самой задал некий восьмиклассник из её школы, который параллельно с учёбой… написал фантастический роман! Да какой, вау! Уже вся школа на переменах играет в героев этого романа и переписывает отрывки из него себе в заветные тетрадки. Она даже сама его напечатала на машинке с рукописной тетради мальчика и вот, принесла, послушать мнение своего учителя. И ещё рассказала про школьный «Клуб книголюбов», который она курировала. С её слов, на заседания этого клуба набивалось полшколы. Там она с ребятами разбирала книжные новинки, они делали сообщения, читали свои рассказы, стихи и так далее. Никульковский всегда был чрезвычайно чуток к молодым талантливым авторам, на которых у него был безошибочный нюх, признавая за ними будущее советской литературы. Сам редактировал их ещё «сырые» рукописи, тратил время на дискуссии с ними и часто публиковал, давая им отличный шанс на дальнейшую литературную судьбу. И не напрасно, многие его «крестники» сегодня уверенно занимали нишу перспективных молодых литераторов, будучи бесконечно ему благодарны за проявленное внимание и поддержку на старте их творческого пути. Так один из них — Михаил Шукин, через много лет даже станет главредом «Новосибирских огней». И конечно Никульковского интересовали мероприятия, где молодые авторы общались с читателями и между собой, обсуждали литературные новости, книжные новинки и так далее. Таких мероприятий в городе было немного, все по линии Новосибирского отделения Союза писателей РСФСР. Они были здорово заформализованы, но он не пропускал ни одного. А тут новый формат, клубный, о-очень интересно, молодец Иза, обязательно как-нибудь приедет на заседание, послушает! Поэтому Анатолий Васильевич сразу немного полистал принесённую Изой пачку машинописных страниц. Хм-м, полноценный роман, объёмом, примерно, одиннадцать авторских листов, назывался «Маг по имени Кобра. Вне категорий». Автором значился некий Антон Архипов, ученик 8 «В» класса средней школы №20 города Новосибирска, то есть той, где сейчас Иза и трудилась учителем русского языка и литературы. Полистал, полистал, да и залип на целых пятнадцать минут. Всё это время Иза тихо сидела рядом и ждала. Он пробежал редакторским скорочтением несколько глав, с сожалением отодвинул пачку, посмотрел на часы и задумчиво спросил: — Что это за жанр, как думаешь? — спросил Никульковский своим сочным баритоном. — Это чистый фэнтази — магия и меч, за рубежом — Толкин, Льюис, Ле Гуин, Нортон. Но всё на английском, переводов на русский пока нет. А у нас публикуют только условные оттенки этого жанра — Булычёв, Волков, Лагин, Стругацкие с их «Понедельником». И только под видом сказок, иначе цензура не пропускает. — Сколько лет автору, говоришь? — Четырнадцать. — Однако! Можешь оставить, я почитаю дома? — Да, берите, это лично вам. А у меня есть ещё две копии, печатала в три листа. — Спасибо! Завтра позвоню… возможно. Заодно что-то скажу про Катеринушку… возможно. Иза давно ушла, а главред всё стоял у открытого окна, курил и думал, что же со всем этим делать? Потом вызвал секретаршу: — Валечка, срочно отвезите эту рукопись на светокопию, сделайте пять экземпляров! И уже через час всё было готово. Светокопии вполне приличного качества уже были разобраны и сшиты. За свои «волшебные» зарплаты технические работники редакции журнала работали, как часы. А дальше Никульковский собрал небольшое совещание в составе: своего заместителя Геннадия Фёдоровича Карпунина; ответственного секретаря Владимира Ивановича Зеленского; редактора отдела прозы — Нелли Михайловны Закусиной; редактора отдела поэзии — Владимира Фёдоровича Орлова; редактора отдела очерка — Абрама Китайника. Каждому вручил по копии романа и коротко сообщил: — Товарищи! Завтра жду ваше мнение и предложения по этому произведению. Я домой, читать, а то в редакции невозможно, постоянно дёргают. До завтра! Положил к себе в портфель принесённый Изой машинописный экземпляр и убыл домой. Редакционный «Москвич» он принципиально не использовал как личный транспорт, ездил на службу на автобусе. Роман Архипова Пока Анатолий Васильевич ехал домой, то несколько раз ловил себя на мысли, что ему хочется прямо сейчас, в автобусе, достать рукопись из портфеля и продолжить её читать. Очень уж любопытно было узнать результат испытания главным героем магического змеиного свисточка. Дома он попросил у супруги тарелку с бутербродами, чай с лимоном и не мешать ему некоторое время. Ушёл к себе в кабинет и погрузился в чтение, уже не наскоро, а с удовольствием внимая сюжету и катая некоторые слова на языке. Превысокомногорассмотрительствующий… Самое длинное слово в русском языке, тридцать пять букв. Какая прелесть! Ну откуда этот мальчик с заводской окраины знает этот старинный языковый курьёз, гротескный «канцелярит»? Его даже не в каждом словаре найдёшь. И главное, применил его правильно, а именно — в вердикте, якобы, независимого суда, как самопоименование. И перед Никульковским раскрылся жестокий, но прекрасный мир магического средневековья — алхимия, киновиархи, причтики, Тот, кто Имя, Мать-Змея, предстоятель, народоправство, окума Йётселькя, денунциации, файерболы, макер-меламед, баричи, бевы, конклюзии, человейники, алхимический педагогиум… Всё ярко, вкусно, сочно и по делу, не ради красного словца! «Нет, это невозможно! Ребёнок четырнадцати лет не мог это написать! — мысленно повторил Анатолий Васильевич вывод Станиславы Феликсовны. — Ладно, потом с этим будем разбираться, потом!» Через три часа он закончил чтение. А потому что, наткнулся на фразу — «Конец первой части». И почувствовал горькую обиду и разочарование: «А где вторая часть, что там дальше было⁈» Но второй части не было. Он откинулся в кресле и закурил. Н-да, ничего подобного он ещё не читал. В отличие от научной фантастики, автор не пытался объяснить чудеса с точки зрения науки. Магия у него, просто, была, как часть законов мира, который он так скрупулёзно и мастерски описывал в мелких деталях. И в результате достигал эффекта полной вовлечённости читателя в этот псевдоисторический антураж средневековья. Никульковскому отчетливо виделись эти дома-фахверки, люди, маги, демоны… слышался скрип колёс фургона-конфекциона, мычание гигантских четырёхрогих геррских буйволов, лязг тяжёлых двуручных мечей и вонь городских улиц. Кстати, родоначальником жанра научной фантастики в СССР был именно Вивиан Итин, опубликовавший свой фантастико-философский роман «Страна Гонгури» ещё в 1927 году, задолго до «Аэлиты» Алексея Толстого. И ведь именно Итин предложил переименовать Новониколаевск в Новосибирск. Офигенный был мужик, и как писатель, и как руководитель, и как человек. Светлая ему память! Так вот он какой — фэнтази, жанр, о котором говорила Иза, а она, бесспорно, специалист по зарубежной фантастике. Но это не фантастика, точно. И не сказка, только похоже. В общем, надо печатать! Для начала, пять-шесть глав. Посмотрим, как это всё зайдёт читателям журнала. Хотя, чего там смотреть… зашло ему и Изе, зайдёт и читателям! Но одно Анатолия Васильевича беспокоило… Цензор! Однозначно, ведь, привяжется, скотина! Он же не дурак, сразу учует за всем этим фэнтазийным флёром самую, что ни на есть, реальность — рецепт социально-политического устройства справедливого общества и многое-многое другое. Придётся с ним бороться. Как? А вот это главред, примерно, представлял, из предыдущего опыта. «Ну что, послушаем, что завтра скажут коллеги и вперёд⁈» — подумал он. И в добром расположении духа, как будто в далёком воронежском детстве впервые насладился вкусом и запахом лесной земляники со сливками, целую чашку которой ему собрала мама, он вышел из кабинета к семье. Ужинать! Да, ещё сегодня про Катеринушку надо посмотреть в литературе, обещал же Изе… Редакция журнала На следующий день, с утра, главред опять собрал коллег в своём кабинете. Надо заметить, что в ту пору профессиональный уровень редакторов журнала был особенно высок и к их мнению начальство всегда прислушивалось. Это уже значительно позже, через много лет после эпохи Никульковского, всё изменится не в лучшую сторону и совершенно случайные люди на этих должностях будут вылетать с них, едва приступив к работе. А тогда… Пожалуй, это был самый счастливый период в истории журнала и его читателей. Всё было здорово, весело и стабильно! Капитан твёрдой рукой вёл корабль между многочисленными рифами, а матросы бесновались на вантах, исключительно, из-за творческих разногласий и по мотивам личного характера. Такое было время, денег на жизнь хватало всем! Судя по ёрзанью коллег на стульях, главред понял, что текст прочитан и даже уже обсуждён между собой. И сейчас ему скажут… И ему сказали! Да, роман необычный, интересный, отчётливо слышится стиль братьев Стругацких. Язык стилизован под «детский», но это оправдано, главный герой подросток и изложение ведётся от его имени. В общем надо печатать, читателям, точно, понравится. Но вот цензор… — Друзья мои, — внимательно выслушав коллег, подвёл итог совещания Никульковский. — Я очень рад, что в данном случае наши мнения полностью совпали. Отдел прозы, берите рукопись на литредактирование. В ближайшем, январском, номере для затравки напечатаем пять-шесть глав. А цензора… я беру на себя. Заодно и с автором встречусь, поговорю с этим литературным дарованием. Я вам больше скажу, коллеги, в романе не только главный герой подросток, но и сам автор. Знаете, сколько ему лет? Четырнадцать! Восьмиклассник! Немая сцена. ---------- Усмирение цензора Смирнова Усмирение цензора Смирнова Обком и цензура Сциллой и Харибдой всех главных редакторов журнала «Новосибирские Огни» советского периода всегда являлись взаимоотношения с двумя могущественными и весьма опасными государственными институтами — обкомом КПСС в лице его отдела пропаганды и агитации, и обллитом в лице управления по охране государственных тайн в печати при Новосибирском облисполкоме. В те годы обком вмешивался в работу редакции регулярно и совершенно бесцеремонно. А чуть что не так, а такое бывало, принимал постановление Бюро, типа: «Редакция отстаёт от жизни, не фокусируется на темах героического труда, советской действительности и воспитании лучших качеств советского человека. В журнале появляются произведения, искажающие советскую реальность, а в писательской среде царит мелкобуржуазная нетерпимость к критике, безыдейность и аполитичность». Для главреда журнала такие формулировки означали: по партийной линии — «строгач» с занесением в личное дело и обязательным публичным покаянием с посыпанием головы пеплом, иначе — партбилет на стол; по советской линии — вплоть до увольнения с «волчьим» билетом; а по медицинско-бытовой линии — инфаркт или, в лучшем случае, длительный запой. С цензурой было ещё хуже. После ухода в 1973 году на пенсию начальника управления — Анастасии Константиновны Багиной, которая хоть как-то «слышала» опекаемый контингент, управление долгие годы работало вообще без начальника. Поэтому сотрудники управления не были склонны к конструктивному диалогу и обсуждению спорных вопросов с ответственным секретарём редакции журнала Зеленским. Просто «рубили» всё подряд и по малейшему поводу, боясь ответственности. Иногда доходило до абсурда. Так в очерке о нефтяниках Приобья цензор потребовал убрать фразу «разливанное море нефти». По его мнению, она раскрывала информацию о стратегических запасах добычи. В общем главным уменьем главредов журнала «Новосибирские Огни» при Советской власти считалось не создание ими литературных шедевров, это во все времена делали авторы и редакторы отделов, а уменье хитрить, лукавить, изворачиваться, лавировать, валять Ваню, заводить рака за камень, наводить тень на плетень, заправлять арапа и так далее. Такое далеко не каждому по плечу! Здоровый цинизм, холодный расчёт и крепкий алкоголь — вот три столпа выживания и редакторского долголетия в агрессивной среде номенклатурной партийно-хозяйственной жизни в СССР. Новосибирск не был исключением. И ведь всего этого главреду надо было придерживаться так, чтобы в обычной жизни ещё и оставаться нормальным человеком — супругом, другом, родителем. К сожалению, это не всегда удавалось делать гармонично, поэтому пьянка и аморалка были обычным делом в редакционной среде. Анатолий Васильевич Никульковский всем перечисленным владел виртуозно, поэтому и простоял у руля журнала целых двенадцать лет, ещё застав Перестройку и Гласность — ломку вообще уже всех политических и морально-этических устоев страны и общества. На том и погорел — седина в голову, бес в ребро! Демонстративно! Напоказ! В 1987 году обком был уже чуть жив, но сил порвать конкретного человека в клочья на старых дрожжах лукавой коммунистической морали ему хватило. Вот не подождал главред пару лет со своей поздней любовью, когда уже и обкома не стало и всем уже было по-барабану, кто с кем спит. Но всё это будет потом, а в 1975 году, на пике социализма, Анатолий Васильевич только начинал свою карьеру главреда — искусно и с удовольствием дёргал тигра за усы, искрил, гнул свою линию, легко уворачивался из-под партийного молота, дурил цензуру и, бывало, даже сталкивал их лбами — обком и цензуру. Так ему походя удалось внедрить в подкорку своего непосредственного куратора — тогдашнего заведующего отдела пропаганды и агитации Новосибирского обкома КПСС Геннадия Ивановича Аверьянова, простую мысль о том, что фраза «разливанное море нефти», это всего лишь красивый художественный эпитет, а не измена Родине. Сделать это было нетрудно, Аверьянову тогда только что стукнуло сорок, в должности он находился второй год и ещё не успел протухнуть. Так и говорил — «не я при должности, а должность при мне». И главное, он был «свой», пишущий — сибиряк, в юности журналист местной печати Краснозёрского района Новосибирской области, пришедший в обком из комсомола. Поэтому они с Никульковским, практически, ровесники, были «на ты» и на дружеской ноге. Это не значило, что Аверьянова главреду можно было не опасаться, но и ждать с его стороны подвохов и необоснованных наездов не стоило. Он реально болел за дело, много читал, живо интересовался новинками литературы и всегда помогал Никульковскому в его праведной борьбе за молодежь. В итоге цензор был бит, чуть не потерял место за очевидное начётничество, читай — тупость, а очерк опубликован без изменения. Вот и сейчас Никульковский обдумывал хитроумную комбинацию, как руками обкома удавить цензуру, которая, наверняка, завернёт роман Архипова. Цензор был всё тот же, старший инспектор управления Николай Васильевич Смирнов, впоследствии (после обллита) инструктор идеологического отдела обкома с типичной карьерной траекторией: армия — комсомол — цензура — партийная работа по идеологическому контролю. Клин клином вышибают! Идеология против идеологии, а она у обкома покруче цензуры была, хотя с виду и одинаковая. Вопрос точки зрения! Заодно главред хотел бы получить на роман весомый отзыв Аверьянова, вдруг ему не понравится, тогда и думать не о чем. Поэтому, направляя копию рукописи романа Архипова цензору, ещё одну копию он благоразумно и дальновидно отправил по адресу обкома, предварительно сделав туда правильный звонок: — Алло, Геннадий Иванович, это Никульковский! Я на минутку! Ты просил, чтобы я все рукописи молодых и талантливых новосибирских авторов тебе обязательно показывал, для ознакомления, так сказать, и поддержки, если понадобится? Вот выполняю, с нарочным уже послал тебе одну, на мой взгляд, вполне достойную. Я честно говоря, никогда с таким жанром не сталкивался, поэтому просьба к тебе, не как к большому начальнику, а как к собрату по перу, выскажи своё мнение. Мои редакторы, да, уже смотрели, ничего против публикации не имеют. И если возможно, прокатай эту рукопись на сыне. Он, знаю, книгочей, весь в папу, но у него мозги уже по другому работают, не как у нас, старичков. Что он про этот роман скажет? Спасибо, Геннадий Иванович, спасибо, до связи, привет супруге! Раскидав камни таким образом, Никульковский расслабился. Две обратных связи он получит, видимо, недели через две, и по их характеру поймёт, как эти камни собирать и куда двигаться дальше. Или вообще не двигаться и ничего не собирать, героем на баррикадах он никогда не был. А пока можно заняться текущими делами, коих уже поднакопилось. Однако всё вышло не так, как он предполагал. Вернее, не совсем так… Началось… Следующим утром, как только Никульковский приехал на службу и зашёл в приёмную, секретарша протянула ему трубку городского телефона: — Обком! Вас! На той стороне провода был Аверьянов: — Ну ты устроил мне, Анатолий Васильевич… вот звоню, наругаться на тебя хочу. Главред напрягся, но голос был не злой: — А что такое, что случилось, Геннадий Иванович, не пойму я что-то? — А то, что мы с женой и сыном сегодня полночи сидели на кухне, пили чай с сушками, читали и передавали друг-другу листочки из папки, которую ты мне вчера прислал. — И как? — облегчённо выдохнув, осторожно спросил главред. — А так, что ты, друг мой, забыл положить в папку продолжение, вторую часть! Мои меня чуть не задушили… на самом же интересном прервалось! Обещал им сегодня принести. Так что давай, исправляй ошибку, жду. Мы всей семьёй ждём! — Так эта… — замялся главред. — Что, эта? — грозным эхом отозвался Аверьянов. И тогда Никульковский рассказал ему всё — про Изу Решетняк, про Некрасова, про мальчика, которого ещё даже не видел, про школу где-то на окраине, в которой дети на переменах играют в главного героя этого романа, про «Клуб книголюбов» и про цензора, который ещё не прислал своё заключение. — Значит так, — включил в себе руководителя Аверьянов, внимательно выслушав главреда. — Завтра с утра едем с тобой в эту школу и там на месте разбираемся с ними со всеми. Мой секретариат предупредит их руководство о нашем визите. А заключение Смирнова, как пришлёт, мне на стол, не читая, итак, понятно, что он там понапишет. Я с ним сам про это пообщаюсь, по старой памяти. До завтра! — До завтра! — отозвался главред, попросил у секретарши чай с лимоном и сел за рабочий стол. Работать! Через час раздался звонок от Смирнова. За внешне ледяным спокойствием голоса цензора, явно угадывался целый шквал негативных эмоций. — Здравствуйте, Анатолий Васильевич! Это Смирнов из обллита. Да, тот самый. У меня один вопрос — вы зачем мне эту антисоветчину прислали⁈ — Э-э-э… — проблеял главред. — Вы можете представить, что с вами будет, если я дам ход этому делу по линии КГБ⁈ Зря вы меня за дурака держите. Полагаю, Союз Свободных Окум — это Советский Союз? Пятнадцать окум — это пятнадцать советских республик? Глупый и коррумпированный владетельный князь Мих Ретт — это первый секретарь обкома КПСС товарищ Фёдор Степанович Горячев⁈ С чего это взял? Не трудно догадаться… фразочки в диалогах и даже цвет носа совпадает! — Э-э-э… — попытался было что-то сказать главред. Но Смирнов продолжил: — Товарищ Никульковский, вы главред ещё молодой, неопытный. Поэтому вы мне ничего не передавали, а я ничего не получал! Годится? — Э-э-э… — наконец главред дождался возможности ответить. — Николай Васильевич, а вы не могли бы позвонить в обком Аверьянову, он просил. Как раз по этому вопросу. — Хорошо, я позвоню Геннадию Ивановичу, но вы не надейтесь, как в прошлый раз, с «морем разливанным» не будет, я это так не оставлю! Это же идеологическая диверсия, подрыв основ советской государственности. Народоправство в тексте — это демократия, полагаю? — Э-э-э… — попытался ответить главред. Но на этом товарищ Смирнов прекратил ненужный ему диалог и положил трубку. Никульковский сдулся, как шарик, и откинулся в кресле. Осталось, просто, ждать. Властный маховик медленно раскручивался, и он уже ничего не мог изменить. «КГБ мне ещё не хватает!» — грустно подумал он и закурил очередную сигарету. Однако ещё через час с ним опять связался Смирнов. Он был краток и его голос звучал виновато: — Анатолий Васильевич! Вы уж простите меня великодушно, был непозволительно резок. Я поговорил с Геннадием Ивановичем и в итоге наши мнения полностью совпали — роман интересный, можно печатать. Вы завтра пришлите ко мне Зеленского, я ему поставлю на первом и последнем листе рукописи штамп «Разрешается к печати». Сегодня? Хорошо, сегодня, не вопрос. И личная просьба… вы вторую часть романа мне откопируйте, пожалуйста, жена просит. Ну до связи! И положил трубку. «Вот сука, — подумал главред. — В прыжке переобулся! Все они такие, блюстители коммунистической идеологии фуевы. А в КГБ он уже стукнул, без сомнения, и с ними ещё придётся пообщаться. Но Аверьянов, реально, хорош, на раз Смирнова усмирил, красавчик, спасибо ему!» Он подошёл к книжному шкафу, вынул седьмой том ПСС Ленина, а из образовавшейся нишы достал початую бутылку армянского коньяка «Пять звёздочек» с пробкой на винте и серебряную рюмочку. Налил до краёв, выпил залпом и всё вернул на место. Надо же было как-то снять стресс. * * * На следующий день, когда чёрная обкомовская «Волга» везла их на левый берег Оби, Никульковский тихо спросил у Аверьянова: — Гена… пока одни! А как ты вчера усмирил Смирнова? Он же, товось, оголтелый! — Карьерист он оголтелый, Толя! Сказал ему, что если он завернёт роман, то я тоже найду причину и не согласую его перевод в идеологический отдел обкома под крыло Александра Павловича Филатова, к которому он намылился после обллита. Просто всё! — Ахренеть! ---------- Визит большого начальства Визит большого начальства Левый берег, правый берег Левый берег Оби — это два района Новосибирска. Раньше там был вообще один — Кировский, но в 1970 году от него отделили северную часть и образовался ещё Ленинский район. Кировский район остался небольшим, там сплошь промышленные предприятия, а Ленинский — это, в основном, жильё и инфраструктура. Можно сказать, что взрывной рост населения Новосибирска (рабочие эвакуированных промпредприятий) во время Великой Отечественной Войны обеспечил, постоянно прирастая землями окрестных деревень, именно, левобережный Ленинский, бывший Кировский, район. После войны здесь было нагромождение огромного количество засыпных бараков, выполняющих роль временного жилья для заводских рабочих, которые сейчас активно ломали и строили жилмассивы из панельных хрущёвок. И для жилья, и в качестве инфраструктуры. Школы, больницы, кинотеатры и прочее, все они, за редким исключением, были какими-то по-хрущёвски одинаково серыми и унылыми. И как всё это было не стыдно проектировать и строить выпускникам Сибстрина, где кафедра «История архитектуры» одна из лучших в СССР? А может, плевались, но строили, против линии партии и правительства особо не попрёшь. Н-да, со сталинской имперской архитектурой на левом берегу было не густо, так, несколько центральных улиц. По сравнению с правым, фешенебельным берегом, откуда, собственно, и пошёл Новосибирск от начала строительства «железки» на восток, левый берег сильно попроще. И ресторанов здесь поменьше, и нравы посуровее, и менты позлее, и магазины победнее, и хулиганы поотвязнее, и культура пожиже — театров вообще не было, кроме кукольного. Единственное, с чем всё в порядке и постоянно росло, это численность населения и уровень уличной преступности. Так средняя школа №20, куда сейчас к назначенному времени неспеша ехала чёрная обкомовская «Волга», уже миновав шедевральный Октябрьский, или как его все называли — Коммунальный мост, через красавицу Обь, была, что называется, плоть от плоти левого берега. Во всех смыслах. А шедевральным этот мост был потому, что вечером четвёртого июня 1965 года лётчик-ас капитан Валентин Привалов на реактивном истребителе МиГ-17, чтобы впечатлить любимую девушку, пролетел под его центральной аркой. Он резко снизил высоту, прошёл под сооружением примерно в метре над водой и почти вертикально взмыл вверх. Девушка была впечатлена и после выхода летчика с гауптической вахты, дала согласие стать его женой. Но вот люди, которые тогда были на мосту… Некоторые даже стали заиками. Школьный переполох Когда вчера днём директору школы №20 — Елизавете Ивановне Халтуриной, принесли телефонограмму из обкома партии, она побледнела. В ней было сказано: Завтра, в 11−00, на вашей базе состоится выездное совещание отдела пропаганды и агитации Новосибирского обкома КППС с личным участием и под председательством начальника отдела тов. Г. И. Аверьянова с сопровождающими его ответственными лицами. Тема совещания — ознакомление с результатами работы школы в области внеклассного творчества учащихся. Прошу обеспечить мероприятие. Начальник секретариата И. А. Волков. Отправил:… Принял:… «Ну вот и всё… — во вдруг накатившей глухой тоске подумала Елизавета Ивановна. — Пришёл мой час! А ведь так хотелось ещё поработать. У меня и нет ничего, кроме работы и семьи. Я же пропаду без этой работы. Боже, чем я тебя прогневила?» Она потихоньку перекрестилась на портрет Ленина, тьфу, но других икон в кабинете не было. Областное партийное руководство она видела только по телевизору и на трибуне, издалека, когда шла в колонне школы на первомайских и ноябрьских демонстрациях. У неё было другое начальство, поближе — РОНО, райисполком и два райкома — партии и комсомола. Где она и где тот обком⁈ Вот незадача… Но тут же включившаяся спасительная интуиция подсказала, что здесь что-то не так! Вернее, не так, как должно быть. Хотели бы выгнать, сделали бы по-другому, гораздо проще. Сколько она таких подстав и подвохов видела в своей директорской жизни… после которых её коллеги, просто, писали заявление по собственному желанию. Она вспомнила «золотое» правило директора школы — «Когда не знаешь, что делать, всё делай по инструкции!». А инструкция, вот она, телефонограмма: обеспечить… внеклассное творчество… И позвонить начальству, может они что подскажут. Она схватилась за телефон и начала названивать всем своим районным кураторам. Через некоторое время она поняла, что те ни сном ни духом по поводу завтрашнего мероприятия и каждый посчитал, что это такой изощрённый наезд лично на него, мол, не уследил, не обеспечил и так далее. Её даже начали уговаривать взять всю вину на себя — отметить в своём выступлении, что, мол, начальство говорило, даже требовало, а она не доработала… А ей потом за это… и это и то! В итоге Елизавета Ивановна плюнула на бесполезные разговоры и собрала совещание с участием всех своих завучей, учителя труда Василия Ивановича Бубнова, учителя физкультуры Апполона Семёновича Неклюдова, учителя музыки Льва Ароновича Шафира и учителя домоводства Веры Андреевны Полозовой. Коротко объяснила собравшимся диспозицию, мол, так и так, завтра, в 11−00 приедут! В итоге всё успели сделать до полуночи. Силами учеников, учителей и рекрутированных по тревоге родителей, намыли и натёрли до зеркального блеска полы в холле и коридоре на втором этаже перед тем самым кабинетом завуча по внеклассной работе Марии Васильевны Гавриковой. Вместе с самим кабинетом, естественно. У стен коридора поставили столы из столовой. На них отовсюду натащили какие-то поделки, вышивки, модели и повесили плакат «Выставка достижений внеклассного творчества учеников школы №20». Школьному ВИА приказали начать репетицию в актовом зале, завтра, в 10–30, и репетировать до особого распоряжения. Спортивным кружкам в это же время приступить к тренировкам в спортивном зале школы. Детям завтра ходить на цыпочках, а лучше, летать по воздуху. Завучу Гавриковой до утра приготовить тезисы в доклад директора. Повара напекли шанежки и плюшки, настряпали котлет. Вдруг гости захотят подкрепиться… Всё! * * * Когда Аверьянов и Никульковский вышли из машины, Елизавета Ивановна встретила их на крыльце школы. Строгий, но элегантный брючный костюм, подчёркивающий стройную фигуру; белая шёлковая блузка; лаковые туфельки на небольшой шпильке; неброский, но качественный макияж, так хорошо акцентирующий черты лица красивой и ещё совсем не старой женщины; на ногтях неяркий лак, умеренный запах «Красной Москвы», модная причёска (встала в пять утра в парикмахерскую), в ушах гвоздики-бриллиантики и лёгкая неуловимая улыбка на устах. На плечи накинута скромная шубка из тонкого каракуля. Мужчины, заглядевшись на такую красоту, сперва опешили, немного постояли, потом очнулись, поздоровались, осмотрели школьный двор и последовали за директрисой. В холле опять постояли, повертели головами, давно уже не были в школе, особая аура, запах детства. Восхитились сиянием пола и пошли по лестнице на второй этаж, каким-то непостижимым образом не встретив по пути ни одного ученика. — А где же ребята? — спросил Аверьянов. — Так на уроках же, — невозмутимо ответила Елизавета Ивановна. В коридоре второго этажа мужчины с интересом ознакомились с экспонатами выставки, некоторые даже повертели в руках, похвалили ребят и, наконец, вошли в кабинет завуча Гавриковой. И там они увидели… Собственно совещание За длинным столом и на стульях вдоль стен свободных мест не было. На них плотными группами сидело и не улыбаясь смотрело на гостей всё районное начальство: Первый секретарь Ленинского райкома КПСС Владимир Гаврилович Шатохин со своими вторым и третьим секретарями; Первый секретарь Ленинского райкома ВКЛСМ Виктор Иванович Ковалёв со своими вторым и третьим секретарями; Начальник РОНО Ленинского района Зоя Васильевна Ковалёва с двумя своими заместителями и инспектором по внеклассной и внешкольной работе Лидией Александровной Ковалёвой. Председатель Ленинского райисполкома Алексей Степанович Егоров со своими тремя заместителями. Ещё были завучи, директор и её секретарь с блокнотом для стенографии. Гости удивлённо посмотрели на присутствующих и Никульковский растеряно спросил: — А где Решетняк? Директор коротко глянула на секретаря и та метнулась к дверям. Через пару минут в кабинет затолкали немного помятую Изу. Та молча кивнула присутствующим, но так как сидячих мест и джентльменов в кабинете не нашлось, скромно притулилась у окна, опершись рукой на подоконник. — А вы что здесь делаете, товарищи? Я вас не вызывал, — произнёс Аверьянов, в упор глядя на районное начальство своим фирменным тяжёлым взглядом, как удав на кроликов. Но никто из начальства даже не шелохнулся — не было же команды покинуть помещение, значит сидим. — Хотя ладно, — продолжил Геннадий Иванович. — Так даже лучше. Мы, собственно, зачем приехали к вам, уважаемая Елизавета Ивановна… За обратной связью! Обратная связь с людьми чрезвычайно важна для любого уровня власти. Хотим послушать, посоветоваться, узнать, как это в вашей школе удалось вырастить такие замечательные таланты? Ваш опыт в этом деле обком партии собирается всячески тиражировать и поддерживать. И словом, как говорится, и делом. И морально и материально! Аверьянов сделал паузу. Халтурина растеряно смотрела на него. Это замечательно, когда тебя хвалят, но хорошо бы ещё понять, за что? За поделки и вышивки? Не может быть! А выступающий продолжил: — Но зачем же прятаться⁈ Я понимаю, скромность, присущая всем советским руководителям, то-сё… Но ведь есть и обязательная отчётность! Но почему-то о ваших бесспорных достижениях всесоюзного уровня в области внеклассного творчества учеников, обком узнаёт не из неё, а можно сказать, совершенно случайно! Директриса испуганно посмотрела на Зою Ковалёву. Она же каждый чих школы всегда отражала в отчётности для РОНО, это же плюсики школе! Но что конкретно имел ввиду Аверьянов? А тот имел ввиду следующее: — Буду краток! Уже принято решение о публикации нового фантастического романа вашего ученика Антона Архипова «Маг по прозвищу Кобра. Вне категорий» в литературном журнале «Новосибирские Огни», тираж сто тысяч экземпляров. Но об этом лучше расскажет его главный редактор товарищ Никульковский. Пожалуйста, Анатолий Васильевич! Главред встал и рассказал собравшимся: — Роман чудесный! Полагаю, вы уже все с ним знакомы в рукописи. Не знакомы? Странно… но не суть. Новый свежий жанр, мощный, интересный, лёгкий и образный язык. Именно такая беллетристика сегодня востребована миллионами советских граждан. Да, на первый взгляд, роман имеет развлекательный характер, но за этой видимой лёгкостью, товарищи, стоят о-очень глубокие мысли! И написать такой роман, знаете ли, весьма непросто. Это не палочки строгать и модельки собирать, хотя и это тоже нужно уметь. Никульковский доброжелательно улыбнулся: — Начнём печатать роман частями в ближайшем номере. Но уже сейчас нужно подумать, как помочь вам и дальше создавать и развивать условия для литературного творчества, как автора этого романа, так и других ваших учеников. Один такой ваш замечательный проект мы уже знаем, это школьный «Клуб книголюбов» под водительством вашего молодого учителя русского языка и литературы Изабеллы Яковлевны Решетняк. В недавнем прошлом моей лучшей студентки-русистки в Новосибирском пединституте, где я преподаю. Если коротко, всё. Слово опять взял Аверьянов: — А давайте попросим об всём этом нам рассказать уважаемого директора школы. Елизавета Ивановна, расскажите, как же вам удалось погрузить ваших ребят в атмосферу литературного творчества и получить такие высокие результаты? И что вам ещё понадобится, чтобы развиваться в этом направлении? Не стесняйтесь, всё дадим. Аверьянов указал пальцем на потолок: — Это же важнейшее направление текущих задач партии — поиск новых и эффективных форм воспитания советского человека. Грамотного, творческого, не чуждого высокой поэзии и серьёзного писательства. Душа ребенка и формирование его взглядов — это же самое важное для нас! Прошу вас, поделитесь опытом! Совершенно обалдевшая от такого расклада директриса отодвинула от себя листочки с тезисами, подготовленными завучем Гавриковой, выдохнула и начала говорить: — Товарищи! Конечно, очень хочется сказать, какая я умная и прозорливая… Всё предусмотрела и всё организовала. Но к моему стыду, это не так. Свой роман Антон писал скрытно и без чьей-либо помощи, от руки, шариковой ручкой, в коленкоровой тетради девяносто шесть страниц. Единственный, кто знал об этом, но тоже молчал, его одноклассник Андрей Горчаков, которого Антон попросил сделать иллюстрации для романа. Я видела их — прекрасные чёрно-белые рисунки, почти графика. Вот такие талантливые ребята учатся в этом классе, один прекрасный писатель, другой прекрасный художник. Елизавета Ивановна позволила себе улыбнуться: — А лично я узнала об этом, когда уже вся школа на переменах играла в Эколу Бести — главного героя романа, а мальчишки переписывали к себе в тетрадки отрывки из него. Чуть не пострадала… Случайно пришла в Великую битву Добра и Зла без рыцарских дат, ну и… Вот в этом самом коридоре. Все понимающе заулыбались, а директриса продолжила: — И надо было как-то обуздать эту стихию! Вот тогда и родилась идея «Клуба книголюбов», которую Изабелла Яковлевна не только поддержала, но и любезно взяла под своё квалифицированное кураторство. Совершенно бесплатно, заметьте, только за идею, что, я считаю, неправильно, за работу нужно платить. Халтурина сделала паузу: — Когда я увидела, что на первое заседание её клуба пришло пятьсот наших учеников, я ахнула. Так они и ходят до сих пор на все последующие заседания. И родители и учителя отмечают, что дети начали много читать, обсуждать, анализировать прочитанное, пробовать писать стихи и прозу. Почти, как взрослые! И вместо того, чтобы побыстрее убегать из школы после уроков, теперь они приходят в клуб. Это же голубая мечта любого учителя литературы, не находите? Елизавета Ивановна выдержала паузу: — Так как же это всё могло произойти? Случайно? Да, конечно! Но ленинский диалектический материализм учит нас — любая случайность есть неосознанная необходимость. Дети, просто, не знали, что им нужны книги. Вот узнали! Думаю что, здесь по совокупности сыграли свою роль несколько факторов. Во-первых, это учителя. Дело в том, что в этом классе совершенно феноменальный учитель русского языка и литературы, их классный руководитель, наша Станислава Феликсовна Романова. Я сама учитель, но как она это делает, я не знаю, только догадываюсь. Именно она уже много лет методично погружает своих учеников в волшебный мир литературы так, что они из читалки не вылазят, а говорят и пишут по-русски правильно. И это уже на всю жизнь! А сейчас ещё у нас появилась Изабелла Яковлевна, молодая смена и наша бывшая студентка-практикантка. Но о ней я уже сказала. Во-вторых, это интерес! Антон заинтересовал детей своим романом. Не было бы интереса, не ходили бы в клуб, или только на пинках, проверено. Но это, конечно, талант, божий дар… да простят меня атеисты. Вот примерно так всё и было. В кабинете тишина. Простые и понятные слова директрисы нашли своих слушателей. — Вот что, Елизавета Ивановна! — улыбаясь сказал Аверьянов. — Вы действительно, умная и прозорливая женщина, прекрасный руководитель! Но вы не сказали нам, что вам нужно, что бы и дальше развивать эту вашу замечательную случайность. Мы тоже хотим быть причастными! Все одобрительно закивали головами. Халтурина директор школы опытный, всю жизнь с протянутой рукой, поэтому стесняться она не стала и скоренько перечислила, прямо, из головы: — Новые книги для школьной библиотеки, подписки на основные газеты и литературные журналы, включая «Новосибирские Огни», пишущие машинки, проекторы, бумагу, пишущие принадлежности, экраны, колонки и микрофоны, ремонт в читальном зале, стулья в актовый зал, литературные смены в хорошем пионерском лагере, ставки учителей дополнительного образования, включая руководителя клуба. Ну и с Антоном… это отдельно. Если уж он без помощи такой роман написал, какой же он напишет с помощью? А вообще, завтра представлю в обком более подробный список нужд школы. — Товарищ Егоров, — спросил Аверьянов. — Обеспечите или горисполком подключать? — Конечно обеспечим, не беспокойтесь, Геннадий Иванович! — отозвался председатель Райисполкома. — Дети у нас в первую очередь. Тем более такие талантливые, да ещё и наши, левобережные. Считайте, новые пишущие машинки у них уже есть — электрические, только пошли, «Ятрань» называются. — Это хорошо… Заканчиваем совещание, товарищи, — объявил Аверьянов. — Всем всё ясно, надо помогать! Через неделю жду от каждого из вас письменные предложения по этому вопросу. Кто из районного звена чем собирается помогать школе? Конкретные обязательства, не вода. А обком ещё сверху добавит, не сомневайтесь! Всем спасибо, до свидания. Районное начальство потянулось на выход, а главред обратился к директрисе: — А мы бы хотели ещё поговорить с самим Антоном. Это возможно? Директриса глянула на секретаря и та сразу выдала: — Архипов второй день болеет, простыл. Дома лежит, мама звонила, предупредила. — Ну и ничего страшного, пусть выздоравливает, — сказал Никульковский. — Как придет, вы ему скажите, что ему надо с мамой и её паспортом подъехать к нам в редакцию, на Коммунистическую, 19, договор на публикацию оформить. Ну или с папой. Да, чуть не забыл… Иза, Решетняк, Изабелла Яковлевна! А где вторая часть романа Архипова? В папке её не было. Неси! — Так он её ещё не написал, — весело отозвалась Иза. — А что по Катеринушке? — Вот же ж… — крякнул с досадой Никульковский. — Забыл посмотреть литературу! — Вот же ж… — крякнул с досадой Аверьянов. — И что теперь своим говорить⁈ ---------- Планы на жизнь Планы на жизнь Дома А Антон, действительно, приболел, простыл. Во дворе залили небольшой каток и дворовая пацанва на нём рубилась в хоккей — игру любимую и уважаемую, особенно после суперсерии СССР-Канада 1972 года. Всех игроков обеих сборных мальчишки знали по именам, имели их фотографии и мечтали быть на них похожими. В команде делились не по номерам, а по фамилиям, причём вперемешку, неважно, кто ты — советский или канадский: — Я буду Третьяк! — А я буду Фил Эспозито! У кого-то были настоящие хоккейные коньки — «канады» и «полуканады», магазинные, на чёрных ботинках, различавшиеся высотой задней стойки лезвия и наличием «пяточки». Также считалось не «западло» на игру позаимствовать у сестры коньки для фигурного катания на белых ботинках. Бегали и на «снегурочках» — двойных полозьях на платформах, которые нужно было привязывать к валенкам сыромятными ремешками. Тот же винегрет был и с клюшками. Редко у кого были искусные самоделки с загибом и выгибом, похожие на виденные по телевизору, а в основном, жуткие магазинные «дрова» из многослойной фанеры. И как вишенка на торте, самодельные клюшки из новогодних ёлок — непревзойдённый гений внеклассного творчества новосибирских школьников. Бралась выброшенная на помойку новогодняя ёлка. С неё срезались все ветки до макушки, которую загибали на сорок пять градусов, а её кончик привязывали верёвкой к стволу. Потом ствол обрезали по росту и получался лёгкий, прочный и гибкий спортивный снаряд, которым запросто можно было и водиться и «щёлкать» по шайбе. И в каждом дворе такие мастера были… Шлемами никто не заморачивался, лишнее. Когда по выходным играли двор на двор, посмотреть на жаркие ледовые баталии и поболеть за своих приходило довольно много жителей — орали не хуже, чем на настоящем стадионе. Естественно, Антон тоже играл в хоккей. И за двор и между собой. На важной позиции — в защите, под псевдонимом «Валерий Васильев». Вот и доигрался, побегал разгорячённым нараспашку, повалялся на льду и, пожалуйста, простуда — температура и сопли до пола. Простуда, дело житейское, но несколько дней пришлось глотать аспирин, ставить горчичники, соблюдать постельный режим и пить чай с мёдом. Мама с работы позвонила в школу, предупредила и поэтому визит в школу высокого начальства под его душу прошёл без него. А телефона дома не было и некому было про это всё рассказать. Родители на работу уходили рано, Антон ещё спал. Мама оставляла ему еду (только разогреть) и чёткую инструкцию, когда что принимать и что делать — полоскать рот, пить чай и так далее. Антон весь день болтался по квартире и слушал, то радио, то магнитофон. Всё равно с утра в телевизоре висела настроечная таблица. Вещание запускали с шести вечера, резонно полагая, что раньше нет смысла, ведь, большинство людей на работе. Читать было лень и делать было совершенно нечего. Ну не уроки же учить по предметам, которые он итак знал гораздо лучше учителей. Кроме русского и литературы! Русский язык Именно «двадцатка», где языковая грамотность была нормой, а конкретно — учитель Станислава Феликсовна Романова, научили Антона достаточно прилично писать и говорить по-русски. И это осталось с ним на всю жизнь. То же и с другими ребятами. Даже школьные хулиганы говорили и писали по-русски правильно. Один даже хвастался через много лет, что у него врождённая грамотность и водка никак на неё не влияет. Так это или не так… но впоследствии, Антон встречал в жизни людей, в том числе и творческих профессий, говорящих и пишущих по-русски совершенно безграмотно. Так его друг, великолепный музыкант Аркадий Юдикович Хайкин (он же Аркадий Юрьевич Степанов, он же Арик Став), во время своей учёбы в Новосибирском музучилище, подрабатывал в «двадцатке» руководителем школьного оркестра. Однажды он повесил на доску объявлений в холле своё рукописное сообщение, что репетиция оркестра переносится на завтра. На следующий день его вызвала к себе Халтурина и устроила форменный разнос: — Аркадий Юрьевич! Ну как же так… в трёх строчках восемнадцать ошибок! Это же школа! Я прихожу, а дети собрались у доски объявлений и хохочут! Заберите это, пожалуйста… Обиженный Аркаша написал заявление об увольнении и хлопнул дверью, забыв в школе свой аккордеон. Когда он через полгода пришёл за своим инструментом, на нём уже стоял инвентарный номер. Хозчасть сработала чётко. Инструмент ему, конечно, отдали, но помурыжили. Пока сделали акт списания, то-сё, казённая же вещь. Так Аркаша и играл потом в новосибирских кабаках на аккордеоне с цифирками на нём белой несмываемой краской. Ещё один друг Антона, известный ленинградский киносценарист Денис Валерьевич Киселёв, писал по-русски так, что, получая его сценарные тексты, литредакторы и корректоры киностудий хватались за голову. — Ну и что, — ничуть не смущаясь, говорил Денис. — Они за это деньги получают. А так чего бы им ещё делать было, кроме как мои тексты править? Знакомая студентка-третьекурсница юрфака МГУ, сокурсница Антона, проходя следственную практику в МВД, арестовала олигарха Гусинскова, написав в постановлении — пАстОнАвляю. И нечего, олигарх заехал в Бутырку, как миленький. На целых три дня! Под рюмку чая Антон спрашивал у друзей, в чём причина такого безобразия? И выяснил печальную закономерность — у всех школьные учителя русского языка менялись как перчатки. Вот и результат! И ещё одно… Практически все граждане СССР, за очень редким исключением, писали, как курица лапой, при том, что старшее поколение — все, кто учился в довоенных школах и гимназиях Российской империи, писали ровненько, округло, любо-дорого поглядеть. Была ли это какая-то особая методика обучения детей каллиграфии или хватало ведра с замоченными розгами в каждом классе? Окружающая действительность После вкусного маминого обеда — салатик из морковки, разогретый вермишелевый суп с курочкой, жареная картошка с котлеткой и компот, Антон прилёг на диван — поваляться, подумать, и построить планы на жизнь. Получилось следующее: Похоже он перестал быть магом. Маги не болеют, а он заболел. При переносе во времени, его магический свисточек на шее не перенёсся вместе с ним и теперь помощи от змей ждать не приходилось. И мыслей чужих он уже не слышал. Почему так произошло, он не понимал, видимо, какой-то побочный эффект целевого переноса психоматрицы, но думать на эту тему ему, честно говоря, не хотелось. Да пёс с ней, с этой магией, одни от неё неприятности. Ведь это из-за неё он прожил две свои крайние жизни так, что, попросту, сбежал из них! Он что, сам хотел попасть в параллельный мир магического средневековья или в Москву-1980? Нет. Так получилось! Встал перед фактом и деваться уже было некуда. Или ты убьёшь врагов, или они тебя! Третьего не дано. Так всё время и провоевал. А зачем, спрашивается, ради чего? Конечно, иногда ему хотелось выкликнуть демона Адольфа Систеля и узнать, как там князь Гул Герр, снайпер барич Заи Орс, возничий-пулемётчик Речи Укк, алхимик Лидса Немм… Но нет, этого лучше не делать, незачем сердце рвать, только хуже будет. И в этом времени… только начни магичить, тут же прибегут какие-нибудь Иншие или ещё какая-нибудь магическая сволочь. Так и будешь потом всю жизнь за ними бегать, ведь, жить спокойно не дадут, такая у них плепорция. А ведь он сбежал сюда именно за спокойствием и возможностью наконец-то заняться любимым делом — писательством! И здесь ему нравилось всё! Живые и молодые родители, это главное! В магазинах завались чёрной икры по шестнадцать рублей килограмм, и копеечных банок с красной икрой и крабами, никто не брал. От запаха «Докторской» или «Любительской» колбасы без бумаги и крахмала, голова кругом шла и слюнки текли. Хлеб — ещё горячий, с корочкой… пока доходил с ним до дома из булочной, полбуханки стачивал. А если ещё корочку натереть чесноком и посыпать солью, м-м-м… Молоко — пил, не напивался, а творог из него, если скиснет, полбанки! Коньяк «КВ» по пять рублей за бутылку, рядами стоял на магазинных полках, хоть залейся. Через пятьдесят лет его можно будет купить только на аукционах с начальной стоимостью от тысячи долларов за бутылку. В общем, продукты здесь были все и высочайшего качества. А потому что, ГОСТ. Ну и что, что очереди, стояли же в охотку и ничего, не облезли! Барахло тоже всё было. Правда, такое, советское, кривенькое. Но это на литературное творчество никак не влияло. Здесь можно и в облезлом кролике прослыть тонким поэтом, а можно и в ондатре числиться графоманом. А кому чего не хватало, пожалуйста, на колхозный рынок или на барахолку, там, вообще, всё было, только деньги давай. За них Антон не волновался, на жизнь семье хватало, а он ещё заработает литературным трудом. Тогда, ведь, авторам платили за объём произведения, а не как потом — потиражные. В школе Антон с удовольствием ходил на все уроки, не прогуливал, не строил из себя… Системно освежить в голове давно забытые основы по многим направлениям знания, послушать советские версии Новейшей истории и Обществоведения, это ли не благо для писателя? Правда, пару раз он чуть не прокололся. На уроке химии, когда учительница предложила классу привести примеры по теме «Явления, происходящие с веществами» он сдуру начертил на доске основную формулу ассиметрического органокатализа (Нобелевская премия по химии 2021 года) и коротко её пояснил. Хорошо что учительница ничего не поняла, а просто покрутила пальцем у виска, даже двойку не поставила. И на математике… решая задачу про длину траектории ракеты, с земли атакующей самолёт, он, вместо того, чтобы, как требовалось в учебнике, вычертить её траекторию во времени, разбить её на отрезки и их суммировать, он на автомате быстренько записал простенькое дифференциальное уравнение и «щёлкнул» его, совсем не подумав о последствиях. А последствия могли быть тяжёлые… Восхищенная учительница захотела тут же отправить его на городскую олимпиаду по математике. А ему это надо? Еле отбился! С романом тоже вычислили… Но это ладно, рано или поздно он бы его и сам засветил. Ну вот и славно, вот и план на жизнь — жить и никуда не спешить, просто, ловить кайф, наслаждаться этой жизнью, друзьями, родителями, пока все ещё живы! Не спеша перечитать всю классику, русскую и зарубежную. Когда бы ещё это можно было сделать? Через два с половиной года спокойно закончить десятый и ехать в Москву, поступать в Литературный институт имени Горького. Поступить туда, конечно. А через пять — найти в Москве и жениться на своей Татьяне. И никуда она не денется, два раза он на ней уже женился, женится и в третий. Выучиться, получить диплом «литработника» и в итоге стать известным советским писателем-фантастом, членом Союза писателей СССР. Всё, других планов у Антона не было! Но чтобы поступить в Литинститут нужны будут публикации. Ничего, успеет, отправит в «Пионерскую правду» какие-нибудь статейки про сбор макулатуры и металлолома, да и всё. Напечатают, конечно, он же хорошие статейки напишет. А его роман? Ну а что роман… Первую часть его он уже написал. Ручкой, в тетради. Просто, по памяти описал свои приключения в жестоком мире магического средневековья. Ребятам понравилось, играют в Эколу Бести на переменках. Под это дело даже организовали школьный «Клуб книголюбов». Молодая учительница Изабелла Яковлевна Решетняк, куратор и ведущая этого клуба, умница редкостная, знаток фантастики, Антона похвалила и даже попросила его тетрадь, перепечатать роман для себя. Дал, не жалко! Будет ли он писать роман дальше? Да ну… По крайней мере, не сейчас. Некогда, да и незачем, всё равно не напечатают. Может лет через тридцать, когда и и СССР уже не будет с его обкомами, райкомами, цензурой и контролем идеологии. В общем, больше никакой магии! Знаний о предстоящих событиях ему хватит вполне. Предупреждён, значит вооружён! И главное, не вы-со-вы-вать-ся! ---------- Поход в редакцию Поход в редакцию Здоров! С утра Антон пошёл в детскую поликлинику получать справку о выписке. Температуры уже не было и кашель тоже прошёл. К участковому врачу не записывали, но была живая очередь и довольно приличная. Зима — пик простудных заболеваний у детей. Он просидел в очереди три часа. Врач его осмотрела, послушала, померила температуру, поморщилась на остаточные хрипы, велела и дальше полоскать горло, но справку выписала — здоров, послезавтра можно в школу, если завтра, конечно, не будет температуры. Придя домой, он услышал от мамы: — Из школы приходили, пока ты ходил, спрашивали, когда придёшь, они по тебе уже соскучились, хи-хи! И чтобы я с паспортом заехала… (прочитала по бумажке) на Коммунистическую, 19, в редакцию журнала «Новосибирские Огни» к главному редактору Анатолию Васильевичу Никульковскому, вот! — А зачем? И почему через школу? — удивился Антон. — А я почём знаю? Там скажут, наверное. Поеду завтра, с работы уже отпросилась. — А я⁈ Возьми меня с собой! Мечтаю в настоящей редакции толстого журнала побывать! Да ещё такого… — А ты будешь сидеть дома и ждать меня. У тебя остаточные хрипы, не нужно тебе пока по автобусам давиться, там бациллы стаями летают. — Ну-у ма-а-м! Я уже здоров, у меня и справка есть. Мама немного подумала и объявила: — Ну ладно! Поехали, вместе веселее. * * * В читающей семье Архиповых, помимо периодики — «Труд», «Советская Сибирь» и «Вечерний Новосибирск», литературный журнал «Новосибирские огни» выписывали всегда. Годовая подписка стоила шесть рублей, а в розницу выходило дороже, так как «Союзпечать» тоже получала журнал по подписке и в своих киосках не торговала себе в убыток. Можно сказать, Антон вырос с этим журналом под подушкой. Не будучи ободранным, номер журнала не влезал в щель их почтового ящика на двери и почтальонша всегда звонила: — Вот я ваш журнальчик принесла, нате, читайте! И сразу начиналась весёлая возня и толкотня в коридоре — кто будет читать первым⁈ Конечно первым всегда был отец, вторым Антон, и только потом мама, которая за первое место никогда не боролась, у неё других дел хватало. В первое воскресенье месяца, не торопясь, сначала просто пролистать, а потом и не спеша почитать свежий номер — новые повести, рассказы, стихи. Новые они были потому что, в журнале существовало «железное» правило — не публиковать уже опубликованное и редакторы строго за этим следили. Чудесный запах типографской краски, смешанный с запахом маминых блинов с кухни, да под крепкие и вкусные сибирские тексты, м-м-м! Что может быть лучше⁈ Разговор на непонятном языке С утра на улице стоял лёгкий морозец, поэтому одеты они были по погоде. Антон в пальто с цигейковым воротником, в шапке из кролика и в валенках, по модному, с отворотами, подшитыми отцом толстым войлоком, что бы не протирались на асфальте. А мама — в пальто с большим воротником из рыжей лисы, в такой же шапке и в торбаса — красивых меховых сапожках из шкуры северного оленя с ненецким орнаментом, вышитым цветными нитками по кожаным вставкам. Выделанные лисьи шкуры и торбаса отец приобрел на рынке в Нарьян-Маре, когда был там в командировке с бригадой наладчиков-ремонтников цехового кранового хозяйства. Недорого! А шапку и воротник на покупное пальто маме изготовил местный скорняк-умелец. Так многие делали, хороших меховых изделий в магазинах не было, дефицит. Им повезло! Всего через пять минут стояния на автобусную остановку подрулил не еле ползающий холодный «скотовоз» Икарус с «гармошкой» и «кишкой», 39-маршрута, а красавец ЛАЗ, 111-го маршрута, экспресс, ходивший от аэропорта «Толмачёво» до центральных авиакасс в самом центре города и по какой-то неведомой причине имевший промежуточную остановку «Кирзавод» на самом краю их родной «Ямы». С боем, но они в него влезли и он в тепле и комфорте мгновенно домчал их до кинотеатра имени Маяковского на Красном проспекте. А дальше всего полкилометра по морозцу, пешочком, ерунда. В редакции их встретили радушно и сразу проводили в кабинет главного редактора. Из-за рабочего стола им навстречу вышел улыбчивый моложавый мужчина в очках. Он помог маме снять и повесить на распялку её роскошное пальто, за руку поздоровался с Антоном и сказал: — Так вот ты какой, Антон Архипов, писатель из 8 «В». Как тебя по батюшке? — Просто Антон, — скромно ответил Антон. — Максимович, — пискнула мама. — А меня зовут Анатолий Васильевич, я главный редактор, вот и познакомились! Мама, честно говоря, ничего не поняла. А при чём здесь Антон? А если бы она его не взяла с собой? Но дальше услышала совсем странное… — Мы же днями приезжали к тебе в школу с обкомовским и районным начальством. Хотели сказать, что твой роман «Маг по прозвищу Кобра. Вне категорий» принят к печати и по частям начнёт публиковаться, начиная с ближайшего, январского номера журнала. Но ты болел в это время, поэтому не пересеклись. Зато с твоими учителями познакомились, поговорили… повезло тебе с ними, а им с тобой. Вот я и пригласил тебя к себе, спасибо что приехал. — А кто, кто писатель? — недоумённо спросила мама. — Как кто? Антон Максимович, конечно. Мне его роман в рукописи передала Изабелла Яковлевна Решетняк, моя бывшая студентка, а его учительница литературы. Если, конечно, он сам этот роман написал… — главред внимательно и с прищуром посмотрел на Антона. — Скажи, сам? — Да, сам, — откликнулся Антон. — Ну и замечательно! А тогда скажи, там у тебя самотитулование такое интересное есть — «превысокомногорассмотрительствующий». Ты где его взял, придумал? — Нет, не придумал! В художественных произведениях оно, например, встречается у Лескова в повести «Заячий ремиз». Правда в несколько ином виде «попреблагорассмотрительствующий», но смысл тот же — издёвка, пародия на канцелярский язык. Так об этом написано в трудах Института русского языка Академии наук СССР. Эти труды есть в читальном зале библиотеки имени Гайдара. Поискать вам? — Нет, спасибо, я их выписываю. Значит Лескова почитываешь? Слышал, что и Некрасова? Похвально, весьма похвально! Обязательно ещё побеседуем с тобой по русской классике, я её преподаю в пединституте. Некоторые аспекты сцены свидания Вани и Катеринушки вместе разберём на отдельном семинаре со студентами, я тебя приглашаю, любопытно твоё мнение по этому фрагменту поэмы. Главред улыбнулся: — А вот эти слова — киновиарх, причтик, денунциация, омженное, барич, бева, багасс и другие подобные, они откуда? Ты же там целый параллельный язык развёл, в этом своём Союзе Свободных Окум. — Все эти слова я брал из словаря синонимов и словаря устаревших и малоупотребляемых слов, — ответил Антон. — Ещё из словаря церковно-славянского языка что-то брал. Сначала все диалоги писал на современном русском, а потом фрагментарно переводил их, раскрашивал, что бы они покрасивее и поинтереснее звучали, в стиле эпохи. — Я так и думал! — хлопнув себя по коленям весело воскликнул Никульковский. — Молодец! Всё получилось! Мама уже совсем перестала что либо-понимать. Она сидела в растрёпанных чувствах и смотрела на беседующих широко раскрытыми глазами, и ей казалось, что это сон… или она смотрит какое-то кино. Вроде бы говорят на русском языке, отдельные слова ей понятны, но общий смысл беседы она уловить не могла. Но одно она поняла, что в этом кино главную роль играет её сын Антон, на равных дискутирующий о высоких материях с настоящим институтским преподавателям. А дальше началось что-то совсем невообразимое… Главред взял со стола тонкую пачку бумаги и протянул её маме. После чего обратился к Антону: — А сейчас давайте сделаем неотложное дело, ради которого я пригласил маму и без которого дальше никак! Вот договор на публикацию первой части твоего романа в нашем журнале. Так как ты у нас несовершеннолетний и паспорта у тебя ещё нет, договор оформлен на твоего законного представителя — маму, это допускается законодательством. Осталось только внести мамины паспортные данные и подписать. Гонорар указан, деньги можете получить в кассе прямо сейчас. Передав договор маме на изучение, он добавил: — Кроме того, мы готовы выплатить половинный аванс и за вторую часть романа. Она, кстати, уже написана? — Нет ещё, только собираюсь её писать, — ответил Антон. — Но кое-какие материалы уже есть. — Замечательно! Напишешь для нас? Сколько тебе времени понадобится? Нам бы хотелось… Давай вместе посчитаем. В первой части тридцать три главы, с прологом и эпилогом — тридцать пять. Публиковать будем по пять-шесть глав в номере. В общем, к июню успеешь? Такой же объём. Как раз на весь год публикацию растянем. Антон молча кивнул. — Да, к июню, хорошо бы! — продолжил Никульковский. — А то там обком тебе и вашим ребятам — членам «Клуба книголюбов», обширную программу на лето готовит, но это пока секрет. Ну а не успеешь весь текст написать к июню, не беда, главное, текущие номера всегда закрывать, что бы перерывов не было, читатели это не любят. Антон опять согласно кивнул. И тут в разговор вмешалась мама! Она дошла в чтении договора до графы «Гонорар» и от того, что она там увидела, ей стало плохо. Она испуганно тыкала пальцем в бумагу и мычала что-то нечленораздельное. Главред подал её стакан воды, дождался, пока она немного успокоится и грустно сказал: — Да, я понимаю и даже где-то разделяю ваше возмущение, но нарушить закон не могу! Был бы Антон членом Союза писателей, было бы по восемьсот рублей за авторский лист, а пока только четыреста. Давайте вместе проверим расчёт! 11,23 авторских листа умножаем на 400 рублей и получаем 4492 (четыре тысячи четыреста девяносто два) рубля. И ещё аванс за вторую часть 2246 (две тысячи двести сорок шесть) руб. Итого: 6738 (шесть тысяч семьсот тридцать восемь) рублей. Всё в договоре написано верно. Остальные 2246 рублей получите после полной готовности второй части. Анатолий Васильевич сочувственно посмотрел на совершенно сникшую и молчащую маму и, видимо, решил её ободрить: — Да вы не расстраивайтесь, это же только первая публикация. Потом, наверняка, будут и другие, в других журналах. Может какое-то издательство и отдельную книгу решит издать. А если ещё и экранизация будет… А все права остаются у Антона, так что это точно не последние деньги. Мама посмотрела на Антона, тот кивнул, она взяла ручку и всё также молча, дрожащей рукой подписала договор. — Вы сейчас идите в кассу, — резюмировал встречу главред. — А я попрошу водителя, что бы он вас на редакционной машине довез до самого подъезда. Не надо вам с такими деньгами на общественном транспорте ездить. И ещё… вы уж с супругом создайте дома условия для юного дарования, он у вас молодец, заслужил. Он помог маме надеть пальто, вручил Антону визитку с прямым номером телефона, велел звонить почаще, рассказывать, как идут дела, и проводил их в приёмную. Получив в кассе деньги — два банковских пресса с фиолетовыми купюрами Банка СССР образца 1961 года с номиналом двадцать пять рублей, один пресс с красными десятками и ещё разноцветными купюрами вразнобой, мама ещё держалась, но когда они сели в машину, разрыдалась. Немного успокоилась и потом ещё всю дорогу что-то причитала, всхлипывала и гладила Антона по голове. — Ну-у мам, ну-у не надо, я же не маленький! ---------- Договор? Договор! Договор? Договор! Семейный совет Вечером того же дня, когда с работы пришёл отец, в семье Архиповых состоялся семейный совет. Втроём сели за стол в большой комнате. Вопрос был один — как жить дальше и что делать с деньгами, так неожиданно свалившимся им на голову. Первым слово взял отец: — Ну ты даёшь Антошка! Видимо в деда Гришу пошёл, он на войне тоже заметки во фронтовую газету посылал. Печатали. У бабы Дуси в бумагах эти вырезки где-то лежат, надо найти. Жаль не дожил, вот бы порадовался. А с деньгами… ты их честно заработал, не украл, ты и решай, что с ними делать. Он переглянулся с мамой: — А нам с мамой ничего такого не нужно, у нас, итак, считай, всё есть — квартира двухкомнатная, холодильник «Днепр», мотоцикл ИЖ-56 с коляской, гараж железный, садовый кооператив шесть соток с щитовым домиком, считай, в городе. Не голодаем! А что ещё понадобится, в рассрочку купим. Было бы здоровье… Потом выступила мама: — Я чуть в обморок сегодня не упала, сыночек, когда такую кучу денег увидела. Это же наша с отцом зарплата за три года. И ещё же будет, сказали⁈ Ты хоть бы предупреждал… а то я думала ты уроки делаешь, а ты вон что… настоящим писателем стал. Я с отцом полностью согласна, так что ты сам с этими деньгами реши, мы препятствовать не будем. И скажи, какие тебе ещё условия создать, как попросил Анатолий Васильевич, мы всё сделаем. Антон знал, что произойдёт с родителями дальше, если сейчас не вмешаться. Отец на своём вредном металлургическом производстве очень скоро заработает онкологию почек, но ещё дотянет до того проклятого времени, когда Сбербанк, злоупотребив доверием людей к государству, подчистую ограбит не только семью Архиповых, но и вообще всех стариков в СССР. Попросту отнимет у них все их скудные сбережения, заморозив вклады. Понятно, что дело будет не в самом Сбербанке, но тем не менее… Поэтому он сказал так: — Дорогие мои родители! Никаких других условий мне не нужно, у меня тоже всё есть — вы, отдельная комната, тетрадь и ручка для творчества. Вашими стараниями я обут, одет и не голодаю. Да и не такие это большие деньги, чтобы из-за них сыр-бор разводить, хотя, конечно, приятно, я на такое не рассчитывал. Он внимательно посмотрел на родителей, сказать, не сказать? Сказал: — Я много читаю, и это не только художественная литература. Видимо, кроме писательского гена деда Гриши во мне проснулась и кулацкая интуиция деда Осипа. И эта самая интуиция мне подсказывает, что деньги у нас с вами ещё будут, а здоровье ваше не вечно. Он сделал паузу. Отец слушал удивлённо подняв бровь, а мама — испугано, прикрыв рот ладошкой. — Пап, срочно меняй работу, дольше проживёшь! — тихо, но твёрдо сказал Антон. — Лучше иди к своему другу Дядьколе Соседову сторожем в наш дачный кооператив. Чтобы только числиться, а деньги получать, пусть он будет. А ты займись строительством хорошего большого дома для всех нас, чтобы там жить на постоянку. Многие же там уже даже зимуют, печки топят, как в деревне. Никакого риска в этом предложении не было, Антон знал, что через полвека их дачный кооператив превратится в фешенебельный коттеджный поселок в черте города с дорогими домами и развитой инфраструктурой — магазинами, дачным рестораном, школой, автобусными остановками и так далее. Все участки у заводчан выкупят и там поселятся сильные мира сего — депутаты, чиновники и, просто, богатые люди. Десять минут до метро на машине. — Я нарисую эскиз такого дома, обсудим, — продолжил Антон. — Место там хорошее, сосны, Обь с высокого берега. Электричество и асфальтовая дорога там уже есть, зимой её чистят, газ скоро подведут, воду добудем, и всё остальное сами сделаем. Можете ещё соседний участок прикупить, пока ещё дёшево продают. А то и два. Вы же оба деревенские, любите и умеете на своей земле возиться. Вот и возитесь в охотку на свежем воздухе! Урожай на рынке продавайте, если захотите, вот и зарплата. Он сделал паузу: — А маме… хватит ей забот, и с нами, и по дому, без всякой ещё работы. Да и собой заниматься время нужно. Женщинам по закону можно домохозяйничать до пенсии. Будет семейным кассиром! Но как скажу снимать все деньги со сберкнижки, значит нужно снимать, без промедления. Может и класть их в МММ под проценты, но тоже, только по моей команде и до поры. А потому что, у меня интуиция! — А что такое МММ? — поинтересовалась мама, которую роль домохозяйки и семейного кассира очень даже устраивала. — Да будет такая сволочь… пока не берите в голову, рано ещё. Отец встал и пошёл на кухню, ставить чайник. Вопрос был исчерпан и поужинать уже не мешало. Проходя мимо Антона, он потрепал его за волосы и сказал: — Вот ты и стал взрослым, сынок! Я подумаю над тем, что ты сказал, но это не так просто, бросить завод, на котором всю жизнь работаешь, и жить на деньги сына. А насчёт мамы никаких возражений, пусть так и будет, никогда не хотел, чтобы она работала. А роман твой мы уже в журнале почитаем, привыкли к этому формату. — Ну так что, договор? — воскликнул Антон. — Договор! — эхом отозвались родители. Школьные новости На следующее утро, подходя к школе, Антон увидел, что рядом с крыльцом стоит грузовик с фургоном и из него выгружают и заносят внутрь здания школы какие-то большие картонные коробки. На одной из них он прочитал — «Кировоградский завод пишущих машин. Электромеханическая пишущая машина „Ятрань“». Одну коробку занесли в секретарскую зону кабинета Халтуриной, а две других потащили на третий этаж. Антон тоже побежал на третий этаж, посмотреть куда потащили? Там располагались учебные классы, школьная библиотека и читальный зал. В него-то и внесли эти две коробки. Этот читальный зал, сколько Антон себя помнил, никогда не работал, а выполнял роль склада для всякого школьного барахла, будучи доверху забитым, в основном, сломанной мебелью — древними партами, столами и стульями, которую, пока не выйдет положенный срок, нельзя было, просто, списать и выкинуть. Такой мебели было много, школа же. Но сейчас… Помещение читального зала было вычищено и вылизано, пахло свежей краской, на чисто вымытых окнах висели красивые шторы, по четыре в ряд стояли восемь отличных новых столов со стульями, настольными лампами, и один стол впереди, видимо, для учителя. На стенах висели портреты писателей — Пушкина, Гоголя, Лермонтова и иже с ними, и большой экран для проектора. А в углу стоял сам проектор и кадка с пальмой. И ещё была небольшая выгородка с тумбочками для двух пишущих машинок и шкаф, забитый пачками бумаги, акварельными красками, гуашью, и разнообразными пишущими и рисовальными принадлежностями — колонковыми кисточками и карандашами, в том числе, цветными. Даже новомодная точилка для карандашей была, с крутящейся ручкой. — Ой-й, Антоша, выздоровел⁈ — приветливо встретила его библиотекарь Вера Фёдоровна Зайончковская. — Молодец! Ты приходи после уроков, у нас тут много новых книг привезли — словари всякие толстые, фантастику, как ты любишь — Казанцев, Крапивин, Ефремов, Стругацкие, Булычёв… кого только нет. Мы теперь не хуже Гайдаровской библиотеки, даже лучше, у них многие новинки ещё не поступили в фонды. — А откуда всё это взялось, Вера Фёдоровна? — растеряно спросил Антон. — Я точно не знаю, но вроде бы шефы расщедрились, какой день уже возят и возят. — Обязательно приду. А пишущие машинки для кого? — Для учеников, вроде. Одна, сказали, вообще, лично для тебя. В читальном зале теперь Изабелла Яковлевна командует, спроси у неё. * * * Вторым и третьим уроком была физкультура — лыжи, традиционная зимняя дисциплина Новосибирских школьников. Лыжня была проложена вокруг школьного стадиона и ещё был дополнительный виток на пустыре за школой. Ровно пятьсот метров. Проблема была только одна — сами лыжи. Ломаные переломанные, с разномастными и разноразмерными палками и древними лыжными ботинками, стоптанными поколениями школьников. Но других не было. Поэтому, при сдаче на оценку бега на три километра, выкручивались так, что на одних более менее целых лыжах бегали по очереди. Один или одна пробегали шесть кругов и передавали лыжи другим. Ну а что делать… Некоторые ученики этим манкировали и вообще не бегали — «А мы не успели переобуться», и получали свои тройки! А кому нужна была пятёрка, иногда, приносили свои. Но на этот раз всё было по другому. Сияющий, как начищенный медный самовар, учитель физкультуры Апполон Семёнович Неклюдов построил класс в одну шеренгу на фоне сотни новеньких беговых лыж, прислонённых к стене спортивного зала и коротко сказал: — Спасибо шефам! Выбирайте по размеру и на лыжню! Лыжи были хороши — марки «Карелия» и «Вятка», уже с палками и полужёсткими креплениями ботинок с дужками. Это же такое удовольствие пробежаться по морозцу на новых ходких лыжах по готовой лыжне, получить отличную оценку и вернуться в тёплый зал запыхавшимся, но румяным и с пустой просветлённой головой. * * * «Что-то произошло, пока я болел — подумал Антон. — Сплошные перемены. Может кино собрались снимать про школу, типа, „Доживём до понедельника“ режиссёра Станислава Ростоцкого? Но такое кино, наше, новосибирское! А это реквизит, который потом заберут?». Он много раз смотрел этот фильм и он ему очень нравился. А перемены в школе, просто, бросались уже в глаза. Кроме лыж, в спортзал привезли и другой новый инвентарь — маты, мячи — футбольные, баскетбольные и волейбольные, боксёрские перчатки, футбольные бутсы, коня и козла. В столовой на столах появились белые скатерти, а разномастные кривенькие тарелки с лейблом «Общепит», разнокалиберные кружки и алюминиевые ложки-вилки, заменили на вполне приличный одинаковый фарфор с красивым «детским» орнаментом и симпатичные приборы из нержавейки. В коридорах появились удобные кожаные диваны и кресла весёленьких цветов. На стены повесили картины сибирских художников, в основном, пейзажи и натюрморты. В слесарной мастерской, где у мальчиков проходили занятия по предмету «Труд», поменяли весь станочный парк. Древние монструозные — сверлильный, фрезерный и токарный станки, поменяли на компактные и современные. Заменили на новый весь сильно потрёпанный слесарный инструмент — тиски, ножовки, напильники, молотки и так далее. В столярной мастерской появился токарный станок по дереву и новые рубанки, фуганки, стамески и струбцины. Учитель труда Василий Иванович Бубнов цвёл, как майская роза, и был трезв, как стекло. Но это неточно. Девочкам в класс «Домоводство» привезли новенькие электрические швейные машинки «Чайка» и целый ворох тканей, обрезков, тесьмы, резинок и других швейных материалов. Одноклассники встретили Антона, как обычно, шумно и доброжелательно, про кино никто ничего не слышал, а перемены в школе восприняли, как данность, некоторые, вообще, их не заметили. А вот учителя уже смотрели в сторону Антона каким-то новым взглядом — смесью интереса, удивления и насторожённости, словно ожидая подвоха. А после шестого урока Антона вызвали к директору… Разговор по существу Халтурина была в кабинете одна. Задумчивая и сосредоточеная, она велела секретарю ни с кем её не соединять и им не мешать, пока не закончат. — Антон! — начала разговор Елизавета Ивановна. — Наконец-то ты выздоровел. Я, пока ты болел, держала оборону одна и тебя не беспокоила, болезнь — причина уважительная. Но уже никак! Мне каждый день звонят из РайОНО, обкома, райисполкома и двух райкомов, и спрашивают, как им ещё помочь школе и тебе! Я уже не знаю, что просить, выдохлась, честно говоря, да и боюсь сглазить. Прямо сказка какая-то директорская началась. Что ни попросишь, везут! Халтурина улыбнулась: — Может школьный бассейн попросить построить? Место за школой есть. Ты как насчёт бассейна, а? — А что я им такого сделал? — испугался Антон. — Не трогал никого, даже не знаю, где они находятся. — А вот они тебя знают! И всё это, — она обвела руками. — Благодаря тебе, вернее, твоему роману. — А-а-а, ну про роман я уже знаю, мы с мамой вчера ездили в редакцию «Новосибирских огней», они его печатать собираются в январском номере. Это Изабелла Яковлевна им его засветила, я не посылал. Неожиданно это всё, но как уж есть. Сейчас просят ещё вторую часть написать, я согласился. — И правильно сделал! Пока ты её пишешь, я ещё много чего у этой пещеры Алладина выпрошу для школы! — Лампы… — Что лампы? — Алладина, это лампа, а пещера, это сорок разбойников. — Ну да, ну да, конечно, лампы, — согласилась Елизавета Ивановна. — И всё таки, что мне просить у этой лампы лично для тебя, давай подумаем? И ещё скажи, ты в девятый собираешься? А то уйдёшь через полгода и лампа захлопнется. — Пещера… — Что пещера? — Захлопнется пещера, а лампа погаснет, — пояснил Антон. — Да какая уж разница! Лучше расскажи мне про свои планы. — Хорошо! Я вам расскажу, как есть, а вы уж сами решайте, кому что говорить. У меня планы такие… Закончить десять классов в «двадцатке» и ехать в Москву, поступать в Литинститут имени Горького. — Ах-х какие хорошие и правильные планы! Конечно получить «Аттестат зрелости» и отличную характеристику именно у нас, в «двадцатке»! У нас же все условия для творчества. Даже новую электрическую пишущую машинку тебе уже поставили в читальном зале, «Ятрань» называется. Пиши не хочу, хоть в школе, хоть дома, только пиши! Я посмотрела твою текущую успеваемость за последний месяц, одни пятёрки. Поэтому на уроки можешь не ходить, я разрешаю. Через полгода сдашь выпускные экзамены на «Свидетельство о восьмилетнем образовании», а ты их сдашь, обещаю, и в девятый. А там посмотрим. Годится? — Ну почти… Только я буду ходить на все уроки и никаких поблажек мне давать не нужно. Вторую часть романа я, итак, напишу в свободное от учёбы время, успею до июня, как журнал просит. Вы лучше сделайте так, что бы меня никто и никуда не дёргал, ни на какие олимпиады, выступления, встречи и так далее! По крайней мере, пока я школьник. Не хочу выделяться. А так мне ничего не надо, у меня всё есть! — Ну это тебе ничего не надо, а школе надо! И много ещё чего надо! Но об этом я сама позабочусь. Никого к тебе не подпущу, пока ты у нас учишься, пиши спокойно! Договор? — Договор! ---------- «Пятая линия» «Пятая линия» Старший оперуполномоченный Декабрь 1975 года. Новосибирск, улица Коммунистическая, 49. Старший оперуполномоченный «пятой линии» Управления КГБ СССР по Новосибирской области капитан Евгений Григорьевич Семенихин отрешённо смотрел в окно своего кабинета, не очень понимая, что ему делать. Через шестнадцать лет, двадцать третьего августа 1991 года, уже будучи в звании полковника, он точно также отрешённо будет смотреть в окно своего кабинета на Лубянской площади в городе Москве на беснующуюся толпу граждан, сбрасывающую с высокого постамента памятник Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому, авторства скульптора Евгения Вучетича. Сначала граждане собирались сдёрнуть одиннадцатитонный памятник автобусом, но побоялись повредить метро. И тогда некий австрийский предприниматель оперативно подогнал к площади снятые со стройки гостиницы «Палас» на Тверской улице два мощных немецких подъёмных крана на автомобильных платформах. «Железный Феликс» аки птах небесный парил в воздухе, опутанный двумя тросами, на нём виднелись свежие надписи белой краской — «Убийца», «Антихрист» и другие подобные, а рядом со столом полковника Семенихина стоял открытый сейф, в котором на полке стояла початая бутылка водки, стакан и лежал заряженный пистолет Макарова с двумя дополнительными обоймами. То ли, затем, чтобы отстреливаться от разъярённой толпы, если она, вдруг, решится штурмовать здание КГБ СССР, а то ли, чтобы вовремя застрелиться. Слава богу, не понадобился, здание не штурмовали! «Пятая линия»(от — Пятое «идеологического» Управления центрального аппарата КГБ СССР под начальством генерал-лейтенанта Филиппа Денисовича Бобкова) не была отдельным подразделением УКГБ НСО, а работа по ней велась капитаном Семенихиным параллельно с другими задачами. В рамках «пятой линии» он отслеживал публикации журнала «Новосибирские огни», собирал информацию о настроениях в среде писателей и читателей, обсуждал её с негласными помощниками (агентами), в том числе и с теми литераторами, кто работал в редакции, имел доступ к редакционным материалам и был частью литературного круга города. * * * В основном эту информацию Семенихину «сливали» сами литераторы — просто так, забесплатно, только за возможность насолить ближнему. Тогда это звание — негласный помощник (агент, источник) УКГБ НСО, надо было ещё заслужить. Желающих было так много, что Семенихин выбирал только лучших. Сначала он изучал кандидата — профессиональные возможности, политические взгляды, личные и бытовые обстоятельства, привычки, слабости, связи. Затем постепенно выстраивал с ним контакт — вёл доверительные беседы, помогал в каких-то вопросах и давал небольшие поручения. И только после этого, и только на добровольной основе, и только с санкции руководства, Семенихин проводил вербовку. Обычно вербовочная встреча проходила на одной из явочных квартир УКГБ НСО на Коммунистической (бывш. Гудимовской) улице или в другом безопасном месте. Новоявленному агенту уточнялась задача, объявлялись финансовые условия сотрудничества и устанавливались способы связи. Сотрудничество закреплялось письменной подпиской с присвоением агенту оперативного псевдонима. * * * Капитана Семенихина в первую очередь интересовали тексты и/или дискуссии, которые могли трактоваться как «идеологически сомнительные»: критика, отклонения от линии партии, темы, связанные с национальными или религиозными движениями, обсуждения литработниками «чуждых влияний» и всё такое прочее. Главред журнала Никульковский не был его агентом, а сам журнал, хоть и был объектом оперативного интереса, но не площадкой для вербовки агентов в классическом понимании (хватало имеющихся). Интерес к авторам журнала у Семенихина зависел от следующих факторов: 1. Масштаб резонанса. Если произведение вызывало широкий отклик, автор автоматически ставился на оперативный контроль. 2. Тематика произведения. Степень его идеологической рискованности. 3. Публичность автора. Чем она была выше, тем плотнее было наблюдение за ним. Особую ценность представляли сведения о настроениях внутри писательского сообщества, о дискуссиях, конфликтах и связях авторов. * * * В конце 1975 года Семенихину было тридцать шесть лет. Он родился в США в семье профессиональных советских разведчиков, поэтому прекрасно знал английский язык. В юности успел поработать речником и грузчиком. Службу в КГБ СССР он начал в возрасте девятнадцати лет, в «наружке» — рядовым «топтуном» на должности филёра. Однако сумел получить высшее образование, много читал, занимался саморазвитием, и в какой-то момент даже рассматривался руководством в качестве кандидата на должность Директора представительства ВААП (Всесоюзное агентство по авторским правам) в США. Высокий, стройный, симпатичный, с открытым взглядом и обаятельной улыбкой, он не тащил наверх весь компромат, который добывал, справедливо полагая, что тем самым навсегда разрушит свои связи в литературной среде, которыми дорожил. Новосибирские литераторы, естественно, знали, кто он такой, но тем не менее его уважали и считались с его мнением. С ним выпивали, иногда позволяя себе сильно лишнего, и в дозах, и в высказываниях. Но так как суровые похмельные последствия не наступали, Семенихин слыл за умного, гибкого, всё понимающего и не оголтелого чекиста новой формации. Был такой случай. В один из номеров «Новосибирских огней» планировали включить произведение, которое показалось Семенихину и его руководству слишком «острым» — в нём затрагивались темы, граничившие с критикой советской действительности. Семенихин не стал требовать снять текст с печати, а встретился с Никульковским и в неформальной беседе аккуратно обозначил, какие именно моменты в тексте вызвали вопросы у его начальства. По сути, дал понять: если опубликовать этот текст в девственном виде, могут последовать оргвыводы. Благодарный главред учёл сигнал, и текст был серьёзно отредактирован. * * * А сейчас на столе капитана Семенихина лежал следующий пасьянс: 1. Копия рукописи романа Антона Архипова «Маг по прозвищу Кобра. Вне категорий». 2. Донесение агента из Обллита (да, да, того самого цензора Смирнова, не-агенты КГБ в цензуре не работали), в котором не было прямых выводов об идеологической неприемлимости уже разрешённого им к печати произведения, однако обращалось внимание на некоторые, по его сугубо личному мнению, «скользкие» совпадения, как минимум, требующие редактирования. 3. Донесение агента (одного из редакторов) из редакции «Новосибирских огней». Это была, по сути, профессиональная внутренняя рецензия на роман, с выделением причин, по которым фэнтази тогда вообще не печатали в СССР в чистом виде, а именно: Идеологическое неприятие. Роман не воспитывал в читателе веру в науку и разум, не вёл к светлому коммунистическому будущему. В центре сюжета была не наука, а магия и магические существа, мир феодального общества — средневековое мракобесие, отвлекающее читателя от задач построения социализма и несущее в себе идеи, несовместимые с марксистско-ленинским учением. Проблема с самим термином. Фэнтази, как отдельный, самостоятельный, требующий особого подхода и чётко очерченный жанр, в СССР, просто, не существовал. По этой причине роман следовало бы отнести к «сказочной фантастике» или «философской сказке» и серьёзно отредактировать, а лучше переписать в духе соцреализма и научной фантастики, объясняя чудеса достижениями науки. 4. Постановление Бюро Новосибирского обкома КПСС от пятнадцатого декабря 1975 года «О мерах поддержки средних школ НСО, достигших весомых результатов в области коммунистического воспитания детей и подростков в духе литературного и художественного творчества». И в этом постановлении было сказано: и о романе восьмиклассника Архипова, и о средней школе №20, опыт которой в создании условий для детского литературного творчества признавался положительным, требующим изучения, тиражирования и всяческой поддержки, включая материальную. При этом соответствующим государственным учреждениям предписывалось предпринять для этого конкретные меры, а именно: на базе и при участии редакции литературного журнала «Новосибирские огни» организовать городской «Клуб книголюбов», несколько детских литературных конкурсов с перспективой их выхода на всесоюзный уровень; учредить стипендии для школьников — победителей и призёров этих конкурсов; организовать летнюю литературную смену в одном из пионерских лагерей НСО, обеспечить на ней встречи ребят с мастерами слова и учебно-практические мероприятия литературной направленности. И прочее, прочее, прочее, на двух страницах. Кроме того, капитан Семенихин прекрасно помнил первое заседание «Клуба книголюбов» школы №20, на которое он ходил лично по поручению своего руководства, где дети и их учителя как раз и обсуждали этот роман. И в отчёте он тогда написал, что никакой политики и чуждой идеологии он на этом мероприятии не выявил. Вмешательства со стороны УКГБ НСО не требовалось. И хотя роман был рукописный, это был совсем не тот «самиздат» и «тамиздат», с которым следовало бороться — не идеологический. Дети, просто, играли в рыцарей и магов. Он и сам в детстве играл в рыцарей и мечтал стать магом, сиречь волшебником, ну и что? Таким образом отчётливо просматривалась весьма опасная ситуация лично для капитана Семенихина. С одной стороны, обком КПСС, который всегда в таких вопросах ориентировался на мнение «пятой линии» УКГБ НСО, на этот раз принял решение самостоятельно, без его справки. Да ещё какое решение… Постановление Бюро! А он, Семенихин, получилось, больше не нужен. И его руководство на этом факте обязательно оттопчется, и плакало тогда назначение в США. С другой стороны, имелись донесения его агентов. И в них относительно этого романа содержались конкретные факты негативного характера, с которыми он, капитан Семенихин, был обязан, как минимум разобраться и доложить руководству для принятия решения. А он разобрался? Доложил? Нет! И ведь никто не мешал агентам «стукнуть» об этом прискорбном факте в Москву. Ну а куда ещё, если местное УКГБ не мычадо, не телилось? А это уже будет равносильно самоубийству — как минимум, ксиву и партбилет на стол, а вместо них «волчий» билет или что похуже. Запугав себя таким образом, капитан Семенихин немного успокоился и придвинул к себе роман. Читать! Надо знать врага в лицо! * * * Через три часа, закончив довольно увлекательное чтение, Евгений Григорьевич сделал некоторые выводы относительно своей ситуации. И теперь она виделась ему уже не такой патовой… Во-первых, цензор в агентурном донесении явно перегибал палку, что называлось дул на воду. Один раз он уже получил по соплям от обкома за начётничество, читай — за тупость, когда завернул очерк с фразой «разливанное море нефти». И теперь было бы тоже самое, поэтому он, хитрец, роман согласовал, а «дохлую кошку» подсунул УКГБ, мол, нате вам, ешьте с маслом, а я предупредил, если что. Во-вторых, сам факт, что обком всё одобрил, ему только на руку. Ну а чего ему, Семенихину, было предупреждать обком, если, итак, всё нормально. И для Москвы это будет решающим аргументом при разборках, коль такие начнутся. Сложнее было с агентурным донесением с рецензией редактора, где были ссылки на политику партии в целом. Но в любом случае обком окажется виноватее него. Но этот момент следовало прояснить, уточнить. Надо поговорить с Никульковским, он специалист в этих жанровых дебрях, попросить, чтобы сформулировал простые и понятные аргументы для начальства, и потом заслать бумагу в обком, мол, предупреждаю, на всякий случай, вдруг, из Москвы прилетит. И конечно нужно этого мальчика, Антона Архипова, писателя из 8 «В», из-за которого весь переполох, уже ставить на плотное оперативное сопровождение. 1. Завербовать секретаря комитета Комсомола школы, если его ещё автоматом не завербовали при назначении, как того требовала инструкция относительно любых комсомольских вожаков. Пусть каждый день ему отчёты пишет по Архипову — что делал и что говорил. 2. Потоптаться за Архиповым, послушать его. Да, за семь тысяч лет существования сыска, ничего лучшего не придумали, кроме как, подсматривать, да подслушивать. А там видно будет, враг он или нет. ---------- Ура, магия вернулась! Ура, магия вернулась! Скоро праздник! Две крайних недели декабря пролетели быстро. Ах-х как Антон любил это время — предверие Нового года! В воздухе уже пахло праздником, в домах ставили и наряжали ёлки, а в магазинах «выбрасывали» дефицитные продукты — мандарины, майонез, сервелат, сырокопчёную колбасу, хорошие шоколадные конфеты, торты «Птичье молоко», «Советское Шампанское» и венгерский консервированный зелёный горошек Globus. На улицах появились весёленькие гирлянды и украшения с портретами Деда Мороза и Снегурочки. На пустыре около Башни построили и залили огромную горку. И теперь всё приличное школьное сообщество района, а то и поддатые компании взрослых, с этой горки с визгом съезжали. Молодняка по вечерам здесь собиралось прилично — общались, хохотали, назначали свидания, а то и бились «стенка на стенку» — школа на школу и улица на улицу. Но не серьёзно, больше возились и валялись в снегу. Шум, гам, весело! Пожалуй Новый год был самым любимым праздником советского народа из в общем-то небольшого списка: Новый год, Двадцать третье февраля, Восьмое марта, Первое мая, Девятое мая, Седьмое ноября и Пятое декабря. Всё! Это потом праздников и выходных стало столько, что некогда работать, а тогда… второго января уже шли на работу. И только школьники отдыхали до одиннадцатого, а в 1976 году до двенадцатого, так как одиннадцатое января выпало на воскресенье. Отец принёс в заказе с работы ранее невиданные в Новосибирске бананы (их привезли из Вьетнама и Кубы), целых три килограмма. Фрукты были ещё зеленоваты, поэтому гроздья повесили дозревать на люстру и квартира стала похожа на загадочную пальмовую рощу. Каждый день эти бананы проверяли и если какой-то пожелтел, его осторожно отламывали, чистили, делили на троих и тут же съедали нежную мякоть, наслаждаясь экзотическим вкусом и запахом. Шкурки не выбрасывали, пока совсем не почернеют — для запаха. Ещё Архиповы съездили на Ленинский колхозный рынок и прикупили на праздничный стол всего помаленьку — хорошей свинины, красные краснодарские яблоки, грецкие орехи, курагу и другие вкусняшки, которые в то время можно было купить только на рынке. Мама уже уволилась с работы и видимо по этому поводу сразу записалась (запись тогда была долгой) и сходила (появились время и деньги) в лучший парикмахерский салон города «Чайка» или как все его тогда называли «Чайка при Доме быта» — место хорошего вкуса и актуального стиля по адресу: улица Станиславского, 12. Лучшим этот салон был потому, что там женщинам делали не просто стрижку, а действительно сложные и модные причёски — например, химическую завивку, которая тогда была в тренде. В остальных парикмахерских Новосибирска перечень услуг был скромнее — лишь базовые стрижки и укладки. И теперь мама щеголяла по квартире с новой модной причёской и маникюром, помолодев сразу на десять лет. Что касается Антона, зимние школьные каникулы он планировал полностью использовать для спокойного написания второй части своего романа. Но получилось так, как получилось. Аккумулятор магической энергии Итак, уже в декабре Антон приступил к работе над текстом. Ну как приступил… Пока что, составил план — перечень будущих основных глав, в которые он собирался уложить повествование о том, как главный герой — Экола «Кобра» Бести, стал предстоятелем огромной объединённой страны в мире магического средневековья, живущей уже не по жестоким законам феодализма, а по справедливым законам народоправства. Поэтому он так и назвал эту часть «Маг по прозвищу Кобра — II. Предстоятель». Он вспоминал… Как учил свою маленькую армию пользоваться огнестрельным оружием, как перестраивал новую алхимическую фабрику, как нашёл потерянный Рай, как воевал с неприсоединившимися западными окумами, как его выбрали предстоятелем, и печальное… как он обрёл и потерял свою любовь, светлой памяти юную красавицу Ани Немм, погибшую от пули наёмного убийцы, вместе с его так и неродившимся ребёнком, и похороненных им на городском кладбище Мана, рядом с могилой её отца — великого алхимика-самоучки барича Сола Немм. В этом месте воспоминаний на глазах у Антона выступили слёзы, а ладони сжались в кулаки! Нет, никогда ему не забыть и не простить это преступление, как это предписывает правоверным пистевонам Тот, кто Имя в своей Святой Книге, и отомстивший вместо него, страшно покарав заказчика этого подлого убийства — Гарри Кантарера. СТОП! Но ведь Ани хоронил не Антон, а Экола «Кобра» Бести — юный маг-алхимик «вне категорий». Конечно, он и был Антоном, а Антон был им, но тем не менее… Неужели Экола до сих пор в нём? Нет, померещилось, да и как это проверить? Магии у Антона уже не было, да и не нужно было сейчас о ней, решил же жить без магии, как обычный советский человек. Или магия была, а он её просто в себе не чувствовал? Он вспомнил, что ему говорил о сути магии его дед Сим Бести — родоначальник их рода, «золотой» маг и величайший алхимик. Вернее, он говорил не ему, а Эколе, но это не важно, Антон же тогда и был Эколой. «Магия есть чудесный Дар людям-магам Того, кто Имя — способность впитывать, накапливать, перерабатывать и испускать магическую энергию. А энергия эта повсюду — в шорохе листьев, струях дождя, строках великих стихотворений». Да, именно так он и говорил… впитывать, накапливать, перерабатывать и испускать. Так вот же! Накапливать! А для накопления магической энергии у каждого мага есть внутренний аккумулятор такой энергии, ёмкость которого и определяет силу мага. И что нужно, чтобы этот аккумулятор эффективно работал? Правильно, для начала, залить в него электролит, на сухую он заряжаться не будет. А какой электролит в скором будущем станет самым эффективным в мире? Правильно, литий-ионный. Значит нужен литий! В принципе, чтобы получить нужную дозу лития, магу было бы достаточно пить солёную морскую воду. Но это ждать, пока накопится необходимая доза. Да и откуда зимой в Новосибирске морская вода? И Антон рванул в соседнюю аптеку, где совершенно спокойно и без всякого рецепта купил сразу три пачки «Седалита» — лития карбонат, нормотимическое средство. Проглотил три таблетки *) — обычную дневную дозу при лечении биполярного психического расстройства (оно же — маниакально-депрессивный или циркулярный психоз), запил литром воды и лёг спать, нужно было время. Для обычного человека — смотри инструкцию по применению, есть побочные эффекты, а вот для мага… Ибо организм даже обычного человека «тайна сия есть», а уж человека-мага, тем более. *) Не повторять, опасно для жизни! Авт. Проверочные мероприятия Утром следующего дня мама сказала Антону: — Антошка, что с тобой? У тебя волосы дыбом стоят и глаза… светятся, как у кота. Или мне кажется? «Ясно, — подумал Антон. — Это забурлила магическая энергия!» Так у него уже было в Мане, на улице Немытые рожки, 6, в особнячке семейства Немм с магазинчиком «Весёлый алхимик» на первом этаже. А эти слова, про волосы дыбом и светящиеся как у кота глаза ему уже говорила его Ани. Как же он был тогда счастлив… Видимо, действительно, проявился какой-то побочный эффект при целевом переносе во времени его психоматрицы, и в 1975 год он прибыл не потеряв магические способности, а просто с сухим аккумулятором магической энергии. Вот и вся отгадка, в том числе его болезни, ведь маги не болеют и живут, минимум, до ста пятидесяти лет. Та-а-ак! В том мире Антон жил в теле Эколы, а теперь Экола вместе с Антоном обретаются в его мальчишеском теле. Так что ли получается? Ладно, потом он поточнее с этим разберётся. Он сразу закрылся в ванной. Намочил волосы и пригладил их расчёской. Вроде улеглись, но на всякий случай ещё брызнул на них маминым лаком для волос. Глаза… да не особо они и светились при электрическом свете, если не присматриваться. Напрягся, сосредоточился… и сотворил свой первый в этом мире фаейрбол — магическую гранату. В правой ладони тут же заплясал дымный огонёк, можно бросать на поражение! «Э-э-э, куда бросать, на какое поражение⁈ — испугался Антон. — Сгорим же! Нет, нет, пропади!». Огонёк погас. Ещё находясь в ванной, Антон произнёс заклинание и выставил вокруг квартиры «Зубы дракона», как он всегда в последнее время делал в Москве-1980, откуда он прибыл. На всякий случай! Полезнейший приём боевой магии. Теперь все, кто в отсутствии хозяев сунется в периметр с недобрыми намерениями будут — или уничтожены, или лишатся разума, или наложат в штаны. «Зубы» сами разберутся со степенью воздействия, автоматически. Антон вышел из ванной, быстро проглотил завтрак, оделся и пошёл в коридор, на выход, ему нужно было срочно провести силовые испытания вернувшейся магии. Но не в квартире же… — Ты бы хоть завтрак похвалил, — обиженно сказала мама. — Блинчики, красная икорка, какао… Я раньше такое только по праздникам вам с отцом делала, когда на работу не надо было торопиться. — Ой-й мам, все было очень вкусно, но прости, тороплюсь, опаздываю в школу, — неуклюже слукавил Антон и вышел за дверь. — Так ещё же целый час до первого урока, — крикнула мама, но уже ему в спину. * * * Напротив Ленинского трамвайного депо, недалеко от дома Архиповых, ещё с войны стояли три двухподъездных двухэтажных щитовых барака, построенные пленными немцами и в обиходе именуемые «мансарды». Немцы строили эти бараки быстро, засыпая стены угольным шлаком от заводских печей для разогрева чугунных слябов при ковке. Бараки получались тёплые, просторные и именно они позволили тогда властям города оперативно переселить людей из сырых и холодных землянок. Комнаты были большие, с высокими потолками. У каждой семьи была своя сарайка для дров и угля. Вода из колонки, удобства во дворе, но и это было за счастье для измученных военными лишениями семей беженцев, эвакуированных и переселенцев, оставшихся в Новосибирске уже навсегда. Теперь же это временное жильё начали потихоньку сносить. И эти три барака тоже пошли под снос, а на их месте должны были построить нормальную пятиэтажку-хрущёвку. Людей из этих бараков уже отселили и организовали здесь строительный участок — отгородили забором, поставили будку для сторожа и пригнали прорабский вагончик на колёсах. И сейчас охочие до денег строители собирались не просто ломать, а сперва рачительно разобрать эти бараки — снять окна, двери, разобрать полы, крышу и т.д. Образующиеся при этом материалы, язык не поворачивался назвать их строительными отходами — в основном, доски и брусья, прораб с бригадиром очень даже неплохо определили бы дачникам. За небольшую мзду, естественно. Дефицит, за сухими досками б/у тогда очередь стояла, они ещё лучше, чем новые и сырые. Когда Антон подошёл к забору стройки, рабочих на объекте ещё не было, смена начиналась в восемь. И он не долго думая врезал по уже итак приговорённым к уничтожению баракам «воздушным кулаком» средней силы. Ну или «воздушным тараном», кому как нравилось называть этот элемент боевой магии от Ган Глоо — макера-меламеда секретного лефа платиновых и дважды платиновых магов Союза Свободных Окум. Все три барака беззвучно взлетели в воздух и немного там повисели. Затем, прямо в воздухе, разобрались на элементы. Сперва на землю со страшным грохотом рухнули тяжёлые обломки бетонных фундаментов, печные кирпичи, шлак из стен, гвозди, стёкла, шифер, жестяные водостоки… и лишь затем — доски, фанера, брусья, дверные и оконные рамы. Когда пыль немного рассеялась, в свете уличных фонарей стали видны — компактная аккуратная куча деревянных стройматериалов б/у — грузи и вези на дачу, и мечущаяся фигура сторожа. Фигура махала руками и материлась. От ближайших домов к стройке уже бежали люди, напуганные неожиданным грохотом. «Маг сделал своё дело, маг может уходить» — подумал Антон, встряхнулся от пыли и спокойно пошёл в школу, уже было пора. И где то он уже слышал про уходящего мага… или читал. * * * В школе всё было как обычно, из подъезжающих фургонов что-то разгружали и затаскивали, звонки звенели, а уроки шли, согласно расписания. Единственное, что Антону показалось несколько необычным, это поведение секретаря комитета комсомола школы Лены Сидоровой. Всегда деловитая и высокомерная, она явно недолюбливала Антона, ещё со времён памятного первого заседания «Клуба книголюбов», когда так и не смогла срезать его своими дебильными вопросами о руководящей и направляющей роли партии и лично генерального секретаря Леонида Ильича Брежнева в установлении социального равенства магов и людей в мире магического средневековья. Что-то с ней случилось! Теперь она не отходила от Антона ни на шаг, искала его на переменах, заводила какие-то дурацкие доверительные беседы, напрашивалась проводить его (!) до дома, пойти в кино, встретиться вечером и тому подобное. И до того она его довела своим липким вниманием, что он не выдержал и ничего не имея ввиду, мысленно проорал: «Забудь ты про меня!» Лена осеклась на полуслове и к своему вящему изумлению Антон отчётливо увидел, как отошедший от него энергетический импульс, похожий на прозрачное колышущееся облачко, окутал голову комсомольского вожака школы и исчез, растворился в воздухе. Девушка мотнула головой, потом посмотрела на Антона равнодушным взглядом и молча прошла мимо. Больше она к нему не приставала, даже не замечала при случайной встрече. «Это что-то новенькое, — подумал Антон. — Чужие мысли я не слышу и в трубах лазить не могу, значит змеиная магия не работает. Но это был явный ментальный приказ с моей стороны. И он исполнен. Интересно, что бы это значило⁈» * * * Ещё одна странность произошла с Антоном уже после уроков, когда он шёл домой не через жилмассив «Яма», а коротким путём, напрямую, через пустынные улочки и переулки частных домов. Раньше он не любил этот маршрут и пользовался им только с утра, когда сильно опаздывал в школу. Дело в том, что там, на углу, который не обойти, у забора, частенько ошивалась шайка юных отморозков под водительством местного главшпана Витьки Прозорова. Они хулиганили, отбирали деньги у малышей, привязывались к девочкам и один раз чувствительно поколотили самого Антона. За то, что он просто шёл мимо. Но теперь, когда в нём проснулась магия, Антон, можно сказать, даже жаждал встречи с этой шайкой. Ради неё он бы попустил обещание самому себе не выделяться, ох-х попустил бы. Но сегодня шайки на обычном месте не было. Пёс его знает, почему, но было другое… От самой школы за ним увязался какой-то мужчина. Никогда бы Антон его не заметил, если бы он шёл за ним по людной улице, но он шёл по абсолютно пустому переулку и вёл себя неестественно, не как случайный попутчик. Антон останавливался и мужчина останавливался, внимательно рассматривая забор. Антон шёл и мужчина шёл, и явно за ним. Среднего роста, одет без претензий, однако с офицерской выправкой, это бросалось в глаза. «Маньяк! — решил Антон. — Тот самый, офицер флота с кортиком, уже убивший этим кортиком двух женщин и мужчину». О нём тогда говорил весь город. Когда его, наконец, поймали, этим маньяком оказался некто Юрий Иванов. Но это было потом, а сейчас… Антон быстро повернулся к мужчине, сосредоточился и ментально ему приказал: «Прямо сейчас иди в милицию и пиши явку с повинной с подробным описанием всех своих деяний!» Мужчина молча повернулся и ушёл назад по переулку. Можно было подводить предварительные итоги проверочных мероприятий — человеческая магия к Антону вернулась, змеиная — нет, или как-то криво, наполовину. Но ничего, со временем он разберётся и с этим. * * * Этим же вечером капитан Семенихин, не дождавшись нарочного с донесением от Лены Сидоровой, не выдержал и поздно вечером позвонил ей домой: — Лена, здравствуй, это Евгений Григорьевич! Что там у нас сегодня Архипов? — Какой Архипов? — искренне удивилась Лена. Капитан бросил трубку. Это уже было за гранью его понимания реальности, при том, что ему сегодня полдня пришлось выковыривать из ментовки своего лучшего филёра — старшего лейтенанта, который, прямо на задании, вдруг, сошёл с ума, пришёл в Ленинское РОВД и там два часа писал явку с повинной, подробно перечисляя и в деталях описывая все известные ему служебные тайны. Хорошо хоть, начальник РОВД — полковник милиции Георгий Дмитриевич Калганов, его давний знакомый, увидев, что тот старлей понаписал, позвонил ему, а не дежурному по УКГБ НСО. А у второго филёра, который работал с этим в паре и в задание которого входил негласный обыск квартиры Архиповых в их отсутствии, внезапно случился острый приступ диареи и задание так и осталось невыполненным. ---------- Понеслось… Понеслось… Телефонный тероризм Утром понедельника пятого января 1976 года главный редактор литературного журнала «Новосибирские Огни» Анатолий Васильевич Никульковский в приподнятом настроении прибыл на службу. В чужом пальто, запахнутом на два раза! Это они с писателем-романистом Ильёй Михайловичем Лавровым, который был в два раза его крупнее, после редакционных посиделок по случаю Нового года, с пьяных глаз перепутали свои пальто на вешалке. «Ну вот я и побывал в шкуре классика, — про себя улыбнулся главред. — А вот как Илье в моём пальто было… наверняка ведь на пузе не сошлось! Ладно, поменяемся сегодня, посмеёмся!» Второго числа, в пятницу, он и сам на службу не поехал, и на отсутствие своих сотрудников закрыл глаза. Ну чего уж там, пусть народ нормально отдохнёт дома, раз уж так календарь сложился. Какая уже работа в пятницу второго января, один похмел, плавно переходящий в традиционный субботний выпивон. Всё было неплохо — свежий январский номер журнала ещё вчера поступил подписчикам, коих на конец 1975 года у журнала числилось уже девяносто восемь тысяч, почти сто. А ведь в начале 1975 года их было семьдесят одна тысяча. Но в январе читатели массово оформили подписку с февраля, увеличив тираж, примерно, на сорок процентов. В первую очередь это было связано с публикацией в «Новосибирских Огнях» продолжения исторического романа замечательного писателя и драматурга Александра Борщаговского «Где поселится кузнец» о жизни и деятельности Ивана Васильевича Турчанинова — «русского генерала Линкольна» в армии США, «несоветской» исторической беллетристики — биографии человека, связавшего судьбу России и Америки. В московских журналах этот роман печатать отказались. Новосибирским читателям, впрочем, как и всем другим гражданам СССР, Александр Борщаговский был уже известен, как автор рассказа «Три тополя на Шаболовке», лёгшего в основу фильма Татьяны Лиозновой «Три тополя на Плющихе» (Шаболовку в Плющиху перекрестила Лиознова) с его пронзительной пахмутовской «Нежностью». Для редакции этот скачок тиражности ощутился как «в два раза» — ведь план на остаток года пришлось переписывать почти сразу. При этом: Редакция оперативно связалась с Западно-Сибирским издательством, которое издавало журнал, а оно с типографией «Советская Сибирь», которая журнал печатала. Там увеличили загрузку — добавили смены и перераспределили ресурсы. Пересмотрели логистику. Обеспечили доставку возросшего объёма номеров в почтовые отделения и пункты «Союзпечати» раньше обычного графика, чтобы подписчики получили свои экземпляры вовремя. Всё согласовали и скоординировали с обкомом партии. Это чтобы потом не возникло вопросов, откуда взялся дополнительный тираж и за счёт каких ресурсов он напечатан. В общем справились! И вообще 1975-й стал для журнала поворотным — в этом году, в апреле, главным редактором «Новосибирских огней» утвердили его, Анатолия Никульковского! «Как бы нынче всё не повторилось, — подумал главред. — Вернее, наоборот, хорошо бы, чтобы повторилось! Посмотрим, как читатели отреагируют на пролог и первые шесть глав романа юного автора Антона Архипова „Маг по прозвищу Кобра. Вне категорий“. Да, посмотрим.» В январе там всё закончилось инициацией главного героя в кобру. А что дальше, это уже будет в следующем, февральском номере. Выписывайте «Новосибирские огни», товарищи, читайте! Всё для вас, дорогие подписчики-кормильцы! Сто тысяч экземпляров, много это или мало? Это ведь как посмотреть… Если смотреть из Новосибирска, то это запредельно много, а вот если из Москвы, то так, мелочь пузатая. Заветная планка в двести семьдесят пять тысяч экземпляров тиража, как у журнала «Москва» («Юность» была вне конкуренции), сладко манила взор и щекотала самолюбие Анатолия Васильевича. Забить Москве баки! И как городу, и как журналу! Вот цель, ради которой стоило жить и работать в Новосибирске. Но это уж как бог даст, непредсказуемо. * * * — А почему у нас общегородской телефон молчит? — спросил главред у секретаря, поздоровавшись. — Он же обычно звонит, как ненормальный, а сегодня тихо. Народ, наверное, ещё от праздника не отошёл⁈ — А потому что, его Владимир Иванович Зеленский из розетки вытащил, всю редакцию уже достал! — нервно ответила Валя. — Кто, Зеленский? — Да телефон же! Раньше он, просто, как ненормальный звонил, но хоть с перерывами, а сейчас трезвонит, не переставая. Террор какой-то телефонный! — Хм-м! А может он того, сломался? — предположил Никульковский. — Нет, живее всех живых! Хотите воткну⁈ — Давайте, интересно! На первом же звонке главред снял трубку сам. В наушнике раздался женский голос: — Алло, это журнал⁈ Вот вы мне скажите, это же каким надо быть дебилом, чтобы ждать смерти, а не сделать ноги за горы всей семьей? Да он полный ноль! Знать, что князь с церковью имеют на их род зуб и сидеть, ничего не делать! И это что, профессор МГУ⁈ Никульковский ухмыльнулся: — Да клали Бести с прибором на местных, и на князя Миха, и на причтика Куя, — ответил он собеседнице на её же языке, при этом проявив хорошее знание предмета обсуждения. — И свитским бы они наваляли, не вопрос, они же были «золотыми» магами-алхимиками. Их убило коррумпированное государство — центр, незаконно лишив их магии. С любым государством шутки плохи, а уж с коррумпированным… — А-а-а… — отозвался голос. — Это да, с государством шутки плохи. А вот ещё вопрос… Но Никульковский, не вступая в дальнейший диалог, уже положил трубку. Телефон тут же зазвенел снова. — Алло, журнал? Это Виктор Андреевич, учитель математики! У вас, смотрю, с математикой плохо! Если по пять медных герр за одного покойника, то за четыреста будет двадцать золотых. А уточнения, что божедомы подняли плату за выездную работу в Золотой долине после гекатомбы свитских в десять раз, у вас нет. Безобразие! — Не с математикой у нас плохо, Виктор Андреевич, а с арифметикой… — грустно согласился главред. — Вы правы, предадим автору. И положил трубку. Потом подумал и решил рискнуть ещё раз. В трубке раздалось короткое: — А гарем будет? — Какой ещё гарем⁈ — заорал Анатолий Васильевич. Он бросил трубку и махнул рукой секретарю: — Всё, выключайте! * * * Однако в кабинете всё продолжилось! Теперь постоянно звонил второй городской номер, который нигде не печатался и который главред давал только друзьям, коллегам и нужным людям. Таковых оказалось подозрительно много. Звонили даже те, о существовании которых Никульковский уже давно и благополучно забыл. Но они его не забыли и теперь названивали, как под копирку произнося, примерно, такой монолог: — Толя (Василич, дружище и так далее), привет! Это Клопов (из автосервиса, директор продбазы и так далее)! Помнишь, как мы с тобой в бане (в ресторане, в буфете Союза писателей и так далее) нарезались⁈ А-ха-ха, надо повторить при случае! Я чего звоню… Ты не мог бы мне по старой дружбе копию «Кобры» организовать? А то в январском номере журнала только пролог и шесть глав пропечатано и на самом интересном обрывается. Сил же нет ждать! А я тебе, как обычно, всё по звонку! И бутылочку армянского коньячка «Пять звёзд», как ты любишь, помню! Так я пришлю водителя? Скажи, когда ему подъехать? Пароль — от меня. Сначала Никульковский, судорожно вспоминая, кто это такие, мямлил что-то невнятное — мол, давай, позже, сейчас не до этого. Но звонившие обижались и тогда он выработал чеканную формулу — мол, и рад бы, но по контракту с автором, распространять текст в рукописи не имею права, извини, дружище! Собеседники всё равно обижались, но ему это уже было всё равно. В конце концов он и сам в это поверил и произносил свою реплику уверенно, без ошибок и с нужной интонацией. Но однако один звонок в конце дня его реально удивил и даже ввёл в восторженно-тревожное состояние — неужели правда⁈ Звонил начальник Новосибирского отделения «Союзпечати» Александр Фёдорович Карякин. И он был встревожен: — Анатолий Васильевич! До вас вообще, дозвониться можно? У нас с вами, похоже, ЧП! Сейчас мне принесли сводку новых подписок на периодику через почтовые отделения города за второе января и за сегодня. Поздравляю, у вас с первого февраля плюс триста тысяч оплаченных подписок! Ну почти. А что ещё завтра будет? И так до десятого, когда подписку на февраль закроем. И это только Новосибирск и область. А что с другими городами и весями нашей великой Родины? Знаете, что такое веси? Это сельские поселения. И по ним я только через неделю информацию получу. Что делать-то будем? Такое цунами нам с вами самостоятельно не одолеть. — «Совсибирь» взвоет, у них же лимиты на бумагу и краску! — осторожно добавил главред. — Да и офсетных машин у них не хватит, других же не будут выкидывать из очереди. Карякин подумал и сказал: — Формально, это вопрос Бориса Ивановича Братчикова, директора Западно-Сибирского книжного издательства, которое вас издаёт. Но боюсь сам он тоже не потянет, или утонет в согласованиях. А за срыв оплаченного подписчиками тиража, сами знаете, ни меня, ни вас, по головке не погладят. А Боря всех за собой потянет, один тонуть не будет, я его знаю. Так что срочно оформляйте ему заявки и звоните Аверьянову в обком, вам сподручней. Вопрос политический, пусть срочно собирает совещание в обкоме по этому поводу и всё берёт под личный контроль. Не погибать же! — А на какой тираж заявки писать, как думаете? — забеспокоился Никульковский. — На миллион! — твердо сказал Карякин. — Чует моё сердце, с такими темпами никак не меньше выйдет на круг. — На мил-ли-он⁈ — впав в лёгкий ступор, тихим эхом отозвался главред. Потом он собрался и повторил уже твёрдо: — Да, на миллион! Понеслось… Итоги дня Рабочий день уже давно закончился. Главред Никульковский со своим заместителем и ближайшим соратником, замечательным сибирским поэтом и писателем Геннадием Ивановичем Карпуниным, сидели в кабинете главного за бутылочкой коньяка и снимали стресс после прошедшего дня. Такого дурдома в редакции они не помнили. А потому что, такого дурдома не было никогда. Ввиду того, что телефон редакции был весь день отключен, связь сотрудников с внешним миром была односторонней. Если было надо, сотрудники втыкали телефон в розетку и набирали нужный номер. После разговора телефон опять отключали. Поэтому многочисленные контрагенты, обеспокоенные молчанием редакции, присылали нарочных или приезжали туда сами, авторы, в основном. Весь день входные двери редакции хлопали, принимая в здание клубы морозного воздуха. По кабинетам шлялись какие-то люди в шубах и шапках со своими мелкими вопросами, которые они так и не смогли решить по телефону. Редакторы отделов находились в состоянии грогги и были полностью выключены из текущей работы. Они были отличными редакторами, но отвечать одновременно на вопросы многих людей они не умели и терялись, буквально, зависая в воздухе. — Неужели миллион, Толя⁈ — свистящим шёпотом спросил Карпунин. — Ага! Так Карякин велел написать в заявке Братчикову. Ему виднее, он опытный в таких делах. Я и написал! — А потянем? — засомневался Карпунин. — Это же как у Полевого в «Юности»! Хотя нет, у него тираж ещё больше — два с половиной миллиона. — Завтра с утра совещание у Гены Аверьянова в обкоме, договорились с ним, чтобы он всех причастных вызвал, там и поймём, на каком мы свете. — Вот и скажи теперь, Толя, чего народу надо? Хлеба и зрелищ! И сказок… так выходит, — усмехнулся Карпунин. — Это Ювенал верно заметил! Но это не сказки, Гена, это фэнтази, и мы первые в СССР, кто этот жанр в чистом виде напечатал! — Сильно! Но рискованно! А что же чекисты? Что-то они тебе говорили по этому поводу? — Ты не поверишь, Гена, ничего чекисты мне не говорили, как в рот воды набрали. Хотя я был уверен, что скажут. Обычно они, сам знаешь, на воду дуют, а тут, вообще никак не отреагировали. Сам не пойму, что бы это значило? — Ладно, если осилим миллион, нам сам чёрт не брат. Победителей не судят. Ну давай, ещё по одной и по домам, завтра рано вставать! ---------- Даешь миллион! Даешь миллион! Домашний телефон За две недели до Нового года Архиповы получили неожиданный подарок — им установили домашний телефон. И это в «Яме», где телефонов не было ни у кого ещё долгие годы, а единственный телефон-автомат без ограничения времени разговора, за «двушки» — двухкопеечные монеты, висел на торце четвёртого дома по улице Немировича-Данченко и к нему всегда стояла очередь из желающих позвонить и поорать на уже говорящих: — Эй-й! Кончай базарить, люди ждут. — Давай уже, рожай! Время-время-время… цигель ай-лю-лю! Телефонной будки, хоть как-то изолирующей говорящего от очереди здесь никогда не было, а слышимость по этому телефону была не очень, не пошепчешь. Поэтому разговор, особенно, на личные темы, всегда напоминал театр со зрителями, которые тоже с удовольствием участвовали в представлении: — Да чего она ломается⁈ Сказал же ты ей уже — в восемь у Оперного! Ещё уговаривать надо? Да плюнь ты на неё! — Девушка-девушка! Вы ему, стервецу, скажите, чтобы тогда вообще больше не приходил! А то ишь… Отца, как ответственного квартиросъёмщика, вызвали почтовым уведомлением в отделение НГТС на Выставочную, 15/3 и там сообщили, что на АТС за убытием абонента появилась свободная номерная ёмкость и ему, как первому в очереди (в какой очереди?), прямо сейчас необходимо написать заявление, получить ордер на установку, оплатить стоимость аппарата и ждать телефониста завтра, с десяти до одиннадцати утра. Аппарат будет при телефонисте. Свой аппарат использовать нельзя! Почему? А потому что, будет пропадать сигнал и пойдут помехи у соседей (каких соседей?). Радости родителей не было предела. Подумать только — собственный домашний телефон в Новосибирске 1975 года с его несчастными семью аппаратами на каждые сто человек! Но тогда и без телефонов новосибирцы как-то жили — договаривались о встрече, передавали информацию, женились. И как такое могло быть? Уму непостижимо! Следующим утром на квартиру Архиповых прибыл молодой симпатичный телефонист — вежливый внимательный парень с умными глазами, на лбу которого большими невидимыми буквами было написано НЭИС — Новосибирский электротехнический институт связи. Он аккуратно протянул провод от коридорного стояка, установил розетку и воткнул туда красивый красный аппарат рижского завода VEF. Сообщил Архиповым их абонентский номер, всё проверил в работе и откланялся. Аппарат, действительно, был хорош. Он имел характерный звонок — «сухой» механический, с металлическим оттенком и с чёткими, повторяющимися щелчками. Но очень громкий! И громкость эта не регулировалась. Поэтому мама сразу же приспособилась накрывать аппарат подушкой, что бы всякий раз не пугаться и не подпрыгивать от неожиданности. Ещё этот аппарат при разговоре по нему наводил какие-то странные сигналы на работающие телевизор и радиоприёмник, но это были уже мелочи, слышимость по нему была прекрасной. * * * Вечером того же дня, в помещении технического спецузла двенадцатого отдела (ОТУ — оперативно-техническое управление) УКГБ НСО, старший оперуполномоченный капитан Евгений Семенихин снял наушники, устало потёр лоб и с упрёком сказал стоящему рядом молодому лейтенанту — симпатичному парню с умными глазами: — Ну еле же слышно, Володя! Как будто они где-то вдалеке говорят, ничего не разобрать. Может «жучок» в аппарате сломанный? — Я проверял, тащ тан, — насупился лейтенант. — Когда уходил, всё отлично работало! После окончания НЭИС он не сразу попал на оперативную работу в УКГБ НСО. Перед выпуском с ним провели беседу и сделали предложение. После он ещё доучивался на специальных курсах. Конечно можно было отказаться, но зачем? К голому окладу — сто десять рублей в месяц, как у всех молодых инженеров, ему сразу добавили ещё сто двадцать «за погоны», а ещё за выслугу лет, за секретность и за особые условия службы. Итого выходило триста пятьдесят деревянных на руки. А ещё же были оперативные расходы на выпить-закусить, за которые, правда, приходилось формально, но отчитываться. — А ты ещё раз проверь! — сказал Семенихин. — Завтра объявим на этой АТС ремонтно-профилактические работы. * * * В очередной раз проводив молодого телефониста, приходившего к Архиповым уже четвёртый раз за неделю, мама тихо проворчала: — Всё ходит и ходит, проверяет! Каждый день у них там что-то ломается. А мы причём? У нас всё прекрасно работает! И закрыв дверь за гостем, мама, как обычно, накрыла телефонный аппарат подушкой, на которую она уже сшила красивый плюшевый чехол и которую, конечно же убирала с аппарата перед каждым визитом телефониста. А чтобы ему легче было проверять! Будем строить! Перед самым Новым годом отец пришёл домой хмурый и подавленный. Прошёл в комнату, где уже стараниями мамы был разложен и накрыт праздничный стол, сел на диван и грустно сказал: — Бригадира нашего, Илью Васильевича Тарабыкина, сегодня отнесли на Клещиху, — пояснил он маме и Антону. — Потом поминки, вот и задержался. Пятидесяти лет ему ещё не было, от рака почек сгорел. Да быстро так, месяц и нет человека. Весёлый был мужик… Кругом уже шампанское открывают, старый год провожают, а его на кладбище несут. Вот бы он посмеялся по такому поводу… Посидел ещё, помолчал, потом, вдруг, внимательно посмотрел на Антона и сказал: — Я вот что подумал, сынок… Наверное ты прав насчёт моей работы, пора её менять. Наш горячий цех здоровью явно не способствует, вместе со всеми его доплатами за вредность. Сколько себя помню, никто из наших работяг до пенсии не дотянул. Нет у нас в коллективе такой традиции — провожать людей на пенсию. А потому что, никого и никогда мы туда не провожали, только на кладбище. Он опять помолчал, а потом продолжил: — С мамой мы уже это обсудили, она «за». А сегодня я с Колей Соседовым, председателем нашего дачного кооператива, как ты посоветовал, перекинулся парой слов на поминках. В общем, он не против, что бы я у него сторожем числился. Сказал, ждёт меня с заявлением и трудовой книжкой. Отец слегка улыбнулся: — Так что я, видимо созрел стать частным советским фермером. А для начала поработаю прорабом на стройке своего дома. Жить хочу! Очень! Мама же вон какая у нас стала, как работать бросила, надо соответствовать. А то уведут… шучу! Отец сделал паузу и резюмировал: — Так что сразу после Нового года уволюсь с завода и уже начну готовится к летнему сезону — проект, материалы, инструмент, то-сё, зимой же не строят. Ты, кстати, эскиз дома обещал нарисовать. — Уже! — сказал Антон, сходил в свою комнату и развернул перед родителями ватман с эскизом полутораэтажного шале-фахверка десять на пятнадцать метров в плане. — Ну как? — Обалдеть! — сказали родители. — Нам нравится! — Мы потом с тобой, пап, внутреннюю планировку и отделку уточним — я предлагаю стиль лофт. — Что это — шале, фахверк, лофт? Ты это в какой книге вычитал? Мне тоже дашь почитать, тогда и поговорим! Но сейчас я вот о чём думаю… А что если у тебя не задастся с деньгами за твои книги, никто же мне не мешает назад в цех вернуться? Антон воскликнул: — Да! То есть, нет! Не надо будет возвращаться! Всё правильно ты решил, папа! А то… Антон осёкся. Не стоило отцу рассказывать, когда тот, будучи уже с одной почкой, придёт на осмотр в платную нефрологическую клинику, в надежде, что уж там-то… Заплатит в кассу немалую сумму и пройдёт в кабинет. Там его осмотрит врач и напишет в справке — «здоров». — Так у меня же одной почки нет! — воскликнет отец. — Да? — искренне удивится врач и ничтоже сумняшеся напишет — «нет одной почки». Отец ещё долго будет булькать по этому поводу, но главное, что его выбесит — не то, что этот врач халатно отнесётся к своей работе, а то что, «он же за деньги…». Поэтому Антон закончил фразу так: — А то ты так в своём цеху забудешь, как в детстве мечтал с бабушкой Дусей на Кировском рынке своими огурцами торговать! Рассказывал же… * * * Короткое, но тёплое и с дождями сибирское лето, действительно способствовало тому, что на местных огородах произрастали выдающиеся и феноменально вкусные культуры: смородина — с двухкопеечную монету, нежная виктория — в рот не влезала, а картоха — крупная, гладкая, одна к одной. И это не говоря об огромных «сахарных» помидорах, а ближе к школе: гладиолусов выше человеческого роста, астр и георгинов величиной с подсолнух. Кстати, сами подсолнухи были весьма популярны — диаметром с колесо «Жигулей», не меньше. Невозможно даже представить себе новосибирские семьи в 1975 году без калиброванных и чуть присоленных жареных семечек по любому поводу — посиделки, просмотр телевизора, чтение книг и так далее. В сезон, всем этим «золотом Сибири», новосибирские дачники, с ящиков, активно расторговывались прямо на остановках общественного транспорта — лук, укроп, огурцы, хрен, малина, крыжовник, полукультурки. И никто их за это особо не гонял. Так, подойдёт милиционер, для порядка отсыплет в карман жменю семечек на пробу, да и всё. Встреча Нового 1976 года Отец ухмыльнулся, потрепал Антона по волосам и сказал: — Ну ладно мои родные, давайте встречать Новый год, время уже подходит! Он включил телевизор и все сели за праздничный стол. Новосибирская студия телевидения проводила блиц-опрос — без чего невозможна встреча Нового года? Почти все звонившие отвечали одинаково — без Деда Мороза и Снегурочки, а некоторые — без шампанского. И лишь один мужик ответил правильно — без те-ле-ви-зо-ра! И выиграл шоколадный торт «Птичье молоко», производства Новосибирской шоколадной фабрики. Торт этот (бисквит + суфле на агар-агаре + шоколадная глазурь) начал выпускаться в Новосибирске по оригинальному рецепту как раз в 1975 году, то есть ещё за три года до того, как его широко популяризовал в 1978 году, как свой, Владимир Гуральник — шеф-кондитер московского ресторана «Прага». И для многих новосибирцев именно этот вкус стал вкусом детства. А конфеты «Птичье молоко» в Новосибирске начали делать намного раньше. Ёлка сияла и благоухала, мама тоже. Отец хлопнул пробкой полусладкого «Советского шампанского», разлил по бокалам (Антону на два глотка) и произнёс тост вместо Леонида Ильича Брежнева, который в этом году неважно себя чувствовал и лично к советскому народу по телевизору не обратился: — Ну, за Новый год! — За новую жизнь! — бодро вторили ему Антон и мама. В полночь из всех теле- и радиоприёмников Новосибирска раздались размеренные с паузами низкие резонирующие удары колоколов кремлёвских курантов с долгим гулким эхом: бом-бом-бом… И сразу после двенадцатого — частый лёгкий перезвон: динь-дон, динь-дон…. Тогда ещё гимн СССР не проигрывали. Новый 1976 год вступил в свои законные права! Совещание в обкоме На совещание у заведующего отдела пропаганды и агитации Новосибирского обкома КПСС Геннадия Ивановича Аверьянова к десяти часам утра вторника, шестого января 1976 года, прибыли: Никульковский Анатолий Васильевич - главный редактор литературного журнала «Новосибирские Огни», зачинщик и основной бенефициар происходящего. Карякин Александр Фёдорович — начальник Новосибирского отделения «Союзпечати». Эта система, подчинённая Министерству связи СССР, организовывала подписку и розничную торговлю периодикой в своих киосках и магазинах. Братчиков Борис Иванович — директор Западно-Сибирского книжного издательства. Именно он должен был формировать заказ на печать, определить общий тираж и технические требования. Кроме того, у него были постоянные связи с типографиями и понимание их загрузки. Ковалёв Иван Васильевич — начальник управления издательств, полиграфии и книжной торговли, он же — начальник облплана (Новосибирской областной плановой комиссии) Новосибирского облисполкома. Именно он распределял полиграфические мощности по заявкам издательств, согласовывал графики и лимиты. Без его санкции типографии не могли «взять» крупный заказ. Во второй своей ипостаси плановика, он закреплял объёмы полиграфической продукции и лимиты ресурсов — бумага, краска, на уровне годовых и квартальных планов. Комов Валентин Фёдорович — директор издательско-полиграфического комплекса «Советская Сибирь», который печатал всё и вся. Совещание началось без опоздания. Честно говоря, Никульковский опасался, что ничего не выйдет, слишком большим был скачок тиража и мало времени, а чиновники всё утопят в согласованиях, уточнениях лимитов, планов, перераспределениях мощностей и так далее. Но он ошибся, тогдашние новосибирские чиновники, вкупе с партийными органами, когда хотели и когда было надо, могли и умели решать сложнейшие вопросы эффективно и без проволочек. Война научила! Поэтому всё вышло по другому. — … миллион не миллион, но видимо около этого, — закончил вступительное слово Аверьянов. — Валентин Фёдорович (обращаясь к Комову), скажи, мы сможем напечатать весь тираж к февралю на твоих типографских мощностях? И тут случилось чудо! — А то! — гордо ответствовал Комов. — Мы же в прошлом году новый журнальный корпус запустили на улице Немировича-Данченко. Мощность — четырнадцать миллионов экземпляров. Даже «Здоровье», «Крестьянку» и «Работницу» там сейчас печатаем. Там ещё пока остались незадействованные мощности. В общем, успеем, сделаем… если Иван Васильевич (кивнул на Ковалёва) лимиты на бумагу и краску добавит. — Иван Васильевич! — уже без напряжения спросил Аверьянов, обращаясь к Ковалёву. — Добавишь «Совсибири» бумаги и краски? И чудо повторилось! — Ради такого дела добавлю! Жаль что вас с нами уже не будет, Геннадий Иванович! — совершенно серьёзно ответил Ковалёв. — А где же я буду⁈ — грозно насупился Аверьянов, опасно заморозившись лицом. Ковалёв, храня интригу, немного помолчал и с каменным лицом выдал: — Известно где, в ЦК КПСС, на Старой площади в городе Москве. А где квартиру дадут, не знаю. А как вы хотели? Областного партийного руководителя — молодого, энергичного, который в далёкой Сибири сумел вырастить литературный журнал с миллионным тиражом, туда заберут быстрее, чем он сам об этом успеет подумать. Се ля ви, такова жизнь! Здесь Ковалёв позволил себе слегка улыбнуться. Аверьянов тут же оттаял: — Ну ты б шутник, Иван Васильевич! Нашёл место и время шутить… У меня б чуть сердце не остановилось от твоих шуточек. Все сразу заулыбались. Мастерская лесть Ковалёва, замаскированная под шутку и филигранно исполненная, получила верную оценку у матёрых советских чиновников — высокий класс! К тому же известно — в каждой шутке есть доля шутки. — Посерьёзнее, пожалуйста, товарищи! — тоже улыбаясь, продолжил совещание Аверьянов. — С главным, полагаю, решили. Он посмотрел на Карякина: — «Созпечать»! Успеете развести такой тираж вовремя? — Успеем! — твёрдо ответил Карякин. — А что останется от подписок до миллиона, если останется, сгрузим в наши киоски. Их в городе четыреста штук, на каждой «муравьиной тропе» стоят, а спрос на периодику сейчас бешеный, вмиг расторгуемся. — Тогда слово только за вами, Борис Иванович! — обратился Аверьянов к Братчикову. — Пишите заявку и начинайте боевую операцию! Горнист, играй «Походный марш»! — Уже готовы бумаги, только цифры вписать. Миллион, говорите? — осторожный Братчиков похлопал по своему пухлому портфелю. — За издательством дело не станет, инициируем процесс! — Ну а я всё беру под личный контроль, — резюмировал Аверьянов. — Доклады ежедневно, вплоть до февраля. На помощь обкома при любых затыках можете рассчитывать смело. Он сделал паузу: — Ещё один вопрос, но всё к тому же. Ко мне вчера обратились коллеги из нескольких областей, коих пока было числом пять. Просят в порядке коллегиальной взаимопомощи отгрузить в местные розничные сети хотя бы по двадцать-тридцать тысяч январских и последующих номеров журнала. Или передать им гранки, они тогда сами отпечатывают журнал в своих типографиях. Будем помогать? — Ишь гулевые! — взвился Никульковский. — Мы, значит, эти гранки сделали, автору, значит, гонорар выплатили из своих, а им, значит, отгрузи ни за понюх табаку⁈ Так получается? Несправедливо это, Геннадий Иванович! — Я думаю, что вопрос компенсации наших затрат и дополнительного гонорара автору обсудить с коллегами можно и нужно, у нас пока не коммунизм, — улыбнулся Аверьянов. — Но в целом, моё мнение — надо давать, они же свои, советские. — Ну тогда, вроде и можно… — протянул главред. — Но сначала договориться о сумме! И чтобы весь дополнительный тираж в плюс к нашему пошёл! Страсть, как хочется московские журналы умыть! Ну кроме «Юности», конечно. — Договоримся, я уверен, — закончил прения Аверьянов. ---------- Новосибирская магия Новосибирская магия Неожиданная встреча — Эй-й милай, погодь маненько! — услышал Антон, когда после уроков вышел из школы на улицу, чтобы идти домой. — Сидай в шарабан, поедем, пышек отведаем, погуторить нада! У ворот школы стояла припаркованная белая ВАЗ-2101, в народе именуемая «копейка», из за руля которой Антону помахал рукой незнакомый мужчина — средних лет, коренастый, рыжеватый, с широким «крестьянским» лицом и маленькими на нём глазками — одновременно умными и хитрыми. «Светлый маг! — сразу определил Антон. — Очень сильный. Первый уровень по градации Доглядов, специализация — призывающий. Нашли-таки! Молодцы, быстро работают». Он сел в машину. Ну а чего же не погуторить и пышек не отведать с коллегой, коли убегать уже бесполезно, а драться пока не за что. Через пять минут они, действительно, подъехали к знаменитой «Пышечной» на улице Станиславского, 11. Заведение открылось в 1961 году и в нём давали, в том числе и на вынос, какие-то фантастически вкусные: пышки по особому «сибирскому» рецепту — мягкие, но с хрустящей корочкой; беляши; чебуреки; пельмени и булочки. Попить — чай с лимоном и томатный сок, м-м-м. Заведение в городе очень популярное, да и время обеденное, но почему-то сейчас, в уютном помещении, кроме них двоих, не было ни одного посетителя, а люди с улицы, уже протянувшие было руку к дверной ручке, вдруг, передумывали и шли дальше. Они сели за стол и заказали по две пышки и чай. Потом ещё по две. Ну какие разговоры на голодный желудок, когда вокруг такие запахи… — Антон! — с удовольствие умяв свои пышки, обратился к нему по имени мужчина. — Ты эта… за каким лешим те бараки взорвал, людей напужал? Он внимательно посмотрел на Антона, пытаясь сделать слепок с его сознания, но не смог, не хватило силы преодолеть блок: — Я не из пустого любопытничания интересуюсь, я тут, эта… за старшего, за порядком слежу. Владимир Иванович Ковальчук, глава Новосибирского Догляда, меня тут все знают. Он продолжил: — У нас тут всегда тихо было, а тут бах-шарах, пыль до неба! Ты бы хоть ауру свою пригасил, а то след от стройки до школы полдня тянулся, да яркий такой, никогда не видел. Ты, эта… давай мне всё расскажешь, а я тебе. Для надлежащего, получается, общения! А то что-то я раньше тебя в Новосибирске не видел, шалуна этакого… И Антон рассказал ему всё, скрывать было бесполезно. Ну почти всё. Что он маг-рептелоид «вне категорий» — наполовину змея, потому и аура такая яркая. Что прибыл к себе домой в собственное тело из Москвы. Что хочет здесь жить и стать известным советским писателем-фантастом. — А-а-а, так это ты тот самый Антон Архипов, который про нас, магов, роман написал и с которым щас все носятся⁈ Уже читал начало в «Новосибирских Огнях», сильная вещь, правдивая. Тебе сколько лет? — Шестьдесят пять! — Молодой ещё… Так что если хочешь здесь жить, живи, но правила должен соблюдать, у нас тут не Москва, никакого бардака нет. И он тоже рассказал… Его настоящее имя Вольдемар Ковальчик, из крестьян. Будучи латентным магом, за поддержку польского восстания в 1864 году он был сослан в Акатуйскую тюрьму на Нерчинской каторге, откуда с помощью местных крестьян бежал, лишь немного не дождавшись амнистии 1868 года. Шёл тайгой, избегая больших городов, жил подаянием. Переплыл Байкал в рыбацкой бочке для засолки омуля и ещё долго скитался в забайкальских степях, где встретил сибирского этнографа и поэта Дмитрия Павловича Давыдова, который, проникнувшись его рассказом, написал о нём стихотворение «Думы беглеца на Байкале», которое было опубликовано в газете «Золотая нива» и впоследствии стало песней «Славное море, священный Байкал». Там же, в Бурятии, в одном из буддийских дацанов, судьба свела его с Го-Баян Донгсаровичем Цотоном, подвизавшимся тогда в этом дацане ламой. Тот и разглядел в Вольдемаре сильного светлого мага, инициировав его. Уже будучи руководителем Московского Догляда и отвечая за всю страну, светлейший Цотон разыскал Вольдемара в Новониколаевске, где тот трудился нарядчиком на строительстве Транссиба и уговорил его стать руководителем местного Догляда. Вот с тех пор он им и руководит. А вообще Догляд у них старый, ещё с Ирменской битвы, когда светлый князь Андрей навалял люлей темному хану Кучуму. Догляд у них небольшой и формально он состоит, как и положено, из Светлого и Тёмного, но руководитель Московского Догляда Тёмных — великий демон Артур Дьявол, никак не может прислать сюда своего, никто из великих демонов в Новосибирск из Москвы ехать не хочет… — Артюр Дьяболос, — пробормотал Антон. — Да, точно, он, знаешь его? — удивился Ковальчук. — Да нет, так, слышал… — ушёл от ответа Антон. Из-за отсутствия руководителя Догляда Тёмных, обоими структурами пока руководит светлый Вольдемар, не разделяя. Из-за этого у них никаких проблем нет, наоборот, много смешанных семей. Парни и девушки с разным цветом ауры вместе ходят в патрули по городу, ну и… знакомятся, женятся. Никакой дискриминации по цвету ауры у них в Догляде нет, и пока он на своём месте, не будет. Хоть ты серо-буро-малиновый, главное, чтобы человек был хороший. Однако в Москву они отчитываются как положено, за Темный и за Светлый. Москва про всё это знает, конечно, но молчит. А Трибунала в Новосибирске отродясь не видели. Контора Новосибирского Догляда находится в этом же доме — обычная трёхкомнатная квартира на крайнем этаже. В одной комнате — хранилище артефактов со спецаппаратурой для их зарядки и архив, в другой — кабинет Ковальчука и секретаря, а в зале — приёмная, она же, кальянная и просто, комната для посиделок и телевизор посмотреть. Обедать ходят в «Пышечную». Так и живут. — А за кем же вы тогда доглядываете, если не Тёмные за Светлыми и наоборот, как предписано вашим Великим Договором? — удивлённо спросил Антон. — Как за кем? За «бабушками» деревенскими, за гадалками-мошенницами, за экстрасенсами недоделанными… много сейчас в Новосибирске апологетов «чёрной» магии. Прорежаем их люто, а всё не убывает, даже ещё больше становится. За деньги и «на смерть» сотворят, и привороты, и отвороты, чё хош, в общем. Очередь стоит за их услугами. У новосибирских литераторов инших полно. Их сразу видно! Как встретил в тексте имя, типа, «Светозар» или высокохудожественное страдание по дальнему болоту с клюквой, знай, иншой писал. От государства они отделены, как церковь, но с властями живут мирно, в политику не лезут. Кому надо, о них знают, но тоже не докучают. — Так что ты, эта… когда в следующий раз затеешь чего-нибудь взрывать, из удальства там, или по делу, мне звони, вот номер, посоветуемся, как избежать. Нам разборки не нужны ни с кем! А роман твой мне понравился… Дашь рукопись? А то неохота полгода ждать, чем кончится. — Вам дам! Но там вообще-то на год журнального чтения, как раз сейчас вторую часть пишу! — Ну спасибо, Антон, услужил, хорошее дело! Значит будем дружить⁈ Отчёт Отчёты сотрудники УКГБ НСО, как и все остальные сотрудники органов госбезопасности, во все времена писали часто и по любому поводу. В них они были обязаны отражать конкретные факты: результаты наблюдения; итоги проверок; сведения от агентуры (иногда с указанием псевдонимов); данные о вербовках и движении агентов с их характеристиками; детали проведённых мероприятий; данные о выявленных нарушениях, угрозах, внешнеполитических сигналах, социально-политических настроениях в обществе и так далее. Кроме эпизодических, существовали ещё и обязательные отчёты — ежемесячные, ежеквартальные и ежегодные. И вот что, скажите на милость, капитану Семенихину в январе 1976 года было писать в своём отчёте, который он уже второй день вымучивал на бумаге, да так до сих пор и не вымучил, вроде и начиная писать, но ту же комкая лист и начиная писать заново. «А вот возьму и напишу правду, порадую руководство! — пришла ему в голову дикая мысль. — О том, что без какого либо контроля и участия со стороны УКГБ НСО обком и сошедший с ума цензор (агент) одобрили главреду Никульковскому публикацию первого в СССР романа в чуждом жанре фэнтази, в результате чего подписной тираж журнала „Новосибирские Огни“ уже превысил миллион экземпляров и продолжает расти, а все попытки поставить на оперативный контроль автора — четырнадцатилетнего подростка-восьмиклассника, провалились — приставленная к нему агентша и филёр сошли с ума, второй филёр в прямом смысле обгадился, а аппаратура прослушивания отказалась работать, даже при её неоднократной переустановке». Ага, и ещё добавить про несанкционированное разбазаривание особо ценного ресурса — номерной ёмкости АТС. И к этому — загадочный управляемый взрыв трёх бараков, прямо, рядом с домом автора, неизвестно кем, и главное, чем произведённый. Полное впечатление, что эти бараки просто сдуло ветром. Ни следов взрывчатки, ни-че-го. Шутки в сторону! Если иностранные спецслужбы научились взрывать дома в советских городах-миллионниках, не оставляя вообще никаких зацепок, то это предмет разбирательства на самом высоком уровне, страшно подумать, каком. «Интересно, долго я проживу после такого отчёта? — подумал Семенихин. — Чертовщина какая-то!». СТОП! Чертовщина… По роду службы Семенихин часто сталкивался с различными слухами в этой области, порой основанными на реальных фактах, и поэтому не относился к ним наплевательски. Опекаемые им литераторы Новосибирска были плоть от плоти народа, такие же горожане, и в их среде эти слухи также циркулировали, порой обрастая совершенно фантастическими деталями. Беллетристы же, творческие люди. Пресса не публиковала мистические новости, а любые попытки всерьёз обсуждать паранормальное воспринимались как мракобесие, и поэтому эти слухи оставались только в приватной сфере. Слухи эти были, по сути, одним из очень немногих видов «свободного» нарратива. Они не были политически опасными, поэтому в УКГБ НСО их не пресекали, но фиксировали и даже анализировали, отделяя зёрна от плевел. Мало ли что! Так Семенихину лично пришлось разбираться с некоторыми из них: Про «шаркающие шаги», «тени в коридорах», «комнаты, куда лучше не заходить» в старых домах на Коммунистической, включая редакцию «Новосибирских Огней» и собственную «бурильную» контору. Про «проклятый» трамвайный маршрут № 13, на котором чаще всего случались аварии, вагоны ломались, а то и вовсе «сами по себе» вставали посреди пути. Про «разумное дерево» в Академгородке. Оно отличалось живучестью, быстро росло, но при этом хватало ветками и сжирало всё живое, до чего могло дотянуться. Однажды, пока дерево спало, кто-то из отчаянных написал на его стволе белой краской число 666 как предостережение. Про стройку на улице Звёздной, где заключённые соседней колонии заживо замуровали в стену прораба и поставили ему памятник — сделали странную надстройку на крыше. Про восьмиэтажную водонапорную башню на левобережной площади Карла Маркса. В ней сами по себе двигались предметы и обитал призрак слесаря, который сорвался с высоты в огромный резервуар и тело которого так и не нашли. Про «чёртово городище» на Садовой горке в Октябрьском районе с его особой загадочной атмосферой. Там в XVI веке стояло укреплённое поселение чатских татар — Цаттыр, охранявшее брод через Обь, и где несколько дней, спасаясь от преследователей, скрывался хан Кучум после своего окончательного поражения отрядом воеводы Андрея Матвеевича Воейкова в устье реки Ирмень. В эти дни Кучум и спрятал здесь все свои сокровища, которые не смог забрать с собой перед своим уходом в Ногайские степи. Так они и лежат. Про фразу «Ждите, я прилечу на крылышках», которую пилот АН-2 Владимир Серков сказал бывшей жене незадолго до того, как из чувства мести протаранил самолётом подъезд дома тёщи по улице Степной, 43/1. Он долго прицеливался, нарезал круги и ожидал отмашки соседки-подельницы, но по самой квартире промахнулся — ему помешал тополь во дворе. Бывали и другие, не менее экзотические слухи, но им всегда находились разумные объяснения. В данном же случае таковых объяснений не было, если не предположить, что капитан Семенихин обычный бездельник, который клал с прибором на службу. Если ещё не хуже — враг, бр-р… Оставалось одно — быстрая и прямая вербовка Архипова лично. Пан или пропал! Без санкций руководства, в данном случае они не нужны, всё автоматом. Ведь страшно подумать, что автор чуждого по жанру романа с миллионным тиражом до сих пор остаётся вне контроля госбезопасности. Но вот какой мотив ему использовать при вербовочной беседе — идейно-политический, патриотический, компромат, материальный, наличие зависимостей, амурный? Не подходил ни один, а применять силу бесполезно, да и запрещено! Вернее, это всё подошло бы для взрослого человека, но не для несовершеннолетнего подростка-школьника, живущего в семье. Подростка-школьника… В семье… Вот же! Значит его единственная зависимость, это семья — мама и папа! Других у него пока нет, не приобрёл ещё. Та-а-ак, уже теплее… Нужно выяснить, где и кем работают оба родителя и при беседе с мальчиком намекнуть ему на возможные для них неприятности, или наоборот, оказание действенной помощи в их продвижении по карьерной лестнице, повышения зарплаты, защиты от начальства, злых соседей, родственников и прочее. А ещё лучше — завербовать самих родителей. Точно по тому же мотиву — помощь или неприятности для ребёнка, пусть выберут, что им ближе. ---------- Nota bene Nota bene Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги. Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free. Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Маг по прозвищу Кобра – IV. Писатель из 8 "В" ----------