Я ошибся. Я заплачу
Галина  Озёрская

Сначала он меня спас. Потом — уничтожил. А теперь хочет исправить содеянное.

Молчун появился, когда мне угрожали. Он вытащил меня из передряги — быстро, жестко, профессионально. Привез к себе. Целовал так, что подкашивались ноги. Я, дура, поверила. Позволила себе расслабиться.

А наутро он решил, что я его предала. Что я украла то, чего даже не держала в руках. Вышвырнул из города. Унизил и растоптал.

Я потеряла все. Но выжила. Собрала себя заново по кусочкам, по осколкам. И стала другой. Сильной. Дерзкой. Больше не жертвой.

Прошел месяц. Он нашел меня снова. И сказал: «Я ошибся. Я заплачу».

Чем он готов заплатить? Собой? Своей свободой? Своим сердцем? И готова ли я принять эту плату?

Произведение самостоятельное.

====================

Глава 1. Конфетка

Глава 1. Конфетка
Глава 1. Конфетка
Властные и жесткие мужчины хороши только в романах. Там они превращаются в нежных и пылких возлюбленных, стоит перевернуть страницу. А в жизни они — настоящие психопаты. Лика знала это с детства.
Она была из «неблагополучной», как тогда говорили, семьи. Родители пили, скандалили, дрались. В тот день, когда мать умерла — напилась суррогата, — отец как будто протрезвел. Раз и навсегда. И взялся за воспитание дочери. Жестко. Если не жестоко. О своих детских годах Лика лишний раз не вспоминала. Но, может, это и хорошо. Все свободное время она проводила в школе, библиотеке, кружках — где угодно, только не дома. Может, поэтому и поступила в столичный вуз, а не какой-нибудь областной.
Они держались с Асей, помогали друг другу, начиная со школы. Но они были разными. Ася — целеустремленная, волевая, с внутренним стержнем, который гнулся, но не ломался. А Лика была ее противоположностью. Мягкая. Уступчивая. Привыкшая прогибаться под сильным, чтобы выжить. Ася шла напролом, а Лика обтекала препятствия. Наверное, поэтому они и дополняли друг друга.
И когда у Лики случился сталкер в виде Тимы, первым и единственным человеком, который пришел на помощь, была Ася. Ну и протекция великого и могучего Джинна.
Клуб «Арка» находился в центре, но не на виду. Тяжелая дубовая дверь в старом особняке, кованый козырек, маленькая табличка. Глазок камеры.
Мы с Асей стояли перед этой дверью несколько минут, казавшихся вечностью. Меня колотило. Не от холода — от страха. Последние недели я вообще жила в состоянии заведенной пружины: вздрагивала от каждого уведомления, шарахалась от теней у подъезда, разучилась спать. Тима не просто мне не нравился — он меня пугал. До дрожи. До тошноты. И вот теперь я стояла перед входом в логово человека, который, по слухам, был еще страшнее.
Нас провели внутрь. Полумрак, запах дорогого табака и кожи. Где-то играло фортепиано. Все кричало о деньгах и власти — двух вещах, которые я ненавидела, потому что именно они всегда оказывались против меня.
Нас усадили за барную стойку. Я вцепилась в сумочку, как в спасательный круг. Ася сидела с прямой спиной, но я видела — она тоже боится. Просто у нее лучше получалось это скрывать. На ее скуле желтел синяк — напоминание о том, что бывает, когда пытаешься противостоять таким, как Тима.
Яр сидел в дальнем конце зала. Лика заметила, как Ася замерла, глядя на него. Он был... другим. Не просто мажором. Хищником. Все в нем — от поворота головы до короткого кивка — говорило: этот человек привык, что мир прогибается под него.
Через полчаса их провели в переговорную. Там был Яр. И еще один.
Он сидел на диване — огромный, бритый наголо, в кожаной бандане и жилете. Татуировки на предплечьях. Лицо — спокойное, тяжелое. Он не поздоровался. Просто посмотрел на меня — и я почувствовала себя еще меньше, чем обычно.
— Это Молчун, — сказал Яр. — Рассказывайте.
Лика рассказала. Сбивчиво, запинаясь. Про сообщения, про «случайные» встречи, про угрозы у подъезда. Про то, как перестала спать. Про Асю, которая пошла к Тиме сама и вернулась с синяком.
Когда она замолчала, Яр и Молчун переглянулись. Молчун едва заметно кивнул.
— Лика, — сказал Яр. — Отправляйся домой. Молчун за тобой приглядит.
Молчун поднялся и пошел — медленно, весомо, как ледокол. Лика пошла за ним, чувствуя себя мышью, которую ведут в нору. Но мышью, которую, кажется, перестали травить.
Молчун вел машину и молчал. Он вообще редко говорил — слова были не его инструментом. Его инструментом были руки. Тяжелые, с костяшками, которые помнили не одну драку.
Рыжая сидела, сжавшись на пассажирском. Тряслась. Он видел это боковым зрением — как она теребит ремешок сумочки, как кусает губу. Боится. Правильно боится. Он тоже боялся бы на ее месте.
Просто конфетка. Глазки круглые, испуганные. Может, после заняться ей? Пусть отблагодарит своего спасителя? Но Яр сказал «присмотри» — значит, присмотрит.
Он остановил машину не у подъезда, а в темном переулке.
— Дальше пешком. Иди домой. Я посмотрю.
— А если они там? — ее голос дрогнул.
— Именно этого и надо.
Я пошла. Ноги подкашивались. Двор был пустой, фонарь у подъезда мигал, и тени от деревьев казались живыми. Он смотрел, как она удаляется — маленькая фигурка в свете мигающего фонаря. И ждал.
Они появились, как он и рассчитывал. Те же двое, что караулили ее раньше. Молчун вышел из тени.
— Иди домой, — повторил он, не глядя на нее. — Закрой дверь.
Я влетела в подъезд и прижалась к двери спиной. Прислушалась.
Разговор был короткий. Пара фраз — и несколько ударов, от которых один из парней сполз по стене. Молчун вытер руку.
— Передайте Тимке: в следующий раз я приду за ним лично. Девочки под защитой Джинна. А я его магический помощник. Вроде лампы. Только бью.
Он сам чуть не усмехнулся. Шутка была так себе, но для этих сойдет.
Когда он сел в машину, ее уже не было. Только свет в окне на третьем этаже горел. Он завел двигатель и уехал.
С тех пор Тима не появлялся. Не писал. Не ждал у корпуса. Я снова могла дышать. И даже спать.
Почти.
У Аси и Яра закрутился роман. Лика искренне радовалась за подругу — так, как умеют радоваться только те, кто сам прошел через страх и знает цену настоящим чувствам. Было приятно видеть, как Ася светится. Раньше она была правильной, собранной, с вечно прямой спиной, а теперь в ее глазах появилось что-то новое — мягкое, теплое, чуть растерянное. Так выглядит счастье, когда оно приходит не по плану.
Яр, что удивительно, оказался приличным человеком. Лика долго присматривалась — ее внутренний сканер, настроенный на психов, никак не мог успокоиться. Но нет. Джинн, гроза универа, человек с репутацией, от которой у людей портилось настроение, при Асе становился... нормальным. Не идеальным — идеальные как раз пугали Лику больше всего, — а просто настоящим. Он смотрел на Асю так, будто она была единственно важной. И, кажется, действительно был влюблен.
Лика смотрела на них и надеялась. Где-то глубоко, под слоем страха и недоверия, жила крошечная, робкая мысль: а может, и мне когда-нибудь повезет? Но стоило этой мысли выползти на свет, как Лика тут же задвигала ее обратно. Потому что следом за ней приходила другая — куда более громкая и отчетливая: помнишь Тиму?
Она помнила. Слишком хорошо.
Поэтому держалась подальше от всяких бруталов. И от мачо. И — на всякий случай — от ботаников. От кого угодно, кто проявлял к ней интерес. Потому что интерес мужчины, как она усвоила на горьком опыте, — это не комплимент. Это предупреждение. И лучше переждать, пересидеть, перепрятаться, чем снова оказаться в ловушке. Универ — дом — Ася. Вот ее безопасный треугольник. Все остальное — за его пределами — было зоной риска.
А Молчун... Друг... или подчиненный Яра...
Она вспоминала о нем редко. Но метко. Огромная фигура, выросшая из темноты. Тяжелый взгляд. Глубокий и низкий голос, приказавший: «Иди домой. Закрой дверь». Он звучал у нее в голове — и каждый раз внутри все сжималось. Не от благодарности. От ужаса. Потому что именно такие, как он, и были ее личным кошмаром. Властные. Жесткие. Опасные.
Она вспоминала — и тут же делала все, чтобы выкинуть из головы. Встряхивала волосами, включала музыку погромче, находила срочное дело. Лишь бы не думать. Лишь бы не вспоминать.
Вот он — ее оживший кошмар. И она надеялась, что больше никогда его не увидит.

----------

Глава 2. Неожиданная встреча

Глава 2. Неожиданная встреча
Глава 2. Неожиданная встреча
Я и сама не поняла, как согласилась.
На девичник. Пригласила одногруппница — приличное заведение, не забегаловка какая-нибудь. Ася была на каникулах с Яром — они улетели в Италию. Да и за полгода после случая с Тимой страх притупился, что ли. Я почти перестала шарахаться от теней. Почти перестала вздрагивать, когда незнакомый мужчина оказывался слишком близко.
В общем, я согласилась.
Лика приехала раньше всех. Так всегда случалось — она была до отвращения пунктуальной. Подруги еще только собирались, а она уже стояла у входа в клуб, чувствуя, как привычное волнение подкатывает к горлу.
Внутри было шумно, но не оглушительно. Приличное заведение — одногруппница не соврала. Никаких стробоскопов, никаких потных тел на танцполе. Скорее лаунж-бар: приглушенный свет, кожаные диваны, ненавязчивая музыка. Публика — взрослая, хорошо одетая. Лика чуть выдохнула.
Она подошла к барной стойке и попросила воды. Приготовилась к насмешливому взгляду — знала, как выглядят девочки, заказывающие воду в баре, — но бармен даже бровью не повел. Поставил перед ней стакан, кивнул и отошел к другому посетителю. Профессионально. Безупречно. Лика почувствовала что-то похожее на благодарность.
А потом к ней подошел первый.
Хлыщ с зализанными волосами, огромной цепью на шее и повадками мачо из дешевого сериала. Он оперся локтем о стойку, слишком близко, и заулыбался так, будто уже выиграл ее в лотерею.
— Скучаешь, красавица?
Ответила сухое «нет» и сжала стакан. Внутренне напряглась. Я не смотрела на него, надеясь, что он отстанет. Но он не отстал. Он начал что-то рассказывать — не слушала, молясь, чтобы одногруппницы появились скорее.
А потом появился второй.
Такой же — только выше, шире в плечах и с выражением лица человека, который ищет повод. Он встал с другой стороны и, даже не взглянув на Лику, обратился к первому:
— Опять к нормальным девушкам клеишься? Сколько раз тебе говорили — с твоей рожей не светит.
Первый напрягся. Лика почувствовала, как воздух между ними накалился. Она попыталась отступить — но барная стойка была за спиной.
— Не лезь, — процедил первый.
— А то что?
Лика не поняла, кто ударил первым. Просто через секунду они уже сцепились — покатились на пол, опрокинув чей-то столик и разбив бокал. Она отшатнулась, вжалась в стойку. Вокруг закричали, кто-то завизжал.
Подлетела охрана — четверо парней в черном. Они разняли дерущихся быстро, профессионально, заломав обоих. Лика выдохнула. И тут услышала:
— Из-за бабы, — бармен кивнул на нее. Просто. Буднично. Как будто это все объясняло.
Она не успела возразить. Один из охранников схватил ее за локоть — крепко, не вырваться.
— Пройдемте.
— Я тут ни при чем! — голос сорвался. — Я их даже не знаю!
Ее не слушали. Ее уже волокли куда-то вглубь клуба — мимо туалетов, мимо служебных дверей, в узкий коридор, где пахло хлоркой и сигаретами.
Сердце колотилось где-то в горле. В голове билась одна мысль: только не это. Опять. Почему опять я?
Дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал как приговор. Лика осталась одна.
Комната была крошечной. Ни окна, ни намека на дневной свет — только голая лампа под потолком. Два стула. Стол между ними. Все. Воздух спертый, пахло пылью и еще чем-то кислым. Она стояла посреди этого бетонного мешка, прижимая руки к груди, и не могла заставить себя сесть.
Сердце колотилось где-то в горле. Глухо. Быстро. Она попыталась дышать глубже — не помогло. Воздух застревал где-то на полпути, будто в легких не осталось места. Ладони вспотели. Она вытерла их о джинсы.
Так, спокойно. Спокойно.
Она села. Стул был жесткий, неудобный. Она сложила ладони на коленях — пальцы дрожали. Уставилась в стену перед собой. На бетоне — трещина, тонкая, как волос. Она гипнотизировала ее, пытаясь хоть на чем-то сфокусироваться.
Зачем я вообще поехала?
Внутри поднималось раздражение — на себя, на этот чертов клуб, на Асю, которая была в Италии, на весь мир.
Надо было остаться дома. Забиться под одеяло. Никуда не выходить.
Она сжала пальцы в замок. Костяшки побелели.
Ася бы не поехала. Ася бы...
Мысль оборвалась. Ася бы не вляпалась. Ася вообще никогда не влипала в такие истории. А она — влипла. Опять. Как всегда.
Она втянула воздух сквозь зубы. Выдохнула. Зажмурилась на секунду. Потом открыла глаза и снова уставилась в стену.
Жди. Просто жди. Сейчас кто-нибудь придет и все выяснится.
Дверь открылась. Не медленно, не осторожно — резко, одним движением, будто того, кто вошел, не волновало, напугает он ее или нет.
Лика подняла глаза. И сердце пропустило удар. Не замерло — именно пропустило, сбилось с ритма, а потом заколотилось с удвоенной силой.
На пороге стоял Молчун.
Огромный. Заполнил собой весь дверной проем — плечи почти касались косяков. Все та же кожаная бандана на голове, все те же татуированные предплечья, открытые черной футболкой. Тяжелый взгляд — из-под низких бровей, прямой, немигающий. Он не смотрел на комнату. Он смотрел на нее.
В комнате сразу стало меньше воздуха. Как будто он вытеснил его собой.
Он посмотрел на нее. Узнал. Она видела это по тому, как сузились его глаза — на долю секунды. Зрачки сжались. Жесткая линия рта дрогнула — едва заметно, но она заметила. Он не ожидал ее здесь увидеть. И он не был рад.
Нет. Нет, нет, нет.
Мысль билась в голове, как птица в клетке.
Из всех возможных вариантов этот был худшим.
Она вцепилась пальцами в край стула. Костяшки побелели. Воздух стал густым, как вода.
Он шагнул внутрь. Дверь за ним закрылась. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
Молчун замер в дверях ровно на секунду. Рыжая. Та самая, из-за которой Яр устроил показательную порку Тимке. Сидит, сложив ладошки на коленях, смотрит на него своими круглыми испуганными глазами. Узнала. Выдохнула — он увидел, как чуть расслабились плечи.
Зря, малышка. Ох как зря.
Он не был рад. Вообще. Опять влипла в какую-то историю. Теперь — она его работа. И теперь ему с ней разбираться. Тратить время. Выяснять, что случилось. Он сжал челюсть и вошел в комнату.
Посмотрел и мысленно вздохнул. Просто конфетка. Сладкая. Нежная. Он бы зубами с нее одежду снимал. Распаковывал бы неспешно, слой за слоем, пока не добрался бы до самой сути. Но не сейчас. Сейчас — работа.
Она все еще сидела, вцепившись пальцами в край стула. Думает, он спасет и в этот раз?
Не спасет. Он серый волк, а не рыцарь. И напугает ее будь здоров, если понадобится. Ничего личного. Просто работа такая.
Он сел напротив. Тяжело. Основательно. Стул под ним скрипнул — жалобно, как будто тоже боялся. Сцепил руки в замок и посмотрел на нее в упор.
— Рассказывай.
Лика сглотнула. Его голос — низкий, глухой — не предполагал возражений. Он не повышал тона, но каждое слово падало как камень. Она начала говорить — быстро, сбивчиво, проглатывая окончания: пригласили, приехала, ждала, подошли, сцепились, она ни при чем.
Он слушал. Не перебивал. Не кивал. Просто смотрел — и от этого взгляда ей хотелось сжаться в точку. Когда она замолчала, он выдержал паузу. Долгую. Воздух стал плотным, как перед грозой. Она услышала собственное сердце — оно билось где-то в ушах.
— Значит, ты, кроха, ни при чем. — Он произнес это медленно, с расстановкой, как будто пробовал слова на вкус и остался недоволен. — Бармен сказал другое. А я больше верю своим людям, чем... — он не продолжил, но окинул ее говорящим взглядом. И так понятно. Какое ей доверие, если она из одной проблемы в другую вляпалась. И тем не менее.
— Я их даже не знаю. — Она повторила это упрямо, хотя голос дрогнул.
Он откинулся на спинку стула. Посмотрел на нее — оценивающе, безжалостно. Как на бракованный товар. Как на проблему, которую нужно решить.
— Знаешь, что бывает с теми, кто мне врет? — спросил он. Голос был почти ленивый. — Я задаю вопрос. Один раз. Если ответ мне не нравится — задаю второй. Тот, кто услышал второй вопрос, обычно уже не врет. Никогда. Никому.
Она побледнела. Он видел это — и продолжал смотреть. Спокойно. Безжалостно.
Потом он встал. Стул скрипнул. Она напряглась. Он обошел стол — медленно, не сводя с нее глаз, как хищник, который не хочет разорвать добычу раньше времени. Каждый его шаг отдавался у нее в висках. Она перестала дышать.
Он остановился ровно за ее спиной. Она замерла. Все ее тело превратилось в натянутую струну — тронь, и зазвенит. Он наклонился. Медленно. Она почувствовала его дыхание на своем ухе — горячее, ровное, пугающе спокойное.
— Ты часто попадаешь в неприятности. Тебе не кажется это странным?
Она чувствовала жар его тела за своей спиной. Он не касался ее — но расстояние было таким маленьким, что она ощущала его каждой клеткой.
— Мне кажется, я просто ждала подруг и хотела воды, — ее голос дрогнул, но она не отводила взгляд от стены перед собой. — Я не вру.
Она сказала это тихо, но твердо. Он не двигался. Она слышала только его дыхание и чувствовала, как собственные пальцы, сжимавшие сумочку, немеют от напряжения.
— Надеюсь, — сказал он ей на ухо. — Ради тебя самой — надеюсь.
Он обошел ее, встал перед столом. Навис. Посмотрел сверху вниз — долго. Секунд десять. Двадцать. Не мигая. Как удав. Взгляд тяжелый, давящий, без единой эмоции. Она не отвела глаз — но дорого ей это стоило.
Она не обольщалась на его счет. Да, он помог ей однажды. Но только потому, что Яр приказал. Она понимала: тогда ему подсунули чужую проблему, от которой нельзя отказаться. И сейчас, глядя в его глаза, она видела то же самое. Он выполнял работу. И кажется, ему это не нравилось. Казалось, что он хотел рассчитаться с ней — за причиненные ему неудобства. За тот раз. За этот. За все сразу.
Он разглядывал ее, словно решал: прихлопнуть надоеду сейчас или подождать. Взвешивал. Прикидывал. И наконец выдохнул — не то смешок, не то вздох.
— И что мне с тобой делать?
Это был не вопрос. Издевательский смешок. Риторический. Он не ждал ответа. Просто дал ей понять: ее судьба сейчас — в его руках. И ему это не нравится.
Она промолчала. Правильно сделала.
— Я поверю, — сказал он наконец, — если пройдешь проверку.
Она моргнула.
— Какую проверку?
— Потом скажу.
Он выпрямился. Отступил на шаг. Воздух в комнате стал чуть легче — но только чуть.
— А пока пошли. Отвезу домой.
Она не двинулась с места.
— Я сама. У вас наверняка свои дела, я вызову такси и...
Она пыталась вежливо отказаться. Получалось плохо — голос дрожал, пальцы все еще сжимали сумочку. Но она очень старалась сохранить лицо. Показать, что не боится. Что может уйти сама.
Он обернулся. Посмотрел на нее — и в этом взгляде не было ни капли терпения.
— Нет. — Отрезал. Коротко. Как приговор. — Если хочешь продолжить беседу — можем продолжить. Прямо здесь. Я не тороплюсь.
Внутри у нее все сжалось. Инстинкт сработал быстрее разума: не злить зверя. Не спорить. Не дергаться. Она сглотнула. Кивнула. И поднялась на негнущихся ногах.
Он уже открывал дверь.
Лика выдохнула. Пока он не сделал ей ничего плохого. Не ударил. Не запер. Просто разговаривал — жестко, грубо, с этим своим давящим взглядом, — но ничего больше. Но это пока. Она знала, что сейчас лучше не нарываться, лучше не злить, поэтому поднялась на негнущихся ногах и пошла за ним. Он вывел ее через служебный выход на парковку. Открыл дверь машины. Она села.
Он вел машину и молчал. Лика сидела, сжавшись на пассажирском, и не задавала вопросов.
Молчун думал. Той комнаты хватило, чтобы напугать. Этого было достаточно. Она не врет — он чувствовал это. За годы работы он научился отличать ложь от страха. У нее был страх. Чистый, почти животный. Такой не подделаешь.
Если бы он продолжил давить, она бы сломалась. А сломанный свидетель — бесполезный свидетель. Он не мог этого допустить. Значит, теперь — пряник.
Пусть увидит его другим. Это тоже оружие — только мягкое. Иногда оно работает лучше, чем допрос. Особенно с такими, как она: пугливыми, забитыми, привыкшими к худшему. Когда им вдруг протягивают не кулак, а руку — они теряются. Теряют бдительность. И тогда можно брать.
Он уже видел эту цепочку: страх → облегчение → благодарность → близость. Старая, проверенная схема. Срабатывала почти всегда.
С ней тоже сработает. Хорошенькая. Пугливая. Глаза круглые, губы пухлые — он еще тогда, когда приглядывал за Асей, отметил. Тогда не сложилось — закрутился, забыл. А теперь она сама плыла в руки. Переспит с ней. Один раз. Или два. Без обязательств. Он не искал отношений. Не собирался заводить. Но почему бы не воспользоваться поводом? Она все равно здесь. Все равно напугана. Все равно будет благодарна, когда он сменит гнев на милость.
Глупо упускать.
Она смотрела в окно, не узнавая улиц. И только через пятнадцать минут поняла: они едут не к ней.
— Это не мой район.
— Я знаю.
— Куда мы?
Он не ответил. Машина свернула во двор многоэтажки. Он заглушил двигатель и вышел. Открыл ей дверь.
— Пошли.
— Куда?
— Ко мне. — Он посмотрел на нее сверху вниз. — Ты хотела домой. Вот мой дом. Располагайся.
Увидел, что не двигается. Добавил убедительно.
— Поговорим еще раз. В более комфортной обстановке. — Он чуть склонил голову. — Или хочешь вернуться... обратно?
Лика помотала головой быстрее, чем успела подумать. Та комната. Стены. Его голос над ухом. Нет. Нет, нет, нет. Не туда.
Он кивнул и вышел из машины. Она не двинулась. Сидела, вцепившись в ремень безопасности, и смотрела на его удаляющуюся спину. В голове билась одна мысль: беги. Пока он отошел. Беги.
Но ноги не слушались. И она знала: если она выйдет сейчас и побежит — он догонит. И тогда будет хуже.
Он обернулся. Посмотрел на нее через стекло. Поднял бровь — мол, долго ждать?
Она отстегнула ремень. Вышла. Пошла за ним — на негнущихся ногах, с колотящимся сердцем. Не потому что хотела. Потому что выбора не было.
Квартира оказалась на верхнем этаже. Лика ожидала чего угодно — холостяцкой берлоги, казармы, логова с оружейными стойками, — но не этого. Современная, дорогая, с восточным колоритом, но без перебора. Минимализм: четкие линии, темное дерево, приглушенный свет. Кожаный диван, низкий столик, на полу — ковер с геометрическим узором. На стене — пара гравюр. Никакого хлама. Никаких лишних вещей. Только детали, которые говорили: хозяин знает цену качеству.
Она зашла осторожно, как зверек на незнакомую территорию. Покрутила головой, задержала взгляд на светильнике, на барной стойке, отделявшей кухню от гостиной.
Молчун наблюдал за ней. Прелесть какая. Маленькая, пугливая. Зашла — и замерла, не знает, куда себя деть. Его это умиляло.Он нажал кнопку на пульте. Заиграла музыка — что-то спокойное, без слов. Он кивнул ей на табурет у барной стойки.
— Присаживайся.
Она села. Спина прямая, руки снова сложены на коленях. Он встал по другую сторону стойки.
— Выпьешь?
Она пожала плечами — неуверенно, по-детски.
— А надо?
Он улыбнулся. Такая пугливая конфетка. Она его веселила.
— Меня, кстати, Евгений зовут. Для тебя можно просто Женя.
Она чуть расслабилась. Совсем чуть-чуть. Не потому что забыла, где находится и для чего. А потому что он вдруг перестал быть «Молчуном» — тем, кто пугал ее до полусмерти. Он назвал имя. Простое. Человеческое. Женя.
— А я Анжелика. Но проще Лика.
Он кивнул, принимая. Достал два бокала, плеснул что-то светлое. Подвинул один к ней. Она посмотрела настороженно.
— Это некрепкое. Давай за знакомство.
Она пригубила. Отставила.
Он сел напротив — не через стойку, а рядом, на такой же табурет. Она чуть напряглась, но не отодвинулась.
— Не бойся, — сказал он. — Я не кусаюсь.
Она поежилась. Вспомнила, как час назад он нависал над ней в той комнате, как его голос ввинчивался в ухо, как она не могла дышать.
— Скажи еще «белый и пушистый», — пробормотала она.
Он не ответил. Только улыбнулся — широко, открыто, совсем не так, как там.
Она помолчала, покрутила бокал в пальцах.
— А почему тебя зовут Молчун?
Улыбка исчезла. Он посмотрел на нее — и в этом взгляде не было угрозы, но было что-то, что заставило ее пожалеть о вопросе.
— Тебе лучше не знать, конфетка.
Она смутилась. От этого «конфетка» внутри что-то дернулось — не страх, что-то другое, чему она пока не могла подобрать название. Она опустила глаза в бокал.
Он продолжал смотреть на нее. Маленькая, напуганная, но держится. Интересно, насколько ее хватит?
Он кивнул на ее бокал.
— Не пьешь. Невкусно?
Включил радушного хозяина и просто доброго парня.
Лика посмотрела на напиток, потом на него — с сомнением, с прищуром.
— Это что, та самая проверка? Ты решил меня напоить? Думаешь, я расскажу что-то еще?
Он чуть не усмехнулся. Соображает. Уже хорошо.
— Забудь ты про проверку. Я уже понял, что ты не при делах.
Она моргнула. Не ожидала. Клюнула.
— Тогда зачем я здесь? — спросила она тихо.
Он посмотрел на нее. На круглые глаза. На пальцы, все еще сжимавшие бокал. Он не двигался с места. Сидел напротив, расслабленный, и смотрел на нее — но не так, как там. Без давления.
— Незачем конкретно. Просто сидим. Разговариваем. Или ты торопишься?
Она не торопилась. Ей некуда было торопиться. Дома ждала пустая квартира, а здесь... здесь было странно, но не страшно. Он сменил тактику, и она это чувствовала. Не знала, почему. Не знала, зачем. Но ей хотелось верить, что он настоящий. Что там, в той комнате, он просто делал свою работу. А здесь — он другой.
— Ты всегда такой? — спросила она.
— Какой?
— Ну... сначала пугаешь до полусмерти, потом поишь коктейлями.
— Только с теми, кто мне интересен.
Она фыркнула. Это прозвучало почти как комплимент.
Ведется. Сама не заметила, как перестала трястись. Хорошо.
— Ты себя недооцениваешь, конфетка. — Он чуть улыбнулся. — Я редко приглашаю кого-то к себе. Еще реже — готовлю напитки. И почти никогда не говорю «меня зовут Женя».
— Потому что ты Молчун.
— Потому что я Молчун.
Она улыбнулась — впервые за вечер. Он заметил. И отвел взгляд, давая ей время привыкнуть к тому, что она только что улыбнулась ему. Добровольно.
— Знаешь, — сказал он, — я весь день на ногах. Был сложный разговор. Потом еще один. И еще. И еще. Потом ты. — Он потер шею — устало, по-человечески. — Иногда хочется просто посидеть с кем-то, кто не хочет от тебя денег, информации или чужой крови.
— А я не хочу, — сказала она тихо.
— Я знаю. Поэтому ты здесь.
Правда. Чистая правда. Именно поэтому она здесь. А еще — потому что я так решил.
Он встал. Не резко — плавно. Подошел к стойке, взял свой бокал, сделал глоток. Она следила за ним глазами. Он не приближался. Держал расстояние.
— Ты можешь остаться, — сказал он. — Если хочешь. Просто остаться. Ничего больше.
Она молчала. Он не торопил. Просто стоял и ждал. И в этой тишине, под негромкую музыку, она вдруг поняла: он не давит. Он правда не давит. И это было так непривычно, так непохоже на все, что она знала о мужчинах, что она... расслабилась.
Может, я ошиблась? Может, он не чудовище? Может, там, в той комнате, он просто делал свою работу? А сейчас — он настоящий?
— Хорошо, — сказала она. — Я останусь. Ненадолго.
Он кивнул. И не сделал ни одного лишнего движения. Потому что знал: она уже согласилась. Остальное — вопрос времени.
— Хочешь, покажу кое-что?
Она насторожилась. Он заметил — и чуть улыбнулся.
— Ты в созвездиях разбираешься?
В ее глазах мелькнул интерес. Короткий, почти детский — и тут же погасший, будто она одернула себя: не расслабляйся. Но он уже увидел. Этого хватило.
— Не очень, — призналась она.
— Тогда пойдем.
Лоджия оказалась целой зоной отдыха: мягкий диван, пледы, приглушенный свет. И телескоп на треноге, направленный в ночное небо. Лика замерла у порога.
— Это... телескоп?
— А ты думала, пулемет? — он хмыкнул. — Садись.
Она опустилась на диван, все еще оглядываясь. Он подошел к телескопу, поправил настройку.
— Сейчас лучше всего видно Кассиопею. Вон там, — он указал на небо. — Похожа на букву W. Видишь?
Она прищурилась.
— Кажется...
— Иди сюда. В телескоп лучше.
Она встала рядом. Он отошел на полшага, давая ей пространство. Она наклонилась к окуляру — и ахнула. Звезды были яркими, четкими, совсем не такими, как с балкона ее квартиры.
— Видишь пять звезд? Самая яркая — Шедар. Ей около двухсот световых лет.
— Двести... — прошептала она.
— Свет, который ты видишь сейчас, начал свой путь еще до твоего рождения.
Она оторвалась от окуляра и посмотрела на него — с искренним, почти детским восторгом.
— Откуда ты все это знаешь?
— У меня много скрытых талантов, конфетка. — Он чуть усмехнулся. — Смотри дальше. Левее — видишь двойную звезду?
Она снова прильнула к окуляру. Он стоял рядом, не касаясь. Ждал. Она вертела настройку — неловко, пальцы соскальзывали.
— Дай помогу.
Он протянул руку и поправил фокус. Его пальцы скользнули по ее — легко, едва ощутимо. Она замерла на долю секунды. Но не отдернула руку.
Он отступил. Дал ей время.
— Видишь теперь?
— Да... кажется, да. Они правда двойные?
— Правда.
Она выпрямилась и посмотрела на него. Теперь — без страха. Скорее, с любопытством. Он выдержал ее взгляд. Потом подошел ближе. Встал за ее спиной. Положил руку на плечо — легко, только обозначить присутствие.
— Вон там, — он указал другой рукой в небо, — Полярная звезда. Видишь, какая яркая?
Она кивнула. Его рука с плеча переместилась на талию. Мягко. Без нажима. Просто легла — и осталась. Она замерла.
— Ты что... — ее голос прозвучал глухо.
Он наклонился к ее уху. Голос — низкий, обволакивающий, почти мурлыкающий.
— Ты самая красивая конфетка, которую я видел. Самая пугливая. Самая нежная. Я весь вечер смотрел на тебя и думал: как же хочется попробовать.
Она замерла. Внутри все смешалось — страх, любопытство, странное, незнакомое тепло. Что он делает? Что я делаю? Почему я не отталкиваю его?
Он повернул ее к себе — осторожно, но уверенно. Их глаза встретились. В его взгляде больше не было холода. Только голод. И ожидание.
— Можно? — спросил он.
Она не ответила. Просто закрыла глаза. И он воспринял это как «да».
Поцелуй был нежным. Не таким, как она ожидала от человека, который час назад пугал ее до полусмерти. Медленным. Вкусным. У нее подкосились ноги — он удержал. И перестала думать.
Он не ошибся. Конфетка. Сладкая. Именно такой он ее и представлял — когда впервые увидел в «Арке», когда вез в машине, когда допрашивал в той комнате. Она была создана для этого. Мягкая, податливая. Бери и ешь.
Все прошло по плану. Допрос — чтобы напугать. Квартира — чтобы расслабить. Телескоп — чтобы удивить. Звезды, касания, его голос над ухом — и вот она уже не трясется, а тает. Он знал эту цепочку наизусть. Срабатывала безотказно.
— Я еще... ни с кем... — ее голос сорвался на полуслове. Робкий. Почти извиняющийся.
Он на секунду замер. Серьезно? А потом внутри разлилось довольное, сытое торжество. Первый. Он у нее первый. 5му достанется самое сладкое.
— Понял, — сказал он. — Не спешим.
Он и не спешил. Он хотел, чтобы она запомнила. Чтобы ни один другой потом не смог ее коснуться так, как он. Чтобы его запах, его руки, его голос остались у нее под кожей навсегда. Не потому что он был сентиментален — нет. Просто он привык оставлять след. Во всем.
Он старался. Медленно, бережно, шаг за шагом. Следил за ее дыханием, за тем, как она реагирует на каждое прикосновение. Когда она замирала — он замедлялся. Когда выдыхала и чуть подавалась вперед — продолжал.
И конфетке понравилось.
Он понял это по тому, как она в какой-то момент перестала сдерживать дыхание. Как ее пальцы, до этого беспомощно лежавшие на его плечах, вдруг сжались — требовательно, почти жадно. Как она выгнулась ему навстречу и издала тихий, удивленный звук — будто сама не ожидала от себя такого.
Вот так, малышка. Вот так.
Он усмехнулся в темноте. И продолжил. Теперь уже — не сдерживаясь.
…
Проснулся — ее нет. Сбежала.
Он ухмыльнулся в подушку. А жаль. Он бы повторил. С утра, пока она еще теплая со сна, растрепанная, с припухшими губами. А потом, может, еще пару ночей. Она была вкусной. Сладкой — не в пошлом смысле, а в прямом. Ему до сих пор казалось, что он чувствует этот запах. Как будто его постель все еще хранила ее тепло и ее аромат — легкий, домашний, девчачий.
Он встал, потянулся. Мышцы приятно гудели. Сходил в душ. Сварил кофе. Пил его у барной стойки, глядя на лоджию, где вчера она смотрела на звезды. Все складывалось отлично. Ночь была качественной. Хороший секс давал ему ощущение приятной неги — редкое, ценное, почти медитативное.
Он допил кофе. Поставил чашку в раковину. Прошелся по квартире — просто так, без цели. И замер.
На полке, где стояла его коллекция нэцке, чего-то не хватало.
Он никогда не был коллекционером в классическом смысле. Эти миниатюрные фигурки из слоновой кости и дерева достались ему от деда — дипломата, который полжизни провел в Азии. Молчун не вникал в тонкости: какая фигурка что означает, какой период, какая школа. Просто привык, что они стоят на полке. Восемь штук. Всегда было восемь. Он точно помнил.
Теперь их было семь.
Он обвел полку взглядом. Дракон на месте. Черепаха. Толстый божок с узлом. Монах с посохом. Рыба. Цапля.
Не хватало Хотэя — пузатого божка с мешком за спиной.
Молчун замер. Сердце ударило ровно один раз — и провалилось в холод. Челюсть сжалась сама собой — до скрежета. И кулаки тоже.
Хотэй был не просто фигуркой. Внутри него была флешка. Крошечная, вмонтированная так, что ни один таможенник не нашел бы. На ней — информация, за которую конкуренты отдали бы все. Схемы, контакты, компромат. Достаточно, чтобы развалить бизнес Зориных за неделю. Достаточно, чтобы начать войну.
Он вчера сам вытаскивал Хотэя с полки. Проверял — на месте ли. После того как пошли странные инциденты в заведениях, он перестраховался. Поставил фигурку обратно. Или не поставил?
Он точно помнил, что она была здесь вчера вечером. До того, как он привез рыжую.
А теперь ее нет.
И рыжей тоже нет.
Совпадение? Он больше не верил в совпадения.

----------

Глава 3. Преступление и наказание

Глава 3. Преступление и наказание
Глава 3. Преступление и наказание
Вчера было прекрасно. А с утра — стыдно.
Лика проснулась в чужой постели. Вспоминая все. Его руки. Его голос. Его губы. Как она таяла, как выгибалась навстречу, как забыла обо всем на свете. Она, Лика, которая последние полгода шарахалась от мужчин, как от огня. Которая поклялась себе держаться подальше от бруталов, мачо и вообще кого бы то ни было. Вчера она нарушила все свои клятвы. И хуже всего — ей не в чем было упрекнуть его. Он не давил, не принуждал. Он был... бережным. Внимательным. Она сама. Сама согласилась, сама осталась, сама потянулась. Вот что жгло сильнее всего.
Дура. Какая же дура.
Всю дорогу до дома она занималась самоедством. В метро, в автобусе, в лифте — бесконечный внутренний монолог: зачем, ну зачем, о чем ты думала, ты же знаешь, что такие, как он... Она не знала, что «такие, как он». Он не сделал ей ничего плохого. Но от этого было только хуже. Она сама себя не узнавала.
Дома она приняла душ. Долго стояла под горячей водой, пытаясь смыть с себя не его запах, а собственное смятение. Завернула волосы в полотенце, накинула халат. Пошла на кухню — сварить кофе. Руки еще дрожали.
Звонок в дверь.
Она замерла. Никого не ждала. Подошла, глянула в глазок — и сердце ухнуло в пятки.
Женя.
Она открыла. Как была — с полотенцем на голове, в халате, босая. Он стоял на пороге — огромный, заполнивший собой весь дверной проем. И ухмылялся. Но это была не та ухмылка, что вчера, — теплая, почти нежная. Эта ухмылка была другой. Холодной. Опасной.
У Лики кровь застыла в жилах.
Он просто отодвинул ее — легко, как пушинку, — и прошел в квартиру. Без приглашения. Без слов. Она осталась стоять у двери, прижимая полотенце к груди.
В картине мира Молчуна все сходилось.
Нелепый инцидент в клубе. Она — «случайная» жертва, которая оказалась в эпицентре. Он тогда еще подумал: странно. Слишком странно для совпадения. Но она так искренне тряслась, когда допрашивал, что он поверил. А зря.
Потому что дальше — больше. Она «сыграла» так, что проникла к нему. Не просто в квартиру — в постель. Он сам ее привез, сам уложил, сам старался, чтобы ей понравилось. А она в это время...
Сука.
Он обвел взглядом ее квартиру. Маленькая, скромная, чистенькая. Не похоже на логово шпионки. Но лучшие шпионки никогда не похожи.
— Где она? — спросил он. Голос был ровным, но Лика услышала в нем то, от чего внутри все сжалось.
— Кто... она?
— Не притворяйся.
Он уже не смотрел на нее. Он открывал ящики, заглядывал в шкаф, перетряхивал ее вещи — быстро, методично, безжалостно. Его движения были точными, как у машины.
— Что ты ищешь? — ее голос дрогнул. — Женя...
— Заткнись.
Он увидел ее сумку — ту, что была с ней вчера. Схватил, вытряхнул содержимое на пол. Косметичка, ключи, телефон, какие-то чеки, мятные леденцы...
И фигурка.
Маленькая, пузатая, из слоновой кости. Хотэй. Она выкатилась из сумки и замерла у его ног.
Молчун поднял ее. Посмотрел на Лику. В его глазах больше не было ничего — ни тепла, ни злости. Только холод. Страшный, бездонный холод.
— Что это? — прошептала она. — Откуда...
— Прекрасная актриса. — Его голос стал тихим, почти ласковым. — Великолепная. Кто тебя подослал?
— Кто?! Куда?! Я не понимаю, о чем ты!
— Я еще сдерживаюсь, шкура. — Он сделал шаг к ней. Она попятилась и уперлась спиной в стену. — Не зли меня еще больше.
Шкура. Это слово ударило ее, как пощечина. Еще вчера — «конфетка», «малышка», «самая нежная». Сегодня — «шкура». Переход был таким резким, таким ледяным, что она физически ощутила его — как будто ее окунули в прорубь.
Она замерла. Перестала дышать. Все внутри кричало: беги, беги, беги. Но ноги не слушались. Она видела его глаза — и понимала: он не шутит. Он сдерживается. И если она сейчас сделает хоть одно неверное движение, он перестанет сдерживаться.
— Я не знаю, откуда это, — сказала она тихо. Очень тихо. Так, как говорят с бешеным зверем. — Клянусь. Я не знаю. Я не брала.
Он смотрел на нее. Долго. Секунд десять. Двадцать. Она не отводила взгляд. Слез не было — она была слишком напугана, чтобы плакать.
— Чтобы я тебя в городе больше не видел, — сказал он наконец. — Вообще не видел. Цени, что я тебя не грохнул.
Он развернулся и вышел. Дверь хлопнула. Лика сползла по стене на пол. Полотенце с головы упало. Она сидела на холодном линолеуме, среди выпотрошенной сумки и рассыпанных вещей, и не могла пошевелиться.
Цени, что я тебя не грохнул.
Она ценила. И уже знала, что сделает. Уедет. Сегодня же. Прямо сейчас.
Лика побросала вещи в сумку — первые попавшиеся, лишь бы быстрее. Джинсы, свитер, какая-то футболка. Она не складывала, а запихивала. Руки дрожали. Мыслей не было — только одна, бьющаяся в висках: уехать, уехать, уехать. Она натянула первое, что попалось под руку, схватила сумку и выскочила за дверь. Ключ провернулся в замке. Она сбежала — не оглядываясь, не проверяя, выключила ли плиту, закрыла ли окна. Просто сбежала.
На вокзале было людно. Она вжалась в пластиковое кресло в зале ожидания, зажав сумку между ног, и впервые за несколько часов выдохнула. Здесь, среди десятков незнакомых людей, она была невидимой. Обычной. Никто не знал, что она натворила — или чего не натворила. Никто не смотрел на нее с ледяной яростью. Никто не обзывал и не унижал.
Так. Спокойно. Думай.
Родной город? Нет. Ни в коем случае. Она не для того оттуда уезжала — от отца, от его жесткой воли, от душных стен, — чтобы вернуться с поджатым хвостом. Это самое худшее. Это признать, что она не справилась. Что отец был прав: мир опасен, а она слишком слаба, чтобы жить без него. Нет. Только не это.
Она встала и пошла. Просто пошла — вдоль перрона, мимо ларьков, мимо пассажиров с чемоданами. Движение успокаивало. Шаг, еще шаг. Мысли потихоньку выстраивались в очередь, перестали метаться.
Вспомнила, что она так и успела позавтракать, а вчера и поужинать. В кофетерии она взяла капучино и пирожок с вишней. Откусила. Вкусно. Она даже не заметила, как съела весь. Кофе был горячим, обжигал, но это было приятно. Возвращало в реальность.
Так. Что она имеет? Она не виновата. Она не брала эту чертову фигурку. И даже не знает, что это. Как она попала в сумку — вопрос, на который у нее не было ответа. Но она не воровка и не шпионка. И не собирается оправдываться перед человеком, который назвал ее шкурой.
Переехать. Не в другой город — у нее здесь учеба, жизнь, подруги. Сменить район. Найти квартиру подальше от его многоэтажки, от клуба, от всего, что с ним связано.
Она купила газету — да, бумажную, в киоске у входа. Это было почти забавно: она никогда не искала квартиры по газетам, всегда через интернет. Но сейчас ей хотелось чего-то простого, осязаемого, без цифровых следов. Обвела несколько вариантов. Позвонила. На удивление быстро договорилась о просмотре.
Квартира оказалась на другом конце города. Маленькая, светлая, с окнами во двор. Не идеальная — но тихая. Хозяйка, пожилая женщина, говорила без умолку, но Лика почти не слушала. Она стояла у окна и смотрела на клен во дворе. Здесь было спокойно. Здесь его не было.
— Я беру, — сказала она.
Хозяйка удивилась такой скорости, но спорить не стала. Лика отдала залог, получила ключи. Открыла сумку — и замерла. То, что она в спешке запихнула утром, вызывало нервный смех. Один кроссовок. Три носка, все разные. Футболка, которую она сто лет не носила. Зубная щетка, но без пасты. И ни одной зарядки.
Боже. Кто бы видел.
Нет. Ей необходимо забрать свои вещи. Но сначала она подождет. Он не будет караулить ее вечно. Может, он уже забыл. Может, ему плевать. Может...
Вечером она кралась к своей старой квартире, как вор. Сердце колотилось, каждый звук заставлял вздрагивать. Ей казалось — вот сейчас, из-за угла, из тени, он выскочит, как черт из табакерки. Схватит. Прижмет к стене. Снова скажет что-то гадкое. Но двор был пуст. Подъезд был пуст. Квартира была пуста.
Она собрала вещи быстро, методично, не зажигая свет. Вызвала такси. Объяснилась с хозяйкой — соврала что-то про срочные семейные обстоятельства. Заплатила за оставшийся месяц, лишь бы отпустила без скандала.
К полуночи она сидела в новой квартире, на новом диване, среди коробок и сумок. Вокруг было темно и тихо. Она закрыла глаза.
Все. Она справилась. Она выжила. Она больше никогда его не увидит.

----------

Глава 4. Как я провела это лето

Глава 4. Как я провела это лето
Глава 4. Как я провела это лето
Прошел месяц. Целый месяц. Ася все еще была в Италии — присылала фотки с кипарисами, морем и улыбающимся Яром, который щурился на солнце. Она была счастлива. И я не хотела омрачать ее счастье. Поэтому врала. «У меня все хорошо». «Да, отлично». «Нет, ничего не случилось». Я не рассказала ей ни про клуб, ни про Молчуна, ни про фигурку в сумке. Зачем? У нее своя жизнь, своя любовь. А у меня — новый район.
И, кстати, он мне нравился.
Лика и правда обжилась на новом месте. Район был чище, зеленее. Воздух — свежее, не то что в центре, где вечно пахло бензином и шаурмой. Рядом — небольшой парк с беговыми дорожками, аккуратными скамейками и фонарями, которые горели даже в пять утра. Культурно. Чинно. Бабушки у подъезда, с которыми она неизменно здоровалась, уже запомнили ее и одобрительно кивали: «Хорошая девочка, вежливая».
Вот и в это утро она встала пораньше — на пробежку. Натянула леггинсы, кроссовки, вставила наушники. Любимый плейлист ударил в уши, и она побежала.
Бег — это было новое. Раньше она никогда не бегала. Но после того, что случилось, ей нужно было куда-то девать напряжение. И бег помогал. Мышцы держали, тело слушалось, она отталкивалась от земли — раз, два, раз, два — и чувствовала себя сильной. Почти неуязвимой. Воздух врывался в легкие, утренняя прохлада холодила щеки, и она бежала — километр, второй, третий. Сердце билось ровно, в такт музыке. Она даже улыбалась. Вот так. Вот так можно жить. Спокойно. Без страха. Без него.
А потом все закончилось.
Резкий рывок — и ее буквально схватили за шкирку. Сильные пальцы сомкнулись на вороте ее футболки, дернули назад, и она, не удержавшись, влетела спиной в твердую грудь. Наушники выпали. Музыка оборвалась.
— ЧТО ТЫ ТУТ ДЕЛАЕШЬ?!
Голос. Его голос. Дикий, яростный, оглушительный. Она не видела лица, но ей и не нужно было. Она узнала бы этот рев из тысячи.
ОН. ОН НАШЕЛ МЕНЯ.
Она попыталась вырваться — он держал крепко. Не дал даже повернуться. Только развернул к себе — резко, как тряпичную куклу.
— Какого черта ты здесь?! — прорычал он.
Она не могла ответить. Просто смотрела на него, хватая ртом воздух. Сердце колотилось уже не от бега. От ужаса. Он был еще страшнее, чем в тот день. Глаза — темные, бешеные. Челюсть сжата так, что желваки ходили под кожей.
Он возвращался рано утром. Разгребал, как всегда, дерьмо за слишком многими. Всю ночь угробил — какие-то идиоты перепутали сроки, сорвали поставку, пришлось лично ехать и разруливать. Кофе с коньяком вместо ужина, кофе с коньяком вместо завтрака. Он был усталый и злой как собака. Голодный тоже. В голове — ни одной связной мысли, только желание добраться до кровати и рухнуть.
Машина катила по сонным улицам. Он возвращался домой, предвкушая душ и подушку.
И тут он увидел ее.
Вдалеке, на беговой дорожке парка. Рыжая. Бежит. В наушниках. Улыбается.
Молчун моргнул. Сбросил скорость. Нет. Не может быть. Он же сам сказал ей: чтобы я тебя в городе больше не видел. Он ясно дал понять. Она должна была уехать. Должна была исчезнуть. А она — бежит. Здесь. Улыбается.
Усталость слетела в секунду. На ее место встала ярость — глухая, горячая, застилающая глаза. Он вывернул руль и припарковался прямо на газоне. Плевать. Плевать на все.
Вышел из машины. Двинул к ней — быстро, тяжело, не сводя глаз. Она не видела его. Бежала себе, слушала музыку, наслаждалась жизнью. Ничего, сейчас насладишься.
Он догнал ее в три шага. Схватил за шкирку — резко, без предупреждения. Дернул назад. Она влетела спиной в его грудь. Наушники вылетели из ушей.
— ЧТО ТЫ ТУТ ДЕЛАЕШЬ?!
Он сам не ожидал, что голос будет таким громким. Она задергалась, попыталась вырваться. Он развернул ее к себе — легко, как пушинку. Посмотрел в эти круглые испуганные глаза — и не почувствовал ничего, кроме бешенства.
Опять. Опять она здесь. Опять эти глаза. Опять этот «невинный» вид. Какого черта?
От злости он взбодрился мгновенно. Куда там кофе с коньяком — этот выброс адреналина перекрыл все. Усталость исчезла, осталась только чистая, концентрированная ярость. Она что-то пищала, пыталась вырваться — он держал крепко.
— Пусти! Отпусти меня! Я уеду! Я сегодня же уеду, клянусь!
— Конечно, уедешь, — прорычал он. — Только теперь под присмотром. Чтобы наверняка.
— Где ты живешь?
— Я не...
— ГДЕ?
Она назвала адрес — голосом, которого не узнала. Чужим. Дом был в двух кварталах.
Она дергалась, как пойманная птица, но он уже не слушал. Тащил ее к дому — через двор, мимо бабушек у подъезда. Она пыталась упираться, но тело не слушалось. Все происходило как в тумане — обрывками, рывками. Крики. Боль в плече от его хватки. Сердце где-то в горле. Пожалуйста, пожалуйста, пусть это закончится.
Он втолкнул ее в квартиру, захлопнул дверь. Она отлетела к стене и замерла, прижав ладони к груди. Внутри что-то лопнуло и растеклось ледяной пустотой. Она перестала чувствовать. Перестала думать. Только смотрела на него — огромного, страшного, заполнившего собой все пространство.
— Собирай вещи. Все. Чтобы ни одной шмотки здесь не осталось.
Она кивнула и начала собирать. Руки двигались отдельно от нее. Она смотрела на них как будто со стороны — чужие руки, чужие вещи, чужая жизнь. В голове звенела тишина. Ни одной мысли. Ни одной эмоции. Только где-то на самом дне — ужас. Глухой, бескрайний, как океан.
Он стоял у двери и смотрел на нее — так, будто она была уже мертвой. Будто ничего, кроме холодного презрения, она не заслуживала. Она не поднимала глаз. Она знала: если поднимет и встретится с ним взглядом — сломается окончательно.
Звонок в дверь. Она дернулась — тело среагировало раньше, чем разум. Неужели? Кто-то? Спаси? Помоги?
— Отошла, — скомандовал он.
Она замерла на полпути. Он открыл дверь. На пороге стояли двое — крупные, коротко стриженные. Она смотрела на них и не видела. Не различала лиц. Только силуэты. Только угрозу.
— Вещи в багажник. Ее — на вокзал. Проследить, чтобы уехала.
Они кивнули. Один подхватил ее сумку. Второй взял ее за локоть — не грубо, но крепко. Она не сопротивлялась. Она не могла. Ее тело стало легким, пустым, чужим. Она просто пошла, куда вели. Как заведенная. Как сломанная кукла.
Ее посадили в машину. Отвезли на вокзал. Все повторилось — зал ожидания, люди, запах кофе. Только теперь мир был как будто под стеклом. Она видела его, но не чувствовала. Звуки доносились глухо, сквозь вату. Один из амбалов купил билет — на ближайший поезд. Она не спросила куда. Какая разница? Лишь бы отсюда. Лишь бы подальше от него.
Ее втолкнули в вагон. Двери закрылись. Поезд дернулся, загудел. И только когда за окном поплыли столбы, а вокзал остался позади, ее накрыло.
Сначала — дрожь. Мелкая, противная. Потом — слезы. Они полились сами, беззвучно, а потом она уже не могла их остановить. Рыдания душили ее, плечи тряслись, она вцепилась в поручень и ревела в голос, не стесняясь, не прячась. Люди оборачивались, кто-то что-то говорил — она не слышала. Она ничего не слышала.
Слава богу. Слава богу, выбралась.
Она не знала, куда едет. Не знала, что будет дальше. Но он остался там. И это было единственное, что сейчас имело значение.

----------

Глава 5. В другом городе

Глава 5. В другом городе
Глава 5. В другом городе
Город был чужим. Небольшой, провинциальный, с пыльными улицами и сонными площадями. Я сняла комнату у тихой старушки, которая не задавала лишних вопросов, и попыталась собрать себя заново.
Это оказалось труднее, чем я думала.
Я вспоминала его — и вздрагивала. От ужаса. Воспоминания мелькали как кадры и не думали тускнеть.
Лицо, когда он ворвался в мою квартиру. Голос, которым он назвал меня шкурой. Руки, вцепившиеся в ворот и безжалостно тащившие к двери.
Парк. Его рев: «Что ты тут делаешь?!» Он схватил меня за шкирку, как котенка. Я пыталась вырваться — бесполезно. Амбалы, вокзал, поезд. Он вышвырнул меня из города, как мусор.
Он не был похож на отца. Отец хотя бы не притворялся. Был жестоким и не скрывал этого. А этот... сначала целовал так, что я таяла, а потом уничтожил. Он был хуже. Намного хуже. Потому что от отца я знала, чего ждать. А от Молчуна — нет.
Я вздрагивала, когда в толпе мелькал кто-то высокий. Вздрагивала, когда слышала низкий мужской голос. Вздрагивала по ночам, просыпаясь от собственного крика — хотя даже не помнила, что мне снилось.
Я не рассказала никому. Даже Асе. Особенно Асе. Она звонила из Италии — счастливая, загорелая, с морем на заднем плане. Рассказывала про Яра, про усадьбу, про то, как он учил ее водить катер. Я слушала и улыбалась, а внутри все сжималось. Как я могу рассказать ей такое? Испортить ее счастье?
— У меня все хорошо, — говорила я. — Да, отлично. Просто пришлось уехать к тетке. Семейные обстоятельства.
Ася верила. Она вообще привыкла мне верить. И от этого было только гаже.
Я подала документы на перевод в местный университет. Собрала справки, заполнила анкеты. Это было хоть какое-то занятие — что-то, что отвлекало от бесконечного самокопания. Много читала. Старалась не думать о нем. Получалось плохо.
А потом Ася позвонила и сказала:
— Лика! Мы с Яром женимся! И догадайся, кто будет подружкой невесты?
У меня внутри все оборвалось. Я представила свадьбу — и его. Молчуна. Он будет там. Как правая рука Яра, как его тень. Я увижу его снова.
— Ты... ты серьезно? — я пыталась изобразить радость.
— Абсолютно! Свадьба через месяц. Ты должна быть. Я на тебя рассчитываю!
Она щебетала что-то про платье, про цветы, про белую яхту. А я стояла посреди комнаты, прижимая трубку к уху, и чувствовала, как меня накрывает холодной волной. Я не могу. Не могу снова его увидеть.
— Лика? Ты меня слышишь?
— Слышу. — Мой голос дрогнул. — Ася... мне нужно тебе кое-что рассказать.
И я рассказала. Все. Про клуб. Про допрос. Про ночь. Про утро. Про то, как он меня вышвырнул.
— Он... что? — голос Аси был ледяным. — Правильно ли понимаю, что сначала переспал с тобой, а потом назвал шкурой и выгнал из города?
— Да.
— И ты молчала?! — Ася почти кричала. — Ты все это пережила одна и молчала?! Лика, ты... — она задохнулась. — Я сейчас прилечу и сама ему врежу. И Яру заодно. И тебе.
— Мне-то за что?
— За то, что ты мне ничего не рассказала! Ты моя лучшая подруга. Моя единственная подруга. Как ты могла скрыть такой треш?
Я закрыла глаза.
— Я не хотела тебя беспокоить. У тебя своя жизнь. Свое счастье.
— Это не важно! — отрезала Ася. — То, что случилось, — важно. Все остальное — ерунда. Я разберусь. Слышишь? Я разберусь.
Я не знала, что она сделает. Но впервые за этот месяц я почувствовала: я не одна. И от этого стало чуть-чуть легче.
…Яр встретил его в холле офиса. Без приветствий, без предисловий. Молчун понял: сейчас будет разговор. Не из приятных.
— Что за фигня?!
— Твоя невеста тебе рассказала — вот и весь расклад, — ответил он ровно. — Добавить мне нечего: рыжая была подставой. Или ее втемную использовали. Или и то и другое. Флешка с информацией пропала и нашлась у нее. Я ее не убил — уже проявил великодушие.
— Великодушие? — Яр прищурился. — Ты вышвырнул подругу моей невесты из города.
— Не на тот свет же отправил, — отрезал Молчун. — А всего лишь в другой город.
Они стояли друг напротив друга — два тяжелых, уверенных в себе мужчины. Практически никто не знал, что они партнеры. У него была доля в бизнесе Зориных и еще управлял службой безопасности. Молчун не оправдывался. Не извинялся. Он сделал свою работу. Если у Яра теперь другие приоритеты — это его дело. Но бизнес есть бизнес. И безопасность есть безопасность.
Яр сжал челюсть. Молчун видел, как он сдерживается. Еще бы немного — и они бы сцепились по-настоящему. Не в первый раз. Но сейчас — не время.
— Я тебя услышал, — процедил Яр сквозь зубы. И ушел.
Молчун проводил его взглядом. Внутри остался неприятный осадок. Не из-за слов — из-за того, что стояло за ними. Яр изменился. Раньше он бы понял. Раньше он бы сам поступил так же, не задумываясь. А теперь — «великодушие», «подруга невесты». Парень женится. И это меняло все. Молчун не осуждал — просто констатировал. Но осадок остался.
Он решил смотаться к родителям на пару дней. Проветриться. Сменить картинку. Может, тогда и мысли встанут на место.
В родительской квартире он не задержался. Мать, конечно, обрадовалась, засуетилась, накрыла на стол. Отец, как всегда, был немногословен. Они посидели, поговорили — вернее, поговорила мать, а Молчун с отцом обменивались короткими репликами. Но в этих стенах было тесно. Слишком много прошлого. Слишком много всего, что он давно оставил позади.
Он снял номер в лучшей местной гостинице. По местным меркам — люкс. По его — клоповник. Но выбирать не приходилось. Хотя бы тихо.
Вечером он вышел пройтись. Без цели. Просто подышать. Родной город встретил его пыльными улицами, знакомыми дворами и странным, непривычным ощущением — как будто он снова подросток, который еще ничего не решил и ничего не выбрал. Он гнал от себя это чувство. Не любил его.
И тут он увидел.
Какие-то гамадрилы зажимали девчонку. Картинка была до отвращения примитивной: их двое, ржут, прижали к стене, она что-то пищит или рыдает... Он среагировал на автомате — подошел, сгреб первого за шкирку, отшвырнул. Второй попытался возмутиться — получил короткий тычок под дых и заткнулся.
Гамадрилы отступили. Молчун повернулся к девчонке.
И обмер.
Рыжая. Снова она. Смотрит на него — глаза круглые, испуганные. Дышит часто, загнанно. Он узнал этот взгляд. Узнал эти волосы, эти веснушки, эту манеру прижимать руки к груди, как будто это могло защитить. Он узнал ее — и внутри что-то рвануло.
Нет. Не может быть. Этого не может быть.
Она была здесь. В его городе. В том самом городе, куда он сам ее отправил. Он тогда не спросил, куда именно ее везут. Ему было плевать. Лишь бы подальше. И вот — она здесь. Снова.
Он смотрел на нее. Она — на него. И в ее глазах был ужас. Чистый, животный. Она узнала его. И, кажется, готова была провалиться сквозь землю.
Внутри у Молчуна все перемкнуло. Он не знал, что чувствует. Ярость? Да. Растерянность? Тоже да. Что-то еще — чему он не мог подобрать название. И от этого стало только хуже.
— Ты вообще не изменилась, — сказал он. Голос прозвучал холодно, насмешливо — именно так, как нужно. — Теперь кого тут хочешь подставить?
Она открыла рот. Закрыла.
— Я... я ничего...
— Конечно, ничего. Ты вообще никогда ни при чем. — Он склонил голову к плечу. — Бедняжечка ты, — по слогам, издевательски протянул он.
Она не ответила. Просто развернулась и побежала. Он смотрел ей вслед — рыжие волосы метались между деревьями, — и не двигался с места.
Он усмехнулся. Но усмешка вышла кривой.
Он стоял и смотрел, как она убегает, и внутри боролись два противоречивых импульса. Первый — догнать. Схватить. Допросить. Выяснить, какого черта она здесь. Второй — отпустить. Потому что если он ее догонит — ему придется снова пройти весь этот круг. Допрос. Ярость. Ее круглые глаза. Ее дрожащий голос. И он не был уверен, что хочет этого.
Почему она торчит в его родном городе, как будто ей некуда больше идти?
И вдруг — короткая, режущая мысль: а может, и правда некуда.
Он отбросил ее почти мгновенно. Слишком неудобная. Слишком опасная. Слишком похожая на сожаление.
Она уже скрылась за деревьями. Он развернулся и пошел к машине. Пусть бежит. Он сел за руль. Завел двигатель. Черт, лучше он проведет ночь за рулем, чем будет маяться тут, зная, что она в этом городе. И поехал прочь — не оглядываясь.

----------

Глава 6. Осознание ошибки

Глава 6. Осознание ошибки
Глава 6. Осознание ошибки
Он вернулся в столицу и закопался в работу. Так было проще. Работа не задавала вопросов, на которые он не хотел отвечать.
Подвернулось дело: крот в холдинге. Молчун взял его лично. Неделя ушла на то, чтобы вычислить, выследить, взять. Допрос длился восемь часов. Он прессовал его методично, без эмоций. Выжал все: имена, схемы, суммы, номера счетов.
И когда уже все было кончено, когда менеджер поплыл и готов был подписать любые показания, Молчун задал вопрос. Тот самый. Который не имел к делу никакого отношения.
— Рыжая девчонка. Лика. Она с вами?
Менеджер поднял мутные глаза.
— Кто?
— Рыжая. Мелкая. С веснушками.
— Я не знаю, о ком вы.
Молчун надавил. Проверил через другие каналы. Допросил еще троих, кто мог быть в курсе. Результат — ноль. Она не фигурировала ни в одной схеме. Никто ее не вербовал. Никто не использовал. Она была пустым местом. Случайной девчонкой.
Неужели он ошибся?
Эта мысль резанула, как скальпель. Он привык быть правым. Привык доверять своей чуйке. А тут — промах. Полный. Она не была подставой. Она не была шпионкой. Она была просто девчонкой, которая пришла в клуб с подругами и попалась под руку. Сначала — тем придуркам. Потом — ему.
А флешка? Может быть, что он сам оставил Хотэя на журнальном столике в тот вечер — проверял информацию и не убрал обратно на полку? Вполне. Фигурка закатилась за диванную подушку, а утром, когда она собиралась в спешке, видимо, упала в сумку. Случайно. Он восстановил картину по крупицам и понял: она не крала. Она даже не знала, что это такое.
Тогда он был слишком взвинчен, слишком зол, чтобы разбираться. А теперь сидел и смотрел в стену. Вспоминал ее глаза там, в подвале. Ее голос: «Я их даже не знаю». Ее ужас, когда он ворвался в ее квартиру. Ее слезы — он их не видел, но почему-то знал, что она плакала. Долго. После того, как он вышвырнул ее из города.
Он откровенно накосячил.
Не по-рабочему — с работой он справился. По-человечески. С ней. С девчонкой, которая не заслужила ничего из того, что он с ней сделал. Он запугал ее. Унизил. Выкинул из дома, из города. А она... она была не виновата.
Он закрыл глаза. Посидел так минуту. Потом встал, подошел к окну. За стеклом шумел город — равнодушный, вечный, ни черта не знающий о его мыслях.
Что делать дальше?
Она была там, в его родном городе. Он знал это. Она смотрела на него с таким ужасом, будто он был чудовищем. И, наверное, был. В ее глазах — точно.
Через три дня Яр вызвал его в «Арку». Коротким сообщением: «Будь. Разговор».
Яр ждал его в приватном зале. Стоял у окна, руки в карманах. Когда Молчун вошел, он повернулся. Без приветствий. Без предисловий.
— Свадьба через две недели. Лика — подружка невесты.
Молчун молчал.
Яр продолжил ровно.
— Мне фиолетово, виновата она или нет. Если виновата — сделай так, чтобы она дернуться не смогла. Но никто не смеет испортить Асе настроение. Понял? Никто.
Молчун смотрел на него. Пауза.
— Она не виновата.
Яр приподнял бровь.
— Я проверил. Она не при делах.
— Тем более, — отрезал Яр. — Значит, проблем быть не должно. Она будет на свадьбе. Ты будешь на свадьбе. Будете милы. Или хотя бы сделаете вид. Все.
Молчун кивнул. Яр вышел.
Он остался один. Посмотрел на дверь, за которой скрылся Яр. Потом достал телефон, открыл календарь. Две недели. Через две недели он снова ее увидит. Она будет стоять рядом с Асей, в платье, с цветами. И он должен будет вести себя как ни в чем не бывало.

----------

Глава 7. Точка кипения

Глава 7. Точка кипения
Глава 7. Точка кипения
Я бы уехала в тот же день, когда увидела его снова. Еще дальше. На крайний север. На дальний восток. Куда угодно, лишь бы подальше от него. Но была проблема — не на что.
Деньги закончились. Весь тот небольшой запас, который был, ушел на переезд, на залог за квартиру, на еду. Я нашла работу — официанткой в маленьком кафе. Чаевые там были смешные, зарплата — еще смешнее. Я еле вытягивала. А что делать, когда учеба начнется? Как совмещать? Где брать деньги на учебники, на проезд, на жизнь?
Я вдруг поняла, что очень устала.
Мне хотелось просто тишины. Спокойствия. Чтобы никто не трогал. Не зажимал возле стены. Не вышвыривал из города. Не преследовал в кошмарах — а он преследовал. Каждую ночь. Его лицо. Его голос. Его руки, которые еще вчера были нежными, а наутро вцепились в мой ворот.
Неужели я так много прошу? Просто жить? Просто не бояться?
А теперь еще и свадьба Аси.
Я не могла подвести подругу. Просто не могла. Она была единственным человеком, который всегда был рядом. Единственным, кто всегда приходил на помощь. Единственным, кому я была по-настоящему нужна. И я должна была быть на ее свадьбе. Должна была улыбаться, держать букет, говорить тосты. Должна была.
Ася не просто позвонила — она взяла все в свои руки. Прислала билет на поезд. Сказала, чтобы Лика приехала за неделю — на примерку платья подружки невесты, на репетицию, на все предсвадебные хлопоты. Она единственная, кто тащила ее, несмотря на свои личные планы и заботы. У нее самой свадьба на носу, а она думала о Лике. Напоминала про билет, про платье, про то, что остановиться можно у них с Яром.
Но при одной мысли о том, что я увижу его — Молчуна, Женю, как там его, — у меня сжималась душа в комок. Не от страха. От чего-то другого. От чего — я сама не понимала.
И тут — впервые, наверное, за всю мою жизнь — я разозлилась. Даже не разозлилась. Взбесилась. Так, что злость вытеснила страх. Полностью. Без остатка.
За что мне это все?
Я никого не предавала. Никому плохо в жизни не сделала — сознательно, намеренно. Почему я должна трястись как мышка? Почему я должна бегать, прятаться, менять города? Почему он спокойно живет, работает, дышит — а я просыпаюсь в холодном поту?
Хватит.
Пусть он подавится. Пусть хоть лопнет от злости. Я приеду. Я буду плясать и веселиться от души. Я надену самое красивое платье, я буду смеяться громче всех, я станцую так, что у него челюсть отвалится. А потом уеду. Сама. Не потому что боюсь. А потому что быть с ним в одном городе — слишком большая честь для него.
Я не его должница. Не его игрушка. Не его «конфетка» и уж тем более не «шкура». Я — Лика. И я больше не побегу.
Она справится. Впервые за долгое время она знала это точно.

----------

Глава 8. Пустое место

Глава 8. Пустое место
Глава 8. Пустое место
Он знал, что она приедет. Знал, когда она сядет в поезд, когда сойдет на перрон, кто ее встретит. Знал, что Ася ее вызвала раньше на репетицию, заказала примерку платья и что Лика остановится у них с Яром. Он знал все. Кроме одного: какой она станет, когда вернется.
А она вернулась другой.
Общая репетиция проходила в банкетном зале. Расставляли столики, проверяли музыку, Ася с Яром репетировали первый танец. Лика стояла у окна с букетом-дублером и ждала своей очереди.
Молчун вошел и сразу увидел ее.
Она стояла спиной к нему, разговаривала с флористом. Плечи развернуты, подбородок вздернут. Он прошел в паре метров — ноль реакции. Даже взгляда. Он ожидал, что она дернется, когда он подойдет ближе. Она не дернулась.
Он отступил к стене и весь остаток репетиции простоял там. Смотрел, как она двигается — легко, свободно. Как улыбается Асе. Как поправляет волосы. Как будто его нет в этом зале.
Приехал свидетель.
Молчун заметил его сразу: молодой, подтянутый, с открытой улыбкой и приятными манерами. Не из их круга — скорее всего, очередной нужный Яру контакт. Он подошел к Асе, поздоровался, а потом его взгляд упал на Лику. И задержался.
Молчун видел, как он наклонился к ней, что-то сказал. Как она улыбнулась — впервые за все время репетиции. Не вежливо, не дежурно. Искренне. Они разговорились. Свидетель жестикулировал, она смеялась, кивала, поправляла волосы — и ни разу не оглянулась в его сторону.
В какой-то момент она все же подняла глаза. Встретилась с ним взглядом. Ровно на секунду. И Молчун увидел то, чего не ожидал: ее взгляд стал пустым. Не злым. Не испуганным. Просто пустым. Как будто перед ней никого не было. Как будто он был стеклом, стеной, воздухом. Она отвернулась — не резко, не демонстративно, а просто потому, что он не заслуживал большего внимания.
И продолжила разговор со свидетелем.
У Молчуна внутри что-то перемкнуло. Он продолжал стоять у стены, но теперь смотрел на нее иначе. Не как на объект наблюдения. А как на женщину, которая только что дала ему понять: ты для меня — ничто.
Он не сводил с нее глаз весь остаток репетиции. Смотрел, как она смеется с другим. Как легко он касается ее руки, а она не вздрагивает. Как свободно двигается — совсем не так, как раньше, когда боялась каждого шороха.
Он подгадал момент, когда она осталась одна. Свидетель отошел к Яру, Ася что-то обсуждала с организатором. Лика стояла у столика с закусками, вертела в пальцах бокал с водой. Он подошел — не со спины, сбоку. Чтобы видела. Чтобы не дергалась лишний раз.
А она и не дернулась. Даже бровью не повела.
Он встал рядом. Не вплотную, но достаточно, чтобы обозначить: он здесь, он ее видит, он не уйдет. Она продолжала смотреть перед собой.
— Чего тебе? — спросила она. Голос был не испуганный. Вызывающий. Дерзкий. Такого он от нее не слышал никогда.
— Не бойся, — сказал он.
Она повернула голову. Медленно. Посмотрела ему прямо в глаза.
— Я и не боюсь. Мне нечего бояться. Я ничего не сделала.
Он выдержал ее взгляд. Пауза затянулась.
— Я знаю, — сказал он тише. Уже без обычной наглости. Без насмешки. Просто констатировал факт.
Она обернулась к нему полностью. Смотрела — изучающе, холодно, без тени страха.
— Та штучка, которая оказалась в твоей сумке, — сказал он. Слова давались непривычно. — Она была важна.
Лика чуть скривила губы.
— Мне плевать. Надеюсь, она стоила того.
Он нахмурился.
— Чего — того?
— Того, чтобы испортить человеку жизнь.
Он не ответил. Она отвернулась. Взяла бокал, сделала глоток.
Он замолчал. Она ждала — вызывающе, дерзко, что он еще скажет. Пауза затянулась.
— Раз все прояснилось, — сказал он наконец, — ты можешь не уезжать.
Она фыркнула. Коротко. Презрительно.
— Нет, спасибо. Мне здесь разонравилось.
— А учеба?
Она резко поставила стакан на стол. С таким стуком, что ближайшие гости обернулись. Ася подняла голову, Яр нахмурился. Лика этого даже не заметила.
— Переведусь. Возьму академ. Еще что-то придумаю. — Она смотрела на него в упор. — Тебя это как касается? Никак. Поэтому отвали уже от меня.
Она развернулась и ушла. Резко. Не оглянувшись.
Удивила так удивила.
Молчун не проронил ни слова. Не двинулся с места. Только глаза изменились — в них зажегся опасный огонек. Он вскинул голову, как будто принимая вызов. Челюсть сжалась. Желваки заходили под кожей.
Ладно.
Он не стал догонять. Не стал ничего говорить. Впереди была целая неделя — семь дней до свадьбы. Достаточно, чтобы придумать, как ответить. Он найдет способ. Не импульсивный — продуманный. Холодный. Такой, от которого она уже не отмахнется.
Потому что он — Молчун. И он никогда не оставляет долги неоплаченными. Особенно когда речь идет об ударе по самолюбию. Особенно когда этот удар нанесла рыжая малышка с веснушками.

----------

Глава 9. Охота

Глава 9. Охота
Глава 9. Охота
В нем проснулся азарт. Когда в третий раз за утро поймал себя на мысли, что проверяет сводки от наружки, — усмехнулся.
Накануне свадьбы безопасность усилили: банкетный зал, персонал, маршруты, гости. Молчун разруливал. Но даже в этом потоке его мысли то и дело соскальзывали на дерзкую версию конфетки.
Она жила в доме Зориных. Гостевая комната, второй этаж. Он знал расположение, знал охрану на воротах, знал, во сколько она встает — ему докладывали. Лично он туда не совался. Не по статусу. Да и незачем.
Его люди — привыкшие быть незаметными — сопровождали невесту Зорина и ее подружку по городу. Ася и Лика передвигались зигзагами: свадебный салон, ювелирный, кофейня, снова салон. Дегустация меню в ресторане — затянулась на три часа. Вечером — встреча с флористом. Отчеты ложились на стол каждый час. Где. С кем. Настроение. Молчун пробегал их глазами и откладывал. Ничего опасного. Ничего, что требовало бы его личного присутствия.
Но он все равно читал. И ждал следующего отчета.
Они снова мотались по городу. Эти поездки стали для Лики спасением. Они отвлекали. Не давали думать. Она крутилась в этом водовороте, как щепка, и это было лучше, чем сидеть одной в гостевой комнате и смотреть в потолок.
Ближе к вечеру Ася сказала:
— Заедем в «Арку». Яр там. Я ненадолго.
Лика не стала спрашивать зачем. И так понятно — они любили друг друга, и любая свободная минута была поводом увидеться. Она просто кивнула. «Арка» так «Арка».
Она вошла в знакомые двери и на секунду замерла. Тот же полумрак, тот же запах кожи и табака, то же фортепиано. Ничего не изменилось. Кроме нее самой.
В прошлый раз она тряслась здесь от страха. Сейчас — прошла к барной стойке, села, попросила сок. Бармен — тот же, с лицом, которое ничего не выражает, — налил и отошел. Ася скрылась в глубине зала. Лика осталась одна. Достала телефон, уткнулась в экран.
Молчун появился неспешно — не ждал ее здесь, это было видно по тому, как он на секунду притормозил, заметив ее. Совпадение. Случайность. Он прошел к стойке. Сел не рядом, но достаточно близко, чтобы она чувствовала: он здесь и никуда не уйдет. Расположился так, будто у него весь день впереди.
Бармен потянулся за кофе. Молчун качнул головой:
— Иди погуляй.
Тот исчез мгновенно. Они остались одни.
Значит, будет разговор. Ну давай. Посмотрим, что ты скажешь на этот раз.
Лика покосилась на него — коротко, без эмоций, — и снова уткнулась в телефон. Первой она не заговорит. Он хотел — пусть начинает.
Он молчал минуту. Две. Она листала экран, не читая. Чувствовала его присутствие кожей — тяжелое, давящее. Но страха не было. Только раздражение.
— Ты сказала, я испортил тебе жизнь, — произнес он наконец. Голос был ровный, без насмешки. — Хорошо. Я признаю, что вышла ошибка. Я неправильно понял случившееся.
Она подняла глаза. Он смотрел на нее — серьезно, без ухмылки. Таким она его еще не видела.
— А теперь — что ты хочешь за это? Назови цену. Любую. Я заплачу.
Она моргнула. Не ожидала. Он не извинялся. Не оправдывался. Он предлагал сделку. В его мире все имело цену — и в этой ситуации тоже. Пусть назовет. Он заплатит.
Любую цену? А можно вернуть те месяцы, что я прожила в страхе? Можно стереть ту ночь, когда я рыдала в поезде? Можно забыть, как ты назвал меня шкурой? Нет? Тогда катись к черту со своей ценой.
Но ей не нужны были его деньги. Не нужны услуги. Но и принять, и отказаться — все означало, что она простила. Она не простила. А такое вообще прощают? И теперь сидит напротив и предлагает цену — будто у всего на все есть чек. Будто ее страх, ее слезы, ее бессонные ночи можно оплатить.
— Спасибо, мне ничего не надо, — сказала она. Сухо. Отрезала.
Он не двинулся. Продолжал сидеть, рассматривая ее — спокойно, методично, как будто у него было все время мира. Она считала минуты. Когда уже Ася выйдет? Может, пойти самой ее искать? Встать и уйти — но это будет похоже на бегство. А она больше не бегает.
— Разве тебе не нужны деньги? — спросил он.
Она вскинулась. Не сами слова задели — интонация. Эта непрошибаемая уверенность, как будто он знает про нее все. Что она без гроша, что перебивается чаевыми, что считает мелочь по вечерам. Что ей не на что жить. Он не спрашивал — он утверждал. И от этого хотелось то ли ударить его, то ли провалиться сквозь землю.
Она не провалилась. Взяла себя в руки. Посмотрела ему прямо в глаза.
— Тебя это не касается.
— Касается, — сказал он ровно. — Я же сказал: я признаю ошибку. Назови цену.
Она сжала челюсть. Он ждал. И от этого спокойного, уверенного ожидания внутри все закипало. Он правда думал, что все можно купить? Что ее унижение, ее страх, ее сломанная жизнь — это просто сумма? Что она сейчас назовет цифру, он переведет деньги, и они будут в расчете?
Она уже открыла рот, чтобы ответить, но тут из глубины зала вышла Ася. За ее спиной, как грозная тень, возвышался Яр. Ася окинула сцену взглядом — Лика с побелевшими костяшками, Молчун напротив — и ее глаза сузились.
Молчун заметил их приближение. Усмехнулся — коротко, уголком губ. Достал из кармана визитку, положил на стойку перед Ликой.
— Это мой личный номер. Пока ты в городе, звони в любое время. — Он поднялся, кивнул Яру и вышел, не оборачиваясь.
Ася подлетела к стойке.
— Что он хотел от тебя?
Лика смотрела на визитку — черную, матовую, без имени, только номер. Потом перевела взгляд на подругу.
— Долг предлагал заплатить.
— Что?!
— Не бери в голову. — Лика взяла визитку, повертела в пальцах. Хотела смять. Но почему-то не стала. Убрала в карман. — Поехали отсюда.
Она ему не позвонила. Разумеется. Визитка лежала в кармане. Лика сама не знала, почему не выкинула. Наверное, просто забыла. А он не оставлял ее в покое. Не преследовал — но появлялся. То тут, то там. На примерке платья — стоял у двери. На репетиции — у стены, со сложенными руками, «наблюдал». В кафе, куда они заехали после салона, — сидел через три столика и пил кофе, глядя в телефон. Ничего не говорил. Ничего не требовал. Просто присутствовал.
И ухмылялся. Чуть заметно, уголком губ. Так, будто говорил: я работаю. А ты — часть объекта.
Она пыталась игнорировать. Честно пыталась. Но его присутствие действовало на нервы — тяжелое, давящее, заполнявшее собой все пространство. Она не могла расслабиться. Не могла выкинуть его из головы. Невольно для себя она стала считать дни до торжества. Хорошо, что не часы.
И снова это чувство вины. Она не могла быть полноценной подружкой. Не могла искренне радоваться с Асей, обсуждать цветы и музыку. Потому что постоянно отвлекалась. Постоянно сканировала пространство. Искала его — чтобы знать, где он, и держать дистанцию. Это бесило.
Он и так не подходил. Не заговаривал. Не приближался. Так почему она глазами водит? Почему запоминает, где он стоял, что делал, во что был одет? Почему отмечает, что сегодня он без кофе, а вчера был в черной футболке, а не в рубашке?
Что за извращенная зависимость? — злилась она на себя. — Я должна его ненавидеть. Я и ненавижу. Тогда почему ищу?
В тот день они приехали проверить, как продвигается украшение зала. Расстановка столов, украшения, цветы — все еще было в процессе. Декораторы трудились, повсюду стояли коробки с гирляндами, лентами и незакрепленными композициями.
Тут Асе позвонили из салона: платье — произведение искусства, которое подгоняли под фигуру, — готово. Могут отправить доставкой, но только завтра утром. Ася закусила губу.
— Я сейчас съезжу и заберу. Оно же уже упаковано, я быстро.
Она посмотрела на Лику с тревогой — бросать подругу одну в этом хаосе явно не хотелось.
Лика усмехнулась:
— Ты хочешь быть везде и всюду. Поезжай спокойно, я тут присмотрю.
— Точно?
— Точнее некуда. Все, езжай.
Ася чуть не вприпрыжку пошла к выходу. Лика улыбалась ей вслед. Потом оглядела зал, выдохнула и принялась за дело.
Сначала она просто ходила, присматривала, задавала вопросы. Декораторы отвечали охотно — все-таки сторона заказчика. Объясняли, что и как крепится, где будет арка, где фотозона, где рассадка гостей. Лика слушала, кивала, а потом незаметно для себя втянулась. Захотелось помогать. Не просто стоять и смотреть, а делать что-то руками.
Она взялась за комнату для подарков — отдельное помещение рядом с основным залом. Нашла коробку с украшениями — те же цветы, что и в зале, те же ленты. Приставила стремянку, поднялась, потянулась, чтобы закрепить гирлянду.
Стремянка качнулась.
Лика ахнула, потеряла равновесие, пальцы соскользнули с перекладины — и она полетела вниз.
Но не ударилась.
Чьи-то руки поймали ее — жестко, крепко, без малейшего усилия. Она успела только вскрикнуть и зажмуриться. А когда открыла глаза — увидела его.
Молчун держал ее на руках. Сначала смотрел спокойно. Потом ухмыльнулся — медленно, довольно, как кот, которому в лапы сама упала сметана.
— Какая сладкая конфетка у меня в руках.
Ее как током прострелило. Это слово — «конфетка» — ударило под дых. Та самая ночь. Телескоп. Его голос над ухом. Все нахлынуло разом — и она стала вырываться.
— Я тебе не конфетка! Отпусти, гад!
Но что могла сделать маленькая Лика против такого амбала? Он только чуть подбросил ее — легко, играючи, — она повторно взвизгнула от неожиданности, и он снова поймал.
— Какие ты, оказывается, плохие слова знаешь, а, кроха?
Он сам не ожидал, что так повезет. Шел мимо — увидел открытую дверь. Чисто на инстинктах: почему открыта? Кто внутри? Заглянул — и замер. Конфетка. Стоит на стремянке, тянется куда-то, язычок высунула от усердия. И тут же — полетела. Он сорвался с места, еле поймал. А она вместо «спасибо» зашипела рассерженной кошкой.
Ну как тут не усмирить?
Она стала брыкаться — позиция была до отвращения неудобной: не оттолкнуться, не пнуть. Он держал ее легко, как пушинку, и ее отчаянные попытки вырваться выглядели жалко. Слону дробина.
Он перехватил ее за талию и поднял повыше — теперь она болталась в воздухе, совершенно беспомощная, а он держал ее на расстоянии и ухмылялся. Открыто, нагло, наслаждаясь ее бессилием.
— Не устала еще, конфетка?
Она зарычала. Он рассмеялся.
А потом — как будто специально прижал к себе и начал опускать. Медленно. Очень медленно. Ее тело скользило по его — плотно, неизбежно, сантиметр за сантиметром. Ее грудь коснулась его груди. Ее бедра — его бедер. Она замерла. Он тоже.
Повисла пауза. Долгая. Звенящая.
Она смотрела на него сверху вниз — губы приоткрыты, глаза расширены. Он смотрел на нее снизу — без ухмылки, без насмешки. Только темный, голодный огонь. Их лица были в нескольких сантиметрах. Она чувствовала его дыхание. Он — ее.
Что ты со мной делаешь? — билось у нее в голове. Почему я не могу оттолкнуть тебя? Почему мое тело...
Он видел ее мысли. Видел смятение в глазах. И не дал ей времени опомниться.
Его рука легла ей на затылок — властно, жестко. Он притянул ее к себе. И поцеловал.
Это был не поцелуй — обладание. Он не спрашивал. Он брал. Глубоко, жестко, стирая все границы. Она должна была оттолкнуть. Должна была закричать, ударить, вырваться. Но вместо этого — застонала. Тихо, жалобно, как от боли. И ответила.
Мир покачнулся. Он подхватил ее под попку — она сама обвила его ногами, сама прижалась теснее. Поцелуй становился глубже, жарче, отчаяннее — как будто они оба сорвались в бездну и теперь летели, не разбирая, где верх, где низ. Только он. Только она. Только этот момент — и ничего больше.
Она еле слышно застонала — и он прижал ее к себе еще крепче. Этого звука хватило, чтобы сорвать остатки контроля. Впервые в жизни Молчун потерял голову. Не просчитывал. Не анализировал. Не думал. Мир сузился до одной малышки — ее запаха, ее кожи, ее прерывистого дыхания.
Его руки трогали, вспоминали, сжимали. Губы исследовали нежные места на шейке, спускались ниже, к ключицам, к плечу. Она пахла чем-то легким, сливочным, сладким, до боли знакомым — собой. Он вдыхал ее, как воздух после долгой задержки дыхания, и не мог остановиться. Бог знает, до чего бы они дошли прямо в этой комнате — но в соседней что-то упало. Глухой громкий звук. Коробка или стремянка — неважно.
Она вздрогнула. Он напрягся.
Момент был потерян.
И вот тут она показала, что значит сопротивляться по-настоящему. Не брыкаться, как пять минут назад, — а рвануть изо всех сил. Он разжал руки — не видел уже смысла удерживать. Она отскочила, как ошпаренная. Глаза горят. Губы припухли. Волосы растрепаны. Он заметил отметины на ее шее — там, где только что были его губы. Постарался.
— Не подходи ко мне. Не смей.
Она вылетела из комнаты, хлопнув дверью.
Он остался один. Вдох. Выдох. Глубокое, тянущее чувство неудовлетворения разливалось по телу. Он хотел ее. До скрежета зубов. До боли. И она хотела его — он чувствовал это в том, как она отвечала, как льнула, как дрожала под его руками.
Она путала его. И это раздражало. Потому что он не привык, чтобы его путали. Раньше было просто: объект, цель, результат. А теперь — все стало сложно. Он привык, чтобы все было ясно.

----------

Глава 10. День свадьбы

Глава 10. День свадьбы
Глава 10. День свадьбы
Этот день настал. Ася была растеряна, напугана и перманентно впала в отчаяние — как и любая невеста. Лика поила ее водой, поправляла фату и повторяла: «Ты самая красивая, ты самая счастливая, ты справишься».
И она справилась. Все пошло по плану: загс, роспись, фотосессия. Ася сияла, Яр вообще кроме нее никого не замечал. Лика смотрела на них — и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Вот и все. Она сделала то, что должна была. И сразу после торжества — билет на поезд. Она не хотела задерживаться здесь ни днем, ни часом. Молодые должны быть вместе: у них сборы в свадебное путешествие, у них своя жизнь.
Свидетель Павел оказался очень учтивым молодым человеком. Умело и вежливо ухаживал — подливал шампанское, приносил закуски, приглашал танцевать. Лика принимала ухаживания. Не потому что он ей нравился — просто это было приятно. Просто это отвлекало. Просто с ним можно было не думать.
И она принципиально не смотрела по сторонам. Не выискивала глазами высокую фигуру в черном. Не проверяла, где он стоит и что делает. Не гадала, почему он не подходит. Ей было все равно.
По крайней мере, она очень старалась убедить себя в этом.
Никто и не заметил, как молодые исчезли. Просто в какой-то момент их не оказалось за столом — и музыка играла уже без них. Банкет продолжался: гости танцевали, официанты разносили десерты, кто-то уже начал петь караоке. Лика стояла у колонны и смотрела на все это с чувством выполненного долга. Все. Хватит. Пора переодеться — и на поезд.
Сумка со всем необходимым ждала в одной из подсобных помещений ресторана — она договорилась с администратором еще утром. Лика проскользнула туда, стараясь ни с кем не пересекаться. Стянула платье подружки невесты, надела простые джинсы и кроссовки. Стало легче дышать. Но на выходе у двери ее догнал Павел.
— Лика! Вот ты где. — Он улыбался, чуть запыхавшись. — Я думал, может, прогуляемся после банкета? Или покатаемся по городу? Ночной город — это красиво. — Он был смущен. — И я бы хотел продолжить общение.
Она посмотрела на него — открытый, приятный, безопасный. И покачала головой.
— Я сегодня уезжаю.
— Как уезжаешь? Куда?
— Домой. Вернее, не домой. Неважно. У меня билет на поезд. Мне пора в общем.
Павел хотел что-то сказать — и осекся. Его взгляд метнулся за ее плечо. Лика обернулась.
В коридоре стоял Молчун. Плечом к стене. Руки в карманах. Смотрел на них — на Павла, на нее, на расстояние между ними. Спокойно. Слишком спокойно. Так, что воздух в коридоре стал тяжелым.
— Я провожу, — сказал он. Не спросил. Не предложил. Сообщил.
Павел перевел взгляд с Молчуна на Лику. В его глазах мелькнуло понимание — и он отступил.
— Ну... тогда удачи. Был рад познакомиться.
И ушел. Быстро. Очень быстро.
Лика осталась один на один с Молчуном. Коридор был узкий. Он заполнял его целиком. Она сжала ручку сумки.
— Я не просила меня провожать.
— А я не спрашивал. У меня приказ проводить. И твой билет тоже у меня.
Что тут скажешь, спорить с ним в узком коридоре было все равно что биться головой о стену. Бесполезно и больно. Она сжала зубы и пошла к выходу. Он — за ней.
Машина ждала у служебного входа. Он открыл ей дверь. Она села, не глядя на него.
Первые минут десять она следила за дорогой. Улицы были знакомые, маршрут правильный. Потом напряжение этого дня навалилось разом — беготня с утра, волнение за Асю, банкет, шампанское, Павел, Молчун. Глаза закрылись сами. Она даже не заметила, как провалилась в сон.
Ей казалось, она дремала всего несколько минут, но когда проснулась — за окном было темно. Очень темно. Ни фонарей, ни вывесок, ни городских огней. Только редкие силуэты деревьев и пустая трасса.
Она резко выпрямилась. Сердце забилось где-то в горле.
— Ты куда меня везешь?!
Молчун не обернулся. Руки спокойно лежали на руле.
— Подальше.
— Что?!
Она вцепилась в ремень безопасности. За окном пролетали темные поля, редкие огоньки далеких фонарей. Ни одного указателя. Они за городом?
— Куда. Ты. Меня. Везешь.
На этот раз он все-таки повернулся. Посмотрел на нее — спокойно, без ухмылки.
— В одно место. Там тихо. Поговорим без свидетелей.
— Я не хочу с тобой разговаривать!
— А придется.
Она смотрела на него, хватая ртом воздух. Внутри боролись страх, ярость и — она не хотела это признавать — что-то еще.
Куда он меня везет? И главное — зачем?
— Да что тебе нужно от меня?!
Голос сорвался на крик. Она больше не сдерживалась. Вся эта неделя — его слежка, его появление в «Арке», его визитка, его руки, его поцелуй в той чертовой комнате — все взорвалось разом. Она кричала, уже не думая, как выглядит. Слезы текли по щекам, плечи тряслись. Это была настоящая истерика.
Он бросил на нее короткий взгляд — и свернул к обочине. Машина еще не до конца остановилась, а она уже дернула ручку, выскочила наружу и побежала. Обратно. По темной пустой трассе. Хоть куда угодно, только подальше от него.
Он не побежал следом. Не схватил. Не стал догонять. Просто сидел в машине и смотрел, как ее силуэт удаляется в темноте.
Она прошла метров пятьдесят. Сердце колотилось, в боку кололо, в кроссовок попал камешек. И тут она остановилась. Вспомнила про сумку. Сумка осталась в машине. В ней документы, деньги. Все. Куда она без них?
Она развернулась. Пошла обратно. Медленно, тяжело дыша. Подошла к машине. Рывком открыла дверь. Схватила сумку с сиденья. И бахнула дверью со всей дури. Так, что стекла задрожали.
Молчун даже не вздрогнул. Сидел, положив руки на руль. Он знал, что она вернется. Знал с той секунды, как она выскочила из машины. Она предсказуема в своей импульсивности — и он это использовал.
Она стояла у машины, прижимая сумку к груди. Он не торопил. Не смотрел на нее. Просто ждал. Тишина давила сильнее слов. Но через какое-то время, словно сжалился, опустил стекло и заметил:
— До города сто сорок километров, — сказал он. Ровно. Без эмоций. — Пешком не дойдешь.
Она не двигалась. Он все так же смотрел перед собой. Пауза затягивалась.
Я дернула дверь на себя и села. Резко, зло, всем весом. Дверью бахнула так, что у самой уши заложило. Как последний знак протеста.
Он покосился на дверь. Потом на нее. Потом завел двигатель. И тронулся с места, не сказав больше ни слова.
Она больше не задавала вопросов. Максимально, насколько это возможно на пассажирском сиденье, отвернулась от него. Поджала ноги, подложила сумку под голову, устроилась кое-как — и, кажется, снова задремала. То ли от усталости, то ли от опустошения после истерики, то ли просто потому, что спорить с ним было все равно что биться в закрытую дверь. Бессмысленно.
Молчун вел машину. Иногда косился на нее — свернувшуюся калачиком. Она спала. Или делала вид, что спит. Главное — она не кричала. Не пыталась выпрыгнуть на ходу. Ехала молча.
Трасса уходила в темноту. До пункта назначения оставалось еще полчаса.
Проснулась она от движения. Не от тряски в машине — от другого. Ее несли. Чьи-то руки держали крепко, уверенно, и она, еще не до конца проснувшись, поняла — чьи.
— Отпусти, — хрипловатым со сна голосом приказала она.
Он моментально исполнил. Но так, как умел только он: отпуская, провел ее телом по своему — медленно, плотно, сантиметр за сантиметром. Она охнула, отскочила назад, запнулась обо что-то — и чуть не упала. Он снова поймал. Ухмыльнулся.
— Конфетка, да ты на ногах не стоишь, а командуешь.
Она оттолкнула его. Отошла на шаг, на два. Огляделась.
Небольшой деревянный дом. Она стояла посреди комнаты. Просторной, с высоким потолком и большими окнами. За окнами — темнота, сосны, ветер. Внутри — ничего лишнего: широкий диван, стеллаж с книгами, стол, два стула. Чисто. Аккуратно.
— Где мы?
— Мой дом в лесу. — Он прошел к окну, отдернул штору, впустил лунный свет. — Здесь тихо.
Она стояла, прижимая сумку к груди. Он обернулся.
— Я включил колонку, через полчаса будет горячая вода и заодно еда.
Она молчала. Он не ждал ответа. Просто констатировал факт — так, как делал всегда. Не приглашал. Не уговаривал. Сообщал: вода будет. Еда будет. А она пусть решает сама.
Она все еще стояла у двери, сжимая сумку.
Он направился к двери, и она бросила в растерянности:
— Ты куда?
— В машину. Принесу вещи и продукты. — Он обернулся, окинул ее взглядом. — Я бы умылся на твоем месте. Ванна — вторая дверь.
Он кивнул в нужном направлении и вышел. Стоило двери закрыться, как она тут же сорвалась с места. Включила свет. Глянула в зеркало — и ахнула. Мама дорогая! Пугало с размазанной тушью и всклокоченными волосами. Она разобрала остатки прически, достала из сумки все необходимое и привела себя в порядок. Когда она вышла из ванны, Молчун уже хозяйничал на кухне — что-то грел в микроволновке, спокойно, буднично, как будто они приехали на уикенд.
Внутри у нее поднялся гнев. Он заметил — слишком хорошо он уже читал ее лицо.
— Вижу, готова ко второму раунду, — сказал он.
— Ну вот ты меня сюда привез. И что? Думаешь, я брошусь к тебе в объятия?
Он оценивающе посмотрел на нее. Медленно, откровенно, с ног до головы.
— Думаю, да. — И после секундной паузы: — Бросишься. Куда ты денешься.
Она вспыхнула.
— Не дождешься, — процедила она. — Говори, что хотел, и давай уже закончим этот балаган.
Он удивленно на нее посмотрел.
— Я уже сказал все, что хотел. Ты не услышала. Время разговоров прошло.
Сказал он все. Лика чуть не задохнулась от возмущения. «Ты меня интересуешь», «привыкай», «решай» — это все? Это он называет разговором?
— И что? Будешь держать меня здесь как зверушку? Год? Два?
Он усмехнулся. Медленно. С удовольствием. Как будто она только что подтвердила какую-то его мысль.
— Справлюсь гораздо быстрее.
Самоуверенный гад. У нее внутри все закипало. Он стоял напротив — огромный, расслабленный, довольный собой, — и она чувствовала себя мышью перед котом. Но мышь больше не тряслась. Мышь злилась.
— Справишься с чем?
— С твоей обидой. — Он смотрел на нее в упор. — Знаю прекрасное средство. Горизонтальные поступательно-толкательные движения.
Что?! Она вспыхнула так, что щеки загорели. Он это заметил — и ухмыльнулся еще шире.
— С ума сошел?
Он на миг задумался — театрально, явно играя на публику, — и ответил:
— Нет. Не сошел. А ты садись и ешь.
Во время их странной беседы он передвигался по кухне и успел приготовить быстрый ужин.
Она вздернула нос, развернулась и вышла с кухни. Не хлопнула дверью — просто ушла. Показать, что он ей не указ.
— Ну нет так нет... — донеслось ей в спину. Миролюбиво. Почти ласково.
Она вышла с кухни, кипя. Горизонтальные поступательно-толкательные! Нет, вы слышали? Хотя тело предательски помнило его руки и даже встрепенулось. Но Лика задавила эти мысли и пошла обследовать дом. Центральную комнату уже видела, в ванне и на кухне побывала. Заглянула в другую дверь — спальня. Кровать одна. Широкая, добротная. Села, попрыгала. Потом легла, уставившись в потолок.
Итак. Он меня увез. Запер в лесу. Пусть он думает, что контролирует ситуацию. А она ему эту ситуацию подпортит. Своим поведением. Своим равнодушием. Своей неприступностью. Пусть поймет, что не все в этом мире подчиняется его желаниям.
Параллельно она прислушивалась. Вот он прошел по коридору. Вот открыл дверь — кажется, вышел на улицу. Потом вернулся. Шаги тяжелые, уверенные. Она их уже узнавала. Полежала еще немного — и высунула нос из спальни.
Он сидел в кресле и читал. При свете торшера, спокойный, расслабленный, как будто весь этот балаган был для него обычным вечером. Услышал ее шаги — оторвал глаза от книги.
— Ужин на столе, если хочешь. Вода горячая уже есть.
Ага, уже полночь — самое время ужинать. Она фыркнула и молча удалилась. Достала из сумки пижаму — ту самую любимую, растянутую и самую удобную, которая есть у каждой девушки, которая совершенно не предназначена для соблазнения, — и гордо прошествовала в ванную. Теплая вода смыла усталость, но не злость. Та осталась — ровным, тлеющим угольком где-то под ребрами.
Натянула пижаму. Вышла — и прошла обратно в спальню с максимально независимым видом. Он даже глаз от книги не поднял. Ни взгляда. Ни ухмылки.
Ну и отлично. Она нырнула под одеяло, натянула его до подбородка. В доме было тихо. Только шум ветра за окном и редкие звуки его шагов. Она решила, что он поступил по-человечески: отдал спальню ей, сам будет спать на диване в гостиной. В конце концов, он же джентльмен. Ну, относительно.
Она ошиблась.
Она уже задремала, когда кровать прогнулась под тяжелым весом. Чьи-то руки нагло обняли ее, притягивая к себе. Она взвилась мгновенно — сон как рукой сняло.
— Ты что творишь?! — Она стала отбрыкиваться, колотить его по рукам, по груди, куда попало. — Отпусти!
— Давай спать, — сказал он. Спокойно. Как будто они уже сто раз так засыпали.
— Спи где-нибудь в другом месте!
Он даже не двинулся. Только вздохнул — искренне, почти обреченно.
— Ты видела этот диван? С моим ростом я не могу на нем спать. Он мне маленький.
— Это твои проблемы. Где хочешь спи.
— Этим я и занимаюсь. — Он чуть прижал ее к себе — не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала: не уйдет. — Конфетка, давай договоримся. Мы просто спим. Я обещаю не распускать руки. Но я все равно не уйду.
— Отпусти меня. Сейчас же.
Он отпустил. Сразу. Руки разжались, тяжесть исчезла. Она отодвинулась на самый край постели, повернулась спиной. Сердце колотилось. Она могла бы встать и уйти на диван — это было бы гордо, принципиально, правильно. Но сил не было. Да и откровенно глупо: если он захочет ее принудить, он сделает это в любом случае. С ней рядом или через весь дом — какая разница? Тягаться с ним в силе бессмысленно. Она это понимала.
Отодвинулась на самый край кровати, насколько было возможно. Лежала и настороженно прислушивалась. Он не двигался. Не пытался прикоснуться. Ничего подозрительного — только глубокое размеренное дыхание. Постепенно ее собственное сердце успокоилось. Минута. Две. Три. Она не заметила, как уснула.

----------

Глава 11. Капля за каплей

Глава 11. Капля за каплей
Глава 11. Капля за каплей
За ночь она все равно оказалась рядом с ним. То ли он притянул во сне, то ли она сама приползла — теперь уже не разберешь. Проснулась она от того, что ей тепло, уютно и чье-то сердце мерно бьется под ухом. Открыла глаза — и тут же отдернулась, как ошпаренная.
Он уже не спал. Лежал и смотрел на нее.
— Доброе утро, конфетка.
Она отскочила на другой край кровати, прижала одеяло к груди. Вспыхнула. Он ухмыльнулся, поднялся — не спеша, давая ей возможность в полной мере насладиться его обнаженным торсом, — и направился в душ.
Через полчаса он уже хозяйничал на кухне. Завтрак был готов — яичница, тосты, кофе. Она вышла.
— По правилам, — заметил он, ставя перед ней тарелку, — завтрак должна готовить ты.
— По каким еще правилам?
— Женщина кормит своего мужчину. — Он поставил перед ней тарелку. — Ему еще мамонта добывать и все такое... Ты разве не знала?
Она фыркнула. Снова. Кажется, это становилось ее любимым ответом.
Он пил кофе, стоя у окна. Потом сказал:
— Мне нужно по делам. Вернусь ближе к вечеру. В лес одна не суйся — заблудишься. Если что-то нужно, скажи сейчас, я куплю.
Она молча жевала тост. Он ждал. Она не ответила. Он кивнул — принял к сведению, — а потом от удовольствия аж закатил глаза.
— Просто в восторге от тебя. Тихая, молчаливая. Не женщина — мечта.
Она поперхнулась тостом. Он ухмыльнулся, взял ключи и вышел. Машина завелась и покатила по лесной дороге. Лика осталась одна. В чужом доме.
И что теперь делать? Не именно сейчас, а вообще? Она планировала уехать. Планировала забыть все, что случилось, и попытаться хоть как-то наладить жизнь. Теперь придется импровизировать. Но самое странное — она вдруг почувствовала какую-то определенность. Не радость. Не облегчение. Просто спокойствие. Словно кто-то взял и остановил бесконечный бег по кругу.
Странное состояние.
Она рассеянно помыла посуду. Заправила постель. Прошлась по комнате — от нечего делать. Книги на полке стояли ровными рядами: что-то по истории, что-то по механике, пара детективов, старый атлас. Она провела пальцем по корешкам. Потом подошла к окну. За стеклом — сосны, небо, тишина.
Надо написать Асе. Подруга наверняка волнуется. Она похлопала по карманам. Заглянула в сумку. Перетряхнула все, что было. Телефона не было.
Он забрал.
Вспыхнула мгновенно. Вот значит как. Свобода, значит. Тихая, молчаливая, мечта. А телефон — тю-тю. Ну, Молчун. Ну, погоди.
От нечего делать она нашла книгу — что-то приключенческое, с пожелтевшими страницами, — и улеглась читать. В целом книга была неплохая. Иногда ей было действительно интересно, и она проглатывала страницу за страницей. А иногда ловила себя на том, что не знает, что делать. Как реагировать. Продолжать ли свой молчаливый саботаж или устроить истерику? Смысла в истерике не было — он только развеселится. Молчать? Тоже не выход. Ладно. Посмотрим.
День тянулся медленно. Она то читала, то бродила по комнате, подбирала упавшие вещи, клала на свои места. То выходила на крыльцо, дышала воздухом, гуляла вокруг дома. За домом обнаружилась тропинка — едва заметная, утоптанная. Она пошла по ней и с удивлением вышла к реке. Небольшой деревянный пирс уходил в воду. Тихо, только птицы и шум ветра в кронах. С такого пирса, наверное, очень удобно рыбачить. Или поставить лежак и загорать. Интересно, он рыбачит? Она отогнала эту мысль — не хватало еще думать о нем.
И уж точно не собиралась ничего готовить (вспомнила его слова утром). Еще чего! Это не ее дом, она не обязана тут хозяйничать, и вообще — пусть не надеется.
Он приехал ближе к вечеру. Зашел с пакетами — продукты, какой-то сверток. Поставил на стол. Достал из кармана ее телефон.
— Держи, — он кивнул на сверток. — Если станет скучно, там ноутбук. Но предупреждаю сразу: такси в такую тмутаракань не поедет, а навигатор тут не работает, если надумаешь пешком.
Она с достоинством забрала телефон. Высокомерно кивнула. Развернулась и ушла в спальню — с прямой спиной и вздернутым подбородком.
Он проводил ее взглядом, усмехнулся и пошел на кухню. Через минуту оттуда донесся веселый мотивчик — он насвистывал какую-то незамысловатую мелодию. У него все хорошо. У него вообще всегда все хорошо.
Потом он заглянул в спальню.
— Я так понимаю, готовить ты не умеешь.
— Умею. Но не для тебя. — Или что он серьезно надеялся, что я буду ему готовить?
Он внимательно на нее посмотрел — и усмехнулся. Прямо как она сама сегодня. Усмехнулся и ушел, бросив через плечо:
— Понял тебя, принцесса.
Она осталась сидеть на кровати, чувствуя странное раздражение от того, что он использовал ее же оружие.
А через полчаса из кухни поплыл аромат жареного мяса. Такой, что у нее свело живот. Она вдруг вспомнила, что за весь день так и не поела. Не считая завтрака, который, кстати, приготовил он же.
Она продержалась еще минут десять. Потом вышла.
Он стоял у стойки и резал салат. Рядом — открытая бутылка виски, стакан, в котором плескалось совсем немного. Он пил и готовил. Увидел ее — кивнул на бутылку.
— Тебе налить?
— Давай. Наливай.
Она сама не ожидала от себя такой дерзости. Он налил — на два пальца. Она взяла стакан, посмотрела ему прямо в глаза и выпила залпом. Вытерла рот. Поставила стакан обратно.
— Еще.
— Ого. — Он приподнял бровь, но налил. Пододвинул к ней тарелку с мясом. — Принцесса принцессой, а пьешь как прапорщик.
Она не ответила. Вгрызлась в мясо, как голодная кошка. А оно было действительно вкусным — сочным, с корочкой, в меру соли и специй. Она не заметила, как съела половину. Разомлевшая после виски и сытая после мяса, она почувствовала себя... готовой к разговору.
— Что ты от меня хочешь?
Он отставил стакан. Посмотрел на нее — спокойно, без ухмылки.
— Конфета, ты же не маленькая. Понимаешь, чего мужчина ждет от женщины.
Она вспыхнула мгновенно.
— Ты серьезно?!
— Вполне. — Он подлил ей в стакан. — Я понимаю твою обиду. И признаю свою ошибку. Но что мешает начать все сначала?
Она опрокинула еще глоток. Злость придала смелости.
— То, что я не хочу. С тобой не хочу.
Он отпил из своего стакана. Не отвел взгляда.
— Ты обманываешь. Или себя, или меня.
Внутри у нее что-то взорвалось. Снова это его спокойствие. Снова эта непрошибаемая уверенность, будто он знает ее лучше, чем она сама.
— Иди ты на фиг, психолог! — выпалила она.
Он не обиделся. Даже бровью не повел.
— Я не психолог. Я заинтересованное лицо.
— Заинтересованное в чем? В том, чтобы затащить меня в постель?
— В том числе. — Он спокойно встретил ее взгляд. — Но не только. Я хочу, чтобы ты была со мной.
— В каком смысле — со мной?
— В прямом. Как моя девушка. Как моя пара.
Она замерла. Открыла рот. Закрыла. Потом тряхнула головой — то ли от выпитого, то ли от услышанного.
— Ты... ты вообще слышишь, что говоришь? Ты меня из города вышвырнул. Назвал шкурой перед этим. А теперь — «моя пара»?
— Да. — Он поставил стакан. — Я ошибся. Признаю. Но я не отказываюсь от того, что сделал. И не отказываюсь от тебя.
Она смотрела на него, хлопая ресницами. Виски туманил голову, но не настолько, чтобы не понимать: он серьезен. Абсолютно. Железобетонно.
Он уже видел: она слегка пьяненькая. Коллекционный виски — коварная штука. Мягко пьется, незаметно накрывает. Она и не заметила, как наклюкалась. Но ему это было даже на руку. Сейчас она выплеснет на него свою злость — и ей станет легче. Негативный заряд уйдет. И тогда — может, не сегодня, но скоро — они смогут поговорить нормально.
Он никуда не спешил.
После того спонтанного поцелуя перед свадьбой Яра он вдруг понял: больше не хочет ее цеплять. Не хочет провоцировать, загонять в угол, брать измором. Он не подросток. Ему не нужна игра. Хочет, чтобы она была с ним. Без условий. Без сделок. Без «назови цену».
Он подлил ей еще — совсем чуть-чуть. И замолчал. Молчание было долгим. Но она больше не злилась. Просто сидела, обхватив стакан, и думала. А он ждал. Он умел ждать.
Мысли текли вязко, перескакивали с одного на другое. Зачем я здесь? Почему не ушла, когда была возможность? Почему он так спокоен? И почему меня это бесит и одновременно... нет. Не одновременно. Просто бесит. Она так глубоко ушла в себя, что не заметила, как он поднялся.
Он подошел. Мягко — удивительно мягко для такого большого и тяжелого — взял ее за плечи и поднял со стула. Притянул к себе. Она не сопротивлялась — то ли от неожиданности, то ли от виски, то ли от чего-то еще.
— Давай так, — сказал он. Голос был низкий, спокойный. — Я тебя поцелую. Если не ответишь — завтра же утром отвезу на вокзал.
— Я, может, не хочу с тобой целоваться, — капризно протянула она.
— Вот это мы и проверим. — Он усмехнулся. И поцеловал.
Сначала — нежно. Простое прикосновение. И он снова почувствовал этот вкус. Сладость. Не приторную — тонкую, едва уловимую, как дорогой десерт, который хочется пробовать снова и снова. Его конфета. Его личный нектар. Сущая амброзия. Он отстранился на мгновение — и начал целовать ее лицо. Лоб. Виски. Скулы. Веки. Кончик носа. Каждое прикосновение сопровождалось тихим шепотом — он говорил что-то, но она не разбирала слов. Только интонацию. Нежную. Обволакивающую.
Это точно он? Молчун?
Я не собиралась ему отвечать. Вот нисколько. Ни капельки. Но то, что он делал, не поддавалось логике. Если бы существовал чемпионат мира по поцелуям, он бы его выиграл. Без вариантов. Его губы были сплошным соблазном, искушением, от которого подкашивались ноги. Она забыла, что злилась. Забыла, что обижалась. Забыла все.
Когда она еле слышно простонала, он тихо засмеялся — прямо в губы. Вот так, конфета. Вот так. Он чувствовал, как она тает, как ее тело льнет к нему вопреки всем обидам. И это было самым сладким — слаще, чем ее губы. Сладше, чем нектар. Она отвечала. Может быть, сама того не желая. Но отвечала.
Он отстранился и посмотрел на нее. Раскрасневшаяся. Смущенная. Растрепанная. Зацелованная. И расстроенная — от того, что не смогла устоять. Он тактично промолчал. Мужское самолюбие и так было восстановлено — без бахвальства. Просто констатация факта.
Продолжения ему хотелось безумно. Но в этот раз он не спешил. Не хотел утром слушать обвинения, что воспользовался ситуацией. Нет. Когда они снова займутся любовью, его конфета будет сама хотеть. И сама просить.
Он развернулся и спокойно отошел. Взял тарелки со стола, убрал остатки ужина, включил воду. Насвистывал веселый мотивчик — тот самый, что и раньше. Как будто ничего не произошло. Как будто он не целовал ее только что так, что у нее до сих пор колени дрожали.
Лика стояла, прижав пальцы к губам, и смотрела на его широкую спину, на то, как он трет тарелку губкой. Это было так нелепо, так обыденно и так... по-домашнему.
Следующий день они провели вместе.
Утро началось с того, что Молчун никуда не уехал. Лика вышла из спальни, еще сонная, и обнаружила его на кухне — он стоял у стойки и собирал корзину. Сыр, хлеб, фрукты, бутылка вина, плед.
— Мы куда-то едем? — спросила она.
— Нет. Мы идем. Тут недалеко.
Она хотела съязвить, но промолчала.
Через полчаса они уже сидели у реки на том самом пирсе. Он расстелил плед, разложил еду. Рядом лежали две удочки — на случай, если она захочет. Она сначала не хотела. Просто сидела, смотрела на воду и думала, как странно: еще неделю назад она тряслась от одной мысли о нем, а теперь — сидит рядом, ест его сыр и не боится.
Он подначивал словами — куда без этого. «Ты так и будешь сидеть, как статуя?» «Рыба сама себя не поймает». «Конфета, ты вообще удочку в руках держала хоть раз?» Но руками делал другое. Подложил ей плед, чтобы мягче сидеть. Налил сок, заметив, что она не хочет вино. Пошутил, что она предпочитает виски. Между делом отогнал комара, который кружил над ее ухом. Забота проявлялась в мелочах — и Лика это видела.
— Женя, — сказала она вдруг.
Он повернул голову. Не удивился. Но что-то в его глазах дрогнуло.
— Ты меня так первый раз назвала.
— А как мне тебя называть? Молчун? Это кличка.
— Женя лучше, — сказал он. — Называй так.
Вечером он жарил шашлыки. На веранде, прямо возле дома, был сложен каменный очаг — открытый огонь, решетка, мангал. Все очень удобно, очень уютно. Мясо шипело на углях, вино дышало в бокалах. Лика сидела в кресле, подобрав ноги, и смотрела на огонь. Она как будто попала в другой мир. Но все еще помнила, каким он может быть. Поэтому сильно не обольщалась.
— Какие у тебя планы? — спросил он. — На жизнь.
Она задумалась, глядя на угли.
— Скорее всего, пойду работать. Возьму академ.
— Не хочешь учиться?
— Наоборот. Хочу. Но в последнее время плохо учусь. — Она усмехнулась. — Не до того было.
Он кивнул. Понимал. И знал, что сам тому причиной. Она перевела взгляд на него.
— А у тебя какие планы?
Он пожал плечами.
— Как обычно. Жить. Работать. Но перед этим — убедить одну особу, что я искренне заинтересован в ней. И желаю возместить причиненный ущерб.
Она закатила глаза. Опять он со своей сделкой. Опять «возместить ущерб».
— А почему нельзя оставить все как есть? — спросила она. Голос дрогнул. — Я не хочу никаких отношений. Ни с тобой, ни с кем-либо еще.
— Никогда-никогда? — спросил он. И в его голосе не было насмешки. Только уточнение.
— Все, что я видела от мужчин, — это унижение. Я не хочу больше. Мне надоело.
Последние слова она проговорила почти шепотом. Он слушал. Внимательно. Не перебивал.
— Расскажи мне, — сказал он.
Она поджала губы. Сытая, слегка захмелевшая — выговорить то, что копилось годами, было почти физически больно. Но она выдавила:
— Сначала отец. С его правилами на грани садизма. За каждую провинность прилетало.
— Знакомая история, — тихо сказал он.
— Потом в школе... Мне нравился один. А потом оказалось — поспорил, что переспит со мной. Ухаживал, а когда понял, что не получит желаемого... — она замялась, — попытался силой.
— Урод, — сказал Молчун.
В этом слове не было агрессии. Только короткая, весомая оценка. Как будто он вынес приговор. Она даже чуть улыбнулась — невесело, но все же.
— Хорошо, что мимо проходил мужчина. Оттащил его от меня. Ему, конечно, ничего не было. Сын директора школы.
Молчун ничего не сказал. Только сжал челюсть. Если бы я был там, если бы я знал... Но он не был. И не знал.
— Потом придурок Тима. А потом...
— А потом я, — закончил за нее Молчун.
Она горько улыбнулась.
— Вот видишь. Не везет мне.
— А тот, на свадьбе? — спросил он. — Свидетель. Тоже к тебе подкатывал. Он тебе понравился?
Она пожала плечами.
— Понравился. И что? Он вежливый, внимательный... Кому бы он не понравился?
— Мне. Мне он совершенно не понравился.
Она засмеялась — от того, как ревниво это прозвучало. Он даже не скрывал.
— А я, по-твоему, какой? — спросил он.
Она внимательно окинула его взглядом. Долго. Он не торопил. Просто сидел напротив — большой, спокойный, открытый огонь отражался в его глазах.
— Ты... разный, — сказала она наконец. — Опасный. Иногда — пугающий. И я не могу тебе доверять.
Он кивнул. Принял.
Они посидели еще немного. Огонь догорал, вино кончилось. Он поднялся первым, собрал бокалы. Она — за ним. В доме он погасил свет на веранде, проверил замок. Она ушла в ванную первой. Когда она вышла, его не было в спальне. Слышала, как он ходит по дому — убирает, запирает. Потом стихло. Из душа доносился шум воды. Она юркнула под одеяло и притворилась спящей. Через несколько минут он вышел — в любимых черных боксерах, с влажными волосами. Лег рядом.
Это была третья ночь. Она уже не спорила, когда он ложился рядом. Просто принимала как факт: он будет спать здесь, она — у стены, а к утру они все равно окажутся вместе.
Через несколько минут он вышел — в одних черных боксерах, с влажными волосами. Она, как всегда, смущенно отвела взгляд. Но украдкой все равно смотрела. Его тело было красиво: сильное, здоровое, без пафоса. Широкие плечи, рельефные руки. Она одергивала себя и отворачивалась к стене, но картинка уже впечатывалась в память.
Но сегодня он решил что-то изменить. Лег не с краю, а точно по центру. Раскинулся, занял всю середину. Ей осталось два варианта: прижаться к стене или к нему. Она выбрала стену. Он не дал — протянул руку и притянул ее к себе.
— Эй! — пискнула она. — Ты что творишь?
— А какая разница? — спросил он. Голос был спокойный, сонный. — Все равно утром будешь лежать на мне. Так давай сразу.
Она открыла рот, чтобы возразить. И закрыла. Потому что разницы действительно не было. Каждое утро она просыпалась в его руках. Какая разница, когда это начнется?
Она перестала барахтаться. Вздохнула. Устроилась удобнее — на его плече, как привыкла. Закрыла глаза.
В конце концов, руки он не распускает. А на остальное... плевать.
Он лежал и чувствовал, как она расслабляется. Дыхание становилось ровнее. Капля за каплей. Уже не спорит. Уже привыкает. Уже засыпает в моих руках. Ему и не нужно было ничего больше. Достаточно того, что она здесь. Рядом. Теплая. Настоящая. Его. Почти.

----------

Глава 12. Стратегический ход

Глава 12. Стратегический ход
Глава 12. Стратегический ход
Завтрак начинался как обычно: он приготовил, она села за стол с видом «я все еще не обязана тебе помогать». Он налил кофе. Поставил тарелку. И сказал — спокойно, буднично, как о погоде:
— Я передумал. Не буду тебя держать здесь.
Она замерла. Вилка зависла в воздухе.
— Не после того, что ты вчера рассказала. — Он смотрел на нее без ухмылки. Просто констатировал. — Ты можешь остаться у Зориных, они будут только «за».
Неужели он меня услышал? Она отложила вилку. В горле что-то сжалось — не от обиды, от неожиданности. Она ждала давления, ждала новых провокаций, а он... отпускал?
— К Зориным — нет. Это слишком. Они только поженились.
— Тогда оставайся у меня.
Она подняла глаза. Он не шутил.
— Нет. Это неудобно. Это вообще выходит за рамки...
— Лика. — Он впервые назвал ее по имени. Не «конфета», не «кроха», не «принцесса». Просто Лика. И от этого стало почему-то труднее спорить. — Я не отступлюсь. Рано или поздно ты все равно окажешься в этой квартире. Со мной. Тем более за эти дни ты убедилась, что я не озабоченный маньяк и не нападу на тебя. Просто я даю нам время привыкнуть друг к другу. Я хочу заботиться о тебе. И буду. И будет хорошо, если ты сделаешь шаг навстречу.
Она смотрела на него. Как он это делает? Говорит спокойно, без напора, но каждое слово — как гвоздь. Не вытащишь.
— Ты необыкновенно самоуверен, — сказала она.
— Это твой ответ «да»?
Она вздохнула.
— Хорошо. Я поживу у тебя, пока не найду работу и квартиру.
— Хорошо, — согласился он.
Потому что за это время ты уже никуда не захочешь уходить, — подумал он, но вслух не сказал. Он вообще многое сегодня не говорил вслух.
Они приехали в его квартиру. Лика переступила порог — и замерла. В углу прихожей стоял ее чемодан. Тот самый, с которым она уезжала в спешке, с которым ее вышвырнули из города, с которым она вернулась.
— Ты что, заранее знал? — она развернулась к нему.
Он хмыкнул.
— Конфета, моя работа — просчитывать разные сценарии на несколько шагов вперед. А все твои сценарии ведут все равно ко мне.
Она закатила глаза. Но прошла в квартиру.
— А где я буду спать?
— Со мной, конечно. — Помолчал и лукаво добавил. — И я все-таки надеюсь, что когда-нибудь ты сама начнешь ко мне приставать.
Она фыркнула.
— Ага, мечтай.
— Без мечты жить невозможно скучно. Мечты озаряют светом наши жизни...
Она уставилась на него.
— Да ты поэт.
— Ага. — Он притянул ее к себе — легко, одной рукой, — и поцеловал в макушку. — Для тебя я буду кем угодно.
Она не ответила. Только покачала головой. Но когда он отпустил — не шарахнулась, как обычно. Просто стояла рядом. В его квартире. С чемоданом, стоявшим в углу, как будто так правильно. И странным, непривычным чувством, что все идет так, как должно.
— Мне надо по делам, — сказал он, застегивая рубашку. — Ты осваивайся пока. Пройдись по району, посмотри, что где. Булочная на углу, кофейня через дорогу, аптека рядом. Район хороший.
Женя переодевался на ходу: снял куртку, стянул футболку, пошел к шкафу за рубашкой. Он не прятался — да и она уже не отворачивалась так резко, как раньше. Он бросил на нее взгляд через плечо — проверял. Не шарахнулась. Не бросилась к двери. Стоит. Смотрит. Привыкает.
— А ты надолго?
— До вечера. Если что — звони.
Он достал из ящика комода запасные ключи.
— Теперь они твои.
Подошел к ней. Поправил выбившуюся прядь — легко, мимоходом, как будто они уже сто лет вместе. Задержал руку на секунду дольше, чем нужно, — проверил: не отшатнется ли? Нет. Он удовлетворенно кивнул и вышел.
Лика осталась одна. Прошлась по квартире. Вышла на балкон — телескоп стоял на прежнем месте. Она коснулась его рукой. Здесь все началось. А теперь я здесь живу.
Он поставил меня перед фактом. «Будешь жить у меня». Не спросил — хочешь ли ты? Просто сказал: так будет. И я... согласилась. Почему? Потому что это лучше, чем бежать? Или потому что я сама этого хочу? Я пока не знаю. Но мне здесь... спокойно. Впервые за долгое время.
Она посидела в телефоне, перекинулась парой фраз в чатах. Потом решила прогуляться.
Она шла медленно, рассматривала. Булочная — крошечная, с большим витринным окном и умопомрачительными ароматами. Кофейня — уютная, с плетеными стульями. Аптека, сквер с фонтаном, детская площадка. Тихо, зелено. Она зашла в кофейню, взяла капучино. Села у окна, смотрела на прохожих.
Я могу уйти. Прямо сейчас. Оставить ключи. Я могу просто не вернуться. Она отпила кофе. Но я не хочу. Не потому что боюсь его. Не потому что мне некуда идти. А потому что впервые за долгое время я чувствую себя... на своем месте. Как будто этот район, эта квартира, этот мужчина — они меня приняли. Не требуя. Не ломая. Просто приняли.
Она допила. Встала. Пошла в магазин. Купила продукты — не по списку, а по наитию. Сыр, помидоры, пасту, базилик. Бутылку вина.
Я не обязана. Он не просил. Но мне хочется. Странно — мне правда хочется приготовить для него. Увидеть его лицо, когда он войдет и поймет, что его ждут.
Квартира встретила ее тишиной. Она разложила продукты, засучила рукава. Чеснок зашипел на сковороде, запахло базиликом, томатным соусом. Она помешивала пасту и ловила себя на мысли, что ей... нравится. Не просто готовить. А готовить для него. Ждать его. Знать, что он придет, увидит, оценит.
Она уже заканчивала, когда в замке повернулся ключ.
Женя вошел и замер на пороге кухни. Она — у плиты, с небрежным пучком на голове, помешивает соус.
— Ого. А где моя конфета? — он огляделся демонстративно. — Тут какая-то женщина готовит ужин. Это точно моя квартира?
— Ты же говорил, что женщина должна кормить мужчину. Вот. Решила попробовать.
Он медленно снял куртку. Подошел ближе. Она наконец повернулась и заглянула ему в лицо — проверяла реакцию.
— А ты думал, что я не умею?
— Честно? — он чуть склонил голову. — Да. Но теперь вижу: ты полна сюрпризов.
Она хмыкнула и отвернулась к плите, пряча улыбку. Он еще секунду стоял, глядя на нее. Вот так. Моя конфета. Готовит ужин. И огрызается. Идеально.
— Что? Невкусно пахнет? — спросила она, видя, что он не спешит.
— Вкусно. Очень. Просто я не ожидал.
— Ну так мой руки и садись.
Ужин прошел почти в тишине. Она нервничала — то и дело бросала на него короткие взгляды: вкусно ли? не пересолила? Он ел с аппетитом, и это было лучшей похвалой. Когда тарелки опустели, он отложил вилку.
— Это лучший ужин за долгое время.
— Ты просто голодный.
— Нет. Я серьезно. Спасибо.
Она кивнула, пряча глаза. Ей было приятно. Очень.
Потом он мыл посуду. Она стояла рядом — хотела помочь, но он мотнул головой: «Готовила ты — мою я». Она не спорила. Просто стояла и смотрела, как его большие руки ловко управляются с тарелками. Он вытер руки полотенцем, повернулся — и оказался прямо перед ней. Близко. Она почувствовала тепло его тела. Он уперся руками в столешницу по обе стороны от нее — не запирая, но она оказалась в кольце его рук. Наклонился к уху.
— У тебя соус на щеке.
— Где?
Он не ответил. Вместо этого поцеловал — сначала в щеку, легко, почти невесомо. Она замерла. Он не отстранился. Его губы скользнули ниже — к уголку губ, к подбородку, к шее. Он ткнулся носом в ямочку за ухом, вдохнул. Она почувствовала его дыхание на коже.
— Балдею от твоего запаха, — прошептал он.
Она не дышала. Он отстранился — медленно, нехотя. Посмотрел на нее сверху вниз. Она покраснела — медленно, неудержимо. Он ухмыльнулся и отошел.
Капля за каплей.
Позже они сидели на диване: он с ноутбуком, она с книгой. Его рука легла на спинку дивана — за ее плечами. Не на плечо. Просто рядом. Но она чувствовала тепло. Он не давил. Просто был. И ей это нравилось.
Когда пришло время ложиться, она уже не спорила. Просто юркнула под одеяло. Он вышел из душа. Лег рядом. Обнял по-настоящему. Прижал к себе. Она почувствовала его дыхание на своей шее.
— Ты долго меня будешь использовать как одеяло? — его голос был хрипловатым, низким. — У меня есть еще другие функции.
Он чуть подался вперед — и она почувствовала. Отчетливо. Его желание. Твердое, как и все в нем. Сердце ухнуло в пятки. По телу разлился жар. Ей хотелось. По-настоящему хотелось. Но она еще не решила, что пора. Не сейчас. Еще не готова.
Она начала отползать — медленно, неуверенно.
— Я...
Он тут же притянул ее обратно.
— Ладно, ладно. Все. Я пошутил.
Она не двигалась. Он все еще держал ее, но уже без напряжения. Просто обнимал.
— Спи, конфета.
Она выдохнула. И заснула. Он снова отступил. Снова не стал давить. Я чувствую его желание — оно огромное, как и он сам. Но он держит себя в руках. Ради меня. Но пока не готова. Пока.
Он лежал и чувствовал, как ее дыхание становится ровным. Осторожно, чтобы не разбудить, высвободился. Пошел в душ. Ледяной. Стоял под струями, пока напряжение не спало.
Он вернулся. Лег чуть поодаль, чтобы не заморозить ее. Через минуту она, даже во сне, придвинулась ближе. Он улыбнулся. Закрыл глаза.
Утром они проснулись, как обычно, вместе. Ее голова на его плече. Его рука на ее талии. Она открыла глаза — и не дернулась. Просто посмотрела на него.
— Ты опять меня обнимаешь?
— Ты всю ночь на мне лежала. — Он зевнул. — Я сдерживался как мог.
— Герой.
— А то.
Она фыркнула. Но не спорила. Потому что это была правда.

----------

Глава 13. На пределе

Глава 13. На пределе
Глава 13. На пределе
Утро начиналось спокойно. Завтрак они не обсуждали — просто сложилось: иногда готовила она, иногда, как сегодня, — он. Женя стоял у плиты, переворачивая яичницу, когда она вышла из спальни. В футболке. И коротких шортах. Волосы еще влажные после душа.
Он обернулся на звук шагов — и замер. Взгляд скользнул по ее ногам, поднялся выше, остановился на лице. Она еще не до конца проснулась и не заметила, как он напрягся.
— Принцесса, — сказал он. Голос был ровный, но с хрипотцой. — Я, конечно, не против твоих красивых ножек, но я не железный.
Она подняла глаза — и увидела. Его взгляд. Дикий. Голодный. Такой, будто он сейчас наплюет на работу, на яичницу, на все — и набросится прямо тут. Она пискнула, метнулась в спальню, накинула халат, завязала потуже. Вернулась. Он все еще стоял у плиты. Плечи напряжены.
— Ты еще долго меня динамить будешь? — спросил он, не оборачиваясь.
— Ожидание праздника... — она запнулась, — лучше, чем сам праздник.
Он хмыкнул.
— Ага, ага. Я бы предпочел уже «праздник». Желательно — сегодня. Желательно — прямо сейчас.
Она покраснела. Он выключил плиту, положил яичницу на тарелку, поставил перед ней. Потом наклонился, чмокнул в лоб — быстро, почти по-деловому.
— Все, я ушел. От греха подальше.
Она выдохнула, когда дверь за ним закрылась. Я и сама скоро дымиться начну. Он прав. Сколько можно?
Она вышла из квартиры через час. Обычные дела: мусор, прогулка, может, зайти в булочную. Прошла мимо детской площадки, к арке, за которой была остановка. Мысли текли лениво — все еще крутились вокруг утра, его взгляда, его «я бы предпочел уже праздник».
Джип подлетел беззвучно. Она даже не услышала двигателя — только визг тормозов. Дверь распахнулась, из нее выскочили двое — крупные, коротко стриженные, с лицами, на которых читалось: «нам приказали — мы делаем». Один схватил ее за локоть. Второй уже открывал заднюю дверь.
Она даже не успела закричать.
А потом что-то случилось. Какие-то еще двое — откуда они взялись? — рванули наперерез. Крик, мат, короткая потасовка. Ее выдернули из рук первого, толкнули куда-то в сторону. Она ударилась плечом о стену, вскрикнула. Чьи-то руки подхватили ее — не грубо, но настойчиво.
— Бежим! Быстро! Сюда!
Она побежала. Не понимая, кто эти люди и куда они ее тащат. Хлопнула дверь машины. Взвизгнули шины. И только когда арка осталась позади, а сердце перестало колотиться где-то в горле, она смогла разглядеть своих спасителей.
Двое. Обычные на вид. Не бандиты. Один — суетливый, с бегающими глазами. Второй — помоложе, нервно крутил руль.
— Вы кто?!
— Не бойся, не бойся! — затараторил первый. — Мы не они! Мы тебя спасаем!
Они остановились в людном месте — на набережной, у фонтана. Тот, что был посмелее, повернулся к ней.
— Ты только не кричи, ладно? Мы реально тебя спасли. Те отморозки — они вообще непонятно кто. А мы...
Он замялся. Его напарник вздохнул и выпалил:
— Мы просто хотели поговорить с твоим мужиком. С Евгений Санычем, короче. Слушай...
Он затараторил. Они рассказали, что хотели работать с холдингом Зориных — поставлять комплектующие. Но служба безопасности их не пропустила. Не потому что жулики — просто бумаги не в порядке. Им отказали. А контакты Молчуна просто так не получить. Вот они и следили за его машиной. Увидели, что кто-то еще следит. Сначала не поняли, а когда те отморозки ее схватили — вмешались.
— Мы не бандиты! — горячился второй. — Мы просто хотели поговорить. А тут такое... Ну не давать же тебя в обиду.
Лика смотрела на них. Они не бандиты. Они просто два придурка, которые хотят работать. Она чуть не рассмеялась. Истерически.
— Ладно, — сказала она. — Дайте телефон. Я позвоню ему.
Женя снял трубку после первого гудка.
— Женя, — сказала она. — Я в порядке. Меня тут... спасли. Два человека. Они говорят, что хотели с тобой поговорить. Про бизнес. Они меня не трогали.
Тишина. Долгая. Потом:
— Где ты?
— На набережной. У фонтана.
— Дай трубку им.
Она передала. Тот, что был посмелее, взял телефон и начал что-то объяснять — быстро, сбивчиво. Она не слышала, что отвечал Женя. Но по тому, как побледнел говоривший, догадалась: ничего хорошего.
Через минуту он вернул ей трубку.
— Сказал, чтобы мы ждали. Он сейчас будет.
Он подлетел через десять минут. Не один — с парнями из охраны. Вышел из машины. Сначала — к ней. Взял за плечи, осмотрел. Лицо — каменное.
— Цела?
— Да.
— В машину.
Она села. Он не стал разбираться с теми двумя при ней. Коротко бросил охране: «Запишите, кто такие. Проверьте». Потом повернулся к спасителям:
— Если вы реально помогли — решим. Я буду должен. Но я все проверю. И если вы соврали хоть в чем-то — разговор будет другой. Поняли?
Те закивали так, что чуть шапки не слетели.
— Все, свободны. Завтра позвоню.
Они исчезли быстрее, чем она успела моргнуть. Женя сел за руль. И всю дорогу домой молчал. Только руль сжимал так, что костяшки побелели.
Дома он закрыл дверь. Не хлопнул — аккуратно, плотно, до щелчка. И замер на секунду, прижав ладонь к косяку. Лика стояла посреди прихожей и видела, как желваки ходят под кожей. Он был похож на зверя в клетке — ярость рвалась наружу, но он держал ее на коротком поводке.
Он разделся. Не глядя на нее. Повесил куртку. Прошел на кухню. Достал стакан, плеснул виски. Протянул ей.
— Выпей.
Она взяла. Сделала глоток. Он стоял напротив и сканировал ее — быстро, методично. Зрачки. Дыхание. Руки. Не трясутся ли? Не в шоке ли?
— Ты как? Сильно испугалась?
— Нормально. Уже все.
Он кивнул. Но не поверил. Она видела это по тому, как он продолжал на нее смотреть — слишком пристально, слишком напряженно.
— Мне нужно отлучиться. — Он поставил стакан на стол. — Я вернусь, и мы поговорим.
— Женя...
— Я быстро.
Он вышел. И только когда дверь закрылась, она поняла, что он не «отлучиться» пошел. Он пошел наказывать.
В спортзале клуба было тихо. Все уже знали. Знали, зачем он приехал. Знали, что будет. Пятеро из охраны стояли вдоль стены — те, кто отвечал за район. Те, кто должен был заметить слежку. Те, кто не заметил.
Молчун вошел, стаскивая рубашку. Ни слова. Ни крика. Только короткий кивок в сторону ринга. Один из парней вышел вперед. Остальные смотрели.
Это был не спарринг. Это было наказание. Он не калечил — он выматывал. Методично. Безжалостно. Парень держался сколько мог — минуту, две, три. Потом упал. Молчун кивнул следующему.
Через полчаса все пятеро лежали или сидели, привалившись к канатам. Он стоял в центре ринга, тяжело дыша. Пот стекал по вискам. Костяшки саднили.
— Больничный за свой счет, — сказал он. — Свободны.
И вышел, не оглянувшись.
Дома он появился часа через два. Лика сидела на диване, подобрав ноги. Он вошел, остановился в дверях гостиной. Костяшки были разбиты, на скуле — свежая ссадина.
— Ты подрался? — она вскочила.
— Тренировка.
— Женя...
Он подошел. Встал перед ней. Посмотрел сверху вниз — уже не диким взглядом, а усталым, но спокойным. Самое страшное он уже выплеснул. Теперь осталось только то, что было между ними.
— Я не могу тебя потерять, — сказал он. — Я не могу. Я чуть с ума не сошел.
Она смотрела на него. На его разбитые костяшки. На его усталые глаза. И вдруг поняла: он не просто хочет ее. Он боится за нее. По-настоящему. И от этого — странно — стало спокойно.
— Ты не потеряешь, — сказала она. — Я здесь.
Усталость еще держалась в плечах, в сбитом дыхании, но в глазах уже проступало другое. Голод. Тот самый. Дикий. Она узнала его — видела утром, когда вышла в коротких шортах. Только теперь он не сдерживался.
Она уже знала, чем закончится их разговор. «Праздником». Тем самым, которого он ждал. Тем самым, которого она сама хотела — уже давно, уже до дрожи. И теперь было не важно, кто первый. Кто к кому потянется. Кто сделает шаг.
Они сделали его одновременно.
Его руки сомкнулись на ее талии. Ее ладони легли на его плечи. Он притянул ее к себе — резко, жадно, будто ждал целую вечность. И поцеловал. Не как раньше — осторожно, с оглядкой. По-настоящему. Глубоко. С голодом.
— Праздник? — выдохнула она ему в губы.
— Праздник, — подтвердил он. И подхватил ее на руки.
Он донес ее до кровати. Не бросил — уложил. Опустил, как самое ценное, что у него было. И навис сверху — огромный, разгоряченный, со все еще сбитым дыханием.
— Я долго ждал, — сказал он. Голос был низкий, хриплый, почти рык. — Очень долго.
— Знаю, — прошептала она. — Я тоже.
И все. Дальше — только ощущения.
Он был жадным. Голодным. Казалось, он рычал — низко, утробно, как зверь, который наконец дорвался до самого желанного. Его руки не знали покоя: они гладили, сжимали, требовали. Он целовал ее везде — плечи, ключицы, грудь, живот. Как будто хотел запомнить каждый сантиметр. Как будто боялся, что она исчезнет.
Но она не исчезала. Она была здесь. Живая. Настоящая. И она не боялась. Ни капли. Ни его рыка, ни его силы, ни его голода. Она знала: он не сделает больно. Не теперь. Не ей.
Она мурчала. Тихо, довольно, как кошка, которую гладят. Отдавала, как могла — столько же, сколько он брал. Ее руки скользили по его спине, плечам, шее. Она прижималась к нему, успокаивая, принимая, обнимая. Она не сопротивлялась. Она отвечала.
И чем дольше это длилось, тем мягче становились его движения. Рык сменялся шепотом. Голод — нежностью. Он все еще хотел ее — до дрожи, до боли, — но теперь он еще и чувствовал. Ее. Каждое ее движение. Каждый вздох.
Когда все закончилось, он лежал, придавив ее своим весом, и не мог отдышаться. Она гладила его по голове — медленно, спокойно. Он повернул голову, поцеловал ее в ключицу. Потом в плечо. Потом в губы — легко, почти невесомо.
— Ну что, конфета. Праздник удался?
Она тихо засмеялась, уткнувшись носом в его плечо.
— Еще как.

----------

Бонус. Новая жизнь

Бонус. Новая жизнь
Новая жизнь
Утро теперь начиналось одинаково приятно: она варила кофе, он выходил из спальни, обнимал со спины, целовал в шею.
— Доброе утро, конфета.
— Доброе. Яичницу будешь?
— И тебя.
Она смеялась и отпихивала его локтем. Каждый раз у меня внутри что-то теплеет. Как будто я все еще не привыкла. Как будто это все еще чудо.
Ася пригласила их на ужин. Впервые — вчетвером. Лика волновалась: подруга до сих пор не приняла Молчуна.
За столом Ася наблюдала. Не говорила ничего плохого — но Лика чувствовала этот взгляд. Оценивающий. Настороженный. Она не верит. Пока не верит. Когда мужчины вышли на балкон, Ася пересела ближе.
— Ты счастлива?
— Да.
— Он тебя не обижает?
— Нет. Он другой. Совсем другой.
Ася покрутила бокал.
— Я помню, что он сделал.
— Я тоже. Но я его выбрала.
Я выбрала. Не потому что он идеальный. Не потому что он безопасный. А потому что он — мой. И я это знаю.
На балконе Яр протянул Жене бокал.
— Она тебя изменила.
— Знаю.
— Не потеряй.
— Не потеряю.
В прихожей Ася вдруг обняла Женю — коротко, неловко, но искренне.
— Если обидишь — уничтожу.
— Принято.
Лика смотрела на них. Вот так. Она приняла его. Не простила — но приняла. Ради меня. И он это понимает.

----------

Подарок

Подарок
Подарок
У моей конфеты день рождения. Через неделю. Она не говорила. Я сам знаю. Все про нее знаю. Кроме одного — что ей подарить, чтобы не банально.
Деньги — ерунда. Украшения — не носит. Кольцо — рано, напугаю.
Я сидел в офисе и откровенно тупил. И вдруг поймал себя на том, что верчу в пальцах скрепку — согнул в форме конфеты. Сам не заметил.
Конфета! Вот оно! Смешно. Я звал ее так, чтобы позлить. А теперь это ее имя. Только для меня.
В тот же день заказал у ювелира кулон. Золотой фантик с розовой эмалью. Внутри — розовый бриллиант. Редкий. Как она сама. Она поймет. Это не просто подарок. Так я ее вижу — настоящая драгоценность в изящной упаковке. Моя конфета. Мой бриллиант.
Через неделю она открыла коробочку. Посмотрела на кулон. Потом на меня.
— Конфета? Ты серьезно?
— Ты же моя конфета. Теперь официально.
Она засмеялась. И потом весь вечер трогала кулон, проверяла, на месте ли. А я смотрел на нее и думал: «Кольцо. Пора».

----------

Официально вместе

Официально вместе
Официально вместе
Он привез ее в лесной дом снова. Без предупреждения. Просто сказал: «Собирайся. У нас выходные». Она уже привыкла к таким сюрпризам и не спорила.
День прошел как обычно: гуляли до пирса, она кормила уток, он сидел рядом и молчал. Потом — ужин на веранде, вино, огонь в очаге. Все как всегда. Только он был странно задумчив. Она заметила, но не стала спрашивать. Решила — сам расскажет.
Так и произошло.
После ужина он подошел к ней, взял за руку. Молча. Она удивилась, но руку не отдернула. Он поднес ее ладонь к губам, поцеловал каждый палец — не спеша, по очереди. Она замерла. А потом раскрыл ладонь. Там оказалось кольцо. Тонкое, изящное, с редким камнем чистой воды. Без кричащей роскоши, но она слишком хорошо знала Молчуна, чтобы не догадаться о его стоимости. Кольцо точно подходило к ее кулону.
— Конфета, — сказал он. — Давай уже официально. Надоело, что ты мне никто по документам.
Она смотрела на кольцо. Потом на него. Он не улыбался. Ждал.
— Ты серьезно?
— А ты сомневаешься?
Она перевела взгляд на кольцо. Потом — на свои пальцы, которые он только что целовал.
— Ты узнал размер?
— Я все про тебя знаю. Не только размер пальца.
Она хмыкнула.
— Это прозвучало жутко.
— Зато честно. Так что с ответом?
— Да, — сказала она. — Конечно, да.
Он взял кольцо и надел ей на палец. Сам. Медленно, аккуратно, как будто делал самую важную работу в своей жизни. Подошло идеально. Он еще раз поцеловал ее руку — теперь уже поверх кольца.
— Вот теперь — отлично, — сказал он.
Она посмотрела на кольцо. Потом на него. Глаза защипало, но она не заплакала. Просто поднялась, обняла его за шею и уткнулась носом в плечо.
Он притянул ее к себе — крепко.
— Конфета моя. Документы надо подать как можно быстрее.
Вот он ее мужчина — прагматичный всегда. Она фыркнула.
— Это самое романтичное, что ты можешь сказать?
— Нет. Самое романтичное я скажу в загсе.

----------

У телескопа

У телескопа
У телескопаОн проснулся от того, что ее не было рядом.
Это был резкий толчок из сна — не мысль, а инстинкт. Так с ним бывало редко, только когда где-то рядом опасность. Он пошарил рукой по простыне. Пусто. Конфеты нет.
Встал. Нашел ее на лоджии. Она сидела на диване, закутавшись в плед, и смотрела на звезды через телескоп. Маленькая, теплая, живая. Он выдохнул — и только тогда понял, что не дышал.
— Не спится?
Его голос — хриплый со сна, низкий, тот самый, от которого у нее до сих пор мурашки по коже. Она повернулась и улыбнулась.
— Небо ясное. Иди сюда.
Он сел рядом. Она тут же прижалась к его плечу, как будто только этого и ждала. Он обнял ее, закутывая в плед вместе с собой.
— И что же, конфета моя, тебе мешает спать? Какие мысли?
— О том, что когда-то ты меня сюда привез, чтобы соблазнить. И у тебя получилось.
— Оу. — Он чуть усмехнулся. — Ты решила предаться романтическим воспоминаниям. Кстати, для исторической точности: я не соблазнял. Я действовал строго по плану.
Она фыркнула. Он поцеловал ее в макушку.
— План был так себе. Про реализацию вообще молчу. Но я рада, что ты его придумал.
Она повернула голову и посмотрела на него. Лунный свет падал на ее лицо, и он снова — в тысячный раз — подумал, что она самая красивая женщина на свете. Он наклонился и поцеловал ее. Медленно. Нежно. Без спешки.
Она ответила — сначала тихо, потом глубже. Плед соскользнул с плеча, но ей уже было не холодно. Его руки скользнули под ткань ее пижамы — теплые, знакомые, родные. Она выдохнула ему в губы:
— Ты же вроде спал.
— Уже нет.
Он уложил ее на диван — бережно, как всегда, подложив ладонь под голову. Звезды над ними были те же, что и в ту ночь, когда все началось. Только теперь она не боялась. Она не отводила взгляд. Она сама притянула его к себе.
— Я люблю тебя, — сказала она. Тихо. Просто. Как будто это было очевидно.
Он замер на секунду. Потом поцеловал ее — глубоко, жадно, с тем самым голодом, который никуда не делся за все это время.
— Я знаю, — прошептал он. — Я тоже.

----------

Я ошибся. Я заплачу 2

Я ошибся. Я заплачу 2
Дорогие мои! Я рада продолжить историю.
В ней мы встретимся снова с Женей и Ликой. А ещё у Жени есть брат Герман. Вы знали о нём? Ну вот, появился. И у него своя непростая ситуация.
Аннотация
Много лет назад Герман унизил, опозорил и растоптал ту, которая предала. Ударила самым больным способом — убила их ребёнка. Тогда он ушёл, чтобы не совершить глупость — едва сдержался, чтобы не убить её. Но теперь он вернулся, и кто сказал, что он простил? Нет. Теперь он будет мстить целенаправленно и хладнокровно.
Но что если он ошибся, и тому есть неопровержимые доказательства? Что тогда?
В один день Лиза потеряла всё. Любимого. Ребёнка. Мечты. Веру в себя. Она выжила, но стала тенью той женщины, которой была когда-то. Он вернулся, чтобы добить. А вместо этого — спас. Теперь она в его доме. В его власти. И не знает, к чему привидёт его шантаж. И что для нее страшнее его месть или забота.

----------

Глава 1. Белоснежка

Глава 1. Белоснежка
Пролог
Молчун сидел в своем кабинете. Перед ним на столе лежали сводки за неделю — цифры, отчеты, имена. Он сортировал их механически, фоном. Мысли были далеко.
Может, смотаться с конфетой в лесной домик? На пару дней. Подальше от города, от работы, от всего. Он представил, как она сидит на пирсе, болтает ногами в воде, щурится на солнце. Как он подходит сзади, обнимает. Как укладывает ее прямо на нагретые доски — и отлюбливает до полной потери осмысленного взгляда. Чтобы глазки стали расфокусированные, слегка удивленные — как он любил. Чтобы дышала часто и забыла, какой сегодня день.
Сладкие мысли о конфете прервал телефон. Экран засветился. На нем — одно слово.
Брат.
Молчун взял трубку. Не сразу. Секунду смотрел на экран, чувствуя, как внутри что-то подбирается — старая, забытая настороженность.
— Да?
В ответ — насмешливый голос. Знакомый до дрожи. Как будто он сам с собой говорит — тем же тембром, той же интонацией. Только жестче.
— Привет, младший. Как дела?
Молчун взял паузу. Ровно на три секунды. Откинулся в кресле. Голос — ленивый, почти скучающий.
— Зачем звонишь?
Снова смешок. Сухой. Холодный.
— Соскучился. Вот решил вернуться.
— Ну тогда заходи в гости.
Это не было приглашением. Скорее — предостережением. Заходи. Посмотрим, как ты теперь выглядишь. Посмотрим, зачем ты здесь. Молчун не знал, что у брата на уме, но знал точно: просто так Герман не вернулся бы. Никогда. Только не он, не тот, кто вычеркнул всех и вся из своей жизни, даже родных.
— Уже. Возле твоего клуба. Выходи, коли не шутишь.
Молчун положил трубку. Посидел секунду. Потом встал и вышел.
Он стоял у входа в «Арку». Огромный. Просто вепрь. Тот же рост, та же могучая отцовская порода — сразу видно, одной крови. Но выглядел он иначе. Жестче. Опаснее. Молчун знал: у него самого взгляд тяжелый. Но у этого — черная бездна. У таких нет стоп-кранов. Нет принципов. Нет тормозов.
— Ну здравствуй, младший, — сказал Герман.
Они не обнялись. Даже не пожали руки. Просто стояли друг напротив друга — два брата, две глыбы. Одинаково склонили головы, рассматривая друг друга — не как братья, а как соперники. Оба цинично улыбались. Словно зеркала. Кривые. Темные. Отражающие то, что оба хотели бы скрыть.
— Надолго? — спросил Молчун.
— Как пойдет.
— Где остановился?
— Пока нигде.
Молчун кивнул. Ни один мускул не дрогнул на лице. Но внутри что-то сжалось — глухо, неприятно, как перед боем. Он мне брат. Но с Ликой я его не познакомлю. И на свадьбу звать не буду. Никогда.
Глава 1. Белоснежка
Герман
Когда-то у него было все. Любимая. Невеста. Почти жена. Он даже кольцо присмотрел — простой ободок, какой смог бы оплатить с первой зарплаты после контракта. Они строили планы. Говорили о будущем и детях — смеясь, по вечерам, на съемной кухне, где пахло краской и ее духами. Он был готов свернуть горы. Ради нее. Все ради нее.
До того, как она перечеркнула их жизнь одним поступком. До того, как он узнал. До того, как поверил.
А ведь как красиво начиналось. Случайная встреча. Трамвай. Ей девятнадцать, ему двадцать пять. Она вошла на остановке — миниатюрная, темноволосая, с алыми губами и светлой, почти фарфоровой кожей. Белоснежка. Он так ее потом называл. Только он. Она обернулась — и все. Он пропал. Пропал в ту же секунду. Подошел. Заговорил. Она улыбнулась. И началось.
Они не ссорились. Ни разу. Она была легкая, смешливая, с кучей планов. Училась на престижном юрфаке — хотела стать адвокатом, строить карьеру, зарабатывать. Вот уже тогда и можно жениться, заводить детей. Наверное, это единственное, в чем они по-разному смотрели на их будущее. Герман хотел сразу семью и детей, она — сначала встать на ноги, а потом все остальное. Он слушал ее и улыбался. Но внутри скребло. Моя женщина не будет обеспечивать наше будущее. Это не по-мужски. Это вообще неправильно. И у них так не будет.
Один раз они поругались. Сильно. До крика. Он сказал, что хочет подписать контракт — служба в горячей точке. Хорошие деньги. Быстрые. Рисковые. Но это единственный шанс заработать на все: на свадьбу, ей на красивое платье, на ресторан, на первый взнос для квартиры. Она встала на дыбы: «Ты с ума сошел?! Там убивают!» Он ответил что-то резкое. Она — еще резче. Он бахнул кулаком по столу так, что она вздрогнула и замолчала. А потом хлопнул дверью. Он не спал всю ночь. Сидел у родителей на кухне, смотрел в темное окно. В голове крутилось одно и то же. Она не понимает. Не хочет понять. Я должен. Я мужчина. Он не мог иначе. Его так воспитали. Мужчина зарабатывает. Мужчина защищает. Мужчина кладет мир к ногам своей женщины — или он не мужчина вовсе. Переночевал у родителей.
А мириться было некогда. Он скрывал от нее, что уже подписал контракт. Тянул до последнего — боялся, что она заплачет, что попытается отговорить. А когда сказал — было поздно. Ссора. Ночь у родителей. А наутро нужно было явиться в военкомат. Иначе — срок. Он не успел. Ни обнять. Ни попрощаться. Ни помириться. Военкомат не ждет. Учебка не ждет. Она осталась там, а он — здесь. И между ними — ничего. Только недосказанное. Только хлопок двери. Только его решение, которое он принял за них обоих.
Но что-то скребло. Кусало. Жгло. Не мог он так уехать. Каким-то чудом, деньгами и связями выкроил неделю из учебки. Сорвался домой. Летел — и не знал, что уже опоздал.
В маленьком городишке все про всех знают. Новости разносятся быстрее, чем хотелось бы. Он еще не дошел до дома, а уже услышал. Сначала — шепот за спиной. Потом — прямой разговор. «Жаль, конечно. Твоя-то... сделала аборт». Он не поверил. Не мог поверить. Но видел сочувствующие взгляды. Слышал «а вот в наше время...». Соседи отводили глаза. Знакомые качали головами. Кто-то даже похлопал по плечу — мол, держись, парень. Не повезло.
Он шел и не чувствовал ног. В голове — пустота. Гул. Как после взрыва. Как она могла? Зачем? Мы же хотели. Мы же говорили о детях. Она улыбалась. Она хотела. Как? Он не находил ответа. Только этот гул. Только сочувствующие взгляды, от которых хотелось лезть на стену. Только шепот за спиной. Не повезло.
Он не поехал к родителям. Сразу — к ней. К ним. В их съемную квартиру, где все еще пахло краской и ее духами. Он бежал. Почти летел. В груди клокотало — не ярость пока, а что-то другое. Боль. Глухая, оглушающая. Боль предательства. Обида — жгучая, как кислота. Я же ради нее. Ради нас. Я же хотел как лучше. Чтобы у нее было все. А она... она взяла и перечеркнула. Как будто нас не было. Как будто меня не было.
Он ворвался. Дверь была открыта. Она стояла посреди комнаты — в халате, босая, с белым как мел лицом. В комнате был беспорядок. На полу — скомканные вещи. На столе — какие-то таблетки. Она подняла глаза — и он увидел в них то, что принял за вину. Страх. Растерянность. Молчание.
Молчит. Значит, правда.
И эта боль — его боль — разорвалась внутри. Превратилась в крик. Он не помнил, что кричал. Помнил только, как она пыталась что-то сказать — и не могла. Как хватала ртом воздух. Как слезы текли по щекам. Как он швырнул ее вещи на лестничную площадку. Как вытолкал ее — в халате, босую, — на лестничную клетку, потом из подъезда. Как соседи выглядывали из дверей. Как она стояла там, прижимая руки к груди, а он захлопнул дверь.
В тот же день он вернулся в учебку. Не потому что нужно было. А потому что если бы остался — он бы ее убил. Перешагнул черту. Ту самую, после которой нет возврата.
А потом — контракт за контрактом. Он совался в такие места, где выживают только отбитые. Где нормальные люди не ходят, не дышат, не живут. Где воздух пахнет кровью и соляркой, а ночью не спят — слушают.
Первые контракты были простыми. Он делал, что говорили. Не думал. Не рефлексировал. Боль глушил боевыми задачами — и она глушилась. А потом он начал думать. Начал учиться. Понял, что одной силы мало — нужны мозги. Нужны связи. Нужна стратегия. Он рос. Быстро. Жестко. Из исполнителя — в командиры. Из командиров — в теневые консультанты. Из консультантов — в человека, которому звонят, когда нужно решить проблему. Любую. Тихо. Без лишних глаз.
Деньги пришли. Связи — тоже. Он построил себя заново. Стал тем, кого уважают. Боятся. С кем считаются.
Но внутри ничего не потухло. Пожар, который она разожгла, не утих. Он разгорался — с каждым годом, с каждым контрактом. И однажды он понял: больше не помогает. Ни работа, ни деньги, ни риск. Он думал — отпустит. Не отпустило. Тогда он принял решение. Вернуться. Найти ее. И поставить точку.
Герман
Я навел справки. В городе она больше не жила. Уехала. Сразу после того, как я вышвырнул ее из дома. Покорять столицу. Все по плану. Карьера. Статус. Положение. Все, о чем она мечтала. Пожертвовала жизнью нашего нерожденного ребенка — и вот, получила. Я читал отчет и чувствовал, как внутри закипает ярость. Не горячая. Холодная. Та, что не выплескивается криком. Та, что ждет.
Мне потребовалось несколько часов, чтобы пробить все. Где работает. Где живет. По каким улицам ходит. Во сколько выходит из дома. Во сколько возвращается. Я знаю о ней все.
И скоро ее ждет сюрприз. Большой такой. В виде меня самого. Я предъявлю ей счет. За каждый год. За каждую ночь. За ребенка, которого она убила. Она заплатит. Сполна.
Лиза
Мне снова начали сниться кошмары. Точнее — сегодня ночью. Та самая ночь. Снова и снова.
Боль, терзающая тело. Не физическая — хотя и она была. Другая. Та, что глубже. Глаза, горящие от слез — я не могла остановиться, они текли и текли, как будто внутри что-то прорвалось. Горло, осипшее от крика — я звала его, я пыталась объяснить, но голос не слушался. Спазмы душили. Я хватала ртом воздух, а он смотрел на меня — и не видел. Не слышал. Он уже все решил.
И жуткая обида. Нет, даже не обида. Неверие. Как он мог? Как он мог так со мной? Выбросил. Растоптал. Унизил. При всех. Не дал сказать, что я ни в чем не виновата. Что я сама только узнала. Что ребенка больше нет — и я не знала о нем до того, как потеряла. А теперь еще и он. Мой любимый. Мой единственный. Ушел. Вернее — вышвырнул меня из своей жизни, как мусор.
Этот сон возвращается не в первый раз. Но сегодня — особенно ярко. Потому что вчера мне показалось, что я его увидела. На секунду. В супермаркете, куда обычно захожу после работы. Я замерла. Сердце пропустило удар. Но нет, наверное показалось.
Но та ночь всегда со мной.
Я не знала, что беременна. Мы поссорились сильно. Он ушел — хлопнул дверью. Я сходила с ума от тревоги. Где он? Куда? Я была против контракта — там, где каждый день мог стать последним. От нервов почти не спала. Не ела. В тот вечер набрала горячую ванну — думала, отпустит. Но вместо этого началось кровотечение. «Скорая». Больница. Врачи. Поздно. Я потеряла ребенка, еще не успев узнать о нем.
А потом — он. Вернулся. Ворвался. Кричал. Назвал убийцей. Соседи слышали. Полрайона слышали. Я стояла в халате, босая, с кровью на бедрах, и не могла вымолвить ни слова. Голос пропал. спазмы душили. Он швырнул меня на пол, вытолкал на улицу и ушел. Я осталась на пороге, под чужими взглядами.
Я не защищалась. Не могла. И это стало моим проклятием. Он поверил в мою вину, потому что я молчала. А я молчала, потому что была уничтожена.
Я никогда не возвращалась в родной город. Даже мысленно. Там все умерло. Я оставила там учебу, мечты, планы. Все, чем была. Все, чем хотела стать. Воспоминания — табу. Я их не трогаю. Не перебираю. Не думаю. Пока вчера мне не показалось, что я увидела его. И с той секунды прошлое снова со мной. Внутри. Под кожей.

----------

Глава 2. Месть

Глава 2. Месть
Глава 2. Месть
Устроиться в компанию, где она работала, с его связями оказалось не проблемой вообще. Никаких собеседований, никаких лишних вопросов. Просто звонок нужному человеку. Просто «нам нужен начальник службы безопасности». И вот он уже сидит в кабинете, просматривает документы. Знакомится с персоналом. Заочно.
Он открыл ее досье с предвкушением. Медленно. Смакуя. Сначала — краткое резюме. Должность. Стаж. Показатели. Торговый представитель. Перевыполнение плана каждый месяц. Ни одного взыскания. Лучший сотрудник. Он читал и усмехался. Все по плану. Все, как она хотела. Карьера. Только почему не адвокат? Что случилось, Белоснежка?
А потом он открыл страницу с фото. И усмешка сползла.
Ничуть не изменилась. Такая же до одури красивая. Простое фото не могло передать глубины ее глаз — он знал это, потому что помнил. Помнил, как они смотрели на него — сначала с любовью, потом с ужасом. Помнил, как она улыбалась. Помнил каждую чертову деталь: родинку над губой, изгиб бровей, то, как она щурилась, когда смеялась.
Ему даже показалось, что она еще больше похудела. Болезненная хрупкость проглядывала даже сквозь это строгое, казенное изображение. Он помнил, как ее стройная фигурка зацепила его в том трамвае. Как она обернулась. Как он пропал в ту же секунду. Первая встреча. Роковая.
Теперь он смотрел на фото и жалел. Жаль, что она не постарела. Не подурнела. Не стала весить центнер. Может, тогда его демоны натешились бы и успокоились. Может, он смог бы просто уволить ее — и забыть. Но нет. Она стала еще красивее, дрянь. И демоны внутри него оскалились. Пожар разгорелся с новой силой.
Он еще не видел ее живьем. Но уже готовил план. И скоро она узнает, кто стал ее новым начальником службы безопасности. Она заплатит. За все.
Лиза
В то утро все было как обычно. Я припарковала машину на своем месте — крайнее слева, под старым кленом. Охранник на воротах махнул рукой, я улыбнулась в ответ. На ресепшене девочки щебетали о чем-то своем, я перекинулась с ними парой слов — про погоду, про пробки, про то, что кофе в автомате опять невкусный. Все как всегда.
Я прошла в свой отдел. И тут — новость.
— Новый начальник безопасности, — выдохнула Ленка, прижимая телефон к груди. — Девочки, я его видела! Высокий, красивый, могучий. Чертовски горяч.
— Откуда знаешь, что горячий? — фыркнула Марина.
— По глазам. У него такие глаза... темные. Как будто он все про тебя знает.
Девицы тут же начали наводить марафет. Кто-то достал помаду, кто-то поправлял прическу. Я посмеивалась, глядя на них. Пусть. Им весело. Мне-то что.
Ровно до того момента, как меня не вызвали.
— Лиза, тебя ждут. Новый начальник безопасности вызывает к себе.
Я нахмурилась. Новый начальник? Меня? Зачем? Я перебирала в голове: план в порядке, жалоб нет, документы заполнены и подписаны. Ничего такого, за что могли бы вызвать. Но вызывают — значит, надо идти.
Просторный холл перед кабинетом начальника службы безопасности — светлый, с панорамными окнами и мягким серым ковром, в котором тонули шаги. Вдоль стены — ряд кожаных стульев. Там уже сидели несколько человек — такие же озадаченные, как и я. Мы переглядывались, пожимали плечами. Ждали.
А потом вышел он. Высокий, молодой, похожий на военного — пусть и в штатском. Короткая стрижка, прямая спина, цепкий взгляд. Он назвал мою фамилию.
— Пройдите.
Я поднялась. Поправила блузку. Нацепила привычную улыбку — ту самую, которую надевала каждое утро. Вежливую. Ровную. Ничего не значащую. И вошла в кабинет.
Он сидел за столом. Огромный. Тяжелый. С темными глазами, которые я узнала в ту же секунду. Те самые. Которые смотрели на меня с любовью. Которые смотрели на меня с ненавистью.
Герман?!
Воздух исчез. Просто — разом. Я не успела ничего сказать. Даже вскрикнуть. Комната покачнулась, и все пропало. Тьма. Тишина. И его глаза — последнее, что я видела перед тем, как провалиться в обморок.
Герман
Она вошла. С привычной улыбкой и даже открыла рот, чтобы поздороваться. И тут же осеклась. Замерла. Узнала.
В ее глазах мелькнул испуг. Нет — ужас. Чистый, животный, тот самый, который нельзя подделать. Я увидел его — и внутри что-то довольно оскалилось. Игра началась. Вот он, первый бонус. Маленький. Но приятный.
Я ждал продолжения. Ждал, что она закричит. Отшатнется. Попытается убежать. Но она просто... погасла. Глаза закатились, ресницы дрогнули — и она рухнула. Без звука. Без крика. Как подкошенная.
Я даже не успел насладиться.
Разочарован. Слегка. Я думал, у нее больше выдержки. Думал, она хотя бы попытается защищаться. Но нет — просто выключилась.
Я поднялся. Подошел. Посмотрел на нее сверху вниз. Она лежала на полу — тонкая, бледная, с разметавшимися волосами. Белоснежка.
Я наклонился. Подхватил ее на руки. Черт. Она почти ничего не весила. Я пересек кабинет в три шага и бросил ее на диван. Не церемонясь. Не укладывая. Просто бросил.
Он вызвал ее не для дела. Он вызвал ее, чтобы она увидела. Узнала. Поняла: это не случайность. Это он. Ее новый начальник. Он хотел увидеть, как она испугается. Как задрожит. Как застынет от ужаса.
Теперь сидел и смотрел. Ждал, когда очнется. Пусть приходит в себя. И когда откроет глаза — первое, что увидит, будет мое лицо.
Через полчаса ему надоело ждать. Она лежала на диване, тонкая, бледная, и даже в обмороке хмурилась — будто и там, в темноте, ей не было покоя. Он поднялся. Достал из аптечки нашатырь. Сунул ей под нос.
Она яростно завозилась. Закашлялась. Распахнула глаза — и первое, что увидела, было его лицо. Огромное. Каменное. С темными глазами, в которых не было ничего.
— Ты? — выдохнула она. Голос был хриплый, неверящий. Как будто она еще надеялась, что это сон.
— Не «ты», а «вы». — Он выпрямился. Голос — сухой, официальный. — Я теперь твой начальник.
Он отошел от дивана. Сел обратно за стол. Открыл папку — будто ничего не произошло.
Она завозилась, пытаясь сесть. Ее снова повело — голова закружилась, комната поплыла. Она вцепилась в подлокотник. Он не двинулся. Не помог. Просто смотрел. Ждал. Наблюдал, как она справляется с дурнотой сама.
— Можно воды? — голос был тихий.
— Нет. Нельзя. — Он даже не поднял глаз. — Мне необходимо познакомиться с другими сотрудниками. Некогда любезничать. Возвращайся на рабочее место и готовься.
Она замерла. Готовься? К чему? В голове — туман, сердце колотится где-то в горле. Она ничего не понимала.
— К чему готовиться?
Он поднял глаза. И ухмыльнулся. Медленно. Холодно. Так, что у нее внутри все оборвалось.
— К личному аду.
Он нажал кнопку на столе. В дверь заглянул помощник — тот самый, похожий на военного.
— Проводи. — Герман кивнул на Лизу.
Помощник шагнул вперед. Она поднялась сама — не хотела, чтобы ее трогали. Пошла к двери на ватных ногах. И только в коридоре, когда дверь за ней закрылась, поняла: он не шутил. Он здесь. Он — ее начальник. И это только начало.
Лиза вернулась в свой отдел на ватных ногах. В висках стучало. Перед глазами все еще стояло его лицо — каменное, чужое, с жесткой ухмылкой.
Девчата окружили ее сразу. Ленка подлетела первая, глаза горели:
— Ну?! Какой он? Правда классный? О чем говорили? Что ему нужно?
— Да... — выдавила Лиза. Губы слушались плохо. — Высокий. Серьезный. Новый начальник. Ничего особенного.
— Ничего особенного?! — Марина всплеснула руками. — Ты сама не своя! Бледная, как мел. Он тебя что, уволил?
— Нет. Просто... душно там. Голова закружилась.
— Тебе плохо?
— Ерунда. Уже прошло.
Она улыбалась. Кивала. Что-то отвечала. А внутри билась одна мысль: он здесь. Он пришел. Тот, кто вышвырнул меня из дома, из своей жизни. Кто обещал любить, защищать. Но даже не слышал ее, не дал сказать слова. Не утешил, а добил. Для нее он — палач. И она не забудет. Не простит. Ни через год. Ни через десять. Никогда. Не после того, что он с ней сделал. Не после того, кем она стала.
Кое-как она досидела до обеда. Потом собралась. График у нее был гибкий — сегодня она точно не работник. Никому ничего не объясняла. Просто взяла сумку и вышла.
Дома было тихо. Слишком тихо. Она закрыла дверь на замок. Прислонилась к ней спиной. Постояла. Потом прошла в комнату и села на диван. Прямо в пальто. Прямо в обуви. Просто сидела и смотрела в одну точку на стене.
А потом ее накрыло. Паническая атака.
Сначала — дрожь. Мелкая, противная, откуда-то изнутри. Пальцы задрожали. Потом — плечи. Она обхватила себя руками, но это не помогало. Дыхание сбилось. Воздух стал густым, вязким — она пыталась вдохнуть и не могла. Сердце заколотилось так, будто хотело вырваться из груди. Оно билось где-то в горле, в висках, в ушах — громко, оглушительно.
Она сползла с дивана на пол. Прижала колени к груди. Раскачивалась — вперед-назад, вперед-назад. Слезы текли сами, беззвучно, а потом она уже не могла их остановить. Рыдания душили. Она хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. В голове — ни одной связной мысли. Только его глаза. Только его голос. «К личному аду».
Она не знала, сколько это длилось. Минуты? Часы? Время исчезло. Была только она — и этот ужас, который снова стал реальным. Который сидел теперь в кабинете в конце коридора. Который стал ее начальником. Который никуда не уйдет.
Когда слезы кончились, она так и осталась сидеть на полу. Опустошенная. Выжатая. С пустотой внутри.
Первый ход Герман сделал уже на следующее утро. Еще до планерки по офису поползли слухи: новый начальник безопасности вводит новую систему. GPS-навигация на всех машинах. Специальное оборудование, которое будет передавать местоположение каждого торгового представителя в режиме реального времени. И — вишенка на торте — система экстренной связи, чтобы в любой момент можно было выйти на сотрудника не только по телефону. Девиз: «Максимальная прозрачность».
Отдел гудел, как потревоженный улей.
— Вы понимаете, что это такое?! — Ленка стояла посреди кабинета, размахивая телефоном. — Это слежка! Самая настоящая! Он будет знать, где мы находимся в любую минуту!
— И не только где, — подхватила Марина. — Теперь каждый должен отчитываться за крупных клиентов! Как те себя вели при встрече, как реагировали, на какие аргументы согласились. Вы слышали? Мы теперь шпионы! Доносчики!
— Это бред! — кто-то бросил с места. — Мы торговые представители, а не агенты под прикрытием!
— Мы не согласны! — поддержали еще несколько голосов. — Пусть забирает свою систему и катится обратно!
Лиза сидела за своим столом, обхватив кружку с кофе. Перед глазами до сих пор стояло его лицо. «К личному аду». Вот, значит, что это было. Ад начался. Методично. Холодно. Как он и обещал.
— Лиза, ну скажи ты! — Ленка повернулась к ней. — Ты же у нас самая разумная. Это же бред, да?
Она подняла глаза. Все смотрели на нее. Ждали.
— Это новые правила, — сказала она. Голос звучал ровно. Почти спокойно. — Они непривычные. Неудобные. Но мы давно работаем, у нас хорошие показатели. Мы справимся. Это всего лишь... новые правила.
— Правила?! — Марина всплеснула руками. — Да это тотальный контроль!
— Мы справимся, — повторила Лиза, хотя сама не верила в это.
В отделе повисла тишина. А потом Ленка вдруг выпалила:
— Тогда ты и иди к нему! Ты у нас самая спокойная. Самая профессиональная. Скажи ему, что мы не согласны! Что так нельзя!
— Да! — подхватили остальные. — Пусть Лиза идет! Она сумеет! Она кого угодно убедит!
Лиза почувствовала, как внутри все похолодело. Нет. Только не это. Только не к нему. Только не наедине. Но было уже поздно. Коллеги смотрели на нее с надеждой. И отказать она не могла. Потому что они не знали. Никто не знал. Для них он был просто новым начальником. А для нее — личным адом, в который она должна была войти добровольно.
Она еще смотрела на лица коллег — взволнованные, надеющиеся, — когда телефон на ее столе ожил. Экран засветился, и ровный мужской голос — тот самый, что вчера назвал ее фамилию в предбаннике, — произнес:
— Вас ожидают в кабинете начальника службы безопасности. Немедленно.
В отделе повисла тишина. Все переглянулись.
— Ну вот, — выдохнула Ленка. — Он как будто знал, что мы тебя выберем.
Она поднялась. Колени были ватными, но она заставила себя идти. Мимо столов. Мимо коллег, которые смотрели ей вслед. В коридор. В то самое дальнее крыло.
Она остановилась перед знакомой дверью. Вдохнула. Выдохнула. Постучала.
— Войдите.
Она вошла. Он сидел за столом — огромный, каменный, с той же холодной ухмылкой. Перед ним лежала раскрытая папка. Жестом показал на стул.
Она села. Спина прямая, руки на коленях. Вчерашний ужас никуда не делся — он клокотал где-то под ребрами, — но она держалась. В обморок я больше не упаду. Не доставлю ему такого удовольствия.
Он откинулся в кресле и взглянул на нее с чувством тотального превосходства. Она заметила про себя: он стал еще крупнее. Мощнее. Это был не тот молодой мужчина, которого она знала. Перед ней сидел матерый волк. Опасный. Холодный. Чужой.
— У тебя проблемы, Лизаветта, — сказал он. И осекся. Нахмурился. — Александровна, естественно.
Она вздрогнула. Лизаветта. Так называл ее только он. Только тогда. Она не успела ничего сказать — он продолжил. Жестко. Без пауз.
— Точнее, проблемы у всей компании. Кто-то сливает крупных клиентов. И по чистой, — он ехидно ухмыльнулся, — естественно, случайности, часть из них вела ты. Большую часть.
Она замерла. Мозг включился мгновенно — привычка, выработанная годами. За полгода ушли четыре клиента. Один перестал вести бизнес в этом городе. Второй закрылся. Третий продал компанию. Четвертый... четвертый просто перестал выходить на связь. При чем тут она? Это просто жизнь. Просто совпадения. Просто...
— Их сливала ты, — припечатал он. — И причинила компании ущерб.
— Это неправда, — сказала она тихо.
— Правда это или нет — выяснит проверка. А пока мы будем много и часто видеться. — Он откинулся в кресле. — Не скажу, что тебе это доставит удовольствие. А вот мне — наверняка.
Она побледнела. Сидела и смотрела на него — прямо, не отводя глаз. Вот так. Смотри. Я не сломаюсь. Не сейчас.
Он смотрел на нее в ответ. И несмотря на садистическое удовольствие — а оно было, он чувствовал его, темное, жаркое, — внутри поднималась другая ярость. Старая. Знакомая. На нее. На себя.
И совершенно неуместная мысль: почему она, черт возьми, такая тощая? Грудь даже как будто меньше. Запястья слишком тонкие. Взгляд усталый. От той Белоснежки, которую он знал, осталась только оболочка. И он злился. В первую очередь на себя — за то, что ему не все равно.
— Проверка будет долгой, — сказал он. Голос стал жестче, чтобы скрыть мысли. — Тщательной. Я лично займусь каждым твоим шагом. Каждым клиентом. Каждым отчетом. Если ты думала, что GPS — это слежка, ты еще не знаешь, что такое слежка. Узнаешь.
Она молчала. Только пальцы, сжимавшие ткань юбки, побелели.
— А теперь иди. И помни: я вижу все.
Она встала. Пошла к двери. У самого выхода он добавил:
— И сдай ключи от машины моему помощнику. В твоей машине систему установят в первую очередь.
Она замерла на секунду. Но не обернулась. Просто вышла и закрыла дверь. А он остался сидеть, глядя на дверь, и ненавидел себя за то, что все еще задержался взглядом на ее острых лопатках.
Но это были еще не все новости.
Вечером она узнала, что ее отстранили от работы. На время проверки. Официальное уведомление пришло на почту — сухое, безликое. Она прочитала его трижды. Потом закрыла ноутбук и долго сидела в темноте.
На следующий день она набралась сил и написала ему лично. Благо в корпоративном чате был его контакт. «Ты специально». Коротко. Без вопросительного знака. Потому что она уже знала ответ.
Ответ пришел через минуту. Одно слово: «Да».
Лиза поняла, что пора действовать, а не ждать. Она начала искать другую работу. Обновила резюме. Разослала по знакомым. Откликнулась на несколько вакансий — хороших, под ее уровень. И — тишина. Ни ответа. Ни привета. Она ждала день. Два. Три. Неделю. Вторую. Везде одинаково — молчание. Даже там, где могли ответить быстро, хотя бы вежливым отказом. Она уже понимала, что что-то идет не так.
Потом переспросила — осторожно, через знакомых. Ей подтвердили: «Ты не прошла проверку службы безопасности. Извини».
И тут она поняла. Он перекрыл ей все. Не звонками, не угрозами — просто внес в черный список. Методично. Холодно. Как он все делал.
Герман
Он ждал. Неделю. Две. Был в курсе ее поисков — каждый отклик, каждое резюме, каждое молчание в ответ. Он знал, что ни одна новая дверь перед ней не откроется. Пока он не разрешит. А он не разрешит. Дал ей хорошо промариноваться. А потом вызвал.
Она вошла в кабинет. Он сидел за столом. Перед ним лежала папка.
— Проверка завершена, — сказал он. Голос был ровный, деловой. — Вот результаты. Компания подает на тебя в суд. Тебе светит срок. Будь уверена, наши юристы выиграют это дело.
Она смотрела на папку. На него. Снова на папку. В голове не укладывалось. Опять. Опять что-то непонятное. Опять обвинения. Опять он.
— Это неправда, — сказала она. Голос дрогнул. — Этого не может быть.
— Что, опять неправда? — он откинулся в кресле. Голос стал жестким, почти издевательским. — Опять ты не виновата? Опять все вокруг врут, а ты — святая невинность?
Она трясла головой. Губы дрожали. Дыхание сбилось. Она вцепилась в подлокотники — костяшки побелели. А потом ее накрыло. Та самая волна. Сердце заколотилось, воздух стал вязким, комната поплыла.
Она хватала ртом воздух и не могла вдохнуть.
Герман замер. Он видел такое раньше. Не раз. На границе. В горячих точках. У людей, чья психика не выдержала. Он хорошо знал симптом — не по книгам, по опыту. И сейчас он смотрел на нее и понимал: это не игра. Не притворство. Это настоящая паническая атака. Такая, какие не подделывают. С чего бы? Что с ней такое? Откуда это у нее?
Он не стал помогать. От панических атак не умирают — он знал это. Просто сидел и смотрел. Ждал, когда отпустит. Но внутри что-то насторожилось. Заскребло. Не жалость. Нет. Что-то другое, чему он пока не мог подобрать название.
Когда она ушла — бледная, еле живая, — он остался сидеть. Что-то не давало покоя. Какая-то несостыковка. Он чувствовал еще, но не мог объяснить. И хорошо, что он сделал то, что сделал.
Нашел ее медицинскую карту заранее. Еще до первой встречи. Достал по своим каналам, чтобы убедиться: она врала. Чтобы иметь доказательство. Но не открывал. Специально. Не хотел снова проваливаться в ту боль. Думал: откроет потом, когда будет готов.
А теперь он стал свидетелем панической атаки. Настоящей. Такой, какие не подделывают. И внутри что-то насторожилось. Заскребло. Есть ли в карте что-то про это? Что с ней такое?
Он плеснул себе коньяку. Сделал глоток. Открыл.
Итак. Что мы имеем.
Дальше стало не так весело, как он ожидал.
Депрессия. Препараты. Психотерапевт — несколько лет. Он читал и хмурился. С чего бы? У нее же все по плану. Карьера. Пусть не адвокат, но все же. Статус.
Потом диагноз — бесплодие. Не может иметь детей. Он даже хмыкнул — торжествующе, зло. Вот оно. Наказание. Справедливость.
И тут он случайно перевернул страницу. И замер.
Осложнение из-за переохлаждения. Выкидыш на ранних сроках беременности. Дата. Когда она осталась одна. Когда он вернулся и вышвырнул ее на улицу — в халате, босую.
Он вцепился глазами в сухие официальные строчки. Заполненная выписка. И она утверждала однозначно: их ребенка она потеряла, а не убила.
Это не липа. Это официальные документы. Медицинские.
Он сидел и смотрел на строчки. Буквы расплывались. В груди что-то сжалось — так, что стало трудно дышать. Она не убивала. Она потеряла. Она была одна. А я... я ее... Я...
Он не закончил мысль. Потому что она была слишком страшной. Потому что если закончить — ему придется признать: он стал ее адом. Уже давно.
Лиза приехала домой и просто легла. Прямо в одежде. Прямо поверх покрывала. Сил не было даже на то, чтобы раздеться. Телефон звонил — она слышала его сквозь ватную тишину, но не могла пошевелиться. Потом звонки стихли.
Через некоторое время начали звонить в дверь. Настойчиво. Долго. Она лежала и смотрела в потолок. Открыть? Нет. Зачем? Кто бы это ни был, он не поможет. Никто не поможет.
А потом дверь распахнулась. И ворвался он.
Прямо как тогда. Глаза невменяемые, бешеные. Огромный. Заполнил собой всю комнату, все пространство, весь мир. Теперь он меня точно убьет. Она вскочила, запуталась в одеяле, упала. Попыталась отползти. Он двинулся к ней — она закричала и стала отбиваться. Ногами. Руками. Всем, чем могла. Как загнанный зверек, который отчаянно хочет жить. Она не слышала, что он говорит. Не понимала. Видела только его глаза — и в них свой приговор и смерть.
Он ушел. Она осталась на полу, дрожа. А потом он вернулся. Со шприцом. Игла вошла в плечо. В глазах померкло. Последнее, что она почувствовала — его руки, подхватившие ее. И темнота.
Герман
Он не знал, что делать. Не знал, как быть дальше. Но одно он знал точно: он должен убедиться, что с ней все в порядке. Должен. Остальное — потом.
Он звонил ей. Раз. Другой. Третий. Она не отвечала. И чуйка, старая, звериная, взвыла внутри, как сирена. Он ничего не мог с ней поделать — просто встал и поехал.
Машина во дворе. На месте. Он поднялся. Позвонил в дверь — тишина. Еще раз. Еще. Внутри что-то оборвалось. Он вскрыл замок.
Она была в спальне. Лежала. Увидела его — и вскочила. Глаза дикие, не видит его. Попыталась убежать, запуталась в одеяле, упала. Он шагнул к ней — она закричала. Стала отбиваться — яростно, насмерть. Она не слышала его. Не понимала, что он хочет помочь.
Он выскочил из квартиры. Спустился к машине. Достал успокоительное — всегда возил с собой, привычка, выработанная годами: иногда проще вырубить и эвакуировать. Вернулся. Она все еще была на полу — дрожала, прижимала руки к груди. Он вколол ей в плечо. Она обмякла. Он подхватил ее на руки и понес в машину.
Ехал и не понимал, куда. Мозг, кажется, тоже атрофировался. Действовал только на инстинктах и эмоциях — тех самых, которые он годами давил, глушил, ненавидел. Сколько лет винил. Сколько лет ненавидел. Столько лет порознь. А оказывается — она не виновата.
И теперь он не может ее отпустить. Не после того, что натворил тогда. Не после того, что натворил сейчас. Она — его вина. Его грех. Его Белоснежка.
Пока он сам варился в кипящем котле эмоций, та часть его, что отвечала за стратегию, работала. Холодно. Четко. Без паники. Она уже видела: паническая атака, истерика, полное истощение. Значит, нужен врач. Не просто врач — тот, кому он может доверять. И такой был.
Один звонок — и он уже ехал по нужному адресу.
В клинике их ждали. Врач осмотрел ее. Сначала — визуально: зрачки, дыхание, пульс. Потом померил давление. Покачал головой. Протянул руку: «Медицинские документы есть?» Герман молча передал ему тонкую папку — ту самую, что добыл по своим каналам. Врач просмотрел. Долго. Молча. Отложил бумаги. Посмотрел на Германа — прямо, тяжело.
— Если бы это была моя сестра, я бы тебя пристрелил.
Герман выдержал взгляд. Ничего не ответил. Врач вздохнул и заговорил сухо, по делу:
— Нервное истощение. Хроническое. Панические атаки, ну это ты и так понял. Ей нужен покой. Полный. Никаких стрессов. Режим. Еда. Сон. Я выпишу успокоительное. И еще — я бы не оставлял ее одну в ближайшее время. Лучше, чтобы она оставалась с человеком, которому доверяет. С которым безопасно.
Он забрал ее из клиники и повез дальше. Врач сказал — покой. Врач сказал — рядом. И он держался за эти слова, как за спасательный круг. Впервые за последние часы его чуть отпустило. Самое страшное позади. Она жива. Остальное — потом.
Дорога уходила за город, в строящийся коттеджный поселок. Дом был полностью готов — в два этажа, с камином и широкими окнами на лес. Он купил его месяц назад. Но не думал, что первым человеком, которого он сюда привезет, станет она.
Дом встретил тишиной и уютом. Он внес ее на руках — сначала через просторную гостиную, потом по лестнице наверх. Спальня была на втором этаже. Широкая кровать, застеленная свежим бельем. Мягкий ковер на полу. Ничего лишнего. Аккуратно уложил ее. Поправил подушку. Сел рядом в кресло. И стал ждать. Потому что когда она очнется, начнется самое трудное. Не для нее. Для него.

----------

Глава 3. Новое начало

Глава 3. Новое начало
Глава 3. Новое начало
Лиза
Она открыла глаза. Потолок был незнакомый — светлый, с деревянными балками. За окном — зелень, солнце. Где я? Память возвращалась рывками. Квартира. Он. Темнота.
— Где я?
— У меня.
— Зачем?
Он не ответил. Вместо этого спросил:
— Как ты?
Она не ответила. Отвела взгляд. В горле саднило, голова кружилась. Она села и попыталась встать — руки дрожали, ноги не слушались. Он инстинктивно подался вперед, протянул руку. Она отшатнулась, как от удара.
— Не трогай меня, — прошипела. Голос был тихий, но в нем звенело такое отчаяние, что он замер.
Он поднял руки — мол, хорошо, не трогаю. Но стоял на ее пути, заполняя собой весь проход.
— Отойди. Дай пройти. — Все же ей удалось устоять на ногах и Лиза была настроена решительно. Решительно уйти.
— Куда ты собралась?
— От тебя подальше. — Она закашлялась. Каждое слово давалось с трудом, горло першило, воздуха не хватало.
Он ответил — терпеливо, почти спокойно. Слишком спокойно для того, что между ними было.
— Я тебя провожу. Ты еле стоишь. Лестница крутая.
Она мотнула головой и отодвинулась дальше — по крайней мере попыталась. Ее шатало. Он отступил в сторону. Она пошла, держась за стену. Медленно. Неровно. Каждый шаг давался с трудом.
Он смотрел. Сжимал челюсть. И не выдержал. подхватил ее на руки — легко, но крепко.
Почувствовал, как дрожь пробежала по ее телу. Она не смотрела на него. Не сопротивлялась больше. Просто замерла.
Он спустился в гостиную. Посадил ее в кресло — осторожно, стараясь не сделать больно. Сам пошел за водой. Принес стакан. Поставил на столик перед ней. Из его рук она бы не взяла — он понимал. Отошел.
Она потянулась за стаканом. Он видел, как дрожит ее рука. Как вода чуть не расплескивается. С какой жадностью она пьет — будто не пила несколько дней.
Она напилась и поставила стакан. Руки все еще дрожали. Он смотрел на нее — на эту хрупкую, измученную женщину, которую когда-то называл своей. И решился. Выдавил из себя. Слова были чужие, неудобные, как ботинки не по размеру.
— Я не знал.
Она подняла глаза. В них — пустота.
— Не знал чего?
— Правды.
Она усмехнулась. Горько. Одними губами. Правды. Он говорит о правде. Той самой, которую она пыталась ему рассказать тогда. Он не слушал. Он поверил сплетням. А теперь — «не знал». Она не поверила ему. Да и не особенно интересно.
— И теперь узнал. И что?
Он ответил — в своей манере. Коротко. Без извинений. Потому что извинения не имели смысла. Слишком поздно. Слишком много всего.
— Я был не прав.
— Мне все равно.
Она отвернулась и обхватила себя руками, как будто ей холодно. Он тут сдернул с дивана плед. Накинул ей на плечи.
— Что я могу для тебя сделать? Как помочь?
Он уже знал ответ. Знал до того, как спросил.
Она сбросила плед. Ткань упала на пол.
— Мне от тебя ничего не нужно. Я хочу уйти.
— Нет.
Она злилась. И злость дала ей силы. Она взвилась — голос окреп, глаза вспыхнули.
— Тогда избавь меня от своего присутствия. Еще лет так на семь.
Он ответил спокойно. Слишком спокойно.
— Тебе нужно отдохнуть. Я отнесу тебя в спальню.
Он потянулся к ней. Она оттолкнула его руки. Он нахмурился.
— Не дури.
И тут она сникла. Не от страха. Не от слабости. От его взгляда. Тяжелого. Непреклонного. От того, что спорить было бесполезно. Силы закончились — разом, как будто кто-то выключил свет. Плечи опустились. Она больше не боролась.
Он спокойно поднял ее на руки. Отнес в спальню. Уложил. Она закрыла глаза — не потому что доверяла. А потому что больше не могла. Он посидел с ней еще немного. А она, кажется, задремала. Потом поднялся. Вышел. Она слышала его шаги — сначала в коридоре, потом на лестнице.
Бежать. Это была единственная мысль. Четкая. Ясная. Она не останется. Не после всего. Она не знала, что он задумал, но платить по его счетам второй раз не собиралась.
Лиза дождалась, пока шаги стихнут. Потом села. Голова закружилась, но она справилась. Спустила ноги с кровати. Осмотрелась. Окно. Дверь. Лестница вниз. Где-то там — он. Значит, через окно?
Она поднялась. Сделала шаг. И тут же услышала его голос из коридора:
— Далеко собралась?
Она замерла. Обернулась. Он стоял в дверях — с кружкой в руке.
— Я... в ванную, — брякнула первое, что пришло в голову и очевидно не самое умное.
Усмехнулся.
— Врешь, — конечно он видел ее насквозь. — Но ванная — вторая дверь налево. И окно там не открывается. Так что даже не пробуй.
Он ушел, а Лиза подумала, что ванную стоит действительно посетить, элементарно умыться, прийти в себя. И да, окно в ванной не открывалось — она проверила. Входная дверь была пока недосягаема — она на первом этаже. Бежать было некуда.
Она легла обратно в постель. Но не спала. Всю ночь проваливалась в какую-то полудрему — тяжелую, вязкую, как кисель. Каждый звук заставлял вздрагивать. Вот скрипнула половица. Вот ветер ударил веткой в окно. Вот где-то в доме что-то упало — может, книга, может, он что-то уронил. Она дергалась, открывала глаза, прислушивалась. Сердце колотилось. Тишина. Снова забытье. Снова звук. Снова рывок из сна.
Так прошла ночь.
Утро не принесло облегчения. Солнце залило комнату, но ей не стало легче. Она лежала и смотрела в потолок — разбитая, выжатая, как будто и не спала вовсе. В дверь постучали. Она вздрогнула.
— Доброе утро.
Голос был ровный. Спокойный. Она не ответила. Просто села в постели, прижав одеяло к груди. Он приоткрыл дверь. Заглянул. Увидел ее — настороженную, с темными кругами под глазами, с побелевшими пальцами, вцепившимися в край одеяла.
— Кофе готов. Будешь?
Она не улыбнулась. Снова промолчала. Просто смотрела на него — как смотрят на зверя, который может броситься в любую секунду. Он выдержал ее взгляд. Потом кивнул на дверь.
— Кухня внизу. Когда будешь готова, спускайся.
И вышел. А она осталась сидеть, прислушиваясь к его шагам. И думала: готова? Я никогда не буду готова. Ни к нему. Ни к этому дому. Ни к тому, что будет дальше.
Лиза все же спустилась, ибо какой смысл сидеть в комнате наверху? Шла медленно, придерживаясь за перила — голова все еще кружилась, но лежать больше не могла. Он стоял у окна с кружкой кофе. Услышал шаги, обернулся. Ничего не сказал. Просто кивнул на стол — там ее ждала вторая кружка.
Она не села. Остановилась в дверях кухни. Спросила — тихо, но прямо:
— Что тебе от меня нужно? И когда я смогу уйти?
Он отпил кофе. Поставил кружку. Посмотрел на нее — долго, внимательно, как будто решал, с чего начать. А потом задал встречный вопрос:
— Как долго у тебя панические атаки?
Она моргнула. Не ожидала.
— Это не твое дело.
— Как долго?
— Я сказала — это не твое дело. Когда я могу уйти?
Он отставил кружку. Скрестил руки на груди.
— А куда ты собралась идти?
Она стояла посреди кухни — бледная, с темными кругами под глазами, в мятой одежде, в которой он ее привез. И он смотрел на нее. Не с торжеством. Скорее непривычно внимательно, как будто рассматривал и знакомился заново.
Она открыла рот. И закрыла. Потому что идти было некуда. Квартира? Там ее ждала пустота. Работа? Ее отстранили. Коллеги? Они ничего не знали. Друзья? Их нет. Никого. Ничего.
— Вот именно, — сказал он. — Садись. Кофе стынет.
Она села. Не потому что доверяла. А потому что ноги не держали. Он подвинул ей кружку. Потом — молочник. Потом — сахарницу. Он двигался осторожно, почти медленно, будто боялся спугнуть.
— Или ты хочешь есть? Приготовить что-нибудь... — он осекся. Сам понял, как нелепо это звучит. — В общем, — он отвел взгляд, — пока ты побудешь здесь.
— Меня это не устраивает. — Голос у нее был тихий, но твердый.
Герман нахмурился, он как-то отвык, чтобы с ним спорили.
— Пока ты была без сознания, тебя осмотрел врач и прописал отдых и покой.
— С тобой мне точно не светит ни то, ни другое. — Я не хочу здесь быть. И ты не можешь меня здесь держать.
— Могу.
— Нет. Это незаконно. Я уйду.
Она встала. Он не двинулся. Только сказал — ровно, спокойно, как будто речь шла о погоде:
— Если ты выйдешь за порог этого дома, дело автоматически отправится в прокуратуру.
Она замерла.
— Какое дело?
— То самое. О сливе информации. О подставе компании. Ты же помнишь. Проверка завершена. Результаты у меня.
— Ты же знаешь, что я ничего не совершала! — Ее голос сорвался. — Ты знаешь!
Он поднял глаза. Посмотрел на нее — прямо, без ухмылки, без холода.
— Конечно, знаю.
Повисла пауза. Она стояла посреди кухни, сжимая спинку стула, и не могла поверить в то, что только что услышала. Он знает. Он знает, что я невиновна. И все равно держит меня здесь. Угрожает тюрьмой. За то, чего я не делала.
— Тогда зачем? — прошептала она. — Зачем ты это делаешь?
Он не ответил. Отвел взгляд. И она поняла: ответа не будет. По крайней мере, не сейчас.
Что дальше?
Он смотрел на нее — на эту хрупкую, измученную женщину, которую когда-то называл своей. И не знал, что дальше. Она должна дать ему шанс. Должна. Шанс все исправить. Загладить вину. Утешить? Нет. До утешения им было как до луны. Но хотя бы попытаться. Хотя бы сделать что-то, кроме разрушения.
Он не забыл. И не забудет. И не разлюбил — это он понял только сейчас. Понял, глядя на нее. Понял, когда она отшатнулась от его рук. Понял, когда она сказала «я хочу уйти». Она все еще была его Белоснежкой. Только теперь — раненой. Загнанной. Не верящей ни единому его слову.
Он вздохнул. Но она... она не даст мне этого шанса. Сама не даст. Отпустить ее сейчас — и она исчезнет. Навсегда. Удерживать — значит злить. Значит делать только хуже.
Но, может быть, это и нужно. Может быть, рано или поздно она выплеснет все. Накричит. Ударит. Выскажет то, что копилось годами. И тогда — может быть — им станет чуть проще. Может быть, он сможет начать сначала. Может быть, она позволит. Может быть.
Он зашел с другой стороны. Понял, что давить бесполезно. Она не верила. Не хотела верить. И он сменил тактику.
— Я видел у тебя как минимум две панические атаки. Я знаю, к чему они могут привести. — Голос был ровный, почти усталый. — Это небезопасно. В первую очередь — для тебя.
Она вскочила. Резко. Стул снова отъехал с тем же неприятным скрежетом. Отошла к окну — подальше от него. Обхватила себя руками.
— Все, что небезопасно, — это быть рядом с тобой.
Он не спорил. Бросил на нее взгляд — долгий, тяжелый. Бесполезно. Сейчас — бесполезно. Он отошел. Не к ней. От нее. К другому концу кухни. Дал ей пространство. Прислонился к столешнице. Скрестил руки на груди.
Она стояла у окна, глядя в сад. Плечи напряжены, спина — струна. Он видел, как она дышит — часто, поверхностно. Видел, как дрожат пальцы.
— Это не так, — сказал он. Просто. Без напора. — И ты скоро убедишься в этом.
Она не ответила. Но когда он отошел еще дальше — к двери, — она медленно, осторожно вернулась к столу. Села. Он заметил. Ничего не сказал. Просто вышел из кухни, оставив ее одну. И кружку с остывшим кофе.
Не нужно быть супер-эмпатом, чтобы понять: пока я на кухне, она не шелохнется. Не сделает ни глотка кофе. Не съест ни крошки. Будет стоять, как изваяние, и ждать, когда я уйду.
Я видел это по ее плечам. По тому, как она замерла, стоило мне пошевелиться. Поэтому все, что я мог сделать, — это выйти.
Я вышел. Плотно закрыл за собой дверь. И только тогда, через минуту, услышал: как она все же отодвинула стул. И очень надеюсь, что поест.
Лиза
Ну что ж. Он сильно изменился. Это заметно. Не тот молодой мужчина, которого она знала. Тот был горячим, вспыльчивым, но искренним. Этот — холодный. Расчетливый. Он манипулирует. Шантажирует. Заставляет. Сначала — угрозы. Потом — фальшивая забота: кофе, плед, «тебе нужно отдохнуть».
Она не верила ни единому его слову. Но понимала: сопротивляться — значит провоцировать. Значит усиливать его давление. Значит давать ему повод для новых манипуляций.
Значит, она не будет реагировать вообще.
Никаких эмоций. Никаких споров. Никаких попыток что-то доказать. Он хочет, чтобы она злилась? Не получит. Хочет, чтобы боялась? Не дождется. Она будет пустой. Ровной. Никакой. Пусть делает что хочет. Пусть говорит что хочет. Она не даст ему ни одной зацепки. Потому что каждая реакция — это крючок, на который он может ее поймать. А она больше не хочет быть пойманной им.
И да, чувствовала она себя откровенно паршиво. Тело было слабым, непослушным, как будто не ее. Чужие руки. Чужие ноги. Голова кружилась, стоило сделать лишнее движение. Сил не было совершенно — ни физических, ни душевных. Она выпила кофе. Доползла до двери кухни. Выглянула — пусто. Тишина. Ни его шагов, ни голоса.
Она доковыляла до дивана и плюхнулась. Немного отдохнет. Совсем чуть-чуть. А потом поднимется в комнату, где ночевала. И возьмется за свой план.
Тотальный игнор. Ноль эмоций. Ноль внимания. Он не получит от нее ничего — ни страха, ни злости, ни слез. Пусть говорит что хочет. Пусть делает что хочет. И посмотрим, кто устанет первым.
Герман
Ее план я разгадал к обеду.
А было все так. Утром я вышел из кухни, дал ей пространство. Потом — из дома. Просто пройтись. На ходу думается лучше. Воздух был свежий, сосны шумели. Я шел и думал о ней. О нас. О том, что делать дальше. Ясности не было. Но хотя бы не давило.
Когда вернулся, она уже спала. Калачиком на диване. Поджав колени к груди. Как ребенок. Как беззащитный, измученный ребенок. Я накрыл ее пледом — тем самым, который она вчера сбросила. Хмыкнул. И ушел в кабинет.
Достал ноутбук. Поработал. Связался со всеми нужными людьми. Изучил документы, проверил отчеты. Рутина. Но она меня успокаивала. Хоть какая-то ясность. Хоть что-то, что можно разложить по полочкам. В отличие от ситуации с Лизой.
Когда вышел — ее уже не было на диване. Плед лежал аккуратно сложенным. Я вздохнул и поднялся на второй этаж. Раунд два, — невесело хмыкнул себе.
Она лежала, отвернувшись к стене. Услышала шаги — глянула. И отвернулась обратно. Без единого слова.
— Что хочешь на обед? Заказать или приготовить?
Тишина. Даже дыхание не изменилось.
Понятно. Будет играть в молчанку.
Я подошел. Сел рядом. Тронул за плечо.
— Лиза?
Она брезгливо дернула плечом. Как будто само прикосновение было ей неприятно. Как будто я был чем-то грязным. От этого жеста внутри что-то сжалось. Но я не показал.
Вздохнул. Поднялся. Пошел вниз. Уговаривал себя быть терпеливым. В конце концов ей надоест этот бойкот. Не может не надоесть. Она не выдержит. Или... выдержит?
Я не знал. Но знал одно: назад дороги нет. Я ее не отпущу. Даже если она не скажет мне ни слова до конца жизни.
Спустился на кухню. Достал мясо, рис, специи. Все, что нужно для плова. Того самого. Их блюда. Когда-то она говорила, что никто не готовит плов лучше него. Что она готова есть его каждый день. Он помнил. Он все помнил.
Готовил спокойно. Методично. Лук шипел на сковороде, запах поплыл по дому — густой, пряный, обволакивающий. Он знал: она услышит. Узнает. И не сможет проигнорировать.
Поднялся наверх. Встал в дверях. Она лежала, отвернувшись к стене.
— Плов, — сказал он. — Внизу.
Сказал и ушел.
Она лежала. Вдыхала этот запах. Плов. Тот самый. С зирой и барбарисом. Он помнит. Он все помнит. Внутри что-то сжалось. Она ненавидела его за это. За то, что он помнил. За то, что использовал это. За то, что она все еще чувствовала.
Спустилась. Наложила себе немного — ровно столько, чтобы не упасть. Потому что силы нужны. Чтобы выдержать. Чтобы не сломаться. Села. Взяла вилку. Поднесла ко рту. И поняла, что совершенно не чувствует вкуса.
И все, что она чувствовала — это горечь. Горечь и обиду. Лучше бы он не готовил. Лучше бы не напоминал. Это не добрые воспоминания. Это то, что он у меня отнял.
Он вошел. Сел напротив. Она не дернулась — сделала вид, что его нет. Продолжала жевать. Он смотрел. Долго. Не мигая. Как удав. Она чувствовала этот взгляд кожей — он давил, проникал, лез под ребра. Ее дыхание сбилось — совсем чуть-чуть, на секунду. Он заметил. И продолжил смотреть.
Молчание звенело. Они оба знали правила. Кто первый заговорит — проиграл.
Он заговорил первым. Ровно. Спокойно. почти лениво.
— Ты сейчас меня ненавидишь. За то, что я здесь. За то, что не отпускаю. За то, что напомнил тебе о том, что было. О том, что мы потеряли.
Она молчала. Вилка замерла в руке.
— Ты хочешь ударить меня. Хочешь закричать. Но не будешь. Потому что это — то, что мне нужно. А ты не хочешь давать мне то, что мне нужно.
Она подняла глаза. В них — ни следа слез. Только холод. Только ярость.
— Ты ничего обо мне не знаешь.
— Знаю. Больше, чем ты думаешь.
— Ты не знаешь, что я чувствую.
— Чувствуешь, что я тебя предал. Что я поверил всем, кроме тебя. Что я уничтожил тебя. И теперь ты не можешь ни простить, ни забыть.
— Не могу.
— Я знаю.
Он откинулся на спинку стула. Молчал. Она смотрела на него. Вот так. Сидит. Приготовил плов. Думает, что это что-то изменит. Думает, что я растаю. Не дождется.
— Белоснежка, — выдохнул он, и это стало последней каплей.
Она вскочила. Резко. Тарелка звякнула. Она вышла из кухни — не побежала, нет. Просто ушла. Поднялась наверх. Он слышал, как хлопнула дверь ванной. Как включилась вода. И как сквозь шум воды — глухие, отчаянные рыдания.
Через час он поднялся. Она лежала на кровати, лицом к стене. Он лег рядом. Молча. Обнял. Она дернулась — всем телом, как от удара током. Он не убрал рук. Она замерла. Он чувствовал, как она дышит — часто, поверхностно. Чувствовал, как напряжены ее плечи.
— Спи, — сказал он. — Я рядом.
Она не ответила. Но через какое-то время дыхание выровнялось. Плечи опустились. Она заснула — обессиленная, выжатая, но в его руках.

----------

Глава 3. Новое начало. Продолжение

Глава 3. Новое начало. Продолжение
Глава 3. Новое начало. Продолжение
Проснулась она отдохнувшей. Его не было. Только вмятина на подушке. И запах. Его запах. Она снова закрыла глаза.
В это время Герман озаботился более прозаическими вещами. Хватит вариться в этом котле. Нужно было сделать передышку. Иначе он просто свихнется. Или сорвется на ней. Или и то, и другое.
Он заехал в маркет. Взял продукты — мясо, овощи, хлеб, молоко. Все, что могло пригодиться на первое время. Потом — в отдел одежды. Несколько простых футболок. Мягкие домашние штаны. Белье. Он не знал ее размера, прикидывал на глаз. Вспоминал, какой она была. Хрупкой. Маленькой. Брал с запасом — пусть будет свободно, не в обтяжку.
При этом периодически бросал взгляд на экран телефона. Там шла прямая трансляция из дома. Камеры показывали гостиную, кухню, коридор. Он видел: она спустилась. Постояла у окна. Потом поднялась обратно. Входную дверь не трогала. Если бы попыталась — он тут же узнал бы. И заблокировал все замки. Но, к счастью, она не пыталась. Значит, привыкает.
Он заехал еще в пару мест по работе. Встретился с нужными людьми. Подписал бумаги. Все на автомате. Мысли все равно были там. В доме. С ней.
Вернулся, когда уже стемнело. Дом стоял темный. Ни одного освещенного окна. Он заглушил двигатель. Посидел минуту, глядя на темные стекла. Потом взял пакеты, зашел. В доме было тихо. Он поставил пакеты на пол в ее комнате. Молча. В комнате ее не было.
Она не собиралась рыться в его вещах. Просто зашла в кабинет, когда его не было. Хотела взять что-то почитать — хоть что-то, чтобы отвлечься. Она открыла дверь. Подошла к стеллажу. И замерла.
На столе лежала папка. Раскрытая. А в ней — ее медицинская карта.
С заключениями. С диагнозами. Депрессия. Препараты. Психотерапевт. Бесплодие. Выкидыш. Откуда у НЕГО?
Она стояла и смотрела. Руки задрожали. Так вот почему он сказал, что был не прав. Он не поверил мне. Он проверил. Он пробил все. Каждую деталь. Каждую строчку. Он знает обо мне все. Вплоть до самых мельчайших подробностей. Вплоть до того, что я скрывала даже от себя.
Ей стало мерзко. Противно. От него. От этой папки. От себя — за то, что она все еще здесь.
Дверь открылась. Он вошел. Увидел ее. Увидел папку в ее руках. Замер.
— Лиза...
Она подняла глаза. И взорвалась.
— Ты... ты пробил мою медицинскую карту?! Ты знаешь все?! Все, что со мной было?! Все, что я пережила?! — Ее голос сорвался на крик. — Ты знал! Ты знал — и все равно шантажировал меня! Все равно держал здесь! Ты хоть понимаешь, как это гадко?!
— Я хотел убедиться...
— Убедиться в чем?! Что я не убивала нашего ребенка?! Что я его потеряла?! Ты это хотел узнать?!
— Да! — он тоже сорвался. Впервые за все время. — Да, я хотел узнать! Потому что я жил с этим! Я жил с мыслью, что ты убила нашего ребенка! Что ты перечеркнула все! Я ненавидел тебя! Годами! Потому что ты была для меня всем! А теперь я узнал, что ты не виновата! Что я сам все разрушил! Ты думаешь, мне легко?!
— А мне было легко?! Мне было легко, когда ты кричал на меня?! Когда вышвырнул на улицу?! Когда я потеряла все — учебу, мечты, возможность иметь детей?! Ты хоть представляешь, что я пережила?!
Она захлебнулась словами. Он шагнул к ней. Неосознанно. Просто больше не мог стоять на расстоянии. Она увидела его движение — и отшатнулась.
— Не подходи ко мне!
— Лиза...
— Я сказала — не подходи!
Он все равно подошел. Протянул руку — просто коснуться, просто почувствовать, что она живая, настоящая, здесь. Она не приняла. Ударила его. Оттолкнула. Но Герман не пустил. Шагнул вперед. Она била кулаками в грудь. Раз. Другой. Третий. Куда достала, куда пришлось. По ребрам, по плечам, по рукам. Он не уклонялся. Не отступал. Просто стоял и принимал каждый удар. Она колотила его, а слезы текли по щекам, и она уже не кричала — выла. Глухо, отчаянно, как раненый зверь.
— Я ненавижу тебя... ненавижу... зачем ты вернулся... зачем...
Он обнял ее. Крепко. Прижал к себе. Она билась в его руках, пыталась вырваться, но сил не было. И она сдалась. Просто обмякла. Прижалась лицом к его груди и зарыдала — так, как не рыдала никогда. Вся боль, все годы, все, что она носила в себе, выходило сейчас — содроганиями, всхлипами, слезами на его футболке.
Он гладил ее по голове. По спине. Молча. Ничего не говорил. Потому что слов не было. Потому что любые слова были бессмысленны. Он просто держал ее. И чувствовал, как она дрожит. Как сотрясается всем телом.
А потом она оттолкнула его. Не из злости. Из последних сил. Ей нужно было побыть одной. Он понял. Не пошел следом. Просто стоял и смотрел, как она уходит — нетвердой походкой, держась за стену. И дверь за ней закрылась. А он остался. С ощущением ее слез на своей коже. И с единственной мыслью: я не отпущу тебя. Больше никогда.
Лиза лежала на кровати и смотрела в потолок. Слезы кончились. Все. До последней капли. Она выплакала их в него — в его грудь, в его руки, в его чертову футболку, которая пахла им. Теперь внутри было пусто. Как будто кто-то выскреб все до дна. Ни злости. Ни обиды. Ни боли. Только пустота. Звенящая. Странная.
Она не жалела, что накричала. Не жалела, что ударила его — кулаками, куда достала, по ребрам, по плечам, по груди. Он заслужил. Заслужил каждое слово, каждый удар. Это было неизбежно. Но теперь, когда все выплеснулось, осталась только тишина. И вопрос: что дальше? Стало легче? Нет. Просто пусто.
Она повернулась на бок. Поджала колени к груди. Закрыла глаза. Но сон не шел.
Герман сидел в кабинете. Перед ним — разбросанные бумаги. Но он их не видел. До сих пор он слышал каждое ее слово. Каждое обвинение. «Ты хоть раз подумал обо мне?» «Ты думал только о себе». «Ты меня вышвырнул».
Она была права. Во всем права.
Он откинулся в кресле. Потер лицо ладонями. Внутри — пусто. Не злость. Не обида. Просто пустота. Она не простит. И не должна. Но я не уйду. Даже сейчас. Тем более сейчас. Слишком много всего, что нужно было исправить. Или хотя бы попытаться.
На следующий день они избегали друг друга. Она не выходила из спальни. Он не поднимался наверх. Дом погрузился в тишину — густую, вязкую, как кисель. Только звуки: вот скрипнула половица — она прошла в ванную. Вот зашумела вода в трубах — она умывалась. Вот ветер ударил веткой в окно — и снова тихо.
Каждый слышал присутствие другого. Но никто не решался нарушить молчание.
Он не знал, как подступиться. Как заговорить. Как посмотреть ей в глаза после всего. Тогда он просто сел в машину и поехал в садовый центр. ходил между рядами, разглядывал горшки. Вспоминал: она когда-то любила цветы. Какие? Он не помнил. Не спросил тогда. Не узнал. Взял несколько — наугад. Домашние, в плошках. Чтобы не завяли через три дня. Чтобы остались. Чтобы она видела их каждое утро.
И среди них — кактус. Маленький, круглый, в глиняном горшке. Колючий. Упрямый. Как она. Как он сам. Он усмехнулся про себя. Хоть это ее позабавит. Или разозлит. Хоть что-то.
Вернулся. Расставил цветы по дому. Один — на подоконник в гостиной. Второй — на ступеньку лестницы. Третий — у двери ее спальни. Кактус поставил прямо перед дверью — чтобы заметила сразу.
Она вышла через час. Увидела кактус. Остановилась. Нахмурилась. Потом заметила цветок на ступеньке. Наклонилась. Коснулась листьев — осторожно, кончиками пальцев. Потом увидела второй — на подоконнике. И третий — у двери. Она стояла посреди всего этого и не знала, что думать.
А потом она посмотрела на кактус. И уголок ее губ дрогнул. Всего на секунду. Но он заметил. Он стоял внизу, в тени лестницы, и видел.
На следующий день она вышла из спальни. Спустилась в гостиную. Он сидел в кресле у окна с книгой. Услышал шаги. Поднял глаза. Их взгляды встретились.
Ни слова.
Она прошла к дивану. Села. Поджала ноги. Посмотрела на цветок на подоконнике. Он опустил глаза в книгу. Тишина между ними была уже не враждебной. Не напряженной. Просто тишина. Просто двое людей, которые не знают, что делать дальше. Но которые впервые за долгое время были в одной комнате — и не хотели убежать.
Ночь. Она лежала в постели. Он — в кабинете, в кресле. Оба не спали. Она смотрела в потолок и думала о его словах. «Ты была всем». Он смотрел в темноту и думал о ее слезах. О том, как она била его кулаками в грудь. О том, как потом затихла в его руках.

----------

Глава 4. Болезнь

Глава 4. Болезнь
Глава 4. Болезнь
Он проснулся рано. В доме было тихо — слишком тихо. За окном моросил дождь, серый свет сочился сквозь шторы. Герман посидел в кабинете, глядя в одну точку. Она не выходила. Сначала он не придал значения — после всего ей нужно было время. Он ждал. Час. Два. Три. Тишина стала густой, вязкой.
Внутри что-то зашевелилось — смутное, неприятное. Он поднялся наверх. Подошел к ее двери. Прислушался. Ни звука. Постучал. Не ответила. Еще раз. Громче.
— Лиза?
Ответа не было. Он толкнул дверь.
Она лежала на кровати, сжавшись в комок. Одеяло сбилось в ногах. Лицо бледное до синевы, на лбу блестела испарина. Дышала часто, поверхностно, с каким-то свистом. Он подошел. Тронул лоб. Горячий. Слишком горячий. Ладонь обожгло.
Внутри все оборвалось. Не просто тревога — животный страх. Тот самый, который он не чувствовал даже под обстрелом. Заболела. Она заболела. Опять из-за него.
Он сжал челюсть. Достал телефон. Набрал.
— Приезжай. Срочно.
Военврач приехал через сорок минут. Молча прошел в спальню. Осмотрел Лизу. Померил температуру. Проверил пульс. Достал фонендоскоп — послушал дыхание. Хмурился. Герман стоял в дверях, скрестив руки на груди. Не двигался. Только желваки ходили.
— ОРВИ на фоне истощения, — сказал врач наконец. — Стресс, нервы, недосып. Организм просто сдался. Ничего страшного, но покой — полный. Питье. Уход. Я выпишу рецепт.
Он выпрямился. Посмотрел на Германа. Тот стоял мрачный, с закаменевшим лицом.
— Я в прошлый раз сказал — никаких стрессов. Ты меня услышал?
— Услышал.
— А сделал?
Герман промолчал. Врач покачал головой. Собрал инструменты. У двери обернулся.
— Она выкарабкается. Но если ты ее еще раз доведешь — я приеду не лечить. Понял?
— Понял.
Врач ушел. Герман остался.
Он не отходил. Весь день. Весь вечер. Ночь.
Менял компрессы — мокрое полотенце на лоб, новое через час. Полотенце нагревалось почти мгновенно, и он снова шел в ванную, снова мочил, снова выжимал. Вода была ледяная, пальцы занемели, но он не замечал. Поправлял одеяло. Подносил воду к губам, когда она ненадолго приходила в себя. Она пила — жадно, не открывая глаз, — и снова проваливалась в забытье.
Он смотрел на нее. На хрупкие ключицы. На синеватые веки. На потрескавшиеся губы. И вспоминал. Как она улыбалась тогда, когда они были еще счастливы. Как щурилась на солнце. Как говорила: «Ты мой». Как он обещал ей весь мир. А потом — все остальное. Как захлопнул дверь вместо того, чтобы быть рядом.
Теперь сидел и смотрел, как она мечется в бреду. Губы шевелились, она что-то шептала — еле слышно.
А потом вдруг вцепилась в его руку. Сильно. До боли. И прошептала:
— Не уходи... пожалуйста... не уходи...
Он замер. Сердце пропустило удар.
— Я здесь, — сказал он хрипло. — Я не уйду.
Она не слышала. Но руку не отпустила.
Ночью жар спал. Она затихла. Дышала ровно, спокойно. Он сидел рядом в кресле — неудобном, жестком, с прямой спинкой. Спина затекла. Шея онемела. Он не двигался.
Смотрел на нее. На бледное лицо. На темные круги под глазами. На ресницы, которые чуть подрагивали во сне. И вдруг заговорил. Тихо. В темноту. Впервые за все эти годы.
— Я жалею. Каждый день. Каждую минуту. Я должен был тебя выслушать. Должен был поверить. А я поверил всем, кроме тебя. И потерял все.
Пауза. Только ее дыхание. Только дождь за окном.
— Я вернулся мстить, потому что не мог иначе. И сейчас не могу иначе. Не отступлю. Потому что ты — единственное, что было настоящим. Потому что я так и не смог тебя забыть. Ни на день. Ни на час.
Он замолчал. Она не слышала. Но ему нужно было сказать. Выпустить это из себя. Как гной из раны.
Утром Лиза открыла глаза. Медленно. С трудом. Веки были тяжелыми, как будто налиты свинцом. Потолок. Окно. Свет — серый, дождливый. Рядом — он. Уставший. Небритый. С красными от недосыпа глазами.
Она смотрела на него — и впервые без страха. Просто смотрела. Как будто видела впервые.
— Ты меня напугала, — сказал он. Голос был хриплый, надтреснутый.
Пауза. Она облизала пересохшие губы.
— Ты всю ночь сидел?
— Да.
Больше она ничего не спросила, а он не сказал. Лиза обессиленно закрыла глаза. Но не отвернулась. И это был хороший знак.
Лиза
Я выздоравливала медленно. Температура спала, но слабость осталась — противная, как будто из меня выкачали все силы и забыли вернуть. Я лежала в постели и смотрела в окно. Дождь все моросил. Небо было серым. В доме было тихо.
Он был рядом.
Не навязчиво. Не требовательно. Просто был. Приносил чай с малиной — горячий, сладкий, именно такой, как я любила когда-то. Откуда он помнил? Ставил на тумбочку. Уходил. Возвращался через час — проверить, выпила ли. Если нет — молча уносил остывший и через некоторое время приносил новый. Ни слова упрека. Ни слова недовольства.
Это сбивало с толку.
Я помнила его другим. Тем, кто кричал. Тем, кто вышвырнул меня на улицу. Тем, кто шантажировал и угрожал. Тем, кто притащил меня в этот дом, не спрашивая. А этот — молчаливый, хмурый, с уставшими глазами — был мне незнаком. И от этого незнакомого Германа мне было не по себе. Нет, не страшно. Скорее — смущенно. Растерянно.
Я не знала, как реагировать.
Однажды я проснулась и увидела на тумбочке цветок. Не из тех, что он купил тогда, — новый. Маленький, в крошечной плошке. Он поставил его, пока я спала. Ничего не сказал. Просто оставил. И ушел.
Я лежала и смотрела на этот цветок. И чувствовала что-то, чему не могла подобрать название. Не благодарность. Нет. До благодарности было далеко. Но что-то теплое. Что-то, что я запрещала себе чувствовать.
Он заботится. По-настоящему. Не потому что должен. Не потому что манипулирует. Просто... заботится.
Эта мысль была неудобной. Она не вписывалась в мою картину мира. В моей картине мира Герман был чудовищем. А это — было что-то другое.
Я в кои-то веки оказалась не одна. Кто-то заботился обо мне. Кто-то следил, чтобы я поела. Чтобы выпила лекарство. Чтобы мне было тепло. Это было непривычно. Незнакомо. И — стыдно признаться — приятно.
Я не была готова прощать его. Не сейчас. Может быть, никогда. Но я больше не могла его ненавидеть так, как раньше. Потому что ненавидеть того, кто меняет тебе компрессы и приносит чай с малиной, было невозможно. Трудно. Не получалось.
Я отодвинула эту мысль. Спрятала. Пусть полежит. Я не готова была ее доставать. Но она уже была там. Внутри. И я знала: рано или поздно мне придется с ней разобраться.
Герман
У меня были привилегии. Те самые, которые дают деньги, связи и должность. Мне не нужно было заботиться о том, что завтра я не выйду на работу и меня уволят. Мне не нужно было думать, хватит ли средств на лекарства или на нормальную еду. Я просто отдавал распоряжения. Пальцем показывал, кому что делать. Раздавал задачи. Проверял выполнение. Все.
И это было мне на руку. Потому что я ухаживал за Лизой.
Конечно, я мог нанять лучшую медсестру. Мог бы позвонить — и через час здесь была бы профессионал с идеальными рекомендациями. Только зачем? Я не хотел, чтобы кто-то чужой был рядом с ней. Не хотел, чтобы кто-то видел ее такой — слабой, уязвимой, в моем доме. И — если честно — я просто хотел быть рядом сам.
Я старался не напрягать ее. Вообще. Говорил как можно меньше. Заходил — ставил чай, менял компресс, убирал пустую тарелку. Все молча. Она не спрашивала — я не объяснял. Ей нужно было отдыхать. Любой лишний разговор — это напряжение. Любое напряжение — это шаг назад. А я хотел, чтобы она поправилась. По-настоящему.
И это давало плоды. Медленно. Понемногу. Она перестала быть такой бледной. Щеки порозовели — совсем чуть-чуть, но я заметил. Она начала вставать. Сначала — просто посидеть в постели. Потом — дойти до ванной. Потом — постоять у окна. Я видел это. Ничего не говорил. Просто радовался про себя.
Однажды я услышал шаги на лестнице. Вышел из гостиной — и замер. Она стояла на верхней ступеньке. Держалась за перила. И явно собиралась спускаться сама.
— Куда?
Она вздрогнула. Не ожидала, что я замечу.
— Вниз. Я устала лежать.
Я поднялся к ней. Посмотрел на ее бледные щеки. На дрожащие пальцы, вцепившиеся в перила. На то, как она старается держать спину прямо.
— Сама не дойдешь. Упадешь.
— Не упаду.
Я не стал спорить. Просто подхватил ее на руки. Легко. Привычно. Она охнула — не от страха, от неожиданности.
— Ты что делаешь?!
— Несу тебя вниз. Куда: в гостиную или на кухню?
Она замолчала. Я чувствовал, как она напряглась. А потом — неожиданно — расслабилась.
— В гостиную. На диван.
Я кивнул. Спустился. Усадил ее. Подложил подушку. Она смотрела на меня — не зло, не испуганно. Скорее, изучающе.
— Я не инвалид.
— Знаю. Но ты еще слабая. А лестница крутая. Я не хочу, чтобы ты упала.
Она отвела взгляд. Помолчала. Потом сказала — тихо, почти нехотя:
— Спасибо.
Я чуть не переспросил: «Спасибо, правда?», не послышалось ли. Но вовремя остановился. Просто кивнул. И пошел на кухню — сделать ей чай. А внутри что-то грело. Теплее, чем этот чай. Теплее, чем что-либо за последние годы.

----------

Глава 5. Определенность

Глава 5. Определенность
Глава 5. Определенность
Он заметил это раньше, чем она сама. Румянец вернулся — легкий, едва заметный, на самых скулах. Движения стали увереннее. Она больше не держалась за перила, спускаясь по лестнице. Не замирала на полпути, чтобы отдышаться. Болезнь отступала.
И однажды утром, когда она вышла на кухню — сама, без его помощи, — он сказал:
— Сегодня тепло. Прогуляемся?
Она замерла с кружкой в руке. Посмотрела на него — не зло, не испуганно. Удивленно.
— Куда?
— Тут недалеко. Увидишь.
Она помолчала. Потом кивнула. Сдержанно. Сухо. Но согласилась.
Тропинка вела их через лес. Сосны шумели высоко над головой. Земля была мягкой, усыпанной хвоей. Пахло смолой и речной свежестью. Они шли молча. Он — чуть впереди, показывая дорогу. Она — сбоку, на полшага позади.
Лес расступился, и открылась река. Тихая, спокойная, с пологим берегом и старым деревянным пирсом, уходящим в воду. Солнце играло на поверхности — золотые блики дрожали и рассыпались. Утки лениво покачивались у берега.
Лиза остановилась. Вдохнула глубоко. Что-то в ее лице изменилось — разгладилось, смягчилось. Он заметил. Ничего не сказал.
Они стояли на пирсе. Вода плескалась о сваи. Ветер трогал волосы. Тишина была не напряженной — просто тишиной. Двое людей, которым нечего сказать друг другу. Пока нечего.
Она заговорила первая. Не потому что хотела. А потому что нужно было знать.
— Меня уволили?
— Ты на больничном.
Она кивнула. Помолчала. Потом — ворчливо, почти по-домашнему:
— Надоело уже. Лежать. Спать. Читать. Я уже здорова.
— Чем хочешь заняться?
Она бросила пробный шар. Осторожно. Как разведчик на чужой территории.
— Вернуться на работу.
— Тебе еще рано.
Он нахмурился. Но тут же смягчился — вспомнил, что она не любит, когда решают за нее.
— Можем съездить в город. Погулять. Выпить кофе. Вещи твои забрать. Или купить новые.
Она поджала губы. Отвернулась к воде.
— Я не собираюсь к тебе переезжать.
Он вздохнул. Тихо. Почти незаметно.
— Это плохо. Но предложение о поездке в силе.
Она не ответила. Но и не отказалась. И он запомнил это.
На следующее утро она спустилась сама. Бодрая. Собранная. Волосы убраны в хвост. Взгляд — прямой, без прежней затравленности. Он сидел за столом с кофе. Она встала напротив.
— Мне нужна определенность.
Он поднял бровь.
— Поясни.
— Долго ты меня тут планируешь держать? У меня своя жизнь. Свои планы.
Он отставил кружку. Посмотрел на нее — внимательно, изучающе.
— Расскажешь?
— Нет. Все, что тебе нужно знать: они не связаны с тобой.
Не рисуется. Она правда так считает. Правда хочет уйти. Правда не видит для нас будущего. Что-то внутри сжалось. Но он не показал.
— Хорошо, — сказал он. — Вот тебе определенность.
Он встал. Подошел ближе. Не вплотную — на расстояние вытянутой руки.
— Ты будешь со мной и здесь до тех пор, пока не дашь мне шанса все исправить.
Она моргнула. Растерялась.
— Что исправить?
— Я хочу, чтобы мы были вместе.
Повисла пауза. Долгая. Звенящая. Она смотрела на него — и не верила.
— Нет. Это невозможно!
Он ухмыльнулся. Не зло. Скорее — устало.
— Ну тогда готовься к самым долгим каникулам в своей жизни. Ты все равно остаешься здесь. И со мной.
Она вспыхнула. Мгновенно. Как порох.
— Ах да, я же забыла! Ты же сфабриковал обвинения, чтобы меня шантажировать!
Он уже откровенно улыбался. Наконец-то. Живая. Настоящая. Моя.
— Нет. Я сфабриковал их, чтобы тебе мстить и подчинить. Но теперь — да, готов и шантажировать.
Она закипела. Глаза загорелись. Щеки покраснели — от злости, от возмущения, от бессилия. Она резко развернулась и вылетела из комнаты. Хлопнула дверь.
Он стоял и смотрел ей вслед. И улыбался. Потому что впервые за долгое время она была похожа на себя. На ту Лизу, которую он встретил в трамвае. Которая не боялась. Которая спорила. Которая жила.
Через полчаса он зашел к ней. Она сидела в кресле с книгой. Но взгляд был отсутствующим — смотрела мимо страниц. Он прислонился к дверному косяку.
— Я в город и офис. Привезти тебе чего-нибудь?
Она подняла глаза. В них все еще тлела злость.
— Да. Привези компромат на меня. Я его с удовольствием уничтожу, и тебе нечем будет меня удерживать.
Он хмыкнул. Медленно. С удовольствием.
— Наивная. У меня есть десятки способов. А будет нужно — придумаю еще. Не скучай.
Она сверкнула глазами. Он ушел. А она осталась — с книгой в руках, с бурей внутри.
Лиза
Он опять оставил меня в растрепанных чувствах. Вышел, хмыкнув на прощание, — и исчез. А я осталась сидеть с книгой, которую не читала, и с бурей внутри, которую не могла унять.
Он самый твердолобый человек на свете. Абсолютно. Непробиваемый. Как скала. Как тот дурацкий кактус, который он поставил у моей двери. Колючий. Упрямый. Не желающий сдаваться.
Во что он верит? На что надеется? Что можно просто взять и все вернуть назад? Перемотать, как пленку? «Я ошибся» — и все, чистая страница? Нет. Так не бывает. Нельзя отмотать прошлое назад.
Я не хочу назад. Не хочу «исправлять». Не хочу давать ему шанс. Не потому что он плохой. Не потому что он меня не привлекает. Вот в чем ирония. Он привлекает. До сих пор. Этот огромный, мрачный мужчина с уставшими глазами и неожиданно нежными руками. Я чувствую это. Чувствую, как замирает сердце, когда он рядом. Чувствую, как тепло разливается внутри, когда он приносит мне чай. Чувствую, как колотится пульс, когда он смотрит на меня — долго, не мигая.
Но я не хочу больше боли. А боль непременно случится. С ним — обязательно. Потому что я помню его мечты. Он хотел детей. Много. Говорил: «У нас будет большая семья. Шумная. Счастливая». Я смеялась тогда. Представляла, как он возится с малышами. Как учит их ходить. Покупает игрушки и играет с ними.
А теперь я знаю, что этого никогда не будет. Я не могу иметь детей. Я не дам ему того, о чем он мечтал. И рано или поздно он поймет это. И тогда он посмотрит на меня — и увидит не женщину, а пустоту. Несбывшуюся мечту.
Я не хочу этого. Лучше сейчас. Лучше уйти. Лучше не начинать. Потому что если я позволю себе надеяться — а потом потеряю его снова — я не выживу. Второй раз я просто не смогу.
Вот что я должна ему сказать. Вот что он должен понять. Только как? Как достучаться до человека, который верит, что может все исправить? Который не слышит «нет»? Который смотрит на меня и видит ту Белоснежку, которой давно нет?
Герман
Ей нужно время. И пространство. И еще — чтобы я не давил. Она взорвалась, высказала все, что думает, — и теперь переваривает. Как и я.
А мне было над чем подумать. Моя Белоснежка проявляла упорство и строптивость. Что, в принципе, было ожидаемо. Она никогда не была покладистой. Даже тогда, в трамвае, когда я впервые к ней подошел, она смотрела с вызовом, как будто говорила: «Думаешь, я с тобой пойду?» А я именно так и думал. И она пошла. Но никогда — сразу. Никогда — просто.
Теперь мне предстояло разработать целый план. Как завоевать ее снова. Не подчинить. Не шантажировать. Не удерживать силой. А завоевать. По-настоящему. Чтобы она сама захотела остаться.
Я вздохнул. Придется штурмовать. И сдаваться в плен. Одно без другого с ней не сработает.
Но сначала — развлечь. Она отнеслась к прогулке прохладно. Вежливо согласилась, но я видел: ей было некомфортно. Слишком много тишины. Слишком много нас двоих. В город вообще не захотела. Нужно было что-то другое. Что-то, что снимет напряжение.
Торт. Ее любимый. Нежный, с творожным кремом и персиками. Она всегда любила только его. Я помнил. На каждый день рождения или праздник — только такой. И обязательно отрезать первый кусочек и съесть, как самый первый раз в ее жизни, когда маленькая Лиза решила не ждать праздника, чтобы отведать лакомства. Пожалуй, напомнить ей редкие моменты нашего счастья я могу.
Но есть торт в одиночку — тоска. Да и она не согласится. Значит, нужны гости. Кто-то, с кем можно просто поговорить. Кто-то, кто не я.
Брат. Мы не виделись с того дня у клуба. Он не обмолвился ни словом о своей личной жизни, но я знал: он уже больше полугода с девушкой. Серьезно. Он не рассказывал, но я чувствовал.
Теперь осталось дело за малым: уговорить брата прийти. И не одного — с девушкой. Составить нам компанию. Лиза отвлечется. И развеется хоть немного. С ней рядом будет кто-то еще, кто не я. Кто не вызывает у нее боли одним своим присутствием.
Я надеялся на это. Очень надеялся.

----------

Глава 6. Гости

Глава 6. Гости
Глава 6. Гости
Хлопнула входная дверь, и я сначала никак не прореагировала. Но тут на весь дом раздалось:
— Лизок, у нас сегодня гости!
Я замерла. Лизок? Он назвал меня Лизок? Я отложила книгу и вышла на лестницу.
Он стоял внизу и таскал пакеты из машины. Огромный, в своей неизменной темной футболке, с этими своими ручищами, в которых пакеты казались игрушечными. Поднял голову, увидел меня — и улыбнулся. Не той ухмылкой, которой встречал в кабинете. Другой. Теплой. Как будто мы снова были теми, кем были раньше.
— Какие гости? — спросила я.
Он ответил, не переставая выгружать пакеты:
— Помнишь моего младшего? Жеку?
Я моргнула. Жека. Брат. Напрягла память. Я видела его от силы два раза. Такой же огромный, нелюдимый, еще более молчаливый, чем Герман. Мне тогда казалось, что из них двоих именно Герман — душа компании.
— Он придет со своей девушкой, — добавил Герман.
Я чуть не поперхнулась. С девушкой? У Жеки есть девушка? Мой мозг отказывался это переваривать. Кто мог добровольно жить с этим молчаливым гигантом? Какая-нибудь гренадерша? Могучая орчанка? Или, может, такая же немногословная великанша, как он сам? Я пыталась представить эту пару — и не могла.
— Ты серьезно? — вырвалось у меня.
— Абсолютно. Сегодня вечером. Я купил продукты. И еще кое-что.
Я спустилась на несколько ступенек. Любопытство боролось с осторожностью. И, кажется, любопытство побеждало.
Лиза спустилась на кухню. Герман уже вовсю хозяйничал — выкладывал продукты на столешницу, шуршал пакетами, что-то напевал под нос. Картина была до того домашняя, до того обыденная, что она на секунду забыла, где они и что между ними. Он стоял к ней спиной, ловко раскладывал продукты в холодильник.
— Пожарим мясо, попьем вина, — сказал он, не оборачиваясь. — И я купил твой любимый торт. Если девочкам захочется сладкого.
Она замерла. Торт. Тот самый. С творожным кремом и персиками. Он стоял на столе — в прозрачной коробке, с аккуратными бортиками, точно такой же, как раньше. Она подошла ближе. Никаких болезненных воспоминаний. Просто торт. Красивый и наверняка вкусный.
Он заметил, как она смотрит. Как мысленно облизывается. И был рад, значит, сработало. Он ничего не сказал. Просто молча достал тарелку. Положил перед ней нож. Она не заставила себя ждать. Отрезала кусок — щедрый, с персиком сверху. Поднесла ко рту. И зажмурилась от удовольствия.
Божественно.
Она ела маленькими кусочками, не спеша, смаковала каждый. Крем таял на языке. Бисквит в меру сочный. Она забыла обо всем.
А он смотрел. Не на торт. На нее. На то, как она жмурится. Как ее губы смыкаются вокруг ложечки. Он всегда любил смотреть, как она ест. Всегда находил в этом что-то завораживающее. И сейчас — ничего не изменилось. Он поймал себя на мысли, что тоже бы полакомился тортом. Но сладость хотел ощутить не с тарелки. С ее губ.
Чтобы отвлечься от соблазнительного вида, он резко включил чайник. Достал чашку. Заварил чай — ее любимый, с бергамотом. Поставил перед ней.
— Ну как? — спросил он. Голос вышел хрипловатым.
— Божественно, — ответила она, все еще жмурясь.
А когда он пододвинул к ней чашку с дымящимся чаем, она обхватила ее ладонями, вдохнула аромат — и стало совсем хорошо. Почти как раньше. Почти.
Она доела торт. Посмотрела на гору продуктов. На мясо. На овощи. На контейнеры с салатами — готовые, только разложить. Он все продумал. Даже тут. Даже в мелочах.
— Давай помогу, — сказала она. Робко. Неуверенно. Как будто пробуя воду.
Он обернулся. Удивился. Потом кивнул.
— Если хочешь. Овощи порезать. Мясо уже маринованное. Салаты взял готовые. Работы немного.
Она взяла нож. Помидоры. Огурцы. Он стоял рядом — мыл зелень, раскладывал тарелки. Их движения были слаженными, как будто они сто раз так делали. И тишина между ними была уже не напряженной. Рабочей. Почти уютной.
И тогда она задала вопрос. Тот самый, который висел между ними с самого начала.
— Что он знает? Твой брат. Обо мне.
Он помолчал. Потом ответил — спокойно, без уклончивости, продолжая мыть зелень:
— Крайне мало. Не переживай. Его такие вопросы, как чьи-либо отношения, вообще не интересуют.
Она выдохнула. Сама не заметила, что не дышала. Плечи немного расслабились. Он заметил. Ничего не сказал. Просто продолжил мыть зелень. Как будто ничего не случилось. Как будто это был обычный вечер. Как будто они были обычной парой, которая ждет гостей.
Пока Лиза доедала торт, Герман вспоминал, как легко все получилось с братом. Упрашивать не пришлось. Он просто набрал его номер. Коротко. По делу.
— Я нашел ее.
Молчун хмыкнул. Не удивился. Просто ждал продолжения.
— А от меня ты что хочешь?
— Чтобы ты со своей девушкой пришли в гости.
Пауза. Потом:
— Да, без проблем.
Молчун не спрашивал, зачем. Не спрашивал, что за план. Он понимал: если старший брат просит о таком — значит, план уже есть. Не просто план — стратегия. А если Герман через столько лет не забыл свою занозу, то кто он такой, чтобы не помочь? Видимо, они все однолюбы. Оба. И отец, наверное, был таким же.
Он подумал о Лике. О том, как она скучала по Асе. Как не хватало ей подруги. Если девчонки подружатся — это будет хорошо. Для всех.
— Супер, — сказал Герман. — Сброшу гео с адресом.
И все. Коротко. По-мужски. Без лишних слов. Как они умели.
Гости приехали вечером. Машина мягко зашуршала по гравию, и Герман, бросив взгляд в окно, увидел знакомую фигуру. Молчун — огромный, мрачный, как всегда. А рядом — рыжая, миниатюрная, наверняка его личное солнышко. Герман видел, как брат смотрит на нее. Так же, как он сам — на Лизу.
Лиза стояла в гостиной. Напряженная. пальцы сцепила в замок. Он подошел. Встал рядом. Не касаясь. Просто дал понять: я здесь.
Когда они вошли, она вежливо поздоровалась. Голос был ровный, но Герман слышал в нем дрожь. Она все еще боялась. Несмотря на его слова. Боялась, что брат знает. Что он будет смотреть на нее осуждающе.
Лика заговорила первой. Легко, непринужденно, как будто они были старыми друзьями, которые давно не виделись. Рассказала что-то про их поездку. Про лес. Про то, как они заблудились, и Молчун, вместо того чтобы признать, что свернул не туда, молчал всю дорогу. Лиза слушала. Сначала — скованно, сжавшись, как натянутая струна. Потом — чуть расслабилась. И в какой-то момент Герман увидел: уголки ее губ дрогнули. Почти улыбка.
Лика тем временем достала из сумки какой-то сверток.
— Мы тоже привезли кое-что. Сыр, виноград. И еще вот это. — Она посмотрела на Лизу. — Куда?
Лиза встрепенулась. На секунду растерялась — как хозяйка, которая еще не привыкла быть хозяйкой. Но справилась.
— Пойдем, покажу. — И повела Лику на кухню.
Мужчины остались вдвоем. Герман кивнул брату на задний двор. Тот понял без слов. Они вышли туда, где уже стоял мангал. Угли еще не разгорелись. Молчун огляделся, усмехнулся.
— Сейчас пока все косточки нам не перемоют, мы их не увидим.
Герман хмыкнул. Разложил мясо на решетке. Занялись делом. Дым от углей поднимался в вечернее небо.
Их приезд стал для Лизы неожиданно приятным. Она сама не поняла, как это произошло. Просто в какой-то момент напряжение ушло. Может, когда Лика вручила ей сверток с сыром и сказала: «Режь, а то я красиво не умею». Может, когда они вместе раскладывали виноград на тарелке и Лика рассказывала что-то про их лесной дом — как там хорошо осенью, как пахнет хвоей, как Молчун однажды притащил самую настоящую елку и как потом было жаль выбрасывать красавицу.
Лиза была удивлена. Слегка. Как такая прелесть оказалась с Молчуном рядом? Эта теплая, непосредственная девушка — и его мрачный, молчаливый брат? Но чем дольше они болтали, тем понятнее становилось: они подходят друг другу. Как две половинки единого.
Девушки накрывали на стол, и казалось, что знают друг друга тысячу лет. Лика была теплой. Настоящей. Если она и знала историю Лизы — а она, скорее всего, знала, — то никак не выдала этого. Ни одного косого взгляда. Ни одной неловкой паузы. Просто болтали. О еде. О погоде. О том, как трудно найти хороший кофе.
А потом как-то само собой дошли до темы их мужчин.
— Знаешь, — сказала Лика, бросая взгляд в окно, где за стеклом виднелись две огромные фигуры у мангала, — он на тебя смотрит как дракон на свое сокровище.
Лиза хмыкнула. Ничего не ответила.
— Знаю я этот их взгляд, — продолжила Лика и фыркнула. — Сначала тянут в свое логово, а потом пока кольцо на палец не оденут, не выпускают.
Она вытянула руку вперед и полюбовалась изящным помолвочным колечком на своем пальце. Бриллиант поймал свет и заиграл. Лиза не выдержала — рассмеялась. Искренне. От души. Просто от того, как Лика это сказала.
— Неужели это у них семейное? — хмыкнула она.
— Ох, — Лика закатила глаза, — помню, как я злилась на такие методы «ухаживания». Но по факту, — она пожала плечами, — Женя — лучшее, что было в моей жизни. Так что и ты держись.
Она сказала это так просто, так буднично, что Лиза на секунду забыла, что речь идет о ее похитителе. О человеке, который шантажировал ее, угрожал тюрьмой, держал в этом доме. Но Лика не осуждала. Она понимала. Она сама прошла через что-то похожее. Отдаленный дом. Он — как коршун над ней. И вот теперь — кольцо на пальце.
Лиза посмотрела на Лику по-новому. Не как на гостью. Как на союзницу.
Потом они пошли к мужчинам. Вынесли закуски. Те как раз открыли вино. Оказалось, Молчун не совсем молчун. Он травил байки из детства — скупо, коротко, но с какой-то неожиданной теплотой. Герман не отставал. Рассказал, как они угнали мотоцикл — отцовский, старенький, — и как им потом попало за него. Обоим. Ремнем. Лика иногда емко комментировала и делилась историями из студенчества — смешными, нелепыми, живыми. Лиза впервые за долгое время смеялась. Герман смотрел на нее и не мог поверить: она смеется. По-настоящему.
Вечер удался. Когда гости засобирались, Лиза даже немного расстроилась. Она успела сунуть Лике свой номер телефона. Шепнула:
— Звони, если что-то потребуется. И... просто звони, если захочешь поболтать. Нам, девочкам, нужно держаться вместе.
Лика улыбнулась. Кивнула. И они уехали. И Лиза уловила, что впервые за долгое время ей было не одиноко.
Женя и Лика
Утро у Молчуна и Лики началось с яичницы. Собственно, яичница была предлогом. Лика сидела напротив и сверлила будущего мужа взглядом. Он это чувствовал — и продолжал есть. Медленно. С удовольствием. Как будто ничего не происходило. Но она знала: он тянет.
— Как тебе Лиза? — Лика не выдержала первой.
Женя отложил вилку. Посмотрел на нее. Взгляд — прямой, спокойный. Слишком спокойный. Он уже все понял. Просто ждал, когда она начнет.
— Обычная. А как она мне должна быть?
Лика сложила руки на груди. В ее глазах зажегся тот самый огонек, который он знал слишком хорошо.
— А тебе ничего их поведение не напоминает? По-моему, она там не по своей воле.
Женя хмыкнул. Взял вилку. Отрезал кусок яичницы. Отправил в рот. Прожевал. И только потом ответил — лениво, с насмешкой:
— Что-то я не заметил ошейника на ней. Наручников. Других приспособлений насильного удержания.
— Ты понял, о чем я.
Она хмурилась. Он видел. Он отложил вилку окончательно. Поставил локти на стол. Сцепил руки в замок. Уперся в них подбородком. Смотрел на нее — и ждал.
— Душа моя, что ты хочешь, чтобы я сделал? Скажи уже.
Лика выдохнула. Опустила руки.
— Я хочу просто пообщаться с ней. Поговорить. По-девчачьи. Может, сходить куда-нибудь. А ты, — она ткнула пальчиком ему в грудь, — должен уговорить своего братца-варвара.
Он перехватил ее палец. Не сильно. Просто задержал в своей ладони.
— Почему это мой брат варвар?
— А по-твоему, это нормально — держать девушку против ее воли? — Она выдернула палец и всплеснула руками. — Хотя у кого я спрашиваю!
Она развернулась. Отошла к раковине. Включила воду. Начала мыть посуду — тарелка скрипела под губкой с такой силой, будто Лика хотела стереть ее в порошок.
Женя смотрел на ее спину. На то, как она сердито трет ни в чем не повинную тарелку. На то, как вздернут ее аккуратный носик. И понял: пора предпринимать меры. Пока его Конфета не завелась окончательно. И что интересно, косячит старший, а разгребать ему.
Он встал. Подошел. Она даже не обернулась — демонстративно. Он зажал ее с двух сторон — руки упер в столешницу по обе стороны от нее. Наклонился к уху.
— То есть ты хочешь сказать, что ты против моих методов? — Голос был низкий, с рычащими нотками.
Она замерла. Губка остановилась. Он прихватил губами ее шею — сначала легко, потом настойчивее. Его руки соскользнули со столешницы на ее талию. Прижали к себе — плотно, так, что она почувствовала каждую мышцу его тела.
— Женя-я-я...
— М-м?
Он уже добрался до ушка. Прихватил зубами — не больно, но ощутимо. Она выдохнула. Голова сама откинулась ему на плечо. Тарелка была забыта.
— Я хочу встретиться с Лизой, — выдохнула она, уже не сердито, а как-то... с надеждой.
— Все сделаю, — рыкнул он.
И потащил ее в направлении спальни. Он рычал. Она смеялась.
Немного из вчера.
Когда Молчун и Лика уехали, Лиза еще долго стояла на крыльце. Вечерний воздух пах хвоей и дымом от мангала. Она смотрела на темную дорогу, по которой только что скрылась машина, и чувствовала странное тепло внутри. Она и забыла, каково это — когда в доме гости. Когда смеются. Когда кто-то рассказывает дурацкие истории из детства. Когда ты не одна.
Она достала телефон. Написала Лике — простое, человеческое: «Доехали? Все хорошо?» Та ответила почти сразу: «Да, уже дома. Спасибо за вечер, было чудесно». Лиза улыбнулась и пошла в дом.
А на следующее утро, еще до завтрака, телефон пиликнул снова. Лика: «Слушай, у меня выходной. Давай прогуляемся? Ты, я и кофе. Что скажешь?» Лиза смотрела на сообщение и чувствовала, как внутри что-то расправляется. У нее появился человек — тот, кто понимает ситуацию. Почти.
Она отложила телефон. Оставалась одна проблема. Герман.
Лиза спустилась на кухню. Герман сидел за столом, пил кофе. Выглядел... как обычно. Хмурым. Но когда она вошла, он поднял глаза и что-то в его взгляде изменилось. Потеплело.
— Я хочу в город, — сказала она. Без предисловий.
Он отставил кружку. Посмотрел на нее. Не удивился. Скорее — сделал вид, что не удивился.
— Поехали.
— Не с тобой. Лика пригласила. Прогуляться. Выпить кофе.
Он помолчал. Она ждала. Думала, сейчас начнет спорить. Но он просто кивнул.
— Хорошо. Поезжай.
Она моргнула. Так просто?
— Ты... не против?
— Я разве похож на того, кто будет запирать тебя в четырех стенах? — Кстати, — добавил он, не дав ей придумать достойный ответ, — у меня как раз дела в городе. Я тебя подкину.
Она чуть не улыбнулась в ответ. Но сдержалась.
На самом деле он уже знал. Потому что Молчун предупредил его накануне. Позвонил вечером, когда Лика уже планировала их с Лизой вылазку.
— Слушай, — сказал он, — моя Конфета хочет встретиться с твоей Белоснежкой. Завтра. В городе.
Герман молчал. Переваривал.
— Я подумал, — продолжал Молчун, — это неплохо. Пусть пообщаются. Заодно хоть от рожи твоей угрюмой отдохнет. Поговорит с нормальными людьми.
— Если с тобой живет, ее нормальность под вопросом, — не остался в долгу Герман.
Молчун хмыкнул. Оценил.
— В общем, за ними парни присмотрят. А тебе, поверь, еще и зачтется.
Лиза ушла собираться. А он остался на кухне. Допивал кофе. И думал о том, что она спросила. Не поставила перед фактом — спросила. Как будто его мнение имело значение. Как будто они снова были вместе. Как будто она давала ему шанс — крошечный, но шанс.
Девушки встретились в городе. Лика уже ждала ее в небольшом кафе — уютном, с плетеными креслами и видом на маленький сквер. Когда Лиза вошла, Лика помахала ей рукой и тут же подозвала официанта.
— Два капучино. И круассаны. С миндалем.
— Ты тоже любишь с миндалем?
— Нет, но у тебя такое лицо, будто тебе нужно что-то вкусное. — Лика подмигнула.
Они болтали обо всем и ни о чем. О погоде, которая портилась. О том, что в городе опять перекопали центр. О том, как трудно найти босоножки под цвет платья в горошек. Обычный девчачий треп — легкий, ни к чему не обязывающий. Лика рассказывала про их лесной дом, про Молчуна, про то, как он однажды притащил елку прямо в гостиную. Лиза смеялась. И от этого было так хорошо, так нормально, что она забыла на время про все.
Лика не спрашивала про Германа. Не лезла в душу. И Лиза была ей за это благодарна. Хотя где-то в глубине души Лика, конечно, догадывалась, что у братьев повадки одинаковые. И если Женя когда-то держал ее в лесном доме, то Герман явно не был мягче. Но она ничего не сказала. Просто слушала. Это было именно то, что нужно Лизе сейчас: не советы, не жалость, а просто общество. Просто подруга. Просто нормальный день.
А потом Лиза прикусила губу, словно сначала решаясь, прежде чем предложить:
— Слушай... давай зайдем ко мне? Я в квартире уже неделю не была. — И добавила, чуть усмехнувшись: — Только как бы мне этот поход не засчитали как побег...
Лика прыснула. От души. Так, что кофе чуть не выплеснулся из стаканчика.
— Ой, я тебя умоляю! — Она вытерла губы салфеткой. — Веди. Показывай свою квартиру. А если что — будем отбиваться вместе. У меня опыт.
Они переглянулись. И расхохотались уже вместе — две женщины, которые понимали друг друга с полуслова. Потому что прошли через одно и то же.
— Договорились, — ответила Лиза. И они свернули к ее дому.
Они вошли в квартиру, и Лиза первым делом распахнула окна. В комнату ворвался уличный шум: где-то лаяла собака, гудел мотор, детский смех доносился со двора. Лиза замерла на секунду, вдохнула полной грудью. Мой дом. Все еще мой.
Лика огляделась. Ничего не сказала — просто сняла куртку и повесила на спинку стула. Прошлась по комнате, провела пальцем по книжной полке — палец остался серым.
— Давай помогу. Что нужно?
— Я займусь холодильником, а ты цветами. А пылью вместе.
— Я двумя руками «за».
Лиза распахнула холодильник и сморщила нос. Она ловко выгребала все это в пакет, пока Лика реанимировала цветы.
— У меня тоже все цветы чуть передохли, пока мы с Женей в лесу отдыхали, — сообщила она, смахивая пыль. — кроме кактуса. Кактус — непобедим.
— У меня герань еще жива, — отозвалась Лиза, заглядывая в горшок. — Чудом.
Она полила цветок. Погладила листья — как старого друга. И тут раздался звонок. Герман.
Лиза взяла трубку. Голос у него был напряженный, но сдерживаемый — она уже научилась различать его интонации.
— Ты что там забыла?
Она закатила глаза так выразительно, что Лика, не оборачиваясь, хмыкнула. Но продолжала тереть подоконник — делала вид, что не слушает.
— Квартиру проветриваю. Холодильник разбираю. Вещи кое-какие беру. А что, ты так беспокоишься? Или идеи с компроматом закончились?
— Идей полно, — ответил он. — Вот размышляю, с какой начать.
— Ну ты подумай пока. А я пока тут с Ликой чай попью.
— Чай — это хорошо. Но больше никуда не ходите. Я заеду за тобой.
Вместо ответа она положила трубку. Лика отложила тряпку. Вытерла руки о джинсы. Ничего не спросила — ни про компромат, ни про угрозы. Просто подошла. Встала рядом. И легко, почти невесомо коснулась ее руки.
— Ты не одна, слышишь.
Лиза сглотнула. В горле встал ком. Она не ожидала. Не ожидала, что кто-то — посторонний, почти незнакомый — скажет ей это. Так просто. Так искренне. Она кивнула. Улыбнулась — дрогнувшими губами.
— Спасибо.
И они продолжили — как ни в чем не бывало. Чайник закипел. Лиза заварила чай с бергамотом. Лика достала кружки. Они сидели на кухне, болтали, смеялись над какой-то ерундой, и было так легко, так нормально, что забыли про время.
А потом зазвонил телефон у Лики. Она глянула на экран и усмехнулась.
— Да, мой хороший?
В трубке раздался рык. Настоящий. Лиза услышала его даже с другого конца стола. Лика отодвинула трубку от уха и закатила глаза — теперь была ее очередь.
— Конфета, я понимаю — погулять, кофе попить. Но вы что, решили выпить весь кофе в городе?
Лика расхохоталась.
— Мы уже до чая добрались. Так что кофе кончился, теперь чайная фаза.
— Чайная фаза закончилась. Я за тобой еду.
— Все-все, уже собираюсь.
Она убрала телефон. Лиза смотрела на нее с улыбкой.
— Все, я поехала к своему дракону. А ты жди своего.
— Он не мой.
— Ну-ну. — Лика подмигнула. — Спишемся.
Они обнялись на пороге. Лика сбежала по лестнице — легкая, быстрая, как солнечный зайчик. Лиза смотрела ей вслед.
Вскоре приехал и Герман. Припарковался. Набрал. Лиза спустилась и молча села в машину. Город остался позади, за окнами потянулись сосны. Герман не спешил начинать разговор, но Лиза чувствовала его взгляды. Короткие. Боковые. Он смотрел на нее — и тут же возвращался к дороге.
Он знал о каждом ее шаге. Знал, где они были, сколько сидели в кофейне, в какой момент зашли в квартиру. Ему докладывали. Не потому что он не доверял. А потому что не мог иначе. Привычка. Профессия. И — если честно — просто хотел знать, что с ней все в порядке.
И все равно спросил.
— Как погуляли?
Она слегка замялась. Он заметил. Как она напряглась — совсем чуть-чуть. Как пальцы сжались на ремне безопасности. Она все еще привыкала. Привыкала, когда он не рычит. Не угрожает. Не давит. А просто говорит. Обычно. Как будто ему правда интересно.
— Перемыли вам все косточки, — ответила она наконец, пытаясь скрыть неловкость за иронией. — Рад?
— Ну, это как водится, — он даже не улыбнулся, но в голосе мелькнуло что-то похожее на теплоту.
Она помолчала. А потом добавила — с вызовом, потому что не могла не:
— И теперь у меня есть лазутчик в стане врага.
Он нахмурился. Повернулся к ней — всего на секунду, но достаточно, чтобы она заметила, как сжалась его челюсть.
— Я тебе не враг.
— Но и не друг, — бросила она.
Он замолчал. Она думала, что на этом разговор закончится. Но он не отступал.
— А с чего ты решила, что я тебе им хочу быть?
Она замерла. Не ожидала такого поворота. Он продолжал — голос ровный, но с напряжением, как натянутая струна:
— Нет, ты мне ответь. Ты же хотела определенности. Так вот и я ее хочу. Я тебе хоть раз сказал: «Давай останемся друзьями»?
Она молчала. Смотрела в окно. Он ждал. Пауза затягивалась, и воздух в машине стал плотным, как перед грозой.
— Нет, — сказала она наконец. — Не говорил.
— Вот именно. Потому что я не хочу быть тебе другом. Я хочу быть тебе тем, кем был. Кем должен был остаться.
Она закрыла глаза. Отвернулась к окну. Он больше ничего не сказал. Но его слова повисли в воздухе.
Герман
Я начал заводиться. Медленно, но верно. Она сидела рядом, смотрела в окно, делала вид, что ничего не произошло. А меня распирало.
Друг. Она сказала — «не друг». А чего она ждала? Что я предложу ей дружбу? Что буду сидеть напротив, пить чай и делать вид, что ничего не было?
Я скривился. Друг. Какое мерзкое слово. Удобное. Безопасное. Никакое. Я не для того через все прошел, чтобы стать ей другом.
Нет уж. Пусть злится. Пусть спорит. Другом я ей не буду. Мужем. Любовником. Отцом ее детей — если когда-нибудь они у нас будут. Но не другом. Ни за что.
Я сжал руль. Пальцы побелели. Она не заметила — смотрела на сосны за окном. А я смотрел на нее. На ее острые коленки. На прядь волос, выбившуюся из хвоста. На то, как она кусает губу.
Нет, Белоснежка. Ты можешь ненавидеть меня. Можешь не прощать до конца жизни. Но я не отступлю. Потому что я знаю: ты чувствуешь то же самое. Просто боишься признаться. И я тебя понимаю. Я тоже боюсь. Но я здесь. И я никуда не уйду.

----------

Глава 7. Возвращение

Глава 7. Возвращение
Глава 7. Возвращение
Утром Лиза спустилась на кухню в боевом настроении. Каблуки простучали по деревянным ступеням — четко, уверенно, как барабанная дробь перед боем. Герман сидел за столом, пил кофе. Увидел ее — и внутренне подобрался. Он уже знал этот взгляд. Так она смотрела, когда собиралась сказать что-то, что ему не понравится.
— Я возвращаюсь на работу.
Она встала напротив. Скрестила руки на груди. Не села. Солнце из окна падало на ее волосы — темные, блестящие. Он на секунду засмотрелся.
— Ты, конечно, еще не наигрался. Но у меня жизнь. Мне нужно платить за квартиру. Зарабатывать деньги.
Он хмыкнул. Отставил кружку. Смотрел на нее — снизу вверх, но так, будто это он был в более выигрышной позиции.
— Хорошо.
Она ждала спора. Не получила. Это насторожило. Но она не показала.
— И я не хочу, чтобы кто-то знал. Про нас. Никаких разговоров. Никаких пересудов.
— А что они могут узнать про нас? — он поднял бровь. В голосе — насмешка, но мягкая, почти игривая.
— Вообще. Ничего. Я живу у тебя — это временно. На работе мы — сотрудники одной компании, и на этом все.
— Как скажешь. Без проблем. — Он помолчал, сделал глоток. — Но ты живешь у меня все равно.
Она пропустила это мимо ушей. Он добавил — спокойно, без давления:
— А еще есть хороший специалист по паническим атакам. Сходишь на консультацию. Дальше сама решишь.
— У меня их было гораздо реже, когда тебя не было. Это на тебя такая реакция, — не удержалась от колкости Лиза.
— Возможно, — не стал спорить Герман. — Но ты сходишь.
Дальше, убедившись, что она позавтракала, Герман довез ее до дома и высадил возле подъезда. Она поднялась. Переоделась быстро — строгая блузка, удобные брюки, привычный образ торгового представителя. Критически осмотрела себя в зеркале. Поправила волосы. Кивнула отражению. И вышла.
За рулем своей машины она почувствовала себя почти свободной. Двигатель заурчал. Она погладила руль — как старого друга. И поехала.
Офис встретил ее гулом голосов, запахом кофе и бумаги. Коллеги обступили, засыпали вопросами — как здоровье, что сказал врач, не нужна ли помощь. Легенда работала: больничный. Ленка принесла ей чай. Марина обняла — осторожно, как хрупкую вазу. Лиза улыбалась, кивала, принимала пожелания выздоровления. Все было спокойно. Все было ровно.
А потом ее вызвали к шефу безопасности.
Лиза вошла — с прямой спиной, с высоко поднятой головой. Он сидел за столом. Огромный. Чужой в своей новой ипостаси. И одновременно — слишком знакомый. За окнами его кабинета плыли облака. Солнце пробивалось сквозь жалюзи — полосками света на стене, на его плечах, на ее руке.
— Какой у тебя сегодня маршрут? Куда поедешь? — Ах да, у них же новые правила и маршруты должны быть согласованы, как же она забыла... ехидно подумала Лиза, но вслух произнесла другое:
— Из-за того, что я неделю отсутствовала, — она выделила это слово, — мне теперь придется объехать всех.
— Нет, — он тут же зарубил эту идею. Еще чего не хватало! Чтобы снова свалилась? Но бросил кратко и предельно жестко. — На сегодня максимум два клиента. Выбирай каких.
Сказал как отдал приказ. Она открыла рот возразить, но Герман не дал:
— Потом мы с тобой обязательно пообедаем. И помни: в твоей машине GPS. Я в курсе, где ты. Не вздумай дурить.
Она сжала челюсть. Он вдруг протянул бумагу:
— Твой больничный. Отнесешь в бухгалтерию.
Она взяла. Молча. Развернулась. Вышла. За дверью перевела дух. Сердце колотилось — то ли от злости, то ли от чего-то еще.
Лиза забила маршрут и выехала к первому клиенту. Город за окном жил своей жизнью — светофоры, пешеходы, летние кафе. Телефон пиликнул, едва она свернула на нужную улицу.
«К первому поехала?»
Она не ответила. Через минуту:
«Я вижу, что поехала. Удачи».
Она закатила глаза так, что едва не пропустила поворот.
Первый клиент — сетевой магазин. Она провела встречу профессионально: улыбка, цифры, новые позиции. Подписала договор. Пожала руку. Вышла. Села в машину. Телефон:
«Как прошло?»
«Нормально».
«Едешь ко второму?»
«Да».
«Я заказал столик. В час. Не опаздывай».
«Я не соглашалась на обед».
«А тебя никто не спрашивал».
Она фыркнула. Бросила телефон на пассажирское сиденье. Поехала ко второму.
Второй клиент был сложнее — пришлось уговаривать, приводить аргументы, показывать графики поставок, убеждать, что с ними выгоднее работать, чем с другими. Но и здесь она справилась. Еще один договор. Еще одна галочка. Она вышла из офиса клиента, вдохнула воздух. И тут ее взгляд упал на телефон.
Пока она работала, она совсем забыла про время. До обеда оставалось сорок минут. И тут — мысль. Она знала, что открылась новая оптово-розничная точка. Появилась в базе и пока свободна, по крайней мере, никого из представителей их конторы не было за ней закреплено. И если судить по карте — недалеко. Успеть можно.
Она сверилась с маршрутом. Новая точка в него не входила. Но и клиентская база сама себя не наработает. Она приняла решение. Завела двигатель. И свернула с утвержденного маршрута.
Район был незнакомый. Серые промзоны, склады, в принципе ожидаемо — очередная оптовка на отшибе для тех, кто привык экономить сто рублей, но тащиться неизвестно куда. Навигатор повел ее странно — сначала дворами, потом какой-то грунтовкой. Она нахмурилась. Экран мигнул. Потом еще раз.
А потом все погасло. Только не это!
Навигатор выключился. GPS-система, которую установили подручные Германа, моргнула и показала черный экран. Она замерла посреди пустой дороги. Вокруг — склады. Ангары. Тишина. Даже птиц не слышно.
Она ударила по рулю. Да что же это такое?! Потом еще раз. Выдохнула. И набрала его.
— Твоя дурацкая система сломала мой навигатор! — выпалила она, едва услышав его голос. — Я неизвестно где! Все вырубилось! Я не могу отсюда выбраться!
На том конце — секундная пауза. А потом — спокойный, слишком спокойный голос:
— Стой на месте. Не двигайся. Я еду.
Она бросила телефон на сиденье. Вышла из машины. Прислонилась к капоту. Солнце пекло. Ветер трепал волосы. Вокруг — бетон, железо, тишина. Она подняла голову. Небо было голубое. Чистое. Ей ничего не остается, кроме как ждать своего спасителя. Она хмыкнула: ну, или губителя. Это как посмотреть.
А он в это время уже мчал к ней. Мысленно прокручивая события назад. Сначала — когда увидел, что она отклонилась от маршрута, напрягся. Что за черт? Почему она свернула? Куда ее понесло? Хотел набрать сам, не успел. Она позвонила первой с явным намерением поругать. А потом, когда она выпалила про дурацкую систему, он вдруг чуть не рассмеялся. Злится. Это было так забавно, так по-ее, что он невольно улыбнулся. Она в порядке. Просто заблудилась. Просто навигатор сдох. Не опасно. Но все равно — он гнал.
Герман появился через сорок минут. Она услышала рев двигателя раньше, чем увидела машину. Огромный черный внедорожник вывернул из-за поворота и остановился рядом. Он вышел. Захлопнул дверь. Подошел.
— Ты в порядке?
Она не ответила, просто подкатила глаза от его маниакальной озабоченности ее здоровьем. Он обвел ее взглядом, взял за плечи, осмотрел — быстро, профессионально. Потом заглянул в ее машину. Увидел черный экран навигатора. Хмыкнул. Потыкал какие-то кнопки, экран засветился непонятным кодом. Все стало понятно.
— У тебя просто старый навигатор. Модель конфликтует с новой системой. Надо менять.
— То есть ты мне всю электронику вырубил? — Лиза почувствовала себя задетой, хотя речь шла про навигатор. Щеки вспыхнули. Глаза сверкнули. Ну просто хомячок. Разъяренный. Прелестный.
— Лично я этого не делал, — сказал твердо Герман, пряча улыбку. — Но хорошо, что нашли сейчас. Устраним.
Она фыркнула. Скрестила руки на груди. Он открыл дверь ее машины:
— Садись. Едь за мной. Я вывезу.
— Как скажешь, начальник.
Он улыбнулся — краем губ. Она сделала вид, что не заметила. Но он видел: она уже не злится. Просто хорохорится. И имеет на это право. Ему так даже больше нравится.
Они все-таки пообедали. Он выбрал тихое место с видом на парк. Она села напротив. Взяла меню. Он уже заказал ей салат, рыбу. Она заметила. Подняла глаза.
— Ты помнишь, что я люблю?
— А сама-то как думаешь?
Она отвела взгляд. Принялась за еду. Он тоже ел. Молча. Но это молчание было почти мирным. А на рабочее место вернулись как шпионы: сначала она, потом он. И домой добирались так же. Лиза вышла из офиса. Усталая, но довольная. Села в свою машину. Телефон пиликнул:
«Я еду за тобой».
Она закатила глаза. Поехала к своей квартире. Он — следом.
Возле дома припарковалась. Вышла. Он уже ждал у подъезда. Открыл дверь своей машины.
— Садись.
— Я могла бы ехать на своей машине.
— Могла бы, но поедешь в моей.
Она села. Он захлопнул дверь. И они поехали к нему. За окнами проплывали сосны. Солнце садилось, красило небо в розовый и золотой.
Он бросил на нее короткий взгляд. Потом еще один. Она смотрела в окно, но он видел: она не напряжена. Плечи опущены. Дышит ровно.
— Будем готовить ужин? Или закажем что-нибудь? Можем заехать, взять готовое.
Она повернулась к нему. Подумала.
— Давай приготовим.
— Что хочешь?
— Что-нибудь простое. Овощи и мясо.
Он чуть улыбнулся и подумал: овощи с мясом — это мы можем.
— Только не плов. Плов ты уже готовил.
— Понял. Не плов. — Пауза. — Можно еще вина взять...
Она посмотрела на него. Прищурилась.
— Ты что, пытаешься меня напоить?
— Я пытаюсь сделать ужин приятным.
— Ну-ну. — Она отвернулась к окну, но он заметил: уголки ее губ дрогнули.
Они заехали в магазин. Он взял мясо, овощи, бутылку красного. Она стояла рядом, смотрела на полки с сырами.
— Хочешь сыр? — спросил он.
— Хочу. Вон тот, с плесенью.
— Белый или голубой?
— Белый.
Он положил сыр в корзину. Она добавила виноград. Он — хлеб. Это было так обыденно, так по-домашнему, что на секунду она забыла, где они и что между ними. Просто двое людей, которые выбирают сыр к ужину.
Дома он занялся мясом. Она — овощами. Он открыл вино, налил ей бокал. Она приняла. Сделала глоток. Готовили молча, но это молчание было теплым. Почти уютным. Мясо шипело на сковороде. Овощи пахли летом. За окном темнело. И в этом доме, посреди леса, было спокойно. Почти как дома. Почти.
Проснулась она раньше обычного. За окном только-только серело. В доме было тихо. Она полежала, глядя в потолок, потом поняла: не уснет. Спустилась на кухню. Хотела поставить чайник.
И тут входная дверь открылась.
Она обернулась. Герман зашел с улицы — разгоряченный после пробежки, в темной футболке, прилипшей к телу. Дышал глубоко, ровно. Остановился в прихожей. Стянул футболку через голову — одним движением, не глядя на нее, потому что не заметил. И только потом заметил, что она стоит на кухне.
Повернулся.
Она замерла.
Господи. Она, конечно, знала, что он большой. Но одно дело — знать. Другое — увидеть. Грудь, плечи, руки — все было мощным, рельефным, без грамма лишнего. Мышцы перекатывались под кожей при каждом движении. Узкая талия. Пресс — жесткий, как стиральная доска.
И шрамы. Их было много. Пара на плече — старые, белесые. Один на боку — длинный, неровный. Еще один — на спине, уходил под лопатку. И маленький, круглый на левой стороне груди.
Она смотрела. Не могла оторваться. Он заметил. Замер с полотенцем в руке. Ухмыльнулся нагло, как бродячий кот.
— Белоснежка, неужели ты меня рассматриваешь? Могу повернуться, чтобы было удобнее.
Она моргнула. Отвела взгляд — поздно. Он уже все понял. И, кажется, это ему нравилось. Он не спешил натягивать футболку обратно. Наоборот — прошелся мимо нее к раковине. Близко. Слишком близко. Так, что она почувствовала запах его кожи — разгоряченной, с нотками соли и утренней свежести. Налил воды. Пил, запрокинув голову. Капли стекали по подбородку, по шее, по груди. Она смотрела. И он знал, что она смотрит. Играл. Красовался. Как павлин, распустивший хвост. Ему нравилось. Ему чертовски нравилось, что она не может оторвать взгляд.
— Это... откуда? — вырвалось у нее. Она тут же пожалела о вопросе — слишком интимно, слишком лично. Но слово уже вылетело.
Он опустил стакан. Повернулся. Проследил за ее взглядом — на шрам на боку. Провел по нему пальцем — небрежно, привычно.
— Нож. Давно.
— А этот? — она кивнула на плечо. Голос стал тише.
— Осколок.
— А этот? — Она смотрела на след от пули. Ей было страшно услышать ответ, но она не могла не спросить.
— Пуля.
Она замолчала. Потом спросила — тихо, осторожно, не глядя на него:
— Ты... ты так и не вернулся тогда? Продолжил воевать?
Он посмотрел на нее. Игра исчезла. Усмешка сползла. Но взгляд остался прямым. Открытым.
— Да. Это был мой способ. Выжить. Забыть все. Тебя. Ту ночь. — Он помолчал. В голосе — ни пафоса, ни жалобы. Просто констатация. — Не сработало. Я пытался. Не смог.
Она стояла, прижав руки к груди. Он был перед ней — огромный, израненный, живой. И тут у нее вырвался вопрос, который она не задала тогда, много лет назад. Который жег ее все это время. Она даже не поняла, как заговорила — слова вырвались сами.
— Зачем?.. Зачем ты вообще туда пошел? На тот контракт?
Он пожал плечами. Просто. Без пафоса. Как будто ответ был очевиден. Но в его глазах мелькнула тень — старая, знакомая боль.
— Чтобы у тебя было все. Свадьба. Квартира. Будущее.
— А если бы тебя убили? — ее голос дрогнул. Она сама не ожидала, что это прозвучит так... отчаянно.
— Тогда бы у тебя хотя бы остались деньги.
Она замерла. В горле встал ком. Он сказал это просто. Как будто так и надо. Как будто его жизнь ничего не стоила. Только она. Только ее будущее. Она смотрела на него — и не могла понять: как можно быть таким дураком и таким... таким... заботливым? Но вместо этого сказала просто:
— Ты дурак, — хотя голос дрогнул. В нем смешались злость, боль и что-то еще, чему она не хотела давать названия.
— Знаю, — пожал плечами, как будто согласился.
Он взял полотенце. Перекинул через плечо. И пошел наверх — переодеваться. Но у лестницы обернулся. Бросил на нее взгляд — быстрый, острый, с той самой ухмылкой, которая всегда выводила ее из себя. Но сейчас в этой ухмылке было что-то еще. Тепло.
— Если еще что захочешь рассмотреть, я с удовольствием покажу.
Она вспыхнула. Отвернулась к чайнику.
— Я... чайник хотела поставить.
— Чайник — это святое.
И ушел. А она осталась стоять на кухне. Чайник так и не включила. Просто стояла. И думала о том, что этот мужчина когда-то был готов умереть ради нее. А она даже не знала.
А он поднимался по лестнице, довольно посвистывая. Белоснежка смотрела на него — и в ее глазах он видел интерес. Не страх. Не ненависть. Интерес. А еще — хоть он и не был силен в психологии — ему казалось, что если они могут вот так говорить о прошлом, это хороший знак.

----------

Глава 8. Кто посмел?

Глава 8. Кто посмел?
Глава 8. Кто посмел?
Утро началось с искры. В прямом смысле.
Она зацепилась каблуком о порожек его джипа, когда выходила, и чуть не упала. Он подхватил ее — привычно, железно, но тут же рыкнул:
— Сколько можно? Хватит ходить на этих чертовых каблуках.
Она выдернула руку. Поправила юбку.
— Я сама разберусь, в чем мне ходить.
Она взвилась. Глаза вспыхнули. Он видел это — и не мог остановиться.
— Конечно. Давай подождем, когда ты ноги переломаешь. Чтобы я еще дольше с тобой возился.
Рыкнул, потому что утро у него тоже не задалось. Потому что ему снилась она. Всю ночь. В его сне она не огрызалась. В его сне она выгибалась под ним и шептала его имя. Он проснулся неудовлетворенный и разочарованный. Тем, что реальность отличалась от грез. А оттого и злой.
— Так не возись со мной! — рявкнула она. И хлопнула дверью подъезда.
Как будто я его заставляю! Как будто сама навязалась! А теперь я же и виновата? И вообще — мне очень «нравятся» эти ранние подъемы, чтобы успеть в квартиру до работы.
Все эти мысли, полные праведного негодования, пронеслись за секунду.
Они так и жили: утром он привозил ее к ее же квартире, она переодевалась и ехала на работу. Вечером он забирал ее оттуда же и увозил в коттедж. На другое — приехать вместе к офису — она не соглашалась. И он не спорил. Просто делал так, как она хотела.
Весь день они не виделись. Он занимался делами. Она — клиентами. Встречи шли одна за другой — она восстанавливала упущенное за неделю отсутствия. Одна из онлайн-встреч была особенно паршивой. Управляющий крупным гипермаркетом — жирный, потный, с привычкой вытирать ноги обо всех. Ключевой клиент. Прибыльный. И абсолютно невыносимый. Они общались по видеосвязи, но даже через экран она чувствовала себя так, будто об нее вытерли ноги.
Он вывалил на нее все: куда она пропала, почему ее не было, кто будет отвечать за ошибку в документах. Ошибка была реальной. Документы готовила не она. Но она пропустила. Не проверила. И теперь слушала, как этот человек с наслаждением ее унижает. Его лицо на экране расплывалось в довольной ухмылке. Он цедил слова медленно, смакуя каждое. Знал, что она не ответит. Знал, что она будет терпеть. Потому что он — ключевой клиент.
Она держалась. Как всегда. Улыбалась. Кивала. Извинялась. Смотрела в камеру, не отводя глаз. Даже из своего кабинета вышла с прямой спиной. А потом закрылась в туалете и позволила себе разреветься.
Казалось, весь отдел слышал его мерзкие слова. Потом умылась холодной водой и дала себе отдышаться. Посмотрела в зеркало. Глаза красные. Губы припухшие — она кусала их, чтобы не расплакаться прямо там. Раньше она справлялась. Раньше у нее была броня. Но сегодня броня дала трещину. Может, из-за утра. Может, из-за него. Может, из-за всего сразу.
Она вышла из туалета. И врезалась прямо в Германа.
От неожиданности отшатнулась, но он уже все понял. За долю секунды просканировал все. Красные глаза. Припухшие губы. Мокрые ресницы. Что-то внутри него перемкнуло. Не просто злость — холодная, концентрированная ярость. Он не отступил. Не дал ей ототйти. Взял за подбородок. Поднял ее лицо. Посмотрел прямо в глаза.
— Кто обидел?
Она фыркнула. Вырвалась.
— Никто.
— Лиза.
— Я сказала — никто.
Она обошла его. Пошла прочь. Спина прямая. Плечи развернуты. Но он видел: она расстроена. По-настоящему.
Он не стал догонять. Он пошел к себе в кабинет. Открыл ее рабочий график — доступ у него был ко всему. Посмотрел встречи за день. Время. Клиентов. Все ясно. Управляющий гипермаркетом. И, судя по тому, что он знал об этом человеке, — законченный мудак.
Он набрал помощника.
— Какая информация есть на... — назвал фамилию.
— А какая нужна? — его правая рука понимал его с первого слова: если шефа не устраивает официальная версия, значит нужна другая.
— Чтобы схватить его за яйца, — рыкнул Герман.
— Понял. Сделаю.
— И быстро сделай, — и, дождавшись в ответ привычного «Так точно!», бросил трубку. Теперь был уверен, что помощник будет носом землю рыть, но найдет, что нужно.
Он откинулся в кресле. Посмотрел на экран. Где-то в здании она сидела за своим столом и делала вид, что все в порядке. А он сидел и ждал. И знал: тот, кто ее обидел, заплатит. Сполна. Потому что она — Лиза. Его Белоснежка. И никто не смеет ее обижать.
Лиза так и не узнала о короткой личной встрече Германа и того управляющего. Он ничего ей не сказал.
Через пару дней в офис доставили букет — пышный, в фирменных цветах сети. И корзину с презентами: конфеты, сладости, фрукты. С запиской: «В знак лояльности и уважения».
Лиза стояла над букетом. Хмурилась. Перечитывала записку. С чего бы? Этот человек сначала унижал. А теперь — извиняется?
Девчонки пришли в восторг. Конфеты смели тут же. Букет Лиза оставила в общем зале — пусть стоит.
Герман, проходя мимо, бросил взгляд на цветы. Ничего не сказал. Только уголок губ дрогнул. И пошел дальше. Он был удовлетворен. Встреча прошла продуктивно. Управляющий осознал. И больше никогда не посмеет даже повысить голос на его Белоснежку. А если посмеет — следующая встреча будет не такой короткой.
Через несколько дней произошел инцидент.
Они заехали в супермаркет уже привычно — без лишних слов, без вопросов. Это стало частью их рутины. Он толкал тележку, она шла рядом, иногда указывая пальцем на нужный товар. Сыр, хлеб, помидоры. Все как всегда. Почти по-семейному.
На кассе, когда уже выкладывали покупки на ленту, Лиза замерла. Он заметил это мгновенно — как она напряглась, как пальцы сжались на ручке сумки. Проследил за ее взглядом.
К ним направлялась женщина. Немолодая, ухоженная, с цепкими глазами и улыбкой, которая не имела ничего общего с радостью. Герман видел таких раньше — сплетницы, которые питаются чужими историями. Он еще не знал эту, но уже ненавидел. Потому что Лиза смотрела на нее так, будто увидела призрака. Призрака из их прошлого.
— Ой, кого я вижу! — пропела тетка, всплескивая руками. — Лиза! А я смотрю — ты или не ты? — Она перевела взгляд на Германа, и ее глаза загорелись. Натурально акула, учуявшая свежую кровь.
Лиза сдержанно улыбнулась. Вежливо. Сухо.
— Добрый вечер.
— Надо же! — тетка не унималась, разглядывая их с откровенным любопытством. — Снова сошлись, значит?
Она растягивала слова, смакуя. Герман видел, как Лиза сжимает челюсть. Видел, как она держит спину. Видел, как побелели костяшки на сумке. И внутри у него поднялась волна — глухая, горячая.
— А я ведь тогда еще говорила: зря расстались, такая хорошая пара. Но кто ж меня слушал? — тетка подмигнула. — А теперь смотрю — вместе. Ну-ну. Бывает, что и после такого люди сходятся. Видно, гордость — не помеха, — и засмеялась особенно приторно.
И вот это стало последней каплей.
Герман сделал шаг вперед. Огромный. Тяжелый. Заполнил собой все пространство между Лизой и этой женщиной. Наклонился ниже. Глаза — черные, как бездна.
— Еще одно слово, — сказал он тихо. Очень тихо. — И ты отсюда не выйдешь.
Тетка отпрыгнула. Взвизгнула. Прижала руки к груди.
— Да что вы себе...
— Герман, — Лиза положила руку ему на предплечье. Спокойно. Твердо. — Не надо. Поехали домой.
Он замер. Ее голос — тихий, ровный — проник сквозь ярость. Поехали домой. Она сказала «домой». Не «в твой дом». Не «в коттедж». Домой. С ним.
Он выдохнул. Выпрямился. Рявкнул на весь зал:
— Охрана! Почему у вас сумасшедшие пристают к покупателям?!
Тетка отпрыгнула еще дальше. Охрана засуетилась. Он схватил пакеты одной рукой, Лизу — другой. И они вышли. Молча. Быстро. В машину.
Она сидела рядом. Дышала часто. Смотрела в окно. Потом повернулась к нему. И уголки ее губ дрогнули.
— Бедная тетка, чуть со страха не померла.
— Жалею, что не померла, — рыкнул он.
— Герман...
Она замолчала. Потом тихо, очень тихо, добавила:
— ...спасибо.
Он завел двигатель. И они поехали домой.

----------

Глава 9. Предложение

Глава 9. Предложение
Глава 9. Предложение
Лиза проверяла личную почту по привычке — между отчетами и звонками. Обычно там был спам, рассылки, уведомления. Но сегодня — письмо. Крупное агентство. Она пробежала глазами: «Мы ознакомились с вашим резюме... Ваш опыт нас заинтересовал... Хотим предложить позицию...» Должность — руководитель отдела по работе с ключевыми клиентами. Зарплата — в два раза выше текущей. Компания — солидная, известная на рынке.
Она перечитала трижды. Сердце колотилось. Это шанс. Настоящий.
Что она имела сейчас? Живет в его доме. Ест его еду. Даже ездит по маршрутам, которые он утверждает. Герман вроде бы перестал угрожать. Даже сказал, чего хочет — чтобы Лиза дала ему шанс. Но что изменилось? Ничего. Она все еще зависела от его решения, мнения, а, может быть, даже настроения. Он просто сменил тактику. Вместо кнута — пряник. Вместо угроз — забота. Но суть та же. Она не свободна.
Но что сделает он? Запретит? Промолчит? Поддержит? Лиза не знала и хотела понять. Потому что если он запретит — значит, по-прежнему пленница. Если поддержит — может быть, тогда Лиза для него кто-то больше? Может быть, он правда хочет, чтобы она была с ним? А не просто у него.
И еще. Новая должность — это новые люди. Новые связи, соответствующие статусу. Она уже не просто торговый представитель, а руководитель отдела. С ней будут считаться. И если все станет совсем плохо... если он вернется к шантажу. Если снова достанет то фальшивое дело и прижмет к стене. Может быть, кто-то из этих людей сможет ей помочь. А еще понадобятся деньги. Много денег.
Эта работа — новая возможность, и Лиза просто не имела права ее упустить. Она ничего не сказала Герману. Потому что это было ее. Только ее. Первое за долгое время, что принадлежало ей одной. Поэтому просто подтвердила собеседование.
На следующий день Лиза проехала мимо офиса. Маршрут изменился — свернула в деловой центр вместо привычных точек. Телефон зазвонил через десять минут. Герман.
Она сбросила. Написала: «Занята. Перезвоню». Он не перезвонил. Но она знала: он видит ее на карте.
Офис встретил ее стеклом, металлом и дорогой тишиной. Ее провели в переговорную. Двое. Мужчина и женщина. Приятные. Профессиональные. Улыбались. задавали вопросы — правильные, по делу. Она отвечала. Чувствовала себя уверенно. Ей показалось, что все прошло хорошо. Даже отлично. Под конец ей сказали: «Мы свяжемся с вами в ближайшее время и пригласим на второй этап».
Она вышла. Вдохнула полной грудью. И только потом перезвонила ему.
— Ты где была? — голос ровный, но она слышала: он сдерживается.
— По делам.
— По каким?
— По своим. Я на работу вернулась, забыл?
— Я заказал столик. Сброшу адрес. Не опаздывай.
— Я не голодна.
— А я голоден. И я жду.
Она фыркнула — коротко, презрительно. Бросила телефон. И поехала.
Он ждал ее в ресторане с видом на набережную. Солнце било в окна, дробилось на скатерти золотыми пятнами. Она вошла — быстрая, легкая. А еще он заметил... глаза — другие. Какие-то... слишком блестящие.
Она села. Он подвинул ей меню. Она взяла. Раскрыла. Но он видел: она не читает. Смотрит сквозь строчки.
— Так где ты была сегодня?
— Отлучилась по делам.
— Каким?
Она подняла глаза. В них — ни страха, ни злости. Что-то другое. Закрытое.
— Герман, это не допрос.
Он хмыкнул. Откинулся в кресле. Смотрел на нее — долго, изучающе, взглядом исподлобья. Она выдержала. Не отвела глаз. Скрестила руки на груди — зеркально. Он хотел пробить эту броню. Но не сейчас.
— Ладно, — сказал он наконец. — Не хочешь говорить — не говори.
Она что-то скрывает. Не из страха. Из принципа. Это ее территория, и она не пускает. Он это чувствовал. Всегда чувствовал, когда она закрывалась.
Подошел официант. Они заказали еду. Ели молча. Но это молчание было наэлектризованным. Каждый знал: другой что-то скрывает. Он несколько раз ловил ее взгляд — и она отводила глаза, отворачивалась к окну, выходила из контакта. Он бесился. Но молчал. Не хочет по-хорошему, будет по-его.
Вечером, когда она была в душе, он открыл ее ноутбук. Пароль — ее дата рождения. Он знал. Не гордился. Но работа есть работа. Переписка. Письмо от хедхантера. Ответ. Подтверждение встречи.
Она искала работу. За его спиной.
Он выдохнул. Даже не разозлился. Скорее — почувствовал облегчение. Так вот что она скрывала. Не какую-то новую беду. Работу. Новую должность. С этим он мог разобраться. Это было просто. Понятно. В его компетенции.
Он пробил компанию. Сначала — официально. Все чисто. Выписки, рейтинги, отзывы. Слишком чисто. Тогда он копнул глубже — по своим каналам. Связался с нужными людьми. И стал ждать.
Через несколько часов пришел ответ. Он открыл. Прочитал. И сжал челюсть.
Без подставы не обошлось. Должность — ловушка. Ее бы слили через месяц. Сделали бы крайней. Возможно — уголовное дело. Кому-то в той компании нужен был козел отпущения, чтобы скрыть собственные махинации.
Он закрыл ноутбук. Посидел в темноте. Внутри все кипело. Хотелось пойти к ней прямо сейчас. Разбудить. Рассказать. Показать. Пусть знает, что ее чуть не использовали. Пусть поймет, что я снова ее защитил.
Но он не пошел.
Вспомнил, как она смотрела на него за обедом. Как закрылась. Как сказала: «Герман, это не допрос». Она защищала свою тайну. Свою надежду. Если он сейчас вломится и все разрушит — она возненавидит. Снова. И будет права. Потому что он опять все решит за нее.
Нет. Пусть сама. Пусть дойдет до края. А он будет рядом. Незаметно. И когда она поймет, что одной не справиться, когда придет к нему сама. Это будет ее урок. Жесткий. Но необходимый. Потому что он хотел, чтобы она выбрала его. Не из страха. А потому что поняла: он на ее стороне. Всегда.
Внешне все шло своим чередом. Она ездила по клиентам, улыбалась, заключала договоры, отчитывалась. Но мыслями все чаще улетала туда — в будущее. В новую жизнь. И вот день икс настал. Ее пригласили на второй этап.
Она ехала в тот же деловой центр с дорогой тишиной. Но теперь ее провели не в переговорную, а в кабинет к коммерческому директору. Мужчина лет пятидесяти, приятный, с усталыми глазами. Говорил мягко, улыбался. Никакого напряжения. Никаких каверзных вопросов. Только: «Мы посмотрели ваше резюме, вы нам подходите идеально». И: «Мы готовы сделать предложение прямо сейчас».
Она слушала. Кивала. Внутри боролись два чувства. Надежда — горячая, почти детская: неужели правда? Неужели я им подхожу? Неужели все получится? И настороженность — тихая, но настойчивая: слишком быстро. Слишком гладко. Почему они так спешат?
Она взяла договор. Пробежала глазами. Зарплата — отличная. Должность — та самая. Условия — лучше не придумаешь. Но все же одно условие царапнуло: ее брали без испытательного срока.
На такую должность — и без испытательного? Это странно.
— У вас ко всем такой подход? — спросила она.
— Мы доверяем своим сотрудникам, — улыбнулся директор. Открыто. Тепло.
Она не подписала.
— Мне нужно время подумать.
— Конечно. Но предложение действительно ограничено по времени.
— Я позвоню.
Она вышла. Вдохнула. Внутри все смешалось: надежда, сомнение, страх. Ей хотелось, чтобы это было правдой. Чтобы ее правда позвали на хорошую должность. Но смутная тревога не давала покоя.
Вечером Герман поднялся наверх. Она была в спальне — сидела на кровати, поджав ноги, с книгой в руках. Читала или делала вид — он не понял. Когда он вошел, она подняла глаза. И что-то в его лице заставило ее отложить книгу.
Он не сел. Остался стоять, прислонившись плечом к дверному косяку. В руках — тонкая папка.
— Я знаю про собеседование. И про компанию. И про договор.
Она вспыхнула. Вскочила. Глаза загорелись. Носик вздернулся.
— Я не следил. Я проверил. — Он отлепился от косяка. Подошел — слишком близко. Она замерла. Он чувствовал ее дыхание. Протянул папку. — Должность — подстава. Ты была бы крайней. Вот доказательства.
Она посмотрела. Перелистывала страницы. Ее лицо менялось — медленно, но он видел каждую тень. Как недоверие сменялось растерянностью. Как растерянность — осознанием.
Она встала. Прошлась по комнате — нервно, закусив губу. Остановилась у окна. Снова прошлась. Он молчал. Ждал.
— Черт, я почти... — она запнулась, сжала пальцами переносицу. — Я почти подписала.
— Но не подписала, — справедливо заметил Герман. Ему только еще самобичевания Лизы не хватало.
Она резко повернулась. Глаза сверкнули.
— Тебе обязательно быть правым? Всегда?
Он чуть склонил голову. И все видел: она еще не отошла. Еще переваривает. Новость ее ошарашила. Она думала, что нашла выход, а он снова — с фактами, с доказательствами, с этой своей невыносимой уверенностью. И она злилась. Не на него. На себя. На то, что снова не справилась.
— Это не я прав, — сказал он. — Это ты оказалась умнее, чем они рассчитывали. Я просто подтвердил.
Она фыркнула. Отвернулась к окну. Скрестила руки на груди, выставляя как броню.
— Ты снова меня спас. Прямо герой. В белом плаще, — в Лизе звучало возмущение пополам с сарказмом.
Спас. Как тогда, когда вытащил из квартиры и отвез к врачу. А перед этим сам довел до такого состояния. Как тогда, когда заморозил дело, которое сам же сфабриковал. Как сейчас — проверил, нашел, показал. Он всегда на шаг впереди. А она — всегда в долгу. И от этого тошно.
— Вообще-то в черной футболке, — лениво усмехнулся. Нет, он не будет ни оправдываться, ни питать ее ложные надежды, что когда-то будет по-другому. Так будет всегда. Его задача — защитить. Предугадать. Лучше он перебдит, чем потом она снова будет расплачиваться за его косяки.
— Мне не смешно. Ты даже там, где я хочу быть одна.
Она дернула плечом — не оценила. Ей было не до шуток. Ей нужно было прийти в себя. Осознать, что ее надежда на свободу — мираж.
— Ты хотела справиться одна. Ты не привыкла, что я рядом. Это нормально. Но скоро привыкнешь.
— А если я не хочу привыкать? — она резко повернулась. Глаза сверкнули. — И вообще не хочу быть с тобой.
Он выдержал ее взгляд. Спокойно. Уверенно. Даже не моргнул.
— Нет, ты хочешь. Обманываешь или себя, или меня.
Она лишь фыркнула. Отвернулась к окну. Скрестила руки на груди. Он замолчал. Стоял за ее спиной — близко, но не касался. Видел, как напряжены ее плечи. Как она сжимает пальцы в кулачки.
Он взял ее за плечи. Развернул к себе. Она не сопротивлялась, но и не смотрела — уставилась куда-то в район его ключицы.
— Лиза. Посмотри на меня.
Она подняла глаза. Ресницы дрогнули. Носик вздернулся — вызывающе, упрямо.
— Я больше не уйду. Никогда. Я все исправлю, даже если ты меня сейчас ненавидишь.
— Я тебя... — она немного замялась, подбирая слова, — не ненавижу.
Он взял ее руку. Она сжимала пальцы так, что костяшки побелели. Он разжал их — медленно, один за другим. Поднес к губам. Поцеловал. Она замерла. Не вырвала. Но и не растаяла. Просто стояла и смотрела. Все еще переваривала. Все еще не готова была сказать «спасибо». Но уже не могла сказать «уйди».
А потом он перевернул ее ладонь. И поцеловал запястье — туда, где бился пульс. Она вздрогнула. Дыхание сбилось. Он поднял глаза. Встретился с ней взглядом.
— Ты дрожишь.
— Я не...
— Дрожишь. Я чувствую.
Он не двинулся. Не сократил расстояние. Просто держал ее руку в своей. Большой палец поглаживал запястье — медленно, почти невесомо. Она смотрела на него. Он смотрел на нее. Между ними было от силы полметра. И воздух звенел.
Он отпустил ее руку. Медленно. Нехотя. Сделал шаг назад.
— Все хорошо, — сказал он. Голос был хриплым. — А будет еще лучше. Обещаю.
Он развернулся и вышел. Не потому что не хотел остаться. А потому что знал: ей нужно время. Чтобы прийти в себя. Чтобы осознать. Чтобы, может быть, потом, через час или через день, почувствовать то, что она пока не готова была чувствовать. А она осталась стоять посреди комнаты. Прижимая руку к груди — ту самую, которую он только что целовал.

----------

Глава 10. Пляж

Глава 10. Пляж
Глава 10. Пляж
Утром он спустился на кухню в приподнятом настроении. Даже насвистывал что-то — она слышала этот мотивчик еще с лестницы. Это бесило. Потому что она не выспалась. Потому что вчера ее мечта рухнула. Потому что она полночи ворочалась, переваривая все, что он ей сказал и сделал потом. А ему — все нипочем.
Она вошла на кухню. Он стоял у плиты, переворачивал яичницу. Обернулся. Окинул ее взглядом — с головы до ног.
— О, Снежа, доброе утро. Выглядишь... — он выдержал паузу, оценил и как будто сжалился, — ...бодро.
Она замерла на полпути к столу. Бровь дернулась.
— Какая я тебе Снежа?
— Маленькая и бледная. Точно снежинка. — Он ухмыльнулся. — Садись, а то упадешь.
Она фыркнула. Прошла к столу, села. Подперла голову рукой. Он поставил перед ней тарелку с завтраком, кружку. Сел напротив. Улыбался. Слишком довольно. Она чувствовала этот взгляд кожей.
— Что? — не выдержала она.
— У меня для тебя новость.
Лиза отпила кофе и встретилась с ним глазами.
— Надеюсь, хорошая, — буркнула.
И поймала взгляд: проницательный и понимающий. А еще сегодня в его глазах плясали чертики — она видела их отчетливо, как в детстве, когда смотришь на огонь и не можешь оторваться. Его глаза смеялись. Не над ней — над ситуацией.
— Ты продолжаешь работу. В нашей компании. Без перерыва на нары и без новых знакомств с неприятными людьми.
— О боже. Какой же ты тролль, — пробурчала откуда-то из-под ладоней, закрыв лицо руками.
Он встал. Обошел стол — неспешно, по-хозяйски. Открыл холодильник, достал сыр, поставил на стол. Вернулся на место. Все это молча, с той самой ленивой грацией, которая всегда ее раздражала. И завораживала.
— Зарплата, правда, не такая, как тебе обещали, — веселился он. — Но зато без риска оказаться на нарах.
Герман был в хорошем настроении. Даже слишком. Вчера она слушала его. Пусть злилась, пусть спорила, но слушала. И он видел ее интерес. Видел, как она подняла глаза, когда он сказал «я на твоей стороне». Видел, как она не вырвала руку. Этого было достаточно. Он двигался иначе: свободно, расслабленно, как человек, который точно знает, чего хочет, и уверен, что получит.
Он отпил кофе. Потом отставил кружку. Стал серьезнее.
— Слушай. А maybe, хватит быть наемным сотрудником?
Она подняла голову. Посмотрела на него — раздраженно, устало, но уже без прежней колючести. Носик привычно вздернулся — почувствовала подвох.
— В смысле?
— В прямом. Может, пора свое дело открывать?
— Какое дело? Ты о чем?
— О том, что ты профессионал. У тебя опыт, связи, репутация. Ты можешь работать на себя. Не на дядю. Не на компанию.
Она хмыкнула. Скрестила руки на груди. Надо же, беспокоится за ее судьбу? Это что-то новенькое. И не удержалась от ответной подколки.
— Ты тоже наемный сотрудник, если что.
— Я? — он откинулся в кресле. Смотрел на нее исподлобья, с вызовом. — Лизок, догадайся, почему я вообще на этой работе. Точнее, из-за кого.
Она замерла. Ресницы дрогнули. Секунда на осознание. И он продолжил:
— Мне эта должность даром не нужна. У меня есть другие заказы. Частные. Серьезные. Я там зарабатываю. А в офисе сижу только потому, что ты там.
Он подался вперед — и между ними осталось расстояние в ладонь. Она почувствовала запах кофе и его кожи. Тишина стала густой, как перед грозой.
— Так что подумай. Серьезно. Чего ты хочешь на самом деле? Чем хочешь заниматься? Может, уже пора просто начать это делать?
Она смотрела на него. Он смотрел на нее. Она взяла кружку. Сделала глоток. И тут до нее дошло: он всегда так. Знает, чего хочет. И делает. А я... а я пока не знаю. Но и ответить «не твое дело» — грубо. Ответить «мне не нужна твоя помощь» — было бы неправдой. Потому что без него она бы вляпалась. И она это знала.
— Я не готова. Пока, — сказала она тихо. — Но я подумаю.
Он кивнул. Не стал давить. Просто подвинул к ней тарелку с яичницей.
— Ешь. Думать лучше на сытый желудок.
Она закатила глаза. Но взяла вилку. И он видел: уголок ее губ дрогнул. Едва уловимо. Но дрогнул.
Он поставил тарелку и себе. Они завтракали вместе — впервые так спокойно. Он не давил. Она не огрызалась. Он налил ей еще кофе — она не отказалась. Она потянулась за сыром — он подвинул тарелку ближе.
— Сегодня обещали хорошую погоду, — сказал он, глядя в окно. — И не жарко.
— Ну и что?
Он повернулся к ней. В его глазах мелькнуло что-то — предвкушение? азарт? Герман окинул ее внимательным взглядом — с головы до ног. Медленно. С удовольствием.
— Сгоняем на пляж?
Герман
Я сказал это и замолчал. Пусть переварит. Пусть посмотрит на меня своими темными глазищами, в которых сейчас — смесь недоверия и любопытства. Она не ответила сразу. Уже хорошо. Если бы хотела отказаться — рявкнула бы мгновенно. А она замерла. Думает.
Я тоже думаю. Только я уже все продумал.
Эта поездка — не спонтанность. Я спонтанным не бываю. Даже когда кажется, что я действую по наитию — на самом деле я уже просчитал варианты. Это привычка. Профессиональная деформация. Но сейчас — другое. Сейчас я просчитываю не пути отхода и не сектора обстрела. Я просчитываю ее.
Вчера я сделал два важных шага. Первый — уберег от аферы. Не просто уберег, а дал ей самой увидеть. Не стал решать за нее, не стал бежать впереди паровоза. Дал ей дойти до края, а потом показал: смотри, здесь обрыв. Она посмотрела. И увидела. И пусть злилась, пусть шипела — она оценила. Я знаю. Я видел, как изменился ее взгляд. Не благодарность, но признание. Признание того, что я на ее стороне. Что я не враг.
Второй шаг — я поцеловал ее руку. И она не вырвала. Она дрожала. Я чувствовал ее пульс губами — быстрый, сбитый. Ее зрачки расширились. Дыхание стало поверхностным. Она не отшатнулась. Не сказала «уйди». Она просто смотрела на меня — и в этом взгляде было не отвращение. Было смятение.
Эти два шага дали мне кредит доверия. Самый большой с того момента, как она переступила порог этого дома. И теперь я планирую его использовать.
Пляж — идеальная локация. Не дом, где она чувствует себя загнанной в ловушку. Не офис, где мы играем роли начальника и подчиненной. Не ресторан, где она напряжена и ждет подвоха. Пляж — нейтральная территория. Солнце. Вода. Открытое пространство. Достаточно, чтобы она не чувствовала себя загнанной в угол, и где мы были бы только вдвоем. Знал такое местечко.
И еще одна вещь. Я хочу увидеть ее расслабленной. На песке, с голыми плечами, щурящейся от солнца. Хочу увидеть ту Лизу, которую помню. Которая смеялась. Которая жмурилась от удовольствия и солнца. Которая была моей — не потому что я ее держал, а потому что она сама так хотела.
Я не собираюсь форсировать. Никаких резких движений. Я буду ждать. Я буду создавать условия. А она пусть делает шаги сама. Медленно. Осторожно. Как дикий зверек, который привыкает к руке. Я умею ждать. Я ждал семь лет. Подожду еще немного.
Но я знаю, чего хочу. Сближения. Чтобы перестала ждать удара. Чтобы поняла: я ей не враг. Я — тот, кто всегда будет рядом. Тот, кто больше никогда не предаст.
И пляж — это первый полигон для испытания этой новой реальности. Вода смоет остатки напряжения. Солнце размягчит броню. А я буду рядом. Мужчиной, который хочет провести день со своей женщиной.
Она еще не знает, что согласится. Но я знаю. Я вижу это по тому, как она не сказала «нет» сразу. Как ее пальцы теребят край кружки. Как она смотрит в окно — туда, где солнце уже обещает жаркий день.
Я наливаю себе еще кофе. Медленно. Не тороплю. Жду.
Ну же, Белоснежка. Скажи «да». Ты же хочешь. Я вижу.
Лиза
— Сгоняем на пляж?
Герман сказал это и замолчал. Просто сидел, пил свой кофе и смотрел на меня. Не давил. Не требовал ответа. Ждал.
А я... я не знала, что ответить.
В голове — каша. Потому что этот мужчина — он невозможный. Абсолютно. Категорически. Невозможный.
Вот кто он мне? Палач. Человек, который вышвырнул меня из дома, из жизни, из всего. Который вернулся, чтобы мстить. Который угрожал мне тюрьмой. Который похитил меня, по сути, и удерживал против моего желания. По идее я должна его ненавидеть за шантаж. Должна бояться, зная, что он легко воплотит свои угрозы.
Но он же — и тот, кто менял мне компрессы. Кто сидел у моей постели всю ночь, когда я горела в лихорадке. Кто готовил мне плов — тот самый, с зирой и барбарисом, потому что помнил. Он тот, кто вчера показал мне правду о той компании и не сказал «я же говорил». Просто дал мне увидеть самой. Он тот, кто поцеловал мою руку так, что у меня до сих пор пылает внутри.
И все это — один человек. Один. Герман.
Как такое вообще возможно? Как в одной груди умещается столько всего? Холодный расчет и нежность. Жесткость и забота. Угроза и защита. Я не понимаю. Я запуталась.
И вот теперь — пляж. Он предложил это с такой бесшабашной радостью в глазах, какой я у него не видела... никогда. Даже тогда, семь лет назад. Тогда он был горячим, вспыльчивым, страстным. Но таким — легким, почти мальчишеским — не был. А сейчас был. Как будто он не просто хочет меня куда-то вытащить, а сам ждет этого. Предвкушает. Радуется.
Чему? Мне? Поездке? Тому, что я не послала его сразу?
Я понимаю, что он делает. Он не давит. Он создает условия. Он не приказывает — предлагает. Не тащит силой — ждет, пока я сама шагну. И это... это обезоруживает. С ним-тираном я знала, как бороться. Огрызаться, язвить, держать спину. А с этим — с тем, кто смотрит на меня теплыми глазами и говорит о моем будущем всерьез, — я не знаю.
И еще я понимаю другое. Если бы он хотел — он бы заставил. У него был идеальный рычаг. Липовое досье, мой провал с той компанией. Он мог бы сказать: «Видишь, ты без меня пропадешь. Сиди и не высовывайся». И я бы ничего не смогла сделать, кроме того, как снова сражаться и проигрывать. А я же так устала. Но он не стал. Вместо клетки он создал вокруг меня теплый кокон. Вместо «сиди и не рыпайся» — «подумай о своем деле». Вместо «ты никуда не пойдешь» — «сгоняем на пляж?»
Я думала, что знаю его. Думала, что он — чудовище. А чудовище не приносит чай с бергамотом. Чудовище не ставит цветы у твоей двери. Чудовище не говорит «я на твоей стороне» и не предлагает тебе открыть свое дело с такой убийственной серьезностью, будто это уже решено.
И вот как мне на это реагировать? Как?
С одной стороны — я правда хочу. Господи, я так устала от четырех стен. От этого дома, каким бы уютным он ни был. От собственных мыслей, которые ходят по кругу. Солнце, ветер, вода — это именно то, что мне сейчас нужно. Развеяться. Выдохнуть.
С другой стороны — пляж с Германом? Это значит... это значит видеть его без футболки. Весь день. Я уже проходила это утром на кухне — и до сих пор помню каждую деталь. Широкие плечи. Рельефные руки. Пресс, который не спрячешь ни под какой тканью. Шрамы — эти чертовы шрамы, которые почему-то не отталкивают, а... А про то, как капли воды стекали по его шее и груди, я вообще молчу. Я же не могла оторвать глаз тогда. Стояла как дура и пялилась. И он заметил. И красовался. И ему это нравилось.
А теперь представь это на пляже. Весь день. Он рядом. Смотрит на меня своими темными глазами. Подходит слишком близко. Случайно касается — плечом, рукой, может, спиной. Или захочет намазать кремом от загара... Я же знаю, что он это сделает. Он же... он же Герман. Он всегда на шаг впереди.
И я не уверена, что выдержу. Не уверена, что смогу сохранить эту броню, этот сарказм, эту защитную колючесть, когда он будет вот так — рядом, теплый, расслабленный, довольный.
Он сказал — «я не отпущу». И не отпускает. Но он же ставит мои интересы выше своего желания. Я вижу это. Вижу, как он сдерживается. Как он дает мне пространство. Как он ждет.
И, наверное, именно это — самое страшное. Потому что с тираном я могла бороться. А с тем, кто терпеливо ждет моего «да»... с ним бороться нечем.
— Ладно, — выдохнула я и почти сразу пожалела. — Поехали.
Он улыбнулся. Не той наглой ухмылкой, а по-настоящему.
— Но у меня нет купальника, — добавила я, отводя взгляд. Щеки вспыхнули. Глупо. Какая разница, есть у меня купальник или нет? Но мне вдруг стало важно, чтобы он не подумал, будто я специально разделась для него... будто я... соблазняю?
Он пожал плечами. Легко. Как будто это была не проблема вообще.
— У тебя есть спортивный комплект. Я видел. Топ и плавки.
Я моргнула. Он видел. Конечно, он видел. Мы же живем в одном доме, стираем вещи в одной машинке.
— И не переживай, — добавил он с той самой ленивой усмешкой, от которой у меня всегда внутри все закипало. — Там нет дресс-кода. Мы будем одни.
Одни. На пляже. С Германом. Без футболки. Я пропала.
Герман бросил взгляд на часы и добавил, уже поднимаясь из-за стола:
— Через час выезжаем. Возьмешь что-нибудь перекусить? Фрукты, сыр, что хочешь. А я возьму покрывало.
Лиза кивнула, и он ушел наверх. Она осталась на кухне. Открыла холодильник, задумалась. Что взять? Она достала сыр, виноград, бутылку воды, хлеб. Все аккуратно уложила в корзину — плетеную, с тканевой салфеткой внутри. Как для пикника из кино.
Через час они уже сидели в машине.
Герман вел. Опустил стекло, и в салон ворвался теплый ветер, пахнущий хвоей и разогретым асфальтом. Одна рука на руле, вторая — расслабленно лежит на подлокотнике. Он был доволен. Это читалось во всем: в ленивой позе, в едва заметной улыбке, в коротких взглядах, которые он бросал на Лизу. Не проверяющих, не контролирующих — просто с удовольствием. Она здесь. Она согласилась. Она рядом.
Лиза чувствовала эти взгляды кожей. Сама не смотрела — уставилась в окно, хотя за стеклом мелькали все те же сосны. Но его присутствие заполняло салон — огромное, теплое, уверенное. Она украдкой бросила взгляд на его руки, на пальцы, легко держащие руль, — и тут же отвела глаза, потому что вспомнила, как эти пальцы вчера коснулись ее запястья. Он заметил этот взгляд. Ничего не сказал. Только улыбка стала чуть шире.
На заднем сиденье подпрыгивала на кочках корзина с едой. И от этого было так буднично, так по-домашнему, что Лиза на секунду забыла, кто они друг другу. Или кем они становятся.
Дорога свернула с трассы на грунтовку. Сосны расступились, и открылся пологий берег реки.
Герман заглушил двигатель. Вышел первым. Лиза выбралась следом и замерла.
Место было уютное, скрытое от посторонних глаз. Неширокая река делала здесь плавный изгиб, образуя небольшую заводь с песчаным берегом. Вода была спокойная, прозрачная у края и темнеющая к середине. На противоположном берегу стеной стоял лес — высоченные сосны, густой подлесок, пятна солнечного света на траве. Пахло рекой, влажным песком и летом. Где-то вдалеке кричала птица. И больше ни звука.
— Нравится? — спросил Герман.
Она кивнула, не в силах оторвать взгляд от воды.
Он достал из багажника покрывало — большое, плотное, в сине-белую клетку. Расстелил прямо на песке, у самой кромки воды. Лиза принесла корзину, поставила с краю.
Герман стянул футболку — одним движением, через голову. Сбросил шорты и пошел к воде. Не оглядываясь. Не красуясь. Просто шел — мощный, загорелый, со шрамами на спине и боку, — и от этого было только хуже. Потому что если бы он красовался, она могла бы фыркнуть. А так — она просто смотрела.
Он вошел в воду сразу, решительно. Нырнул. Вынырнул, фыркая и отплевываясь. И закружил по заводи, как довольный зверь: нырял, выныривал, разбрасывал брызги, встряхивал головой.
Лиза поймала себя на том, что улыбается. Просто стоит у покрывала и улыбается. Сама и не заметила, как настроение поползло вверх — от теплого песка под ногами, от солнца на плечах, от этого дурацкого фырканья посреди реки. Все это было так далеко от четырех стен, от страха, от прошлого. Так нормально. Так хорошо.
Она разделась — медленно, неуверенно. Под одеждой был спортивный комплект: топ и плавки, строгие, облегающие. Сверху накинула длинную рубашку — получилось что-то вроде туники. Светить прелестями перед ним в ее планы не входило.
Она стояла у кромки воды, еще не решаясь войти, когда он повернулся. Вода стекала с волос, с плеч. Глаза блестели.
— Лизок! Давай ко мне!
Она рассмеялась. Встряхнула головой, отбросила волосы назад. И пошла к воде.
Она вошла в воду медленно, привыкая к температуре. Вода оказалась теплой — прогретой солнцем у берега, чуть прохладнее на глубине. Рубашка намокла, прилипла к бедрам, но свою функцию выполняла: скрывала, прятала, давала иллюзию защиты.
Герман плавал неподалеку. Перестал фыркать, успокоился. Лег на спину, раскинул руки, покачивался на воде, глядя в небо. Солнце золотило его мокрую кожу. Капли блестели на плечах. Лиза отвела взгляд и поплыла в сторону — недалеко, но достаточно, чтобы держать дистанцию. Она хорошо плавала. Еще с детства. Вода держала ее уверенно, и это было приятно — чувствовать свое тело послушным, сильным, а не слабым и измученным.
— Лизок.
Она повернула голову. Он уже не лежал на спине. Стоял в воде — здесь было неглубоко, ему по грудь — и смотрел на нее. Взгляд был... другой. Не наглый. Не собственнический. Скорее — изучающий. Как будто он увидел что-то, чего не замечал раньше.
— Что? — она насторожилась.
— У тебя там, — он кивнул на ее плечо, — какая-то нитка. Или водоросль. Запуталась.
Лиза скосила глаза. Действительно — тонкая зеленая нить речной травы обвилась вокруг лямки топа, прилипла к плечу. Она попыталась снять сама — неудобно.
— Дай помогу.
Он уже оказался рядом. Она не заметила, как он приблизился — просто только что был в нескольких метрах, и вот уже стоит вплотную. От него пахло рекой и солнцем. Вода стекала с его волос на плечи, на грудь. Он протянул руку — медленно, чтобы не спугнуть, — и осторожно подцепил пальцами.
— Не дергайся, — сказал тихо. — Запуталась капитально.
Его пальцы коснулись ее плеча. Совсем легко. Почти невесомо. Но Лиза почувствовала это прикосновение всем телом — как будто ток прошел от плеча до самых пят. Она замерла. Перестала дышать. Он действовал аккуратно, никуда не спешил, а его лицо было слишком близко. Она видела капли воды на его ресницах. Видела, как бьется жилка на его шее. Чувствовала тепло его тела даже через воду.
— Все, — сказал он.
Но руку не убрал. Опустил ниже — на ее плечо. Потом скользнул ладонью по мокрой рубашке, по спине, и остановился на талии. Не сжал. Просто положил. Просто обозначил, что она — здесь, рядом, и он никуда не торопится.
— Герман...
— М-м?
Она хотела сказать «отпусти». Или «не надо». Или «мы так не договаривались». Но слова застряли в горле. Потому что его вторая рука легла на ее вторую талию. И он притянул ее к себе — не резко, не грубо, а медленно, плавно, как будто давая время отказаться. Она не отказалась. Просто смотрела на него — снизу вверх, — и ее глаза были огромными, растерянными, но не испуганными.
Их разделяла только мокрая ткань ее рубашки. Она чувствовала его тело — твердое, горячее даже в прохладной воде. Чувствовала, как его пальцы чуть сжались на ее талии — не сильно, но достаточно, чтобы она поняла: он не отпустит. Не сейчас. Не в этот раз.
— Вот так, — сказал он хрипловато. — Гораздо лучше.
Она не ответила. Просто замерла в его руках — не отталкивая, не прижимаясь, а где-то посередине. На грани. Вода мягко покачивала их, и мир сузился до его глаз, его дыхания, его ладоней на ее талии. И самым пугающим было то, что ей не хотелось, чтобы он убирал руки.
Он не двигался. Просто стоял, держал ее за талию и смотрел. Его глаза — темные, глубокие — были совсем близко. Слишком близко. Лиза видела в них свое отражение — крошечное, потерянное. Видела, как расширены ее собственные зрачки. И ничего не могла с собой поделать.
Она поплыла. Не в воде — в нем. В его руках. В этом взгляде, который держал крепче любых объятий. Он гипнотизировал ее — медленно, уверенно, без единого слова. Как удав. Как солнце, на которое нельзя смотреть, но невозможно оторваться. Она чувствовала, как уходит напряжение из плеч, из спины, из пальцев, которыми она все еще сжимала мокрую ткань рубашки. Чувствовала, как собственное тело предает ее — расслабляется, тянется к нему, забывает про страх и про доводы рассудка.
Он наклонился. Медленно. Давая ей время отстраниться. Она не отстранилась. Его губы коснулись ее виска — легко, почти невесомо. Не поцелуй даже — обещание поцелуя. Теплое дыхание, прикосновение губ, секунда — и все.
А потом он отступил.
Она даже не успела осознать, что произошло. Только что его руки были на ее талии, его губы — на ее виске, его тепло окутывало ее — и вдруг пустота. Холодная вода качнулась, заполняя пространство, где только что был он. Лиза пошатнулась, потеряв равновесие — не физическое, другое. Внутреннее.
А он уже вынырнул в нескольких метрах. Мокрые волосы прилипли ко лбу, глаза блестели — дерзко, весело, совершенно по-мальчишечьи. И крикнул, уже отфыркиваясь:
— Спорим, не догонишь?
Она моргнула. Открыла рот. Закрыла. Он только что поцеловал ее в висок — и теперь предлагает играть в догонялки? Но уголки ее губ уже поползли вверх.
Они резвились в воде, как дети. Забыв про прошлое, про боль, про все невысказанные слова. Герман уплывал — она догоняла. Она пыталась улизнуть — он перехватывал, хохотал, подныривал и хватал ее за лодыжку, заставляя взвизгнуть. Брызги летели во все стороны. Солнце дробилось на воде золотыми осколками. И где-то между этими догонялками и ныряниями Лиза вдруг поняла, что смеется — взахлеб, до нехватки воздуха, до искр в глазах. Так, как не смеялась уже много лет.
Но силы закончились быстрее, чем хотелось бы. Она выдохлась. Остановилась, переводя дыхание, и махнула рукой:
— Все, я больше не могу.
Герман тут же посерьезнел. Никаких шуток, никаких «да ладно, еще чуть-чуть». Он мгновенно оказался рядом — внимательный, собранный, как будто и не было только что этого дурашливого енота-полоскуна.
— Выходим.
Он помог ей выбраться на берег. Протянул руку — крепкую, надежную, — и она оперлась на нее, чувствуя, как дрожат колени. С непривычки. После долгих месяцев без нормальной физической нагрузки. Ее слегка шатало, и он заметил это — подхватил под локоть, поддержал, пока она не встала устойчиво.
— Сейчас придешь в себя.
Он достал из сумки два больших полотенца. Одно бросил ей, второе перекинул через плечо. А потом посмотрел на ее рубашку — мокрую, прилипшую к телу, совершенно прозрачную в некоторых местах. Лиза перехватила его взгляд и инстинктивно скрестила руки на груди.
Герман отвел глаза. Не смутился — просто отвел. И сказал решительно, тоном, не терпящим возражений:
— Снимай. В мокром нельзя.
Он протянул ей полотенце. Большое, махровое, теплое от солнца.
— Я к машине. Кое-что забыл.
И ушел. Не оглядываясь. Не комментируя. Просто развернулся и зашагал по песку к машине — далеко, метров на тридцать, — давая ей время и пространство. Лиза смотрела ему вслед и чувствовала благодарность. Острую, почти болезненную. Он мог бы остаться. Мог бы смотреть. Мог бы отпустить какую-нибудь шутку — в его духе, с этой его наглой ухмылкой. Но он не стал. Он просто ушел. Дал ей возможность переодеться без свидетелей, без неловкости, без этого жгучего чувства, что она — экспонат на витрине.
Она быстро стянула мокрый топ и плавки. Растерлась полотенцем — жестко, до красноты, чтобы кожа задышала. Надела сухое белье, футболку, шорты. Мокрую рубашку расправила и повесила на ближайший куст — пусть сохнет. Все это заняло от силы три минуты.
Когда Герман вернулся, она уже сидела на покрывале. Он плюхнулся рядом — тяжело, по-хозяйски, так что покрывало прогнулось под его весом. Лег на спину, закинул руки за голову. Мокрые волосы растрепались по ткани. Глаза закрыты. Грудь вздымается ровно, глубоко. Капли воды еще блестели на его плечах и животе, но он, казалось, совсем не замечал этого. Лежал и дышал. И был в этом моменте каким-то... умиротворенным.
Лиза подвинула к нему корзину с едой. Достала сыр, виноград, хлеб. Он приоткрыл один глаз, кивнул благодарно и снова закрыл. Но руку протянул — взял виноградину, отправил в рот. Она тоже взяла сыр. Отломила кусочек хлеба. Они ели молча.
Тишина была густой, но не напряженной. Теплой. Как это покрывало под ними. Как песок вокруг. Река тихо плескалась о берег. Ветер шелестел соснами на том берегу. Где-то высоко в небе кружила птица. И Лиза вдруг поняла, что ей не хочется ничего говорить. Не хочется нарушать этот момент. Потому что он был... правильным. Настоящим.
Она сама не поняла, как это вышло. Просто протянула руку и легко коснулась его плеча — туда, где белел старый шрам. Пальцы дрогнули, но не отдернулись. Прикосновение вышло робким, почти невесомым.
— Спасибо, — сказала она тихо.
И тут же замерла. Зачем? Зачем она это сделала? Слова вырвались сами, без спросу, без разрешения. Она не планировала. Не готовилась. Просто в этот момент — когда они сидели рядом, когда тишина была теплой, когда он дал ей пространство и не давил, — это «спасибо» родилось где-то глубоко и вырвалось наружу.
Герман повернулся на бок. Медленно. Подпер голову рукой. И начал ее рассматривать.
Дурашливого Германа больше не было. Того, кто фыркал в воде и кричал «догоняй», — испарился. Перед ней снова был он — тот самый: внимательный, изучающий, видящий насквозь. Его темные глаза прошлись по ее лицу — лоб, брови, скулы, подбородок, — как будто он читал невидимые строки. Задержались на губах. Вернулись к глазам.
— Это я должен говорить тебе спасибо, — сказал он негромко. — Каждый день.
Она удивленно подняла брови. Не ожидала. Совсем не ожидала.
— За что?
— За то, что ты здесь. Со мной. — Он помолчал. Подбирал слова — это было видно по тому, как он чуть нахмурился, как сжалась и разжалась челюсть. — Я уже забыл, какая ты... моя. И как мне хорошо рядом с тобой.
Внутри у Лизы что-то сжалось. Не от страха. От того, что он сказал «моя» — не как собственник, не как захватчик, а как человек, который осознал потерю и нашел снова. И от этого было еще больнее. Потому что она знала: он надеется. Он верит. Он строит планы. А она...
Она должна сказать. Сейчас. Пока у нее есть воля. Пока он не сказал что-то еще, от чего ее решимость рассыплется в пыль.
— Я не смогу тебе дать то, о чем ты мечтаешь, — выговорила она. Голос звучал ровно, хотя внутри все дрожало. — Герман... отпусти меня.
Он не взорвался. Не нахмурился. Не сказал свое обычное «нет». Вместо этого уголки его губ дрогнули — почти усмешка, но не злая. Скорее — понимающая. Как будто он ждал этого. Как будто знал, что она скажет именно это.
— А о чем я мечтаю, Белоснежка? — спросил он, и в его голосе послышался вызов. Мягкий, но вызов. — Ну-ка расскажи.
Она сглотнула. В горле встал ком. Но она заставила себя ответить:
— О семье. О... — голос предательски дрогнул, но она закончила, — о детях.
Он не отвел глаз. Не помрачнел. Просто смотрел на нее — все так же внимательно, все так же спокойно.
— И? — Он пожал плечами. — Не вижу проблем.
Лиза моргнула. Не поняла.
— Ты... ты не понял. Я не могу. У меня...
Он понял, про что она говорила, но продолжил — буднично, словно обсуждал меню на ужин:
— поженимся. Семью создадим. Детей подождем. Не дождемся — решим по-другому. Есть ЭКО. Есть малыши в приютах. — Он чуть подался вперед. — Ты правда думаешь, что это проблема?
Она молчала. Слезы подступили к глазам — горячие, неожиданные. Она так долго носила в себе этот страх. Так долго была уверена, что она — бракованная, что она не сможет дать ему главного. А он говорил об этом так, будто это была не трагедия, а задача. Которую они могут решить вместе.
Герман сел по-турецки. Теперь он был не на расстоянии вытянутой руки — ближе. Его колени почти касались ее бедра. Он взял ее ладонь — просто накрыл своей, большой, теплой. И заговорил — серьезно, без тени улыбки:
— Я не отпущу, Лиз. Больше никогда. — Его большой палец погладил ее запястье — медленно, осторожно. — Я ошибся один раз. Страшно ошибся. И потерял тебя на семь лет. Второго раза не будет. — Он поднял глаза и посмотрел прямо в ее мокрые, дрожащие глаза. — Позволь мне сделать тебя счастливой.
Он отпустил ее руку. Медленно разжал пальцы — и Лиза почувствовала мгновенный укол потери, как будто без его тепла стало холоднее. Но он не отодвинулся. Вместо этого он наклонился ниже — к ее ногам, — и его губы коснулись ее ступни.
Она вздрогнула. Не ожидала. Совсем не ожидала.
Горячие губы прижались к нежному местечку у щиколотки — туда, где тонкая кожа и синие ниточки вен. Поцелуй вышел долгим, трепетным, почти благоговейным. Он никогда так не делал раньше. Никогда. Это было что-то совершенно новое — не страсть, не желание, а преклонение. Как будто он целовал не просто ее ногу, а ее всю. Ее прошлое. Ее боль. Ее усталость.
Ее руки против воли легли на его затылок. Пальцы сами зарылись в мокрые волосы — жесткие, прохладные после реки. Она не планировала. Не разрешала себе. Просто тело отреагировало раньше, чем мозг успел запретить.
А он начал подниматься поцелуями вверх.
Медленно. Неспешно. Без рук — только губы. Они скользили по ее нагретой солнцем коже, оставляя за собой дорожку из тепла и мурашек. Щиколотка. Голень. Нежная ямочка под коленом — там он задержался особенно, и Лиза прикусила губу, чтобы не застонать. Сами колени — каждому досталось по поцелую, бережному, почти невесомому.
Она перестала дышать ровно. Воздух стал густым, вязким, как мед. Солнце больше не грело — оно плавило. Или это он плавил ее изнутри?
Он разрушил ее страхи. Только что. В один миг. Все эти годы она носила в себе убеждение, что она «недо». Что она не может дать ему главного. Что он рано или поздно поймет это и уйдет. А он — он просто пожал плечами и сказал «не вижу проблем». Он защитил ее от нее самой. От самого страшного ее врага — от голоса в голове, который годами твердил: ты сломана, ты неполноценна, ты не заслуживаешь счастья.
И теперь ее мозг отключился. Просто выключился, оставив только тело — живое, теплое, отзывающееся на каждое прикосновение его губ. Тело знало, что делать. Тело помнило его. Тело реагировало так, как должно — с готовностью, с доверием, с этой предательской дрожью в кончиках пальцев, которые все еще гладили его затылок.
Он добрался до ключиц.
И вот тут она забыла про все. Про пляж. Про небо над головой. Про то, что они на открытом месте, что где-то кричат птицы и плещется река. Остались только его губы — они выцеловывали каждую косточку, каждую впадинку, двигались медленно, как будто у него было все время мира. Как будто он изучал ее заново. Как будто она была самой драгоценной вещью в его жизни.
Ее голова запрокинулась. Глаза закрылись. С губ сорвался выдох — тихий, дрожащий, похожий на его имя.
Он на секунду оторвался от ее кожи. Поднял глаза. В них было все: нежность, голод, обещание. И Лиза, встретив этот взгляд, вдруг поняла, что больше не хочет убегать. Не сейчас. Не от него. Не от себя.
Он поднял глаза, встретился с ней взглядом — и накрыл ее губы своими.
Поцелуй вышел глубоким, уверенным — в нем не было ни спешки, ни сомнения. Он целовал ее так, будто имел на это право. Будто ждал этого семь лет. Будто спрашивал прощения — за все, что было, за каждое слово, за каждый день порознь. И одновременно — будто просил разрешения. Разрешения быть здесь. Быть с ней. Быть ее.
И она разрешила.
Просто откинула голову, открывая шею, — доверчиво, беззащитно, полностью. Он понял без слов. Его губы скользнули ниже — по подбородку, по горлу, по тонкой коже, где бился пульс. Он целовал ее шею так же неспешно, как до этого — колени и ключицы. Выцеловывал каждую жилку, каждую точку, от которой ее дыхание сбивалось, а пальцы сильнее сжимались на его плечах.
Она не заметила, в какой момент исчезло полотенце. То ли соскользнуло само, то ли он стянул его — теперь это было неважно. Вообще все стало неважно. Кроме его рук, которые легли на ее спину, на бедра, на грудь. Кроме его губ, которые спускались все ниже. Кроме его тихого, хриплого голоса, который она скорее почувствовала кожей, чем услышала:
— Моя. Ты моя.
И она не спорила. Потому что сейчас — да. Сейчас она была его. Так же, как он был ее.
Он знал ее тело лучше, чем она сама. Даже спустя семь лет — помнил. Каждую точку, каждую впадинку, каждое место, от которого у нее перехватывало дыхание. Его пальцы находили их безошибочно — как будто не было этих лет, как будто не было боли и разлуки. Он касался, и она загоралась. Он целовал, и она плавилась.
Когда он навис над ней, закрывая собой небо, она уже не думала. Не анализировала. Просто обняла его за плечи и притянула ближе.
Он наполнял ее — медленно, бережно, давая привыкнуть. Двигался в ней, и каждое движение было как слово — то, которое он не умел сказать вслух. Прости. Я здесь. Ты не одна. Она отвечала ему тем же — движением бедер, сорванным дыханием, пальцами, которые скользили по его спине, ощущая каждый шрам. Это было остро, ярко, до искр под закрытыми веками. И в то же время — правильно. Так, как должно было быть всегда. Остался только он — его запах, его тепло, его тело, которое двигалось внутри нее и будто говорило: ты моя, ты моя, ты моя.
Когда мир перестал дрожать и рассыпаться на осколки, она лежала в его руках и чувствовала, как уходит напряжение. Как растворяется последний страх. Как внутри, там, где раньше была пустота, теперь — покой. Полная нега. Умиротворение, которого она не знала уже много лет.
Он не отпускал ее. Держал в кольце своих рук — огромных, надежных, — уткнувшись лицом в ее волосы. Дышал глубоко, ровно. Молчал. И она молчала.
Над ними шумели сосны. Река все так же плескалась о берег. Солнце медленно клонилось к горизонту, золотя воду и песок. А они лежали на покрывале — два человека, которые прошли через ад, чтобы наконец найти друг друга. И впервые за много лет им было по-настоящему хорошо. Спокойно. Правильно. Как дома.
Они любили друг друга снова и снова — жадно, нежно, стараясь наверстать семь потерянных лет за один вечер. Солнце медленно катилось к горизонту, а они все не могли насытиться. Он брал ее то медленно, то отчаянно. Она отвечала как могла — насколько хватало сил, насколько хватало смелости. Иногда ей казалось, что она больше не выдержит, но одно его прикосновение, одно слово, один взгляд — и она снова тянулась к нему.
Ее тело стало невесомым. Расслабленным. Каждая клеточка пела от пережитого наслаждения. Она уже не думала, не анализировала, не боялась. Просто чувствовала. Просто была. Просто позволяла ему быть рядом — внутри, снаружи, везде.
В какой-то момент она даже не поняла — то ли это сумерки сгустились, то ли у нее просто закрылись глаза. Она не помнила, как отключилась. Не запомнила тот самый момент, когда явь перетекла в сон. Просто в один миг был он — его губы на ее плече, его рука на ее животе, его дыхание в ее волосах. А в следующий — уже ничего. Только темнота. Теплая, мягкая, убаюкивающая.
Она заснула в его руках — обессиленная, счастливая, умиротворенная. И он не будил. Просто лежал рядом и смотрел, как догорает закат. Одной рукой прижимал ее к себе, второй накинул на нее край покрывала. Охранял ее сон, как самое драгоценное, что у него было. Потому что так оно и было.
Герман не испытывал яркой, взрывной радости. Никакого ликования, никакого желания ударить кулаком в небо и заорать на всю реку. Это было другое. Тихое, глубокое, уверенное торжествование внутри. Как будто он наконец завершил самую важную операцию в своей жизни. Не без потерь. Не без ошибок. Он косячил — страшно, непростительно. Он совершал ошибки, за которые сам себя не простит до конца. Но оно того стоило.
Она всего стоила.
Каждой бессонной ночи. Каждого шрама. Каждой минуты боли и ярости. Он прошел через ад — и сам создал ад для нее, — но сейчас, глядя на ее спящее лицо, он знал: все было не зря. Она здесь. Она с ним. Она позволила ему быть рядом. И это было больше, чем он когда-либо смел надеяться.
Его изнеможденная Белоснежка заснула — маленькая, хрупкая, беззащитная. Ресницы дрожали во сне. Губы чуть приоткрылись. Дышала тихо, ровно. Он смотрел на нее и чувствовал, как внутри разливается что-то, чему он не знал названия. Нежность? Покой? Счастье? Все вместе.
Он аккуратно поднялся. Осторожно, чтобы не разбудить, высвободил руку. Потянулся — с удовольствием, до хруста в плечах. Мышцы приятно ныли. На губах играла улыбка — не наглая, не самодовольная, а какая-то умиротворенная. Он чувствовал себя так, будто с его плеч сняли бетонную плиту, которую он таскал годами.
Солнце уже почти село. Над рекой сгущались сумерки. Он оделся сам — быстро, бесшумно, по-военному четко. Потом склонился над Лизой.
— Поехали домой, маленькая, — прошептал он.
Она не проснулась. Даже не пошевелилась. Он бережно завернул ее в покрывало — в то самое, на котором они лежали, — укутал, как в кокон. Подхватил на руки. Она завозилась во сне, что-то пробормотала невнятное, ткнулась носом в его плечо и затихла. Устроилась удобнее. Как будто его руки были самым надежным местом на земле.
Он нес ее к машине и думал: вот так. Вот так теперь будет всегда. Она засыпает — он охраняет. Она устает — он несет. Она боится — он защищает. Это его выбор. Его жизнь. Его женщина.
Он усадил ее на сиденье — осторожно, как хрустальную. Пристегнул. Под голову подложил свернутое полотенце. Поправил покрывало, чтобы не сползло. Она вздохнула во сне и прижала край ткани к щеке. Уголки губ дрогнули — будто ей снилось что-то хорошее.
Герман быстро собрал оставшиеся вещи — корзину, полотенца, ее высохшую рубашку. Закинул в багажник. Сел за руль. Завел двигатель. И повез свою Белоснежку домой.

----------