Бабник: Назад в СССР
Роман Фабров

Я обычный мажор из России 2025-го года, волею непонятных мне сил попавший в тело простого пионера в 1970-й год. Кроме симпатичной мордашки и умения кадрить представительниц слабого пола, никаких других навыков у меня нет.

Одна жизнь закончилась. Вторая только начинается. Как прожить в стране, где секса нет, а о СССР я лишь в школе читал на уроках истории?

====================

Глава 1

Глава 1
Таких, как я, всегда называли «мажорами» или «золотой молодёжью». Золотой… Ха! Скорее мы — дешёвая бижутерия, за которой прячется обычная пошлость и лень.
Со стороны наша жизнь казалась сказкой для обычного человека. Роскошь, привилегии, все двери открыты — мечта, да и только. Но за этой картинкой скрывалась пустота.
В восемнадцать лет я уже катался на дорогой иномарке — подарок родителей на совершеннолетие. Любые шмотки, трёшка в престижном районе, бесконечные вечеринки в лучших клубах города, куда меня пропускали без очереди… Казалось бы, живи и радуйся. Но радости-то как раз и не было.
Да-да, я именно тот самый парень, который за всю свою недолгую жизнь палец о палец не ударил. Все мои «усилия» сводились к посещению бесконечных тусовок и запоминанию кода от банковской карты.
Родители, с утра до ночи погружённые в свой бизнес, пытались решить проблему моего существования с помощью денег и дорогих подарков. А я, со своей стороны, старался как можно реже появляться в их поле зрения и не мозолить им глаза. Идеальный симбиоз…
Учёба в престижном вузе была не более чем формальностью, лишь красивой строчкой в биографии. Лекции я посещал куда реже, чем модные показы, а «хвосты» по предметам успешно решались с помощью солидных вознаграждений для преподавателей. Так я и дотянул до четвёртого курса.
Мысль о работе, о каком-либо труде вызывала у меня искреннее недоумение. «Зачем?» — спрашивал я себя. Всё уже было: деньги, статус, уважение толпы таких же, как я бездельников. Я был просто обычным прожигателем жизни, без цели и смысла, плывущим по течению родительского благополучия.
Однако я всё же кое-чем отличался среди моего постоянного окружения прожигателей родительских денег. Вещества, изменяющие сознание, и алкоголь меня, честно говоря, не прельщали, да и табаком я баловался пару раз ещё в школе, но понял — не моё. Ещё лет в пять или шесть моя дорогая мамочка отдала своё чадо, то бишь меня, в секцию спортивной гимнастики, и уже к пятнадцати годам я на фоне сверстников обладал хорошо развитой мускулатурой и смазливым личиком — мамина генетика. Как порой рассказывал батя, наша маман была королевой красоты какого-то небольшого городка, где мой предок её и заприметил.
Ещё в школе я обратил внимание, как некоторые девочки на меня странно поглядывают. Но тогда я не обращал на это внимания. Да и не до них мне было, если честно. Постоянные тренировки и учёба занимали практически всё моё свободное время, не давая думать о разных глупостях.
Но время шло, и, как все мои сверстники, я тоже стал обращать внимание на девчонок. Ну а кто в четырнадцать лет, когда гормоны начинают стучать в голову, не думал о девочках? Да и одноклассницы подросли, и их формы начали аппетитно округляться.
Именно тогда, ещё в девятом классе, ко мне и приклеилась эта не совсем благозвучная кличка. Зовут меня Лёха, а точнее Алексей Гаранин по кличке Бабник. Теперь я студент четвёртого курса с труднопроизносимой профессией, которую планирую всё же получить после окончания вуза. А тогда в школе меня как прорвало: я начал ухлёстывать за одноклассницами, меняя их как перчатки. И в какой-то момент одна из них, особенно обидевшаяся на меня девочка, которую я променял на одну из её подруг на перемене, крикнула, вытирая слёзы обиды, что я бабник. Так вот и приклеилось ко мне это прозвище.
После этого случая маму вызвали в школу. Директор, настойчиво грозя мне отчислением, внушал, что с девочками так себя вести нельзя. Он говорил, что для мужчины, будущего защитника Отечества, такое поведение неподобающе. Мама, сидя рядом, лишь кивала, соглашаясь с каждым его словом.
А вечером меня ждал серьёзный разговор с отцом. Нет, он не всыпал мне ремня и даже не кричал. Спокойно и обстоятельно он разобрал произошедшее в школе по полочкам, и после этого разговора я словно переродился.
Понятное дело, что тяга к противоположному полу никуда не делась, но я перестал гоняться за каждой юбкой. Вместо этого сосредоточился на самой красивой девочке в школе, хотя она и была на год старше. Но кого такие мелочи остановят? Буквально неделю спустя её «крепость пала», и мы начали встречаться.
Именно тогда во мне что-то щёлкнуло. Я вдруг понял, что могу склеить любую девушку. Называйте это как хотите — колдовством, приворотом или природным даром, откуда мне знать? Но после нескольких минут общения я уже мог вертеть новой знакомой как угодно.
Пока я оттачивал свои необычные способности на незнакомках, умудрился даже выиграть несколько пари у своих одноклассников и даже пару раз на первом курсе вуза. Тогда я уже вполне осознавал свои возможности и предложил на спор «склеить» пятикурсницу, за которой начал ухлёстывать наш декан.
Тогда я чуть не вылетел из института, и лишь знакомства отца и настойчивость моей маман не позволили этому произойти. Однако мне пришлось извиниться перед деканом и пообещать, что в сторону его пассии я даже смотреть не буду.
Хотя спор я и выиграл, но последствия от такой победы не стоили приза. Конечно, проигравший однокурсник притащил коробку элитного вискаря, но вот победа меня совершенно не обрадовала, и я твёрдо решил прекратить использовать свои способности в местах, не подходящих для этого.
В конце концов есть ночные клубы и прочие заведения, где можно клеить барышень и тебе за это ничего не будет. А вуз? Тут нужно учиться или хотя бы делать вид, а не устраивать сексуальные революции в стенах альма-матер.
Таким образом меня и затянуло во всю эту пафосную канитель с вечным праздником жизни. Постепенно я перезнакомился с завсегдатаями подобных заведений и уже чувствовал себя там своим.
Понятно, что гимнастику я забросил — отдавать себя полностью спорту я не планировал. Однако три-четыре раза в неделю всё же посещал фитнес-центр, поддерживая форму. Если быть до конца честным, я даже прилично прибавил в мышечной массе и теперь выглядел не как перекачанные бодибилдеры, а более гармонично — без гипертрофированных форм. Моя фигура определённо нравилась девушкам, а кубики пресса вообще сводили их с ума.
Вот и сегодня намечалась какая-то вечеринка в очень популярном московском клубе. Некоторые знакомые уже прислали мне сообщения с вопросом: «Буду ли я сегодня?». На что я им пообещал, что обязательно посещу мероприятие, но немного задержусь, так как есть кое-какие дела, которые отложить на потом я не мог.
На улице был уже конец ноября, и я планировал сегодня заехать на сервис и переобуть свою красавицу на зимнюю резину, так как уже почти неделю ночью температура опускалась ниже нуля. Да и так, по мелочам, нужно было проверить машинку, ибо пару раз датчики выдавали ошибку на бортовом компьютере.
Ближе к вечеру, пока не стемнело, я всё же поехал в автосервис. Неожиданно для меня там образовалась небольшая очередь из таких же, как я, бедолаг, решивших поменять летнюю резину на зимнюю. Пришлось почти час ждать, пока освободятся мастера.
С диагностикой бортового компьютера местный электрик провозился довольно долго. Сначала на его ноутбуке ничего не отображалось, однако я настоял на более тщательной проверке и даже предложил доплатить. Мастер немного поколебался, но согласился и принялся колдовать над моей машиной, тестируя её разными программами.
В итоге выяснилось, что ничего серьёзного не было. Электрик посоветовал поменять масло и одну мелкую деталь, чтобы избавиться от ошибок на бортовом компьютере. Он позвал коллегу, и тот принялся приводить мою машину в порядок. Работа заняла ещё некоторое время, и я проголодался.
Уточнив у мастера, есть ли у меня минут сорок, пока он занят ремонтом, я получил утвердительный кивок и отправился в кафе через дорогу, чтобы как следует подкрепиться.
На входе меня встретила миленькая девушка-хостес и проводила к свободному столику у окна, откуда был виден автосервис. Тут же подбежала официантка в нелепой, на мой взгляд, униформе и засаленном фартуке. Протянула мне меню и застыла возле столика, чтобы записать мой заказ. На ночь наедаться совсем не хотелось, и поэтому я заказал лёгкий салатик с куриной грудкой, яблочный штрудель и чашечку кофе. Взбодриться сейчас мне бы точно не помешало, ибо стояние в очередях никак не прибавляет тонуса организму.
Подкрепившись, я сидел и с удовольствием смаковал прекрасно сваренный кофе. Недолго думая, заказал ещё одну чашечку этого великолепного напитка. В отличие от ночного клуба, где меня, кстати, уже ждали, здесь умели готовить настоящий кофе — гораздо лучше той бурды, которую бармены, заваленные заказами, готовили для посетителей на скорую руку. По всей видимости, они считали, что кто-то из гостей уже подшофе, а прочие — так и вовсе под чем-то другим, и им в любом случае эта дрянь сойдёт.
Неожиданно завибрировал телефон, и сначала я подумал, что это мастер сообщает, что машина готова, но оказалось, звонит Вероника — моя старая знакомая по ночным клубам. Я даже с ней встречался когда-то, но, узнав, что она любительница веществ, изменяющих сознание, быстро прекратил наши свидания: её увлечения явно до добра не довели бы. Впрочем, позже кто-то из наших общих знакомых в разговоре сболтнул, что она легла в клинику, где порвала со всем этим. Но, как показывает практика, бывших наркоманов не бывает, поэтому я и постарался свести наше общение к минимуму. Как бы то ни было, я всё же решил ответить и поднёс телефон к уху, сказав:
— Алло.
— Привет, это я, — ровным голосом сказала Вероника. — Ты сегодня будешь в клубе? — поинтересовалась она.
— Буду, — лаконично ответил я. — Но сейчас застрял в сервисе, тачка что-то барахлит. Ты что-то хотела?
— Да нет, — послышался в трубке её грустный голос. — Просто интересуюсь. Давно не виделись, я даже немного соскучилась по тебе, — пролепетала она.
— Ты сейчас где? Может, я подъеду, и вместе поедем на вечеринку? — неожиданно предложила Вероника.
Я слегка оторопел, понимая, что она ставит меня в неловкое положение, если я откажу ей. Однако выглядеть глупо не хотелось, и я продиктовал старой знакомой адрес кафе, где сейчас в одиночестве наслаждался кофе.
— Ой, — сказала она, — а я тут совсем рядом, минут через пять буду. Лёха, жди меня и никуда не пропадай.
— Ок, — пообещал я и повесил трубку.
«Вот же блин, — подумал я, — навязалась. Теперь хрен отлипнет. Может, на фиг этот клуб? Сейчас заберу тачку да домой?»
Но пока я размышлял, на пороге показалась та самая Вероника. Она обвела взглядом зал и, заметив меня, неспеша пошла к моему столику.
— Кофе будешь? — спросил я, когда девушка уселась за стол.
— И чего-нибудь сладенького, — томным голосом произнесла она и скромно опустила глаза.
Я снова подозвал официантку, и через несколько минут она уже ставила на наш столик две чашки кофе и десерт для Вероники. Я поблагодарил её и попросил сразу принести счёт, поскольку оставалось совсем мало времени от тех сорока минут, о которых я договорился с мастером.
Я уже допивал свой кофе, когда позвонил мастер и сообщил, что машина готова. Положив на счёт пятитысячную купюру и придавив её пустой чашкой из-под кофе, я надел куртку и, попросив Веронику подождать меня здесь, направился в сторону автосервиса.
Войдя в помещение автосервиса, я увидел своего мастера, который как раз заканчивал последние проверки. Мы обменялись кивками, и он подробно рассказал о проделанной им работе:
— Всё сделали, как и договаривались. Всё поменял. Ошибки больше не должны появляться. Провёл полную диагностику — машина в отличном состоянии, — сказал он, тщательно вытирая тряпкой грязные руки.
— Благодарю, — ответил я, внимательно слушая его. — А что насчёт следующего ТО?
— Через десять тысяч километров загляните, как обычно. И зимой особенно следите за уровнем антифриза.
Расплатившись и проверив документы, я сел в машину, удовлетворённо отметив, как она плавно заводится и работает. Мастер был прав — автомобиль действительно чувствовал себя отлично.
Пора было возвращаться к Веронике и двигаться в сторону клуба, хотя в глубине души я всё ещё сомневался в правильности такого решения.
Подхватив девушку, которая ждала меня в кафе, мы отправились в клуб. По дороге пришло несколько сообщений от знакомых — они интересовались, не передумал ли я. Пока мы стояли на светофорах, я отвечал быстро и односложно. Затем, чтобы не привлекать внимание инспекторов ДПС, я выключил телефон и убрал его в бардачок.
Припарковавшись неподалёку от клуба, мы с Вероникой поспешили к входу пешком. Но тут я вспомнил, что оставил телефон в бардачке, и пришлось вернуться. На улице заметно похолодало, и я слегка поёжился, одновременно отметив, что не зря сегодня сменил резину — ночью асфальт превратится в каток.
Вероника ждала меня у входа в клуб, о чём-то беседуя с охранниками. Я подошёл и поздоровался с ними. Они, конечно, меня узнали, и мы без очереди прошли внутрь. Очередь, естественно, заволновалась: мол, почему вы пропускаете, а мы мёрзнем на улице? Охранник строго прикрикнул на проходивших фейс-контроль, чтобы те замолчали и ждали своей очереди. Молодёжь ещё немного побурчала, но, решив не провоцировать охрану, постепенно успокоилась.
Заведение встретило нас громкой музыкой и большим скоплением танцующих людей. С трудом пробираясь через толпу, мы всё же добрались до барной стойки и заняли свободные места, к счастью, они нашлись.
Махнув рукой бармену, чтобы привлечь его внимание, я попросил позвать старшего менеджера. Виталик, который уже второй год работал управляющим бара, появился через пять минут и, увидев меня, улыбнулся. Мы обменялись приветствиями, и я попросил организовать для нас столик.
Из-за грохота музыки мы едва слышали друг друга, поэтому он просто кивнул и жестом показал, что нужно подождать, пока он всё подготовит.
— Что-то он плохо выглядит! — крикнула мне на ухо Вероника.
— Ты это о ком? — поднял я удивлённо брови.
— Виталик! — в очередной раз перекрикивая грохот колонок, прокричала девушка.
Почему-то я сразу этого не заметил. Когда он наконец появился, я только сейчас обратил внимание на синяки под его глазами и его руки — они слегка подрагивали, когда он начал жестикулировать, показывая нам пройти к уже готовому столику.
Вероника и я встали и последовали за Виталиком. Здесь, за столом, музыка не так оглушала, и можно было спокойно пообщаться, не повышая голос до критических значений.
— Приятель! — обратился я к управляющему баром. — У тебя что-то случилось? — поинтересовался я.
Но тот лишь отмахнулся, давая понять, что сам разберётся со своими проблемами. Я лишь пожал плечами и, сделав заказ подошедшей официантке, проводил Виталика взглядом.
Вечер проходил как обычно: мы немного потанцевали, а потом вернулись к столу. Я пил сок, а Вероника заказала коктейль и медленно потягивала его через трубочку, время от времени бросая оценивающие взгляды на танцующую молодёжь.
Пару раз к нашему столику подходили знакомые — они здоровались и, обменявшись несколькими фразами, растворялись в толпе активно двигающихся людей.
— Скукота! — спустя час недовольно заявила Вероника. — Раньше мне нравился этот клуб, а теперь тут как везде. Я лишь хмыкнул на её замечание, не став озвучивать вслух её пагубные привычки, от которых она лечилась не далее как месяц назад. Не хотел её обижать. Да, мы не пара, но портить отношения с ней не имело никакого смысла. Неожиданно из толпы вынырнул Виталик, который подвёл к нашему столику девушку. Кристина… Я сразу узнал её — буквально неделю назад, после прошлого автопати, мы проснулись в одной постели, и она оказалась одной из тех редких девушек, о которых я хоть иногда вспоминал. Обычно после ночных гуляний все особы женского пола, побывавшие в моей постели, даже не задерживались в моей памяти. Одной больше, одной меньше — какая разница? А вот эта барышня почему-то запомнилась. «Старею?» — мелькнула мысль. «Да какой там! Мне всего двадцать три, и я полон сил и энергии».
— Привет, — поздоровался я с неожиданно появившейся за нашим столиком девушкой.
Краем глаза заметил, как Виталик в очередной раз растворился в толпе танцующих, а обе девушки — Вероника и Кристина — смотрят друг на друга так, будто готовы испепелить взглядом.
— Привет, — ответила девушка и наконец отвела свой испепеляющий взгляд от Вероники.
— Знакомьтесь, — постарался я сгладить неприятный момент. — Вероника — это Кристина, Кристина — это Вероника.
Они сдержанно кивнули друг другу, и на этом их взаимная неприязнь немного утихла.
— Что-то случилось? — спросил я Кристину не потому, что мне было действительно интересно, а просто чтобы завязать разговор.
— Такое дело… — начала девушка. — Пришла в клуб с парнем, а он оказался мудаком. Бросил меня тут одну, а сам с какой-то тёлкой свалил из клуба.
— Бывает, — со вздохом ответил я.
— Вы домой скоро собираетесь? — продолжила она. — Может, подкинете меня, ну если не трудно? А? — с надеждой в голосе попросила она. — А то больше знакомых я тут не нашла, а с кем попало желания мало ехать, да и страшно, если честно.
— Вот ты бабник! — зло буркнула Вероника и, резко встав из-за стола, направилась к танцполу.
— А это кто? — осторожно поинтересовалась Кристина, кивая в сторону танцующей Вероники.
— Да так, — небрежно махнул я рукой, — просто знакомая.
— Может, тебе что-нибудь заказать? — предложил я девушке.
— Коктейль, если можно — такой же, — она указала на недопитый бокал Вероники.
— Хорошо, — кивнул я и направился к бару.
Вернувшись через несколько минут, я принёс два коктейля для девушек и себе апельсиновый фреш. Вероника, раскрасневшаяся от энергичных танцев и тяжело дышащая, уже вернулась к столу и допивала свой напиток. Я аккуратно расставил напитки и опустился на свой стул.
— Действительно скучно тут, — сказал я Веронике. — Допивайте, и я развезу вас по домам?
— И всё? — удивилась девушка.
— А ты что-то ещё планировала? — спросил я. — Так оставайся, — предложил я ей. — Вон сколько кавалеров на танцполе — кто-то может подбросить тебя до дома.
Девушка недовольно скривилась.
— Ну ладно, давай ещё полчасика посидим тут и по домам. Хотя я рассчитывала на кое-что другое, — постучала она длинным ноготком по столу.
— Тройничок? — ухмыльнулся я, но понял, что шутка не удалась, так как обе девушки осуждающе уставились на меня.
— Ладно-ладно, — поднял я руки вверх, показывая, что был неправ. — Согласен, ляпнул лишнее, — и продемонстрировал свою неотразимую улыбку, от которой обычно девушки таяли. — Короче, допивайте и поехали. Кстати, куда вас отвезти? Оказалось, обе живут на юге Москвы: одна — в районе Царицыно, вторая — на Каширке. Девчонки допили свои коктейли и, не сговариваясь, направились за мной к выходу. На улице заметно похолодало. В своих элегантных осенних туфлях я едва не поскользнулся, пока шёл к машине. Девушки тоже слегка озябли после ночного клуба, и передвигаться на высоких каблуках по местами обледеневшему асфальту им было весьма непросто.
Тачка завелась с пол-оборота, и я врубил кондиционер на полную, чтобы барышни быстрее согрелись. Включил навигатор, и мы медленно тронулись. Покрутившись немного по центру, мы выехали на набережную. Прибавив скорость, я направился в сторону Каширки.
Девушки какое-то время сидели тихо, слушая радио. Потом, честно говоря, я не понял, что произошло, но они вдруг устроили в машине драку. Одна вцепилась другой в волосы, а вторая впилась зубами в запястье соперницы.
Я на секунду отвлёкся от дороги, чтобы оценить масштабы бедствия. Когда снова повернул голову, то заметил буквально в пятидесяти метрах медленно выезжающую на набережную фуру. Тормоза завизжали, но на такой скорости и в гололёд было уже бесполезно что-либо предпринимать.
«Откуда эта тварь на фуре тут взялась?» — пронеслось у меня в голове, когда я попытался проскочить в небольшой просвет между кабиной грузовика и забором набережной. Но водитель грузовика даже не попытался остановиться.
С грохотом мы по касательной впечатались в морду фуры. По инерции нас отбросило на ограждения набережной. Машина с лёгкостью пробила их, и мы полетели прямо в реку.
Перед тем как потерять сознание, я увидел, как девушки успели выплыть из салона через то место, где когда-то была задняя дверь — она полностью оторвалась при столкновении с грузовиком.
В следующее мгновение сознание начало ускользать, и я услышал в своей голове лишь далёкий женский голос: «Алексей… Алексей… Очнись…»

----------

Глава 2

Глава 2
«Алексей! Алексей! Очнись!» — это первое, что я услышал, когда моё сознание будто выплыло из какой-то тёмной ямы.
Кто-то настойчиво тряс меня за плечо и бил по щекам. Я было хотел сказать: «Отвали! Какого хрена⁈», но вместо этого лишь почувствовал, как изо рта полилась вода, и я закашлялся.
В голове сразу промелькнули только что произошедшие события: как я проламываю ограждение на набережной, и машина летит прямо в холодные воды Москвы-реки.
Девчонки, которым удалось покинуть тонущий автомобиль… «Надеюсь, с ними всё в порядке, и их тоже вытащили», — с беспокойством подумал я и снова зашёлся в приступе кашля. Меня мутило, а голова раскалывалась — будто после каждого удара сердца в ней что-то взрывалось. Да ещё кто-то лупил меня по щекам, чем только усугублял ситуацию.
Глаза открыть получилось не сразу. Точнее, я их открыл, но тут же зажмурился — яркий солнечный свет ослепил меня. «Какого чёрта?» — подумал я. — «Солнце? Ночью? Ну да, ехали-то мы с девчонками из клуба именно ночью, а тут на тебе — солнце слепит глаза. Хрень какая-то».
С трудом я перевернулся на живот и всё же встал в коленно-локтевую позу. Понятное дело, снова закашлялся, отплёвываясь от воды из лёгких. Почувствовал, что более-менее стало легче дышать, и наконец открыл глаза. Первое, на что я обратил внимание — это на свои руки, которые упирались в песок. «Песок? Тёплый? Ноябрь же на дворе?» — мысли в голове путались, никак не желая складываться в единую картину происходящего.
Но выяснять сейчас не было сил, потому что голова от смены положения тела болеть меньше не стала. А еще одно обстоятельство меня повергло окончательно — руки были не мои, а какие-то тощие, будто у ребёнка. Свои-то я точно помню. Не раз любовался своими формами в спортивном зале, а тут такое…
В отчаянии я перевернулся и плюхнулся на задницу. Упёрся локтями в колени и закрыл лицо ладонями.
«Какого хрена тут происходит?» — не отпускали меня мысли, то и дело возникающие в больной голове. «Что за сюрреализм творится вокруг?»
Глаза постепенно привыкли, и я огляделся вокруг. Толпа подростков в каких-то старомодных купальниках и плавках стояла вокруг меня и о чём-то тихо перешёптывалась.
А рядом со мной стояли две девушки: одной на вид было лет двадцать, и она нервно всхлипывала, сжимая в руках подол летнего платья. Вторая, чуть постарше, успокаивала её, то и дело похлопывая плачущую по спине.
Вдруг рядом раздался громкий мужской голос:
— Так, что у вас тут происходит?
Я поднял глаза и увидел какого-то мужика лет сорока пяти, который, прихрамывая на одну ногу, быстро приближался в нашу сторону. Малолеток, которые ещё несколько мгновений стояли вокруг, будто ветром сдуло.
— Пётр Иванович? — повернулась на его голос зареванная девушка. — Вот! — показала она в мою сторону, всё так же сидевшего на заднице и ничего не понимающего, — и снова разрыдалась в голос.
— Гаранин во время купания получил солнечный удар и чуть не захлебнулся, — рассказала мужику вторая девушка, которая сразу бросилась вновь успокаивать ревущую подругу.
Мужик огляделся и, выхватив взглядом кого-то из малолеток, в приказном тоне потребовал подойти.
— Как зовут? — спросил он у мальчишки лет четырнадцати, который явно струхнул и всем своим видом показывал, что его тут вроде как и нет.
— Макеев Паша, — промямлил пацан.
— Значит так, Паша, ноги в руки и быстренько зови сюда Любовь Михайловну и носилки, не забудьте.
— Всё понял? — строго посмотрел он на мальчишку. Тот, кивнув, в одних плавках побежал в ту сторону, откуда пару минут назад приковылял этот мужик.
После того как посланный за носилками мальчишка скрылся за поворотом, он подошёл ко мне, наклонился и, гораздо тише, чтобы никто не слышал, спросил:
— Ну ты как, пацан? Болит чего?
Я лишь посмотрел на него и, решив пока ничего не отвечать, уткнулся головой в свои тощие колени. В горле было сухо, и почему-то очень хотелось есть. Голова раскалывалась — то ли от солнечного удара, а может, я обо что-то ударился, когда потерял сознание. Кто сейчас разберёт?
Неожиданно загомонили дети, и самый звонкий из них крикнул:
— Идут! Идут!
Я поднял голову и увидел, как в нашу сторону быстрым шагом, словно утка, покачиваясь из стороны в сторону, топала полная женщина в белом халате. Позади неё шагал тот самый пацан и с гордым видом нёс на плече носилки. Он даже задрал нос кверху, демонстрируя свою важность в предстоящем мероприятии, на что остальные дети с завистью поглядывали в его сторону.
Она подошла ко мне и прикрикнула на пацана, который от своей важности даже позабыл, для чего его послали.
— Павлик! — строгим голосом позвала его медик. — Клади сюда носилки и иди к своему отряду!
Тот понял, что минута славы ускользает буквально из рук, положил носилки и заискивающе спросил женщину в белом халате:
— Любовь Михайловна, может, я чем-то ещё смогу вам помочь?
— Паша! — строго сказала та. — Я тебе что сказала? Иди к своему отряду, а я тут сама без тебя справлюсь.
Парень понял, что слава, так неожиданно пришедшая, выскользнула прямо из-под носа, и с грустным видом медленно побрёл в сторону таких же детишек, которые стояли неподалёку.
Женщина опустилась передо мной на колени и сначала осмотрела мои глаза, попросила открыть рот и сказать «а», высунуть язык. Далее она достала стетоскоп и со словами «дышите — не дышите» прослушала мои лёгкие и сердце.
Поднявшись с колен, она подошла к тому самому мужчине, который командовал тут всем, и, с облегчением выдохнув, сказала:
— Ничего серьёзного, но мне надо будет понаблюдать за ним несколько дней. Пусть у меня в лазарете полежит, а там уж решим, что с ним делать дальше. Скорее всего, он был без головного убора, вот и получил солнечный удар, — закончила она.
Мужик доверительно кивнул ей и, присмотрев в толпе детей кого покрупнее, подозвал их к себе.
— Так, — сказал он голосом, не терпящим возражений, — укладывайте его на носилки и топайте за мной.
Пацаны было кинулись мне помогать, но я отмахнулся от них и сам опустился на невиданную мною ранее конструкцию. Они дружно схватились за ручки и с кряхтением подняли меня.
Я же, прикрыв глаза, до сих пор не веря во всё происходящее, начал понемногу понимать, что это не глюки, а всё происходит на самом деле, но каким образом я оказался тут, для меня до сих пор оставалось загадкой.
Обстановка вокруг начала постепенно прорисовываться. Я находился в каком-то лагере. Мне батя частенько рассказывал, что при СССР были такие вот места, куда родители отправляли своих отпрысков во время летних каникул на отдых.
Я и сам посещал нечто подобное, когда занимался спортивной гимнастикой в спортшколе. Но у нас это называлось спортивным лагерем, где мы не болтались вот так, как сейчас, а скорее вкалывали за троих. Ежедневные кроссы по десять километров, бассейн, ну и, конечно, турники с брусьями — всё это было частью нашего распорядка.
И так каждое лето, пока я не решил завязать со спортом. Ведь в пятнадцать лет я обнаружил, что общаться с девушками гораздо интереснее и приятнее, чем ежедневные тренировки по два раза в день.
Пока я летал в своих воспоминаниях, парни наконец-то дотащили меня до лазарета и пытались вместе с носилками протиснуться в дверь. Но то ли дверь была слишком узкая, то ли пацаны оказались неумелыми. Посчитав, что хватит с них и этого, я спрыгнул с носилок и прямо так, в мокрых плавках и босиком, прошёл внутрь.
Любовь Михайловна в это время колдовала над койкой, ловкими движениями застилая её пододеяльником и простынёй. Мне пришлось её на какое-то время отвлечь, намекнув, что ложиться в чистую койку в мокрых плавках — такое себе занятие. Она на миг застыла, обдумывая моё предложение, а я возьми да улыбнись ей своей фирменной улыбочкой, от которой у девушек порой колени подкашивались. Однако с ней этот номер не прошёл, но она позвала одного из мальчишек и попросила подойти к вожатой моего отряда, чтобы та доставила в лазарет мой чемодан с вещами, и пусть проверят тумбочку, в которой, как полагается, были разные мыльно-рыльные принадлежности. Тот кивнул и побежал передавать просьбу медика.
Через четверть часа на пороге появилась вожатая с моим, по всей видимости, чемоданом, и тот самый парнишка, которого медик посылала за моими вещами. Он держал в руках зубную щётку, мыльницу и какую-то круглую коробочку.
— Вот, Любовь Михайловна, — сказала девушка, — принесли, как вы просили, все вещи Гаранина.
Только сейчас я узнал в ней ту самую девушку, что так горько рыдала возле речки.
— Спасибо, Лидочка, — поблагодарила её медичка. — Ставьте тут, дальше мы уже сами разберёмся.
— Как он? — бросив взгляд на меня, спросила вожатая.
Любовь Михайловна только махнула рукой:
— Что с ним будет? Вон, уже и ходит сам. Я понаблюдаю за ним несколько дней, во избежание, как говорится, и потом верну его обратно в твой отряд. Не переживай, всё будет нормально.
Вожатая что-то ещё хотела спросить, но, видимо, не решилась:
— Ну тогда мы пойдём? А то скоро обед, а наш отряд сегодня дежурный по столовой — надо проследить, чтобы опять ничего не случилось.
— Иди-иди, — кряхтя, сказала медичка, вставая из-за стола. — Только не забудьте принести моему пациенту обед, а то придётся ещё и от голода его лечить, — и засмеялась. Девушка тоже улыбнулась и, бросив на меня мимолётный взгляд, развернулась и покинула лечебницу, слегка подтолкнув пацана, который, развесив уши, слушал их разговор.
Любовь Михайловна снова уселась за стол и открыла папку с какими-то бумагами. Где-то минуту она что-то читала, потирая кулаком подбородок, а затем, посмотрев на меня, строго сказала:
— А ты что застыл? — она глянула в документы. — Алексей Дмитриевич Гаранин, а ну марш за ширму переодеваться!
«Вот же какая строгая тётка», — подумалось мне, и я полез в свой чемодан. Достал какие-то, на мой взгляд, ужасно выглядевшие семейные трусы и, шмыгнув за ширму, принялся быстро стягивать с себя плавки.
За этим занятием я вдруг понял, что тут меня тоже зовут Алексей Дмитриевич Гаранин, и привыкать к новому имени или фамилии мне не придётся. «Ух, хоть тут повезло», — подумал я, натягивая на свой тощий зад такие неудобные трусы.
Продефилировав мимо женщины в своих модных труселях, я упал на койку, от которой пахло свежестью и лекарствами. Прикрыв глаза, я немного расслабился.
Любовь Михайловна сидела за столом и изучала моё дело — или, как в это время называется информация о болезнях, — да бог его знает.
По всей видимости, она не нашла в моём досье ничего критичного и решила всё же провести со мной первичный опрос. Я пожаловался на то, что хочу пить и голова трещит. Мол, никогда такого не было, а сейчас, прямо скажем, заставляет меня нервничать.
Женщина хмыкнула и полезла в какой-то стеклянный шкаф — видимо, там хранились какие-то препараты. В итоге она плеснула мне в гранёный стакан воды из графина и протянула его мне с двумя таблетками.
— Что это? — поинтересовался я, ибо никогда не глотал таблетки. Ну, может быть, в детстве мама давала, но этого я точно не помню.
Здоровье у меня было отменное, и за всю жизнь лечебные учреждения я посещал всего пару раз: когда нужна была справка в автошколу и медкомиссию в военкомате. Вуз мой был с военной кафедрой, поэтому после диплома меня ждали лейтенантские погоны.
— Пей уже, — спокойно сказала женщина, — или лежи дальше и майся головными болями. Как хочешь, дело твоё, — с притворным безразличием ответила она.
Немного поколебавшись, мне всё же пришлось сунуть таблетки в рот и сделать глоток воды, запивая их. «Ого, какая вкусная водичка», — подумалось мне, и я тут же осушил стакан до дна.
— Женщина, — сказал я, — а можете ещё стаканчик налить?
— Не женщина, а Любовь Михайловна, — поправила она меня, — или доктором называй, а то «женщина» звучит уж больно неприятно, — посетовала она.
Я согласно кивнул и сказал:
— Любовь Михайловна, мне бы водички? А?
Та с гордым видом поставила графин с водой на тумбочку, стоявшую у кровати, и снова уселась за свой стол. Она, достав какую-то книгу, принялась её с упоением читать, изредка шевеля губами, словно проговаривая текст про себя.
Лежал я молча — мешать доктору читать совершенно не хотелось, а жажда и боль в голове практически сошли на нет. Как мне показалось, я даже слегка сумел задремать, пока идиллию тишины не нарушили детские голоса.
Как я понял, это прибыл мой законный обед. Лидия Михайловна вышла встретить доставщиков и даже отругала их за то, что они принесли уже остывшую еду. Те лишь лопотали что-то невнятное, пытаясь свалить всю вину на кого-то другого. Мол, «я не я и жопа не моя».
Она занесла еду в лазарет и оставила её на тумбочке, сказав:
— Ешь, пока до конца не остыло. — Вот ведь оболтусы у вас в отряде, ничего доверить нельзя! — покачала головой докторша.
Что тут скажешь, я был с ней полностью согласен. Хотя голод — не тётка, и если надо, то и такое съем. Да и недолго мне тут валяться — пару-тройку дней как-нибудь потерплю. Тем более, мне снова крупно повезло: врачиха не лезет с расспросами. А то недолго и проколоться: начнёт задавать каверзные вопросы — и я однозначно посыплюсь.
По правде говоря, я до сих пор не понимал, где нахожусь, какой сейчас год и сколько мне лет. Таких непонятных моментов было — вагон и маленькая тележка. Поэтому, наскоро закинув в себя всё съестное, я снова залез под одеяло и притворился спящим.
Женщина собрала после моей трапезы всю посуду и куда-то отправилась, предварительно заперев дверь в лазарет. Я полежал ещё пару минут и, встав с кровати, принялся обследовать другие комнаты, которые были в этом доме.
Самое полезное, что я обнаружил, был туалет — нормальный, с сидушкой и кнопкой смыва. Рядом находилась раковина, правда, оттуда текла только холодная вода. В общем, я быстро сделал все свои дела и уже хотел снова прыгнуть в койку, но неожиданно заметил газету на столе у врачихи.
«Ну хоть что-то, — подумал я. — Хотя бы примерно узнаю, в какое время меня занесло». Первым делом, открыв главную страницу газеты, я обнаружил, что этот экземпляр был за второе июля 1970 года.
«Вот это ты, Лёха, попал», — сказал я сам себе. — «Это же выходит, что мой батя родится только через четыре года, а маман — аж через все двенадцать. Как они там? Поди уже знают, что меня больше нет?»
И так мне грустно стало от этой мысли — прямо до жути. Не себя было жалко, а то, что так мало с ними общался последнее время. Вот действительно, правильно говорят: что имеем — не ценим, а потерявши — плачем.
Я повернулся лицом к стене и заплакал — по-настоящему, не от боли, а от того, что, по сути, потерял единственных близких мне людей.
Судя по походке, это была врачиха. Под её грузным телом полы натужно скрипели. Я вытер слёзы с глаз, чуть-чуть ещё пошмыгал носом и успокоился.
Ничего, тут уже не поделать. Придётся как-то жить дальше. Наверняка у этого Лёхи, в тело которого я попал, тоже есть родители, и они вряд ли бы обрадовались, узнав, что их сына больше нет. А тут я — неожиданно и непонятно как попал в тело их ребёнка. Знать им об этом, понятное дело, не надо, а вот мне всю оставшуюся жизнь придётся как-то жить с этой мыслью.
Печально? Да! Но это лучше, чем просто помереть и попасть на небеса. Для кого лучше? Понятное дело, для меня.
Как там в книгах про попаданцев было — спасти СССР? Да я и не жил в нём никогда, мне-то к чему всё это? Может, меня с какой-то другой целью вселили в тело мальчишки? А хрен их знает. Надо будет — сами расскажут, а не расскажут — буду жить дальше.
А пока следует придумать, как объяснить окружающим, что я ничего не знаю об этой стране и тем более своём окружении. Ну да, буду притворяться, что память мне напрочь отшибло, пока под водой был, хотя я вроде башкой ни обо что не бился… «Пофиг, прорвёмся!» — как говорил мой батя!
Любовь Михайловна ещё пошарохалась по разным комнатам дома, периодически чем-то гремя, и снова уселась на стул, который аж скрипнул под её весом.
Я сделал вид, что проснулся, и даже сделал потягушки, чтобы привлечь внимание женщины к себе. Она, понятное дело, заметила и спросила:
— Ну что, Алёша, как самочувствие? Голова не болит?
— Не болит, Любовь Михайловна, — с ноткой благодарности ответил я.
— Скучно только. Может, дадите газетку почитать? Видел у вас на столе.
— Да она не свежая, — ответила женщина, — вчерашняя.
— Так я её читать буду, а не есть, — пошутил я.
Женщина засмеялась и, сложив газету трубочкой, бросила мне её прямо на кровать.
— Спасибо, — вежливо поблагодарил её я.
— Да читай на здоровье, — хмыкнула она и открыла книгу, но тут что-то вспомнила и сказала:
— Дружок твой подходил ко мне, не помню, как зовут… Такой пухленький, в смешных очках, как его там…
Я прервал её попытки вспомнить имя толстого очкарика:
— Понял, о ком вы. Так чего он хотел-то?
— Да просил сегодня после полдника разрешить ему навестить тебя, — ответила врачиха.
— И что? Вы позволили ему?
— Да, пусть заходит, мне не жалко. Ты же не инфекционный, а по башке получивший от солнышка, а это не заразно, — засмеялась она над своей глупой шуткой.
Газету я зачитал до дыр, узнал все новости, какие только можно было узнать из этого источника. Передовицы пестрели сообщениями о достижениях социализма, спортивных победах и трудовых рекордах.
А потом пришёл толстый очкарик, неся в руках стакан чая, булочку и яблоко. Он немного постоял у входа, а потом громко сказал:
— Любовь Михайловна, я вот Гаранину полдник принёс! — и посмотрел на неё, ожидая ответа.
— Спасибо, Миша! — ответила она. — О, точно, Миша! А я сегодня, представляешь, начала твоему другу рассказывать, что ты просился навестить его, а имя твоё напрочь забыла. Старость! — вздохнула она и, встав из-за стола, взяла книгу.
— Что-то жарко мне тут, пойду почитаю на свежем воздухе. А вы, мальчишки, тут не вздумайте чудить!
Мы заверили её, что всё будет в порядке, и она ушла.
— Здорова, Мишка! — протянул я руку толстяку.
— Привет! — сказал он и пожал мне ладонь.
— Ну как ты тут, Лёха? Скучно, поди? — вздохнул очкарик.
— Скучно, — согласился я. — Но это не самое главное.
— Что-то ещё случилось? — выпучил на меня глаза толстяк, которые через его очки выглядели угрожающе огромными.
— Да как сказать… — промямлил я. — Поклянись, что никому не расскажешь.
— Клянусь! — с торжественной ноткой в голосе заверил меня Михаил.
— Нет, не так, — остановил приятеля я. — Поклянись чем-то другим.
— Чем? — ошарашенно посмотрел на меня мой товарищ.
— Ну не знаю, чем-то особенным.
— Клянусь сердцем матери, что никому не разболтаю твою тайну! — протараторил толстяк и дотронулся до пионерского галстука.
— Вот! — гордо выпалил он.
— Мишка, я ничего не помню после того, как чуть не утонул… Представляешь?
— Да ладно! — с ужасом посмотрел на меня мой дружок и даже икнул от возбуждения.
— Честное слово! — ответил я и сел на край кровати.

----------

Глава 3

Глава 3
Мой приятель выглядел слишком озадаченным. Он явно не понимал, чем в такой ситуации сможет мне помочь, и от этого на его пухлых щёчках даже румянец выступил. «Переживает за меня», — подумал я, откусывая булку и делая глоток чая.
— Да ладно, Миха, не ссы! Прорвёмся! Я буду иногда задавать тебе вопросы, а ты мне будешь рассказывать, кто есть кто. Понятно?
Толстяк задумался, а потом всё же согласился.
— Но помни наш уговор — никому ни слова про то, что я тебе рассказал!
Мишка тихо, будто нас кто-то сейчас подслушивал, ответил:
— Лёха, ты же меня знаешь — я могила!
Чтобы подбодрить своего свежеобразовавшегося друга, я заговорщицки кивнул головой, а потом сказал:
— Конечно, Михаил, я знаю, что ты мой самый лучший друг, но я этого не помню. Так что тебе придётся доказать мне, что я в тебе не ошибаюсь.
— Это как? — занервничал очкарик.
— Как? — переспросил его я. — А вот как! Сегодня ночью мы идём к девчонкам нашего отряда. Где они, кстати, живут, знаешь?
— В пятой и третьей палате, — немного заикаясь, ответил Мишка.
— Так вот: ты — в третью палату, а я — в пятую. Идём сегодня ночью и будем мазать их зубной пастой.
Мне батя однажды рассказывал, как они в пионерском лагере развлекались — это была своего рода традиция: пробраться ночью к девочкам в палату и намазать им лицо зубной пастой. Правда это или нет, сказать точно не могу — в моём детстве таких традиций уже не было.
Однако мне ужасно хотелось, чтобы Мишка верил в мои ночные планы, а потом так мягенько съехать с этой темы — мол, у меня нет пасты или что-то в этом роде.
— Слушай, Лёх, я побаиваюсь, — запаниковал толстяк. — А вдруг девочки проснутся и начнут визжать? Что потом будет? Нас же из лагеря могут выгнать, и нашей классной ещё письмо напишут.
— Постой-ка, — прервал я причитания очкарика. — Мы же с тобой в одном классе учимся, правильно?
— Да, — подтвердил Михаил, — с первого класса.
— Вот видишь, — поднял я палец вверх, — что-то начинаю уже вспоминать. Мать с отцом не помню, а тебя, своего лучшего друга, помню, и даже то, что мы учимся в одном классе, тоже. Глядишь, до конца лета моя память вернётся, и всё благодаря кому?
— Кому? — переспросил Мишка.
— Как кому? Своему лучшему другу, тебе, Мишель. — И я хлопнул легонько его по плечу.
— Вот! — подытожил я.
Михаил аж зарделся от собственной важности. «Вот что правильная лесть делает с неподготовленной психикой», — подумал я и даже про себя усмехнулся, но товарищу, ясное дело, этого показывать не стал. Всё-таки парень он хороший, добрый, но наивный, а в моё время таких почти не осталось. Каждый, наслушавшись интернет-коучей, искал в словах второе, а то и третье дно.
— Слушай, Лёха, я вот что подумал… Ты хоть мне и друг, но мазать пастой девочек я с тобой сегодня ночью не пойду. Если мы попадёмся, то нас точно исключат из лагеря, а у моей бабушки сердце слабое — ей нервничать никак нельзя. Да и мать ремня всыплет — тут даже я не сомневаюсь. А я очень боюсь боли и поэтому в драки никогда не лезу. Ты на меня не обидишься? Мы же всё-таки с тобой дружим с первого класса.
Я посмотрел на него с какой-то жалостью и решил больше не испытывать его храбрость. Ни к чему это. Он такой, какой есть, и тут невооружённым взглядом чувствовалось женское воспитание. Во всяком случае, этот парень честен со мной, а это уже о многом говорит.
— Ладно, — положил я руку ему на плечо, — не идём, так не идём. Да и не хочу, чтобы твои бабушка и мама переживали из-за тебя. Мы же всё равно останемся друзьями? — А Мишка? — с надеждой в голосе спросил я своего друга.
— Конечно, Лёх, — улыбнулся он.
— Тут такое дело, — сказал мой новый друг, — идти мне уже пора, а то вожатая ругать будет, я к тебе всего на полчасика отпросился. Сказал ей, что полдник отнесу и обратно в отряд.
— Конечно, Миш, иди, — посмотрел с уважением я на него. — Надеюсь, ужин ты мне тоже притащишь?
— Обязательно! — радостно подтвердил он и, не торопясь, покинул мои больничные казематы.
Я улёгся снова на кровать и попытался уснуть, но, как назло, сон никак не шёл. Я даже попробовал считать овец, но, дойдя до сто десятой, бросил это занятие и начал строить планы на будущее. Выходило, что все мои друзья, вроде Михаила, не только не способны постоять за себя в трудную минуту, но и являются обычными задротами, над которыми издеваются все, кому не лень. Слабые, беззащитные, они становились лёгкой мишенью для насмешек и издевательств со стороны более сильных сверстников.
Мне, если честно, не хотелось быть в их категории, поэтому, как только я покину лазарет, начну потихоньку приучать своё новое тело к спорту. Глядишь, за пару месяцев превращусь из дохляка в уже более-менее подтянутого парня.
Надо будет этого Михаила поподробнее вечером расспросить про моих родителей и родственников. Наверняка за то время, пока он дружил с моим реципиентом, познакомился с его роднёй. Ещё надо разузнать про обстановку в нашем пионерском отряде, да и сколько мне лет — тоже не мешало бы уточнить. Планов громадье, а возможности начать их приводить в исполнение, честно говоря, пока минимум. Вообще, мне бы где зеркало найти, хоть посмотреть на себя нового, но, к сожалению, в лазарете я его не обнаружил.
С улицы вошла Любовь Михайловна, которая уже, наверно, начиталась, и, бросив книгу на стол, снова отправилась где-то в дальней комнате чем-то греметь.
Ближе к ужину мы разговорились с Любовью Михайловной, и я как бы между делом попросил её поговорить с вожатой нашего отряда, чтобы та озадачила Мишку таскать мне еду в лазарет. Толстяк был не против и даже предложил приносить из столовой еду для самой врачихи. От такой халявы женщина, понятное дело, не отказалась, и теперь у нас был свой бесплатный доставщик еды. При её комплекции ходить до столовой и обратно по такой жаре было, видимо, в тягость, так что все оказались довольны. Но больше всех этому обстоятельству радовался сам Мишка. Все эти бесконечные марши строем, чтение речёвок, стенгазеты и уборка территории пролетали мимо него.
За эти дни я от друга узнал многое про родителей, школу и обстановку в отряде. Оказалось, кроме папы с мамой у меня ещё есть дед с бабушкой и младшая сестра Ирина — пяти лет. Это для меня было полной неожиданностью, ведь в той жизни я был единственным ребёнком в семье, а тут сразу конкуренция, да ещё какая!
В школе в нашу компанию входили ещё два паренька, которые, как я и предполагал, были из категории неудачников, или, как говорили в моё время, лузеров. И, кстати, я был в их числе, что совершенно меня не устраивало. Однако до школы и родителей оставалось ещё пару месяцев каникул, а вот обстановка в отряде меня совершенно не радовала. Мало того что в школе нас пытался задеть каждый второй, так и тут нашлось несколько умников, которые нам с Мишкой проходу не давали.
Вот с этим и нужно было что-то решать — ведь меня, как сказала Любовь Михайловна, выписывают уже завтра. Значит, придётся возвращаться в эту реальность жизни с коллективом, а не прятаться за стенами лазарета.
И вот наступило то самое утро. Мишка уже, будто по привычке, притаранил нам с врачихой завтрак и сел на стул рядом с её столом. Женщина, похоже, так уже привыкла к нашим рожам, что мне почудилось, будто ей особенно и не хочется с нами расставаться. Но что поделать, держать меня без видимых причин в лазарете она не имела права. Заполнив какие-то бумажки, она в последний раз померяла у меня температуру, послушала мои лёгкие и с сожалением заявила:
— Всё, Лёшка, буду с тобой прощаться.
— Да ладно вам, Любовь Михайловна, что вы такое говорите! Хотите, мы иногда будем к вам забегать? Или хотите, я сейчас Мишке палец сломаю — будет у вас до конца смены личный слуга.
Толстяк как-то с ужасом посмотрел на меня, но я хлопнул его по плечу и сказал:
— Да ладно, Мишель, расслабь булки, я же пошутил. Просто хотел женщине сделать приятное, а ты сразу поверил, обалдуй!
И мы втроём засмеялись.
— Ох, Лёшка, — сказала Любовь Михайловна, — бабник из тебя вырастет тот ещё, попомни мои слова. Мордашка-то смотри какая симпатичная, а как мясом обрастёшь, так девки тебе вообще проходу давать не будут.
От её слов на меня снова нахлынули воспоминания о той беззаботной жизни, где я крутил и вертел женским полом как хотел, а тут всё это… Даже, прости господи, трусов нормальных нет. «Может, сюда меня за грехи какие перетащили?» — подумалось мне, но эту мысль я сразу отбросил. За грехи там сразу в ад, а я что, никого не убивал, а девушек делал счастливыми. Ни одна, кстати, в моей постели не выразила своего «фи», а это, как говорил мой тренер, результат.
— Всё, идите в отряд! — прервала мои воспоминания Любовь Михайловна. — А то сейчас ваша вожатая прибежит и будет мне нервы делать.
Мишка поднялся, краем глаза поглядывая на входную дверь, и насторожился. А я открыл чемодан, вытащил оттуда шорты, футболку и какие-то дедушкины сандалии, быстро оделся и, подхватив свою ношу, молча вышел на улицу.
Хотел было заставить нести свой чемодан друга, но не стал. Обидится ещё, а он в данный момент — моя ходячая Википедия и Гугл в одном флаконе.
— Наша вожатая идёт! — ткнул меня локтем в бок толстяк и сделал морду кирпичом, мол, идём мы в отряд, никого не трогаем.
— Как зовут-то её? — спросил у Мишки и поставил тяжёлый чемодан на землю, делая вид, что в сандалю камушек попал, и я пытаюсь его вытряхнуть оттуда.
— Марина Александровна, — тихо, стараясь не шевелить губами, прошипел мой дружок.
— Спасибо, — сказал я ему и повернулся спиной к приближавшейся к нам девушке, делая вид, что занят сандалей и её не заметил.
— Вот вы где, голубчики! — подпустив строгости в голос, сказала она. — Я жду вас в отряде, а вас всё нет и нет. Где вы ходите?
— Марина Александровна… — заискивающим голосом начал было оправдываться Михаил, но я его перебил.
— Как выписали, так сразу в отряд и пошли, — сказал я, улыбаясь до ушей. — А вы там что, сюрприз какой подготовили? — поинтересовался я.
— Какой сюрприз? — недоуменно спросила девушка.
— Ну как же? Я вернулся. Встретить по чести своего товарища или я ошибаюсь?
— Идёмте за мной, — сказала вожатая, передумав делать нам выволочку за опоздание.
— Вот, смотри, Мишка, что значит хороший вожатый! — громко произнёс я. — Нас сама лично встречает, а ещё сюрприз ради такого мероприятия подготовила. Понимаешь, мой друг? Не каждому такую честь оказывают, а для меня вот, пожалуйста. Весь отряд ждал, пока я поправлюсь, а больше всех за меня переживала Марина Александровна, — закончил свою тираду я.
— Кстати, в какой палате моя кровать стоит? — спросил я шёпотом у друга. — А то сейчас скажут топать туда, а я даже не представляю, в какую сторону мне идти.
— В четвёртой, — прошептал в ответ толстячок.
— А ты в какой обитаешь?
— Тоже в четвёртой, — со вздохом произнёс он. — Наши кровати рядом стоят. Я провожу, — заверил он меня, и я уже со спокойствием в душе приблизился к веранде, где стояли дети из нашего отряда и ждали нас.
— Всем привет! — с улыбочкой поздоровался я. — Что, не ждали? А я вернулся! — весело поглядывая на сверстников, буркнул я.
— А где обещанный сюрприз? — недовольно посмотрел я на Марину Александровну. — Вы же обещали.
— Так, — серьёзным голосом ответила она, — Гаранин, топай в свою палату, вместе со своим чемоданом, оставишь его там и сразу возвращайся, а я подумаю, какой тебе сюрприз подготовить, — недобро заулыбалась она.
Мишка сразу вызвался мне помочь с чемоданом, и мы вместе зашагали к стоявшему неподалёку домику, на котором красовалась цифра четыре.
— Зря ты с ней так сказал, — произнёс мой товарищ, когда мы вошли в палату.
Я огляделся. В небольшой комнате стояло шесть кроватей, расставленных по кругу, и три тумбочки. Тут я озадаченно посмотрел на своего проводника.
— И где я сплю? — спросил я.
— Вот эта твоя, — ответил он и тяжело присел на соседнюю кровать. — А это моя, — похлопал он по спинке своей кровати.
— Миш, а чемодан-то куда девать? — задал я ему новый вопрос.
— Ты что, на самом деле ничего не помнишь? — посетовал он. — Пока кровать сунь, куда же ещё. Вот ты бестолковый, такого не знать, — пробурчал он. — После обеда сходим на склад, там и оставишь его, — продолжил Мишка. — Тут хранить чемоданы вообще-то нельзя — могут что-нибудь спереть. Но пока так придётся.
— Понятно, — согласился я и пожал плечами. — Раз так положено, значит, спорить не буду. Покажешь мне, где этот склад находится? — попросил я мальчишку.
— Покажу, — вздохнул он. — Куда мне деваться-то теперь, раз начал тебе помогать.
— Не вздыхай, приятель, — потеребил я его по волосам. — Не всё так плохо, как тебе кажется. Постепенно память вернётся, и ты будешь свободен.
— Ладно, надо идти, — сказал Мишка. — А то вожатая сейчас опять ругаться будет — чего это мы с чемоданом возимся уже десять минут, пока весь отряд нас ждёт!
Мы вышли и не спеша побрели по направлению к веранде, где оставили ждать нас вожатую с толпой девочек и мальчиков.
— О, явились! — заржал какой-то подросток с рыжими волосами и ростом на голову выше всех остальных.
— Это Петька Ржавый, — шепнул мне мой приятель. — Не связывайся с ним, он, говорят, даже в милиции на учёте стоит, — рассказал мне Мишка.
— И что? — удивился я. — Даже ответить ему нельзя? — глянув на этого рыжего придурка, уточнил я у толстяка.
— Ты что? — замотал он головой. — Он же нас обоих прибьёт, если ты ему что-то скажешь против.
Я рассмеялся и громко спросил, так, чтобы весь отряд слышал:
— Миш, ты тоже слышал, как только что какой-то петух прокукарекал, или мне показалось?
У толстяка аж ноги подкосились от понимания того, что сейчас он точно впутался в очень опасную канитель.
Услышав мои слова, весь отряд рассмеялся, глядя на рыжего. Особенно противно хихикали девочки.
Петька — так звали этого опасного хулигана — стоял красный как рак и, гневно глядя на меня, сжимал кулаки. Он явно никогда не слышал подобных унижений в свой адрес, а тут какой-то щуплый мальчишка опозорил его перед всей толпой, в которой была девочка, что нравилась ему. Такого он мне простить никак не мог.
Поэтому он вышел из толпы и, подойдя ко мне вплотную, тихо сказал:
— Жду тебя через десять минут за пятой палатой. Там и поговорим, кто из нас петух.
Я пожал плечами и согласно кивнул. Он ещё постоял возле меня, видимо, хотел что-то ещё сказать, но потом отступил на шаг и так же тихо добавил:
— Не придёшь — будешь ссыклом.
— Приду, даже не сомневайся, — ответил я этому малолетке и отвернулся, ища глазами своего верного оруженосца Мишку.
Но толстяка будто корова языком слизала. «Вот же трусливая душонка», — подумал я и, без всякого зазрения совести, смешался с толпой здешних мальчишек и девчонок, периодически пожимая руки незнакомым пацанам. Те хлопали меня по плечу и, понизив голос, чтобы рыжий не услышал, выражали своё уважение. Видимо, у них не хватило смелости собраться вместе и отмудохать этого альфа-самца местного разлива.
Девочки только хихикали себе в ладошки, сразу же пряча взгляд, когда я обращал на них внимание.
Откуда ни возьмись появилась вожатая. В руках она держала кисти и краски, а подмышкой — лист ватмана.
— Так, дети, — сказала она, — минуточку внимания! Весь отряд в сборе? — спросила Марина Александровна у какой-то девочки.
Та начала рыскать глазами по толпе, высматривая, кого же нет на месте.
Я подошёл поближе и сказал вожатой:
— Мишка в туалет побежал, что-то его приспичило.
Дети снова рассмеялись.
— Так, Гаранин! — строго посмотрела на меня Марина Александровна. — А где твой пионерский галстук? Все в галстуках, а ты нет! Непорядок.
— Я смотрел в чемодане, но там его не обнаружил. Может, потерялся или ещё что? — уставился я на вожатую.
— Ладно, — громко сказала она, — потом разберёмся. Ребята, у кого-нибудь есть запасной пионерский галстук?
Одна девочка что-то шепнула вожатой и удалилась, но буквально через минуту она появилась и протянула мне красный платок.
— Можешь завязать? — попросил я её, — а то после лазарета ещё руки плохо работают.
Та быстренько накинула галстук мне на плечи, «чик-чик» — и я уже пионер.
— В общем, так, дети, — продолжила вожатая, — Маша и Лена сейчас отправляются со мной готовить стенгазету, все остальные берут инвентарь и идут на уборку территории. — Инна Ицкович, ты, как командир отряда, за главную, — сказала она девочке, которая только что пыталась понять, в полном ли составе наш отряд. — Через два часа я лично проверю, как вы убрались. И если найду хоть один фантик на нашей территории — пеняйте на себя! Всё, все поняли?
— Да! — нестройным хором ответили дети.
— Хорошо, тогда приступайте!
В этот момент из-за угла показался бледный Мишка, который сучил своими короткими ножками по аллее и время от времени оглядывался. Ну, точно, был в сортире: из кармана его шорт торчала свёрнутая в трубочку туалетная бумага.
— Вот ты-то мне и нужен! — крикнул я и помахал единственному в этом мире другу.
Тот явно с неохотой, но подошёл.
— Мишка, друг, а где у вас тут пятая палата? — спросил я его.
— А тебе зачем? — спросил толстяк, нервно сглотнув комок в горле.
— Как зачем? — улыбнулся я. — Рыжий пригласил меня туда поговорить.
По выражению лица моего приятеля было понятно, что тот готов ещё раз посетить сортир, но этого я ему сделать не позволил.
— Да не переживай ты так, — постучал я его по спине. — Просто поговорим — и всё.
— Вон, — обречённо указал мне пальцем Михаил на стоящий неподалёку такой же однотипный домик, как и все в этом детском оздоровительном учреждении.
— Пойдёшь со мной или тут постоишь? — решил я довести до ручки трусливого дружка.
Тот помялся немного, что-то соображая в своей голове, а потом наотрез отказался.
— Лёх, — проскулил он, — мне жить хочется спокойно, а если с тобой пойду, то Ржавый мне этого точно сделать не позволит. Он то пинка мне отвесит, то щелбана и так каждый день. Не хочу я всего этого. Мне бы просто дотянуть до конца смены, и тогда я на месяц уеду к бабушке на дачу, где меня никто не обижает. Понимаешь?
— Понимаю, — грустно ответил я. — Значит, ты меня одного бросаешь на растерзание, вот, значит, какой ты друг.
Толстяк постоял-постоял и разревелся.
Вот это для меня действительно стало неожиданностью. Видимо, его так достали всякие хулиганы. Буллинг в школах и в этом времени, оказывается, процветает, только тут дети не хватают пушки и не гасят полкласса своих однокашников.
— Мишка, ты это… Давай прекращай слёзы лить, — начал я его успокаивать. — Не хватало, чтобы ещё девчонки увидели, как ты плачешь. Растреплют на весь лагерь, потом не отмоешься от позора. Ты же всё-таки мужик. Не хочешь идти со мной — не иди, только вот слёз точно не надо. Договорились?
Михаил ещё пару минут постоял, размазывая слёзы и сопли по лицу, а затем всё же успокоился.
— Вот и молодец, — похвалил его я. — А мне пора, рыжий уже, наверно, заждался меня и думает, что я зассал. Вот я его сейчас удивлю, — улыбнулся я и пошёл к домику с номером пять.
Почему-то я думал, что всё будет происходить тихо, без свидетелей, а тут собралась целая толпа зрителей. Большая часть из них болела за рыжего, но были и те, кто с ненавистью украдкой поглядывал на него.
— Недоброжелатели, — улыбнулся я.
По кругу стояли в основном пацаны, как я понял, из разных отрядов, хотя невдалеке я приметил и пару симпотных девочек. А в центре этого круга стоял рыжий. Рядом с ним ещё пара мальчишек, которые рьяно его то ли накручивали, то ли подбадривали — из-за гула детских голосов было плохо слышно.
Я вошёл в этот импровизированный круг и мерзким голосом громко крикнул:
— Петя-Петя, петушок, золотой гребешок…

----------

Глава 4

Глава 4
На миг все зрители притихли, ожидая продолжения. Рыжий Петька побагровел от злости, его кулаки непроизвольно сжались. Его прихвостни переглянулись между собой, явно не ожидая такой дерзости от меня.
— … Что ты рано встаёшь, голосисто поёшь, деткам спать не даёшь⁈ — закончил я стишок, глядя прямо в глаза своему противнику.
Кто-то ахнул, а многие просто рассмеялись. Петька сделал шаг вперёд, его лицо исказилось от ярости.
— Ну всё, достал! — прорычал он, багровея от злости. — Сейчас я тебе покажу, кто здесь петух!
Его дружки одобрительно загомонили, подбадривая своего вожака, а зрители отступили на шаг, чтобы не мешать нашему поединку.
— Подходи ближе, рыжий дракон, — усмехнулся я, принимая боевую стойку. — Давай проверим — чьё кунг-фу круче? — вспомнил я некогда популярный мем из своего времени.
Соотношение наших сил я отчётливо понимал. Противник был гораздо сильнее меня, обычного доходяги, но опыт, полученный когда-то в таких вот стычках, никуда не делся. А он мне подсказывал, что сближаться с этим рыжим придурком сразу — чревато. Сначала надо измотать его, чтобы тот просто выдохся, а уж потом можно делать с ним всё, что душе угодно. На спортсмена этот паренёк явно не был похож, а значит, дыхалки ему надолго не хватит.
Мгновение — и Петька, размахивая кулаками, как мельница, бросился на меня, но я отошёл в сторону и подставил ему подножку. Тот, явно этого не ожидая, по инерции пролетел мимо меня и со всего маху поцеловал мордой землю. Окружавшие нас дети ахнули и притихли.
— Что тут у вас опять происходит? — неожиданно раздался суровый мужской голос, и я снова увидел того самого хромоногого мужика, который во весь опор спешил к нам.
Толпа, только что подбадривавшая нас, в мгновение разбежалась, оставив меня и рыжего наедине с директором пионерского лагеря. Да-да, это был именно он — я ещё в самом начале расспросил Мишку, кто этот мужик, и он мне подробно всё рассказал.
Я стоял, переминаясь с ноги на ногу, а у моих ног на заднице сидел ничего не понимающий Петька Ржавый, монотонно хлопая глазами.
— Опять ты, Гаранин? — рыкнул директор.
— Пётр Иванович, что сразу Гаранин? Мы ничего такого тут не делали, что случилось-то?
— А вот что случилось! — снова прорычал он. — У меня важный звонок из Москвы, а в мой кабинет врывается какая-то пионерка с криками: «Помогите, драка за пятой палатой!» — и убегает, ничего не объяснив. И что мне делать? Как реагировать на эти вопли? А? — он прищурил глаза.
— Да какая драка? — пошёл в несознанку я. — Не было ничего такого. Скажи, Петька? — незаметно пнув его ногой, сослался я на соперника.
— Ничего не было, Пётр Иваныч, — согласно закивал рыжий тормоз. — Мы тут это…
— Мусор собираем, — перебил я его. — Вожатая нам велела всё тут вылизать, чтобы ни одного фантика не было, иначе она нам бамбарбия киргуду сделать обещала.
— Что ещё за киргуду? — не понял моей шутки директор.
— Да не обращайте внимания, Пётр Иваныч, это я в кино такое слышал. «Кавказская пленница, или Новые приключения Шурика» называется, разве не смотрели?
— А, в кино, — буркнул директор. — Припоминаю что-то такое… — Тогда ладно, я было подумал, что ты ругаешься на незнакомом языке. Он ещё раз окинул нас внимательным взглядом, особенно задержавшись на сидящем на земле Петьке.
— Ну-ка, тезка, поднимайся, нечего тут рассиживаться. И вы оба марш работать! А то я смотрю, у вас слишком много свободного времени появилось.
Мы с Петькой переглянулись, но спорить не стали. Директор развернулся и пошёл обратно к себе, а мы остались стоять, глядя ему вслед.
— Ну что, — тихо сказал я рыжему, — продолжим наше знакомство позже?
Петька молча сплюнул в сторону и, не отвечая, побрёл в сторону отряда, демонстративно держась за ушибленное при падении колено. Я проводил его взглядом, размышляя о том, что эта история ещё далеко не закончена и рыжий явно затаил обиду. Вздохнув, я направился за инвентарём для уборки территории. В конце концов, она сама себя точно не уберёт, а портить и без того непростые отношения с вожатой пока было бы глупо.
На нашей территории уже кипела работа. Ребята суетились повсюду: одни подметали дорожки, другие собирали мусор и грузили его на носилки. Инна Ицкович, командир отряда, энергично раздавала указания, зорко следя за каждым и время от времени подстёгивая нерасторопных.
Взяв в руки грабли, я принялся за работу. Солнце припекало всё сильнее, но работа шла своим чередом. Периодически я ловил на себе любопытные взгляды других пионеров — видимо, слухи о произошедшем уже расползлись по всему пионерлагерю.
— Леха! — неожиданно раздался знакомый голос из кустов. — Иди сюда.
Это был мой несравненный Мишка. Я как-то и позабыл о нём за чередой всех событий, а он, молодец, помнит.
Выглядело это забавно, прямо партизан какой — прячется в кустах. Я нырнул к нему, обнаружив там весьма уютное убежище, из которого хорошо были видны пионеры, метущие аллею, и даже кусочек плаца, на котором, по словам друга, проходили утром и вечером линейки с построением всех отрядов лагеря.
— Ты что тут, Мишка, прячешься? — спросил я товарища.
— Ага, — кивнул Михаил. — Не хочу я каждый день дорожки мести, надоело мне всё это, быстрей бы к бабушке на дачу, — мечтательно вздохнул он. — Знаешь, она какие пельмени лепит? У-у-у… Пальчики оближешь! А тут в столовой так себе кормят, — и он скорчил рожицу, показывая, как ему не нравится местная еда и даже высунул язык.
— Расскажешь, как всё прошло с Шалым? — решил мой друг сменить разговоры о еде на более злободневную тему.
— С Шалым? — переспросил его я.
— Ну да, Петька рыжий, фамилия у него Шалый, — пояснил мне Мишка.
— А, понятно, — ответил я. — Да, если честно, никак. Только хотел рыжего отмутузить, как вмешался директор.
— Директор? Пётр Иваныч? — перебил меня мой приятель, выпучив глаза и прикрыв рот ладошкой.
— Да, а что? — удивился я такому поведению друга. — Директор и директор, что с ним не так?
— Ну как же? Ты что, не понимаешь ничего? — зашептал Мишка. — Это же директор! Он может любого просто взять и выкинуть из лагеря, а если напишет письмо в школу — это вообще звиздец будет! — Понимаешь? — закончил Мишка, многозначительно глядя на меня.
— Да понял я, понял, — оборвал я его, подняв руку вверх и давая понять другу, чтобы тот послушал меня внимательно.
— Мишка, вот ты сам посуди, — начал я. — Ну напишет он, например, в школу на тебя письмо, и что? Что тебе смогут сделать учителя? Пальчиком погрозить или родителей вызвать? Ну, предположим, вызовут, покажут им письмо от директора, а дальше-то что? Поругает тебя мама дома — и всё? Вот то-то и оно. Нечего тебе бояться, тем более — ты-то точно ни с кем не будешь драться и дисциплину нарушать.
— А я уж в случае чего сам как-нибудь разберусь со своими проблемами, если, конечно, вдруг такое случится, — добавил я уверенно.
— Это как же? — поинтересовался Михаил.
— Да как-как… Придумаю что-нибудь, фантазия у меня ого-го как работает! — ответил я с улыбкой.
— Ну-ну, — с сомнением фыркнул толстяк. — Посмотрим, как ты будешь фантазировать, когда тебя к директору школы вызовут или вообще из пионеров исключат.
— Это за что меня из пионеров-то? — недоуменно переспросил я.
— Да пока не за что, но я задницей чую, что добром это всё не закончится, а она меня никогда не подводила.
— Кто? — с улыбкой спросил я. — Чуйка или задница? — и рассмеялся.
Тот лишь буркнул про то, что мне лишь бы хиханьки да хаханьки, и отвернулся, обидевшись.
— Мишка, хватит тут сидеть, — сказал я, вставая с травы. — Пойдём в отряд на разведку, ведь интересно, что там сейчас происходит. Да и вожатая скоро вернётся. Нам с тобой надо ещё помозолить глаза перед этой самой… как её, ну, которая за главную тут осталась.
— А, Инка, — напомнил Миха имя девочки.
— Ага, — кивнул я. — Перед ней.
— Ну пойдём, — нехотя поднимаясь, согласился он.
Мы вылезли из кустов и стали отряхиваться от прилипших к одежде травинок. Мишка полез в карман и достал оттуда две конфеты, протянув одну мне. Я взял её и прочитал на обёртке «Раковые шейки» — никогда такие не видел, — подумал я и, развернув конфету, положил её в рот. Поискав глазами урну, но не обнаружив таковой поблизости, сунул фантик от конфеты в карман.
— Бери веник, — сказал я приятелю, поднимая свои грабли, которые так и валялись возле мишкиной нычки.
— Как увидишь кого из нашего отряда, — предупредил своего друга, — сразу начинай активно мести землю. Пусть видят, как мы в поте лица трудимся.
Толстяк кивнул, и мы не торопясь пошли в сторону нашего отряда. Когда из-за кустов показалась веранда, Мишка, будто ошпаренный, принялся мести тротуарную плитку. Сообразив, что он кого-то заметил, я принялся активно работать граблями, делая вид, что очень погружён в работу.
Из-за кустов показалась та самая Инна в сопровождении ещё нескольких девочек и остановилась, глядя, как мы с приятелем трудимся.
— Вот, полюбуйтесь, девочки, — сказала Инна важным голосом. — Миша и Лёша ещё работают, а вы уже побросали свой инвентарь и прохлаждаетесь.
Девочки загомонили, а одна из них, самая бойкая, упёрла руки в боки и заявила:
— Да что они делают? Мы с девочками тут уже всё убрали, а мальчишки по чистому метут!
— Да? — прервал её я. — А это что? — и, незаметно достав фантик от конфеты из кармана, сделал вид, что поднимаю его из травы.
— Вот, — продемонстрировал я бумажку, — полюбуйтесь!
Девочки сразу приутихли и перестали галдеть.
— Молодцы, мальчики, я обязательно похвалю вас перед вожатой за хорошую работу, — уже более ласковым голосом сказала Инна. — Берите пример, девочки, как надо работать.
Те снова загалдели, но я их недовольный бубнёж прервал.
— Девочки, — сказал я, — мы же с моим другом не обвиняем вас, что случайно кто-то пропустил фантик во время уборки — так бывает, человеческий фактор. Вы поймите, мы же сейчас делаем одно дело. А отвечает за всё это кто?
— Кто? — спросили девочки.
— Кто? — буркнул Мишка.
— Инна, — я указал ладонью на стоявшую рядом девочку. — Инна, как ответственный человек, не может позволить ударить нашему отряду в грязь лицом перед нашей вожатой Мариной Александровной. Именно поэтому Инне была поставлена непростая задача по уборке территории как человеку ответственному и уважаемому в отряде. Понимаете?
— Даже мой друг Мишка, — я хлопнул толстяка по спине, — постоянно мне говорит, что он бы с этим не справился, а Инна, — вновь указал я на девушку ладонью, — она не такая как Мишка, она ответственная. Именно поэтому я считаю, что её мы никоим образом подвести не можем. Правильно я говорю, девочки?
Те снова загомонили, но согласились с моими словами.
Я повернулся к стоящей рядом офигевшей Инне и торжественно, громко сказал:
— Спасибо большое Инна, за то, что тебе не безразлична судьба нашего отряда, — и улыбнулся ей своей коронной улыбочкой.
Девка поплыла, а я, ткнув в бок своего друга, взял грабли и снова, как ни в чём не бывало, принялся что-то там грести между кустов, растущих вдоль аллеи.
— Так, — выйдя из ступора, сказала Инна, обернувшись к девчонкам, — можете идти, мальчики тут сами закончат без вас. Считайте, что проверка пройдена.
Те, не теряя ни минуты, скрылись в глубине кустов.
— Лёша, — окликнула меня девочка. Она подошла ко мне, уже переставшему насиловать инструмент, и хотела было что-то сказать, но смутилась, просто погладила меня по руке, а затем, бросив в мою сторону: «Дурак!», убежала вслед за своими подружками.
Вожатая появилась в расположении отряда спустя четверть часа. Дети, разделившись на кучки и не обращая на неё никакого внимания, стояли и что-то обсуждали между собой. Краем глаза я заметил, как Марина Александровна отвела в сторонку Инну, а та, размахивая руками и показывая на нас с Мишкой, видимо, докладывала о проделанной работе.
Понятное дело, проверять чистоту вожатая не пошла, доверяя девочке. И когда их беседа подошла к концу, Инна громко крикнула:
— Отряд, стройсь!
Все как по команде выстроились в две шеренги и замерли.
— Ровняйсь! Смирно! — скомандовала девочка и доложила вожатой, что отряд построен, держа руку в пионерском приветствии, как я потом уже узнал.
— Вольно! — скомандовала вожатая, и все расслабились.
«Как в армию попал», — подумалось мне, — «только званий не хватает и дедовщины. Хотя какая сейчас дедовщина в моём-то времени — всего год служат, даже отвыкнуть от гражданки толком не успевают».
— Так, дети, — сказала Марина, — внимание! Стенгазету мы с девочками — Милой и Таней — нарисовали. По уборке территории отличились двое: Миша и Алексей, выйдите из строя!
Мы с Мишкой переглянулись и сделали шаг вперёд.
— Объявляю вам благодарность, — сказала она и подняла снова руку в пионерском приветствии. Мишка-то сразу поднял руку к башке, а я слегка тормознул, но тоже повторил его движения.
После благодарностей нам велели снова встать в строй, и мы сделали шаг назад. Потом вышла Инна и скомандовала: «Разойтись!» — и напомнила всем, что через полчаса тут же будет построение на обед, и кто опоздает, пойдёт на кухню чистить картошку вместо тихого часа.
Отряд загомонил и разбрелся, как муравьи, в разные стороны. Я заметил, что Инна стоит рядом с вожатой и довольно смотрит на меня. Я поблагодарил её глазами и кивком головы, а она улыбнулась, и ее щечки слегка порозовели.
Мишка стоял рядом и с недоумением бросал взгляды то на Инну, то на меня, а потом тихо спросил:
— Ты что, в неё втюрился?
— Что? — переспросил я его, не понимая значения этого слова.
— Ну, влюбился в Инку, — пояснил Мишка.
— Дурак, что ли? — засмеялся я. — Это, похоже, она в меня, но ты об этом никому. Понял? А то расскажу всем, как ты за девчонками из кустов подглядываешь.
— Не было такого! — запротестовал мой товарищ.
— Вот потом и будешь всем объяснять, что было, а что я придумал, — и, подмигнув ему, я пошёл посетить сортир и умыться после трудов праведных.
«Как на зоне», — думал я, когда, маршируя строем, мы шли в столовую на обед. «Куда же я, мать вашу, попал?» — пронеслось в голове.
Настроение моё кардинально поменялось, когда я уселся за стол.
У-у-у! Гороховый суп пах просто обалденно! И на вкус он был великолепен. Пока мы шли к столовой, я чуть слюной не подавился от ароматов еды. А тут — вот он, супчик с дымком! Не химия какая-нибудь, а всё из натуральных продуктов, в отличие от моего будущего, где на каждой этикетке указан химический состав добавок и прочей гадости.
А котлетки с пюрешкой? — я чуть язык не проглотил! Вот это понимаю — ни один ресторан в современной Москве даже близко не дотягивает. А я, простите, их посетил не один десяток.
После обеда был тихий час. Я первым зашёл в палату и рухнул на свою койку. Прикрыл глаза и хотел было уже поспать, как сюда ввалились ещё несколько пацанов, а за их спинами, стараясь не отсвечивать, семенил Мишка.
Гаранин, тебя вожатая вызывает, — прозвучал уже знакомый голос. Я открыл глаза и увидел стоявшего у моей кровати рыжего.
— Нафига? — спросил я, свесив ноги с кровати.
— А мне-то откуда знать? — грубо бросил Петька и поправил свои рыжие волосы на обросшей голове.
— Ну ладно, — сказал я, вставая с кровати и поправляя застёжки на сандалиях.
Показав Мишке, чтобы тот шёл за мной, я вышел на улицу.
— Че, правда звала? — уставился я на своего друга.
— Ага, — закивал тот. — Дорогу покажешь? А то сам знаешь, ни хрена не помню, — тихо попросил я Мишаню.
— Идём, — недовольно буркнул он и засеменил своей походкой пингвина куда-то в сторону плаца.
Идти оказалось недалеко, и, подойдя к одному из фанерных домиков, мой приятель указал на один из них кивком головы.
— Ты в палату сейчас или подождёшь меня? — уточнил я у него.
— Лучше подожду, а то Петька опять докапываться будет.
— Ну как знаешь, — бросил я своему товарищу и, сделав несколько шагов к двери одного из домиков, постучался.
Оттуда сразу раздался голос нашей вожатой:
— Входи.
Я вошёл. За небольшим столиком сидела Марина Александровна и кто бы вы думали? Инна. Они пили чай с печеньем.
— Вызывали? — недружелюбно буркнул я.
— Алексей, — сказала вожатая, — мне тут тебя порекомендовали как ответственного человека, и я хотела тебе предложить стать в нашем отряде знаменосцем?
— Это как? — недоуменно спросил я.
— Всё просто, тебе надо утром и вечером когда общее построение на плацу, выносить флаг нашего отряда.
— Хорошо, — будто понимая, о чём идёт речь, утвердительно кивнул я.
— Если надо, то я готов, Марина Александровна.
— Ну вот и отлично, Инна тебе подскажет, если что непонятно будет, но я думаю, ты и сам сообразишь.
Неожиданно мой взгляд зацепился за висевшее в этой конуре большое овальное зеркало. Мне было интересно посмотреть на себя со стороны, ведь до сих пор я нигде так и не смог этого сделать. Возле общих умывальников да и в лазарете зеркал не было, а тут вот, пожалуйста, висит.
— Марина Александровна, — обратился я к вожатой, — можно на минутку воспользуюсь вашим зеркалом? Если, конечно, это не помешает вашей трапезе, — учтиво добавил я.
— Да, пожалуйста, можешь хоть две минуты попользоваться, — решила пошутить вожатая, и они с Инной засмеялись.
Я подошёл к зеркалу и увидел там — кого бы вы думали? — себя, только тощего и моложе лет так на десять или около того. «Вот же блин, — подумал я, — лучше бы не смотрел». Картина, как говорится, была маслом.
Настроение сразу поползло куда-то ниже плинтуса. Я на самом деле очень расстроился, поглядев на это тщедушное тело, что мне так неожиданно досталось. Работать с ним и работать, чтобы привести его в хотя бы удовлетворительный вид. Пацан явно не дружил со спортом, да и, судя по окружению — это я пока про Мишку, — явно был обычным неудачником.
Ничего не сказав вожатой, я молча вышел из её коморки. Мишель стоял немного в сторонке и пинал своими культяпками какую-то шишку. «Футболист херов», — раздражённо подумал я.
Ничего не говоря товарищу, я в расстроенных чувствах поплелся в палату. Что тут было говорить? То, что я увидел в отражении, меня просто убило и размазало. Столько лет тренировок — и попасть вот в это! Тело, которое телом-то назвать можно с большой натяжкой. Туловище, одним словом.
Мишка шел рядом и пытался узнать, что случилось и почему на мне лица нет, но сейчас я точно не был готов отвечать на его вопросы. Да он вряд ли поймет, почему я так расстроен.
Войдя в палату, я, не раздеваясь, упал на кровать и отвернулся к стенке, чтобы не видеть всё это убожество, куда меня так неожиданно занесло.
Неожиданно меня кто-то толкнул в спину. Я обернулся и снова увидел рыжего.
— Слышь, Гаранин, — пробурчал он, — чего случилось-то? Из-за драки тебе влетело? Если что, я ни при чём, я точно не стукач.
— С чего ты взял, что из-за драки? — зло рыкнул я на него. — Да и драки-то не было, так, одно название.
— Ну да, — согласился он, — а чего тогда ты такой хмурый? — не отставал от меня Петька.
— Тебе не понять, — со вздохом произнёс я. — Ты, Пётр, не любил сразу семерых.
Пацан явно не понял шутки и на мгновение завис. На его необременённом интеллектом лице читались безуспешные попытки понять, что я такое сейчас сказал, но все они были неудачными.
— Да ладно, Пётр, — сказал я, — ты нормальный пацан, так что хватит морщить мозг, ни к чему тебе это.
И я снова отвернулся лицом к стене. Рыжий посопел рядом с моей кроватью и отошёл.
Дети, как я понял, спать не собирались, и один из них начал пересказывать историю какого-то фильма, который он смотрел с родителями, но делал это так неумело, что его практически никто не слушал.
— Пацаны, — развернулся я, — а хотите, я вам расскажу крутой фильм? Я смотрел его на закрытом показе, и в кинотеатрах он точно не шёл.
— А про что хоть фильм? — начали интересоваться мальчишки.
— Про небольшую группу людей, пытающихся выжить во время зомби-апокалипсиса. «Ходячие мертвецы» назывался фильм. Ужастик.
— А зомби-апокалипсис — это что такое? — неожиданно спросил Мишка.
— Странный вопрос ты задаёшь, Михаил, ты что, не знаешь, кто такие зомби? Все знают, а ты нет? Правильно я говорю, пацаны? Вы же знаете, кто такие зомби?
Те, чтобы не упасть в грязь лицом, закивали, как китайские болванчики.
— Ну вот видишь, Мишка, все знают, а ты нет! Образования тебе не хватает, но лично для тебя, как для своего друга, я поясню. Зомби — это живые мертвецы. Они охотятся и убивают живых людей, таких как мы. Инфекция эта передаётся через укус. Понятно? — поглядел я на своего друга, который притих и переваривал новую для себя информацию.
— Ну что? Рассказывать? — поинтересовался я у мальчишек.
— Конечно! — громче всех завопил рыжий.
И я начал: «В далёкой-далёкой галактике…»

----------

Глава 5

Глава 5
Пацаны с открытыми ртами слушали первую серию «Ходячих мертвецов», где помощник шерифа Рик Граймс получает пулю во время перестрелки с бандитами и впадает в кому. Очнувшись в больнице, он понял, что она пустая, а в здании царит разруха.
Рассказал как Рик пытается найти своих жену и сына, сумевших чудом уцелеть, и помочь им выжить в опасном мире. Как тот встречает других выживших и благодаря своему опыту возглавляет борьбу за выживание.
Понятно, что я не помнил весь сериал наизусть, но основные моменты первого сезона я всё же не забыл. Честно говоря, я был фанатом этого сериала и пересматривал его не раз. Именно поэтому я и решил рассказать именно его, а не какой-нибудь боевик типа «Рэмбо» или «Терминатора».
Иногда приходилось вносить изменения в сюжет своего рассказа, поскольку в это время ещё не существовало мобильных телефонов и других современных гаджетов, привычных для моего мира. В таких случаях я заменял смартфоны на рации, которые уже были в ходу. Я старался описывать каждый эпизод так красочно, как только мог, уделяя много времени деталям. Впрочем, мальчишки были благодарными слушателями и почти не перебивали меня. А когда я закончил рассказывать первую серию, они ещё несколько минут сидели молча, пытаясь осмыслить услышанное. Петька, до этого тихо сидевший, вдруг неожиданно вскочил и бросился на Мишку, прижимая к кровати его пухлое тело. Рыжий рычал и говорил, что он теперь зомби и просто обязан закусать Мишкино тело, пока тот не превратится тоже в ходячего мертвеца.
— Так, гаркнул я на рыжего зомби, сразу предупреждаю: если кто-то посмеет обидеть моего друга, то вторую серию я никому рассказывать не буду.
Рыжий сразу отпустил Мишку, посадил его на кровати и даже сделал вид, что с его плеч стряхивает пылинки. Ребята засмеялись, и именно в это время тихий час кончился.
Мой друг, довольный тем, что теперь его никто не посмеет обижать, буквально светился. «Много ли надо человеку для счастья?» — подумал я. Оказывается, не так уж и много. Мальчишки, словно только что вышедшие из кинотеатра, обсуждали на выходе из палаты самые кровавые моменты моего рассказа, то и дело впиваясь друг в друга, пытаясь «покусать» — не по-настоящему, конечно, а лишь делая вид. Мишка тоже был под впечатлением, но я быстро развеял его фантазии своим неожиданным вопросом.
— А скажи-ка мне, есть ли на территории лагеря турники какие-нибудь или брусья? Да и вообще что-то связанное со спортом. Не может же быть такого, чтобы не было.
— Пойдём, покажу! — с энтузиазмом вскочил он с кровати.
— Идём, — с благодарностью согласился я, и мы направились, как сказал Михаил, в сторону местного стадиона. — До полдника, — пояснил он мне, — ещё где-то час, и дети в отрядах предоставлены сами себе.
Мы прошли мимо клуба, где висела афиша о том, что сегодня вечером будут танцы. «Танцы — это хорошо, — подумал я. — Можно будет наших девчонок как следует рассмотреть, да и пообжиматься во время медляков немного. Хотя в этом времени, как помнится, кто-то говорил, что в СССР секса нет. Врут, конечно. А откуда тогда в стране почти триста миллионов человек, если секса нет? Несостыковочка или обычный фейк — теперь-то я точно не узнаю. Интернет в стране появится…» — я прикинул в голове, — «…лет через тридцать».
То, что мне открылось, когда мы обогнули клуб, привело меня снова в уныние. Футбольное поле выглядело так, будто на нём проходили боевые действия. Это я, конечно, утрирую, но в моих словах точно была истина. Как играть-то на таком поле? Тут скорее ноги переломает вся команда, так как кочек и ям на нём было хоть отбавляй. Но особенно меня удивила баскетбольная площадка, которая вместо песочка была заасфальтирована. Вы представляете, что будет, если кто-то упадёт на такой площадке? Вот и я этого представить не мог, неправильно, я не хотел это представлять. Это каким же надо быть идиотом, положить асфальт на баскетбольную площадку.
Турники и брусья, конечно, тоже так себе выглядели, словно их красили лет пять назад, но, во всяком случае, это было не критично. А вот беговая дорожка, на удивление, была не идеальна, но выглядела довольно утоптанной, видимо, ей пользовались ежедневно. Я посмотрел на свои сандалии и понял, что те и одного круга вокруг стадиона не выдержат, поэтому я их скинул и, как делал уже многие тысячи раз в своей прошлой жизни, побежал. Однако всё не так-то оказалось и просто. Буквально на третьем круге я чуть не выплюнул свои лёгкие, кляня тех, кто вселил меня в это никчёмное тело. Само собой, на турнике я показал выдающийся для этой тушки результат, когда подтянулся три раза, что уж говорить о более сложных упражнениях. А говорить о них вообще не хотелось.
Впрочем, идя сюда, то бишь на стадион, я понимал, что ждать от себя каких-то сверхспособностей ждать не стоит. Однако именно сейчас я твёрдо решил, что заниматься я должен, нет, скорее, обязан ежедневно, чтобы до конца месяца привести своё тело хотя бы к тому, из чего потом можно будет что-то строить. Натянув обратно сандалии, мы с Мишкой зашагали в сторону нашего отряда, где с минуты на минуту должно было начаться построение на полдник.
— Слушай, Лёх, а на фига тебе всё это надо?
— Ты о чём? — спросил я.
— Ну бегать, подтягиваться и вся прочая спортивная ерунда. Не проще ли жить спокойно и не тратить своё время на всё это? — он обвёл рукой вокруг, показывая «всё это».
— Мишка, а вот скажи мне как друг но только честно: у тебя есть девочка, которая тебе нравится?
Михаил призадумался.
— Мне не нужно её имя, просто ответь: есть или нет?
— Есть, — твёрдо ответил Мишка.
— А ты ей нравишься?
Он фыркнул:
— При чём тут это? Она красивая, а я толстый да ещё и очкарик. Кому я могу нравиться? — самокритично заявил мой товарищ.
— Вот видишь. А если бы ты взял себя в руки, начал поменьше есть сладкого и мучного, — я похлопал его по животу, — и занялся хотя бы обычной зарядкой или бегом по утрам, то ей было бы плевать на твои очки.
— Так вот, — продолжил я, — мне тоже кое-кто из девочек нравится. А для того, чтобы понравиться ей, нужно выглядеть не таким дрыщем, как я, или толстяком, как ты, а молодым человеком со спортивной фигурой. Так-то, как ни крути, а шансов гораздо больше понравиться. Или я ошибаюсь?
Дальше мы шли молча. Мишка, понятное дело, был со мной полностью согласен, но в нём сейчас боролась лень и желание нравиться особям противоположного пола. Он шёл, пыхтя как паровоз, и даже иногда похрюкивал.
Бедный мальчишка, который, если не возьмёт однажды себя в руки, то вырастет очередным маменькиным сынком со всеми комплексами неполноценности для взрослой жизни, о которой сейчас он даже не подозревает. Жаль мне его, искренне жаль, но что я могу? Я такой же, как и он — ни лучше, ни хуже, однако у меня есть хоть какая-то цель, а у Мишки, похоже, цель только одна — вкусно поесть.
На построение отряда успели тютелька в тютельку — мы только подошли к месту сбора, как по радио объявили, что первому отряду приготовиться к полднику. Дети построились, и мы не спеша, строем, отправились по направлению к столовой. Груша, ещё тёплая булочка и стакан какао — вот, собственно, и всё, что нас сегодня ждало.
После приёма пищи, вожатая отпустила на все четыре стороны. Мы с Мишкой снова было пошли на стадион, где, как он рассказал, сегодня будут играть наши в футбол со вторым отрядом. Но я снова озадачил его вопросом.
— Миха, а ты случайно не помнишь, у меня была с собой какая-то спортивная обувь, когда мы сюда приехали?
— Кеды у тебя были, точно помню. И где они?
— А я-то откуда знаю? — заявил Мишка.
— Ну хоть предположения есть у тебя какие?
— В чемодане смотрел? — спросил он у меня.
— Там точно нет, — ответил я приятелю.
— Ну тогда, может, в сушилке?
— А это где? И что за сушилка? — удивился я.
— Там, где все свои вещи стирают, где же ещё.
— Проводишь?
— Пойдём.
Войдя в так называемую сушилку, я сразу обнаружил валяющиеся на полу чьи-то кеды. Поднял один и увидел внутри жирную надпись ручкой: «Гаранин А.».
— Мои! — показал я Мишке. — Нашлась пропажа.
Только вот сами кеды слишком сильно пересохли в этой сушилке и поэтому даже гнулись с трудом.
— Ничего страшного, — со знанием дела заявил Михаил. — У меня в том году тоже так было в школе перед физкультурой. Я их надел, и минут через десять они сами растоптались и снова стали мягкими.
— Тогда надевай, — протянул я ему найденные кеды.
— Зачем? — изумился толстяк.
— Растаптывать будешь. Пока мы до стадиона дойдем, они снова мягкими станут. Там их мне обратно вернешь.
Толстяк было нагнулся, чтобы стащить свои сандалии с ног, но потом снова распрямился и сказал:
— Я понял, ты же шутишь. — Угадал?
— Угадал, — улыбнулся я.
Дойдя до лавочки, я сел и, скинув с ног свои сандалии, натянул неудобные кеды. Идти в них поначалу действительно было неудобно, но постепенно они стали мягче, и, уже на стадионе, я их вообще на ногах перестал ощущать.
Мы с Мишкой сели на одну из свободных лавочек. Я ещё раз подтянул шнурки на кедах и, велев своему товарищу охранять мои сандалии, побежал вокруг стадиона. В этот раз я не старался двигаться быстро — так, лёгкая трусца, да и в обуви это делать было куда комфортнее, чем босиком.
Пробежав, как и планировал, четыре круга, я остановился возле нашей лавочки, немного отдышался и пошёл к брусьям. Кое-как сделав три подхода по пять раз, я реально выдохся. А ведь мне ещё предстояло подтягиваться и отжиматься — в общем, элементарный комплекс для новичка. Уже через недельку я планировал добавить упражнения на пресс и другие группы мышц, а то ведь сейчас эта тушка, доставшаяся мне, просто сдохнет, не выдержав таких нагрузок.
Поизвивавшись на турнике, я за четыре подхода всё-таки подтянулся десять раз. И это было уже достижение для меня. Устало упав на лавочку рядом с Мишкой, который следил за тем, как наши мальчишки гоняют мяч, я вытянул ноги и расслабился. Светило солнышко, а я, подставив ему своё детское лицо, прикрыл глаза. «Кайф», — подумал я, ощущая такую приятную и знакомую усталость в мышцах.
— Привет! — раздался рядом нежный девичий голос.
Я открыл глаза и увидел Инну, скромно присевшую на краешек лавочки.
— Вроде сегодня уже виделись, — пробурчал я и вновь прикрыл глаза. Но расслабиться после тренировки мне не удалось.
— Алексей, — тихо обратилась ко мне девочка, — ты пойдёшь сегодня на танцы? — И тихонько хихикнула.
— Пока не знаю, ещё не думал об этом, — равнодушно ответил я.
Танцы, конечно, дело хорошее, но после того, как я увидел себя в зеркале, моя самооценка опустилась ниже уровня моря, затерявшись где-то в его бездонных глубинах.
— Буду ждать, — не унималась она. — Если не придёшь — я обижусь! — строго произнесла Инна, поднялась и торопливо куда-то зашагала.
«Вот ведь бабы! — подумал я. — И эта туда же!» — и вновь погрузился в пучину самоанализа. Так я просидел где-то с полчаса, ожидая, пока моя нервная система успокоится.
— Мишка, а ты на танцы пойдёшь? — вставая с лавки, спросил я своего приятеля, который о чём-то задумался и с увлеченным видом ковырялся пальцем в носу.
Увидев эту сцену, я сплюнул и задал другой вопрос:
— Мишель, тебе сколько лет?
— Четырнадцать, — словно по команде ответил он, — как и тебе, ты что, и этого не помнишь?
«Боже мой, — подумал я, — кого же ты послал мне в друзья?»
— Да разве в этом дело⁈ — рыкнул я. — Тебе уже четырнадцать лет, а ты до сих пор, как ребёнок, сидишь и в носу ковыряешься. Тебе что, родители с собой носовых платков в чемодан не положили? Или у тебя такой фетиш — при всех в носу ковырять?
— Какой фентиш?
— Не фентиш, а фетиш, — оборвал я его вопрос. — Тебе до сих пор ещё не объяснили, что так делать некультурно? — произнёс я по слогам. — А может, это тебе доставляет удовольствие — козявки из носа доставать у всех на глазах?
Мишка призадумался. Ковыряние в носу у всех на виду заботило его мало — в отличие от странного, неизвестного словечка из моей прошлой жизни.
«Надо впредь строже следить за своим языком, — подумал я, — а то ненароком поймут, что я не тот, за кого себя выдаю».
— Бабушка, конечно, положила платки, — произнёс он, наконец-то прекратив расширять пальцем отверстие в носу. — Только я уже давно ими не пользуюсь. В школе носил, а потом ребята начали надо мной смеяться. Помнишь, даже ты в четвёртом классе обзывал меня сопляком? — с заметной обидой в голосе добавил Мишка. — С тех пор и не пользуюсь.
— Давай сразу договоримся: или ты прекращаешь этим заниматься в моём присутствии, или мы больше не друзья, — произнёс я твёрдо, глядя ему прямо в глаза. Мишка на мгновение замер, переваривая мои слова. На его лице читалось удивление — похоже, он не ожидал от меня такого.
— Ты это серьёзно? — наконец выдавил он, растерянно поправляя ворот рубашки.
— Более чем, — ответил я, стараясь сохранить спокойный тон. — Это вопрос уважения не только ко мне, но и к самому себе.
— Ну ладно, — согласился друг, явно впечатлившись моими доводами.
— Мир? — протянул он руку.
— Мир, — ответил я. — Но руку жать тебе не стану.
— Это почему? — не понял Михаил, искренне удивляясь.
— Потому что ты только что ею сопли в носу вытаскивал, — буркнул я негромко.
— Понятно, — вздохнул Мишка и, не долго думая, вытер руку о свои шорты.
Неожиданно на футбольном поле раздались какие-то крики, и мальчишка из нашего отряда, лежа на земле, завопил. Вокруг него сразу образовалась толпа из игроков и болельщиков. Мальчишки начали выяснять отношения, и дело чуть не дошло до драки, однако будто из ниоткуда появился субтильный мужичок в спортивном костюме со свистком на шее и быстро прекратил это безобразие.
Валявшегося на земле мальчишку общими усилиями перенесли на нашу с Мишкой лавку. Почему они выбрали именно ту лавочку, где сидели мы с товарищем, для меня так и осталось загадкой.
— Гаранин, — просипел запыхавшийся рыжий Петя, подойдя ко мне.
— Чего? — недобро глянул я на него и хотел уйти, но он меня остановил.
— Леха, выручай! Не кем заменить, или второй отряд нам сейчас поражение запишет.
Футболист из меня так себе, но что не сделаешь ради общего дела. И я, подтянув кеды, вышел вместе с рыжим на поле.
— У нас замена! — крикнул рыжий Петька, показывая пальцем на меня.
Наши соперники, видимо, не имели ничего против, и игра продолжилась.
Как я уже упоминал, футболистом я был посредственным — так, средненьким. Но, как оказалось, «средненьким» я был для своего времени. Поэтому претендовать на лавры Роналдо, Марадоны и прочих Пеле в моё время было бы просто глупо. Кто я и кто они?
Однако то, что я увидел сейчас на футбольном поле, командой назвать было сложно — от слова совсем. Всё выглядело так, будто толпа подростков гоняется за мячом, чтобы просто пнуть его куда-нибудь.
Счёт на табло был ничейный — два-два, и наши соперники слегка поддавливали нашу команду, хоть и делали это очень неумело.
Впервые я дотронулся до мяча только спустя пять минут после моего появления на площадке. Подбросив его вверх мыском, я прочеканил мяч несколько раз, пытаясь оценить инвентарь, с которым придётся играть.
Неожиданно на меня налетел один из нападающих команды соперников. Я легко увернулся, спрятав мяч за спиной. Он пыхтел, толкался локтями и даже чуть не порвал мне футболку — пока судья не остановил игру.
— Жёлтая карточка! — крикнул он, показывая её моему сопернику.
До ворот оставалось метров двадцать, и я заработал для нашей команды штрафной. Рыжий хотел было пробить, но я его остановил:
— Дай я разок попробую, — вежливо попросил я Петьку.
Тот немного поколебался, но, вспомнив, кто заработал этот штрафной, не стал препятствовать.
Наши соперники то ли не знали, что надо ставить стенку, то ли, глядя на такого щуплого игрока, решили, что я даже до ворот не сумею дотянуться. Но они просчитались.
Разбег, удар… Я слегка подкрутил мяч, и он, взлетев по дуге, влетел прямиком в «девятку». Их вратарь лишь взглядом успел проводить мяч и в сердцах бросил перчатки на землю.
Первый тайм закончился практически сразу после забитого мной мяча, и команды ушли на перерыв.
— Ну ты молоток, Лёха! — шёл со мной рядом Петька и с уважением похлопывал меня по плечу. — Такую им плюху закатил, я аж сам рот открыл сначала, когда увидел, что мяч летит мимо, — говорил он.
— Просто повезло, — пожал я плечами. — Бывает.
В перерыве я попросил нашего нападающего Славку смещаться на левый фланг, а я в это время буду с мячом вытягивать на себя их игроков. И как только он останется один, буду навешивать ему пас в штрафную. Парни согласились, что такая тактика выглядит логичной, и весь второй тайм вся команда играла на меня. В итоге мы забили нашим противникам ещё семь голов, и три из них впечатал Славик после моих пасов.
Немногочисленные зрители ликовали. В основном это были пионеры нашего отряда. Мишка залез с ногами на лавку и, радуясь за нашу команду, принялся вертеть толстым задом, делая танцевальные па. На удивление, я обнаружил среди зрителей нашу пионервожатую, а с ней — Инну и ещё несколько девочек. Они тоже радовались нашей победе. Впервые на лице Марины Александровны я увидел улыбку.
«Хороша, чертовка, — подумал я. — Жаль, у меня сейчас не тот возраст, а то точно бы затащил её в постель».
После своего танца Мишка подбежал ко мне и, переполненный радостью, бросился обниматься, совершенно забыв о том, что этими самыми руками всего час назад ковырялся в носу. Ощущение было не из приятных, но я решил не заострять на этом внимание. Не хотелось портить настроение моему пока единственному другу, хранителю страшной тайны о моей амнезии.
После криков и обнимашек ко мне подошла Инна. Она застенчиво поздравила меня с победой и уточнила, ждать ли меня сегодня вечером в клубе на танцах. Я утвердительно кивнул и отправился туда, где у нас стояли умывальники, но меня остановил оклик вожатой. Она также поздравила меня с победой и уже официально пожала руку, сказав, что не ошиблась во мне.
— Спасибо за поздравление, Марина Александровна, — с пафосом ответил я, не отпуская её ладонь. — Если бы не такие, как вы и Инна, ответственные люди, переживающие за наш отряд, ничего бы вот этого не случилось.
Я сделал жест свободной рукой, снова как бы показывая «всё это». Что я имел под этим словосочетанием, не спрашивайте, сам не знаю, но всё это было хоть и абстрактно, но выглядело основательно.
А вечером были танцы. Нет, не те танцы, что в моём времени назывались типа пати или дискотека. Это были обычные танцы со своим колоритом, и местный диджей постоянно ставил какие-то пионерские песни вперемешку со звёздами советской эстрады. Вот в чём я плавал, так это в именах или названиях коллективов, которые исполняли эти простенькие, незамысловатые песенки. Для этого времени такие шедевры, наверно, звучали очень современно, но для меня — не более чем самодеятельность. Хотя я не в претензии: какие времена — такие и песни.
Девочки в красивых летних платьях где-то раздобыли косметику и все как одна были совсем чуть-чуть, но подкрашены, из-за чего они стали выглядеть уже не девочками, а девушками и даже смотреться женственнее, что ли. В нашем отряде, как я понял, девчонок было чуть больше, чем пацанов, и поэтому вся активность шла именно от них, так как парни стеснялись и, стоя возле стен клуба, опасались пригласить кого-то из девочек на танец.
Мы с Мишкой вошли в клуб последними из нашего отряда — я задержался, сначала приняв водные процедуры, а потом долго копался в чемодане, выбирая, в чём пойти.
Инну я заметил сразу. И как только зазвучала медленная мелодия, гордо глядя ей прямо в глаза, подошёл и пригласил на танец. Девушка оглянулась на своих подруг, что-то им сказала и последовала за мной в центр зала.
Мы слились под звуки медляка, не обращая ни на кого внимания. Я притянул её ближе, обнял за талию — она не сопротивлялась и даже положила голову мне на плечо. А я кружил её, полной грудью вдыхая запах её волос.
«Эх, юность — как же ты прекрасна!»

----------

Глава 6

Глава 6
Медляк завершился, но покидать танцпол я уже не собирался и не позволил этого сделать Инне. В этот момент зазвучала энергичная композиция, и я закружил девушку в новом для неё танце, бережно поддерживая и мягко направляя её движения.
Трудно было человеку
Десять тысяч лет назад
Он пешком ходил в аптеку
На работу, в зоосад — Полились первые слова песни из динамиков.
Поначалу стоявшие вдоль стен пионеры не понимали, что происходит. Диско-ритмы были для них в новинку, и они с удивлением наблюдали за нашими движениями.
Но когда зазвучал припев, несколько самых смелых девчонок решились выйти в центр зала. Подражая нам с Инной, они начали танцевать, не стесняясь своих движений. Каждая двигалась как могла, но в их глазах светилась радость и желание присоединиться к всеобщему веселью.
«Сядешь и просто нажимаешь на педаль», — неслось из колонок.
Даль-даль-даль-даль
На каждое «даль-даль-даль-даль» мы хлопали в ладоши, а в проигрыше между «даль-даль» делали что-то похожее на танец утят, размахивая локтями вперёд-назад и вертя попой. Всем настолько понравился наш с Инной танец, что уже ко второму припеву даже вожатые присоединились к нам, бросив следить за порядком и полностью отдаваясь звукам музыки.
Больше всех радовался Мишка, который, не стесняясь никого, лихо отплясывал, как умел, пытаясь повторить наши движения. Когда песня закончилась, весь зал начал требовать от местного диджея повторить, и спустя минуту все снова отплясывали под незамысловатые ритмы песни.
После того как все немного запыхались, ведущий объявил медляк. Он так и сказал: «Валерий Ободзинский — „Эти глаза напротив“». В это время, видимо, было так принято объявлять каждую песню? Не знаю. Скорее всего, работала цензура, и перед каждым мероприятием список песен кем-то утверждался? Может, я и ошибаюсь, но в своё время я что-то подобное читал, хотя и не обратил внимания на детали.
Из динамиков послышался медленный вальс. Этот танец мне был хорошо знаком, так как ещё на выпускном в школе у нашего класса был номер, где мы под звуки вальса из кинофильма «Мой ласковый и нежный зверь» в пять пар кружились со своими одноклассницами.
Как сейчас помню: тогда наши родители наняли хореографа, и он два месяца мучил нас репетициями. На выпускном балу, когда мы — юноши в строгих фраках и девушки в белоснежных платьях в пол — вышли в круг и закружились в танце, зал замер. Я видел слёзы, блестевшие на глазах родителей, и даже моя мама не смогла их сдержать.
«Как ты там без меня?» — пронеслось в голове.
'Так вот, о чём я? Инна, едва переводя дух после быстрого танца, отступила к стене, затерявшись среди подружек. Как только послышались звуки вальса, я, секунду подумав, решил пригласить на танец нашу вожатую Марину. Для неё это стало полной неожиданностью — она как раз увлеченно о чем-то шепталась с девочкой из нашего отряда.
— Марина Александровна, — громко сказал я, перебивая звуки музыки, — разрешите вас пригласить на этот прекрасный вальс? Она замешкалась, явно собираясь вежливо отказаться, но я, обезоруживающе улыбнувшись, поймал её взгляд и уверенно взял за руку. Я вывел её в центр зала, где уже кружились пары, состоящие сплошь из девчонок. Мальчишки, не обученные танцевальным па, предпочли остаться в тени, боясь опозориться перед своими товарищами.
«Эти глаза напротив — калейдоскоп огней…» — зазвучали первые строки песни. Следуя наставлениям хореографа, я перехватил её правую руку, а левую уверенно положил чуть ниже лопатки. Глядя ей прямо в глаза, я — теперь уже не мальчик, а будто мужчина — вел её в танце, лихо кружа по залу.
Когда затихли последние аккорды песни «Про глаза напротив», я склонил голову и искренне поблагодарил свою партнёршу за чудесный танец. Не выпуская её руки из своей, я проводил вожатую туда, откуда и взял соблюдая правила танцевального этикета. Когда мы шли с Мариной Александровной за руку, некоторые впечатлительные девочки даже захлопали в ладоши.
Всё хорошее когда-нибудь заканчивается, вот и эта советская дискотека тоже подошла к концу. Однако местному диск-жокею пришлось несладко этим вечером, так как просьбы пионеров и даже некоторых вожатых поставить песню про «даль» нарушили все его планы, согласованные сверху. Тем не менее он решил не отказывать, да и песня оказалась сегодня хитом. Кто бы мог подумать?
Проведя всего один день в пионерском отряде, я понял, что жизнь в пионерском лагере лишь на первый взгляд кажется скучной, а дни мало чем отличаются друг от друга. То количество событий, произошедших со мной за прошедшие сутки, поражало.
Вечерняя линейка на плацу прошла чётко и без сучка без задоринки. Я, как и полагалось знаменосцу, гордо нёс алое полотнище нашего отряда, а следом, держа строй, двигалась колонна пионеров. Мишка заранее обстоятельно проинструктировал меня обо всех тонкостях этой почётной обязанности — и на команды «Равняйсь!» и «Смирно!» я реагировал безупречно, будто делал это всю жизнь.
После отбоя я принялся рассказывать мальчишкам вторую серию «Ходячих мертвецов», где группа выживших, застрявшая в универмаге и окружённая толпой зомби, попадает в ловушку. Чтобы выбраться, им пришлось обмазаться внутренностями убитого зомби, чтобы пахнуть как труп. Однако в самый ответственный момент начался дождь, смывая запах зомби. Рик находит машину, и группа буквально в последний момент спасается от смерти. Но, к сожалению, одного члена группы спасти не удалось, и он остался один на крыше магазина.
— Всё, — сказал я, поворачиваясь на бок.
— А что было дальше? — спросил кто-то из мальчишек.
— А дальше была третья часть, — ответил я любопытному пареньку, при этом громко зевнув.
— Ну так расскажи! — загудели детишки.
— Завтра, — сказал я и закрыл глаза.
Утром я проснулся за час до общего подъёма. Натянув спортивный костюм и кеды, лёгкой трусцой побежал к стадиону по ещё пустым аллеям пионерского лагеря.
Буквально вчера я выяснил, что четыре круга вокруг стадиона равны одному километру. Сегодня я планировал пробежать хотя бы два, то есть восемь кругов. Честно говоря, верилось в свои силы с трудом, но надежда всё же была.
Уже на последнем круге, еле передвигая ногами, я увидел уже знакомого мне мужика со свистком на шее. Мишка ещё вчера после футбола поведал мне, что это наш физрук. Он ежедневно проводит по утрам зарядку на стадионе для всех отрядов и вообще занимается в лагере всеми спортивными мероприятиями.
— Физкульт-привет! — подняв ладонь вверх, поздоровался мужчина.
Я добежал до него и остановился, кивком поздоровавшись и тяжело дыша.
— Решил спортом заняться? — с улыбкой поинтересовался он.
Я кивнул, так как с непривычки дыхалки не хватало для разговора.
— Вот это ты правильно делаешь! Молодец, — похвалил он меня и поправил свисток на шее.
— Спасибо, — только и сумел я выдавить из себя, тяжело дыша.
— Ты пока здесь будешь? — спросил он.
Я снова кивнул.
— Какой отряд?
— Первый.
— Как фамилия?
— Гаранин.
— Понял. Тогда не буду мешать тебе, а вожатую твою я предупрежу, чтобы она не волновалась, сообщу ей, что ты уже на стадионе.
— За это спасибо, — поблагодарил его я, тяжело дыша, и направился к турникам и брусьям, стоявшим чуть в стороне от беговой дорожки.
Когда дыхание после пробежки наконец-то выровнялось, я запрыгнул на турник и без задней мысли подтянулся раз семь, и только потом осознал, что это невозможно за каких-то пару дней тренировок.
— Это что, мышечная память так работает? — удивился я. — Никогда о таком не слышал. Читал, что если бросить заниматься, а потом снова начать, то восстановишься ты гораздо быстрее, чем если начинать с нуля. Но там точно не было ни слова о том, что без подготовки человек может с такой скоростью увеличивать свои результаты.
Я снова запрыгнул на турник, но, как ни пыжился, более трёх раз подтянуться у меня не получилось.
«Вот те раз, — подумал я. — Получается, тут дело в другом, а не в мышечной памяти?»
— Хрень какая-то, — плюнул я на траву и пошёл к брусьям.
Закончив с комплексом упражнений, я заметил, как дети разных возрастов начинают медленно и нехотя наполнять поле стадиона, выстраиваясь в ровные ряды. Ко мне подошёл сонный ещё Мишка и сказал: «Идём», — махнув рукой в сторону поля. Я последовал за ним.
Наш отряд тоже выстроился на ширине рук друг от друга, и спустя несколько минут заиграла бодрая песня «Нас утро встречает прохладой». Физрук, показывая, как правильно делать упражнение, ходил вдоль рядов и делал замечания тем, кто, по его мнению, халтурил, при этом громко считая: «Раз, два, три, четыыыре». Следующее упражнение…
После зарядки пионеры уже более активно разошлись по своим корпусам заправлять постели и готовиться к завтраку. Я было тоже хотел, но решил, что для начала надо умыться, так как за время занятия спортом вспотел. Ясное дело, что про дезодорант в это время никто слыхом не слыхивал, да и не было его у меня. В СССР они, скорее всего, появятся ближе к девяностым, но это же не повод ходить и вонять потными подмышками.
Впрочем, почему-то есть у меня мысль, что всем плевать, как от кого пахнет. Вон некоторые вожатые стоят и курят прямо рядом с детьми, и никто не знает такого выражения, как «пассивный курильщик». Видимо, в это время дети физически более приспособлены к экстремальным условиям, нежели те, с которыми я когда-то рос. Помню, в моей школе после каждого чиха ребёнку чуть ли не скорую вызывали или отправляли с уроков прямо домой лечиться. Понятно, что учился я не в обычной школе. Родители не могли себе такого позволить, ибо статус есть статус. Репутация, мать её.
Я даже по обмену несколько раз ездил в Англию, где учился в такой же престижной школе три месяца, а ребёнок из Англии учился в нашей. Там-то я и нахватался английского по самые помидоры. Вообще, язык гораздо проще учить среди носителей оного. А то, что нам преподавали, так база, не более того.
Ну ладно, отвлёкся что-то на воспоминания.
Приняв водные процедуры, я вернулся в палату, где обнаружил мою койку застеленной, а рядом стоящего Мишку, светящегося от гордости.
— Твоих рук дело? — спросил я толстячка.
— Ага, — кивнул он.
— Спасибо, — протянул я руку и от души поблагодарил его.
«Хорошо, когда у тебя есть друзья», — подумалось мне. В моё время хрен бы кто стал за тебя что-то делать вот так, за простое человеческое спасибо.
Каша, которую нам приготовили на завтрак, откровенно мне не понравилась, да и сливочное масло показалось с каким-то запашком. Поэтому, почистив яйцо и положив его сверху на кусок хлеба, я сидел и медленно жевал этот импровизированный бутерброд. Кто-то вдруг пнул слегка меня ногой под столом, и оказалось, это Михаил. Он скосил глаза на мою кашу и поднял бровь.
— Чего? — уставился я на товарища.
— Будешь? — спросил он.
— Не-а, — отрицательно покачал головой я и отодвинул от себя тарелку.
— Не хочешь — как хочешь, — скороговоркой пролепетал Михаил.
Пододвинув к себе мою тарелку с кашей и бросив туда масло, он ловко размешал её и принялся уплетать за обе щёки. «Вот это я понимаю аппетит», — подумал я, глядя на толстяка, и незаметно ухмыльнулся, чтобы тот не заметил вдруг, а то опять будет обижаться.
После завтрака пошла обычная рутина: кто-то мыл пол в палате, а мы с Мишкой собирали фантики на территории нашего отряда. Пионеры — странные создания. Нет бы донести фантик от конфеты до ближайшей урны и на следующий день не заниматься в очередной раз уборкой. Какой там! И ведь попробуй объясни. Тебе или в лицо рассмеются, или покрутят пальцем у виска, намекая на то, что лечиться надо.
Впрочем, чего это я? В моё время бросить что-то на улице мимо урны уже считалось моветоном, а тут вроде так и надо.
Спустя какое-то время пошла проверка по палатам. Смотрели наши тумбочки, чтобы не было ничего лишнего, и в связи с этим парни быстро попрятали свои пряники и конфеты кто куда. Обнаружился и мой чемодан. Влетело за него мне не сильно, но пришлось топать на склад и сдавать его на хранение.
За уборку территории наш отряд также получил взбучку, потому что убирались пионеры спустя рукава. Они сюда приехали развлекаться и отдыхать, а тут их заставляют работать. Несправедливо же.
Вожатая Марина Александровна стояла красная как рак. Ей действительно было неловко оттого, что, понадеявшись на нас, оболтусов, теперь отгребает люлей от дежурного вожатого. Однако время проверок закончилось, мы кое-как всем отрядом быстро почистили свои косяки и ждали, что же будет дальше.
Инна, как командир отряда, построила нас и сообщила, что через четверть часа наш отряд до обеда идёт на речку купаться. — Если кто-то забудет головной убор, — она строго посмотрела на меня, — как в прошлый раз, будет отправлен обратно в лагерь.
Дети радостно загомонили. Им нравились водные процедуры, или, по крайней мере, это было гораздо интереснее, чем искать в траве мусор или драить тряпкой палату.
Как и договаривались, ровно через пятнадцать минут отряд в полном сборе стоял, готовый к походу на речку. Вожатая ещё раз проверила наличие у детей головных уборов, и мы тронулись в путь. До ворот лагеря мы шли ровным строем, всем видом показывая, что мы дисциплину нарушать не намерены, но как только от ворот отошли, все позабыли про ровный строй и болтались кто как может, впрочем, не отставая от основной массы детей. На берегу нас ещё раз пересчитали и, не обнаружив потеряшек, отпустили готовиться к водным процедурам.
Речушка, на самом деле, так себе — метров тридцать-пятьдесят в ширину, хотя течение довольно сильное. Поэтому нас предупредили ещё на берегу, что за красные флажки ни-ни.
И вот группами по пять девочек и пять мальчиков нас стали запускать в воду. Внезапно я заметил, как девчонки стали странно поглядывать на меня, когда подошла моя очередь идти купаться и я разделся до плавок.
Миш, — толкнул я своего приятеля, который в это время тоже принялся раздеваться и засовывать в карманы шорт свои носки.
— Че? — недовольно бросил он, потому как я слегка не рассчитал, и он чуть не плюхнулся задницей на песок.
— Посмотри вон на тех девчонок, — незаметно показал ему, куда смотреть.
— Да не пались ты, — буркнул я, не давая ему повернуться и начать выглядывать, про кого я там ему рассказываю. — Повернись аккуратно, не обращая на себя внимания, и как бы между делом, просто мельком оглядись. Понял?
— Понял, — кивнул он и повернулся ко мне задницей, делая вид, будто что-то ищет в шортах.
— И че? — спросил Мишка, снова повернувшись ко мне, и опустился на покрывало.
— Мне кажется, — заговорщицки прошептал я, — одна из тех девочек на тебя запала.
— На меня что? — не понял Мишка.
— Ну, нравишься ты одной из них, — поправил я сам себя.
Толстяк в голос рассмеялся:
— Я? Ей? Ну ты, Леха, юморист!
— Точно говорю тебе, вон они опять что-то шепчут друг другу и смотрят на тебя.
Я хотел ещё немного потроллить Мишку, но пришло время купания, и прозвучали наши фамилии. Кстати, я только сегодня узнал фамилию своего толстого друга, и она была абсолютно обычной. Был он Михаил Смирнов.
И вот, услышав свои фамилии, мы встали и подошли к вожатой, которая стояла с секундомером в руке, готовая его нажать по команде. В это время прошлая группа пионеров, счастливая, нехотя выходила из реки. Лица их сияли.
— Две минуты! — строго сказала Марина Александровна. — Пошли!
И мы пошли: вернее, мальчишки медленно заходили в воду, постепенно привыкая к температуре, а я влетел с разбегу и сразу нырнул, задержав дыхание. Немного погреб руками и, поняв, что воздух в лёгких заканчивается, поспешил к поверхности воды. Вынырнул я как раз возле буйков в виде красных флажков и уже медленно подплыл к парням, которые только по пояс успели войти в воду.
На удивление, Мишка первым справился с температурой и, окунувшись, неуклюже, по-собачьи поплыл в сторону буйков. Трое парней поняли, что зря теряют время, тоже окунулись и принялись почему-то прыгать на месте. Только потом до меня дошло — они плавать не умеют. Как-то до этого я про такой нюанс даже и не подумал.
Девочки, кстати, тоже не все умели плавать, а лишь одна из них, но, как я понял, на их территорию мальчикам строго-настрого было запрещено заплывать. Поэтому можно было только любоваться молодыми девичьими телесами издалека.
Время! — раздался строгий голос вожатого, и мы, как и наши предшественники, нехотя вылезли из воды. Усевшись на покрывало, я обтёрся полотенцем, накинул панамку на голову, чтобы вожатая не ругалась, и, устроившись поудобнее на животе, решил слегка позагорать. Прикрыл глаза и чуть не уснул.
Вывело меня из полудрёмы чувство, будто по моей спине кто-то ползёт. Оказалось, это Инна присела рядышком и, сорвав травинку, водила ей по моей спине.
— Ну и шуточки у тебя, — улыбнулся я. — Я думал, по мне какое-то страшное насекомое ползает, а это оказалась одна очень красивая бабочка, которая не даёт мне загорать, — добавил я и взял из рук девушки травинку. Сунул её в рот и, подняв лицо к солнышку, зажмурился. Инна устроилась поудобнее на нашем с Мишкой покрывале, согнув ноги в коленях, и обхватила их двумя руками.
Найдя взглядом моё плечо, она робко прижалась к нему спиной и спросила:
— Как водичка?
— Ничего так, — ответил я, — бодрит поначалу, а потом выходить не хочется.
Мишка, разваливший свои телеса рядом с нами, слушая поддакивал мне.
— Инн, — спросил он, — а ты видела, как Леха с разбега нырнул? — спросил девчонку толстяк.
— Нет, — улыбнувшись, ответила та, — расскажи.
— Да чего там рассказывать, мы пока с ребятами входили, он прямо с разбегу бултых в воду и вынырнул только у буйков. Представляешь? — засопел он носом, — у буйков.
Инна рассмеялась.
— Инн, я не вру, кого хочешь можешь спросить, они докажут, — недовольно оправдывался он.
— Верю, верю, Миша, — ответила девушка, — это я пошутила, что не видела, а на самом деле весь отряд видел.
— Я тоже так хочу научиться, — мечтательным голосом негромко сказал мой друг.
— Всё просто, Мишель, выходи завтра со мной на зарядку, и через пару-тройку лет сможешь, как Ихтиандр, жить под водой, — тихо сказал я, наслаждаясь лучами летнего солнца и тишиной вокруг.
— Нет, — запротестовал Мишка, — как Ихтиандр не хочу!
— Это почему? — перебил его я.
— Там всё плохо заканчивается, он становится рыбой и больше не может дышать воздухом, а я так не могу. На кого же я маму с бабушкой брошу? — пыхтя и переворачиваясь на бок, сказал Михаил.
— Тут ты прав, дружище, тут ты прав, — со вздохом сказал я и снова вспомнил своих родителей.
Искупаться получилось ещё два раза. А последний заплыв я пропустил, решив, что в мокрых плавках плестись до лагеря — удовольствие так себе. Пока мой дружок отправился в очередной раз купаться, я нашёл в лесу кустики, сменил плавки на семейники и, натянув шорты, побрёл обратно к речке.
В это же время подошёл мокрый Мишка, слегка обрызгав меня, и принялся вытираться уже влажным полотенцем. Инна, немного посидев с нами, тоже ушла к девочкам, которые что-то тихо обсуждали, периодически поглядывая на нашу троицу.
Я сидел, наслаждаясь тишиной и журчанием реки. Лишь редкие окрики вожатых на непослушных детей, которые игнорировали правила купания и не желали выходить из воды, нарушали эту идиллию. Неожиданно к нам подошёл Славик, или как его? Честно говоря, пока всех в отряде по именам не запомнил, ну, тот, что играл в футбол со мной в одной команде.
Он присел на корточки и спросил:
— Гаранин, а это правда, что ты на ночь в своей палате истории про живых мертвецов рассказываешь?
— А ты откуда узнал? — переспросил я его.
— Да рыжий рассказал сейчас, говорит, он полночи уснуть не мог, всё боялся, что на него нападут ожившие трупы.
Мы с Мишкой рассмеялись.
— А ты чего, Смирнов, ржёшь? — зло посмотрел он на моего приятеля и кулаком ударил его в плечо. Тот аж взвизгнул и ухватился за руку, тихо поскуливая.
— Э, ты не оборзел, придурок? — я слегка ткнул кулаком того в грудь. — Это мой друг, — показал я на Мишку, — и если кто-то попробует его хоть раз пальцем тронуть, я этот палец на хрен сломаю. Понял?
— Да понял, понял, пошёл в обратку, пацан.
— А если понял, — прорычал я, — извиняйся, или ты будешь первым.
— Извини, — тихо, чтобы никто не услышал, бросил он.
— Нет, не так, нормально извиняйся, — я схватил мальчишку за палец и слегка выгнул его в обратную сторону.
— Да иди ты, придурок, — вырвал руку парень и быстро зашагал в сторону своих друзей по палате.
— Как ты, Миха? — спросил я толстяка.
— Жить буду, — ответил он и, потирая плечо, принялся натягивать шорты прямо на мокрые плавки.
Со стороны лагеря появилась невысокая девочка лет десяти. Она очень торопилась и даже заметно запыхалась. Не добежав до пляжа нескольких метров, она громко крикнула:
— Марина Александровна, там ваш жених приехал с цветами, ждёт вас у ворот! — и, резко развернувшись, помчалась обратно.

----------

Глава 7

Глава 7
Никто ничего не понял. Больше всех была в недоумении сама Марина Александровна. Она стояла, задыхаясь и краснея от смущения. Найдя взглядом второго вожатого, который в это время следил за детьми, выходящими из воды, почему-то обратилась именно к нему, словно оправдываясь:
— Какой жених? Нет у меня никакого жениха. Она что-то напутала, — с раздражением произнесла Марина, указав в сторону исчезнувшей за поворотом девочки.
— Марин, — обратился к ней вожатый, выходя из воды, — так иди и разберись, кто там к тебе приехал. А я пока присмотрю за детьми и прослежу, чтобы никто не потерялся по дороге.
Девушка кивнула, накинула халат прямо поверх купальника и торопливо направилась вслед за той девочкой, которая так неожиданно огорошила её этой новостью.
Когда новоиспечённая невеста покинула пляж, вожатый громко произнёс:
— Меня зовут Максим, я вожатый третьего отряда. Говорю это для тех, кто меня ещё не знает.
Мальчишки загудели, словно пчелиный улей, а девочки, как обычно, украдкой улыбались.
— А по отчеству вас как величать? — вдруг поинтересовался любознательный Мишка.
— Просто Максим, — ответил вожатый, внимательно глядя на моего приятеля.
— Что, просто так, Максим, и всё? — не унимался Михаил. — Мы свою вожатую, например, зовём по имени-отчеству, а вас просто Максим. Это почему так?
— Не знаю, — ответил молодой человек. — Но этот вопрос… — Он на мгновение прервался и спросил: — А тебя как зовут?
— Миша, — тихо представился мой приятель.
— Так вот, Миша, этот вопрос можешь задать своей вожатой, когда вернёмся в лагерь. Кстати, — добавил он, — когда узнаешь причину, найди меня и расскажи. Теперь мне тоже стало интересно.
Дети, внимательно слушавшие диалог, рассмеялись. Они живо представили, как Мишка подходит к Марине Александровне и с назойливым упорством добивается от той объяснений. Я тоже мысленно нарисовал себе эту картину и не смог сдержать улыбку.
— А сейчас, ребята, — громко объявил Максим, — у вас есть десять минут. — Он посмотрел на часы и продолжил: — Чтобы переодеться, сходить в туалет, если кому нужно, и ровно через десять минут мы отправляемся обратно в лагерь. Не опаздывайте, иначе пропустим обед. Мальчики — направо, девочки — налево! Время пошло! — закончил он.
Разумеется, те, кому нужно было облегчиться, уже сделали это в речке, поэтому переодеваться отправились лишь несколько человек, да и то мальчишки. Ровно через десять минут вожатый, просто Максим, после быстрого пересчёта построил нас в колонну и повёл в сторону пионерлагеря.
Поначалу наша колонна растянулась, но Инна сразу заметила это и, дождавшись отставших, стала подбадривать их, не позволяя детям отвлекаться и витать в облаках. Мы с Мишелем топали где-то в середине колонны и не видели всего этого.
Мой толстый дружок, похоже, что-то натёр себе мокрыми плавками и теперь пытался исправить этот дискомфорт, то и дело засовывая руку в район причинного места, при этом забавно оттопыривая зад и широко расставляя ноги. Понятное дело, сей манёвр заметили все, кто шёл позади нас, и стали ржать над ним. Мишка злился, пыхтел, но ничего поделать с этим не мог.
Мне стало немного жаль этого неуклюжего парнишку, и я предложил ему отойти в сторонку — в лес, за деревья, чтобы сменить мокрые плавки на сухие трусы. Он, тяжело дыша от смущения, согласился, и, свернув на узкую тропинку, мы немного углубились в густые заросли, где нас не могли увидеть с дороги. Я деликатно отвернулся, чтобы не смущать товарища, и через минуту он довольный появился из-за дерева, держа в руке те самые плавки, которые так мешали ему при ходьбе.
— Вот, — с гордостью продемонстрировал он мне свои мокрые плавки.
— Выжми их и заверни в полотенце, — посоветовал я ему. — Не будешь же ты всю дорогу идти и демонстрировать всем свои плавки.
Он последовал моему совету, и вскоре мы вновь оказались на дороге, ведущей к лагерю.
И оказалось, что вышли мы как раз вовремя — на повороте мелькнуло летнее платье Инны и тут же исчезло из виду.
— Мишка, ноги в руки — и побежали! — торопливо предложил я своему товарищу. — А то все уже прошли, и мы сейчас окажемся самыми последними!
Толстячок припустил за мной, и уже через минуту я шагал рядом с девушкой, а мой приятель, не желая мешать нашему разговору, теперь шёл чуть впереди, где не мог слышать, о чём мы беседуем.
— Очень странные дела, — тихо, чтобы нас никто не слышал, произнесла Инна.
— Это ты о чём? — я уставился на неё, не понимая, о каких таких странных делах она шепчет.
— Ну, про жениха Марины, — недовольно бросила она и легонько шлёпнула меня по лбу, словно намекая на мою несообразительность.
— И что с того? — всё ещё не врубался я. — Есть у неё жених или нет — мне-то какое дело? — вновь уставился я на собеседницу.
— Нет у неё никакого жениха! — сказала девушка, чуть повысив голос, и с деловым видом упёрла руки в бока.
— С чего ты взяла? Может, и есть. А если даже и нет — что в этом такого? — я всё ещё не улавливал суть интриги.
— А я вот знаю точно! — заявила Инна, покачав головой. — Скажу тебе по секрету, только поклянись, что никому не проболтаешься.
— Да не буду я клясться, — отмахнулся я. — Мне вообще плевать на ваши тайны, интриги, расследования, — вспомнил я популярную когда-то передачу в моём времени.
— Ладно, так и быть, скажу, — смягчилась девушка. — Только никому ни слова, иначе мне точно крышка… Понимаешь?
— Да не понимаю я ничего! — раздражённо буркнул я. — Хочешь — говори, не хочешь — молчи. Мне без разницы.
— Марина — моя сестра! — прошептала Инна, округлив глаза, будто раскрыла величайшую тайну.
— И что с того? — всё ещё не врубался я. — Ну сестра и сестра, что такого? — начал я терять терпение.
— Вот именно в этом всё дело! — забыв про шёпот, вскрикнула Инна. — Я точно знаю, что у неё нет жениха. Был когда-то, но она дала ему от ворот поворот. Понял? — с торжеством в голосе заявила она и показала мне язык.
Неожиданно в висках что-то закололо, и на миг сознание будто помутилось. Я остановился и прислонился спиной к дереву. В голове всплыли какие-то куски воспоминаний из жизни моего реципиента, но спустя пару мгновений всё прошло. Инна, изумлённая от происходящего со мной, занервничала, не зная, что ей сейчас предпринять. То ли бежать за помощью в лагерь, то ли остаться со мной.
— Что с тобой, Лёша? — нервно спросила она.
— Всё в порядке, — буркнул я, делая вид, что ничего такого не произошло. — Просто голова закружилась, но сейчас уже всё прошло.
— Напугал, дурак, — сказала девушка, осторожно поддерживая меня под руку.
— Говорю же, ничего страшного. Просто голова слегка закружилась, и всё. Наверно, Любовь Михайловна не долечила, хотя, когда я был у неё под наблюдением, ничего такого не было.
— Ладно, пойдём в лагерь, — уже более уверенно предложил я, и мы поспешили за ушедшим вперёд отрядом. Нам удалось догнать его почти у самых ворот.
На обед нас повёл всё тот же Максим, по секрету сообщив, что наша вожатая Марина Александровна сейчас немного занята. Весь отряд теперь только и обсуждал, что к ней действительно приехал жених.
Мишка же выдвинул свою версию: мол, вожатая больше никогда к нам не вернётся, поскольку сейчас она отправляется в ЗАГС с женихом и уж точно теперь ей будет не до нас. На что девочки дружно назвали его балаболом и с насмешкой покрутили пальцем у виска.
Кормили нас сегодня борщом и макаронами с котлетой. Утром плотно позавтракать не удалось, и теперь, побывав на свежем воздухе, я изрядно проголодался. С большим довольствием съел бы ещё пару котлет, но чего нет, того нет, а идти за добавкой было откровенно лень.
Я попивал чай, ожидая, пока Мишаня закончит свою трапезу, но тот явно не спешил и с наслаждением смаковал каждый кусочек. Неожиданно в столовую вошла наша вожатая, и не одна, а в компании какого-то молодого человека.
Было видно, что все её переживания там, на пляже, растворились без следа — она выглядела весёлой и приветливой, не забыв пожелать нам приятного аппетита. Они расположились за отдельным столиком, где обычно обедали вожатые всех отрядов, и погрузились в оживлённую беседу.
Вскоре в столовую вошёл директор лагеря. Он тепло поприветствовал молодого человека, пожал ему руку, присел рядом и, что-то негромко сказав, по-отечески похлопал по плечу. Как выяснилось позже, история оказалась довольно банальной. Этот парень — а звали его Егор — тоже когда-то был пионером в этом лагере. После службы в армии он недавно вернулся на завод, и, как самого молодого, его направили к нам помощником вожатого. Почему та девочка, которая сообщила о прибытии Егора, назвала его женихом, для всех так и осталось загадкой.
После обеда наступил тихий час. Как ни упрашивали меня соседи по палате рассказать продолжение истории про ходячих мертвецов, я категорически отказался. Они немного повозмущались, но вскоре смирились, решив, что страшные истории куда лучше слушать перед сном, и осталось только немного подождать.
Я отвернулся к стене, притворяясь спящим, и погрузился в размышления о том, что же произошло со мной в лесу. Странное ощущение охватило меня — словно какая-то часть чужой памяти начала пробуждаться. Это было не похоже на обычные воспоминания; не чувствовалось, будто я всегда это знал. Скорее, это напоминало обрывки фильма — отдельные сцены и кадры, которые внезапно всплывали в сознании, словно фрагменты просмотренного кино. Именно так всё и выглядело.
По этим воспоминаниям выходило, что в лагере я уже целую неделю. Стоял июль — разгар второй смены, а весной я окончил девятый класс.
Внезапно меня посетила нехорошая мысль: а вдруг душа этого парня, в тело которого я вселился, не исчезла и теперь где-то рядом притаилась вместе с моей душой, растерянная и не понимающая, как ей быть дальше?
Я даже попытался внутренним чутьём уловить её присутствие, а затем мысленно обратиться к ней, но все попытки оказались тщетными. Как я ни старался, ответа не последовало.
Постепенно успокоившись, я устроился поудобнее — насколько это возможно на скрипучей кровати с пружинами — и наконец заснул.
Снились мне мама и папа — нет, не те, что из моего мира, а какие-то совсем чужие для меня люди. Но я не испытывал к ним отчуждения, ведь любил их, а они — меня.
Приснилась маленькая девочка, с которой я играл, помогая ей одевать платье на куклу. Она тоже не казалась мне чужой. Во сне я, конечно, не осознавал этого, и всё увиденное казалось естественным и обыденным.
В моём сне кружились лица каких-то мальчишек и девочек, словно водоворот, и исчезали через мгновение. Так-же снилась мне комната — опять не из моего времени. Обычная, небольшая, с бумажными обоями неопределённого цвета.
А под конец мне приснилась немолодая женщина, которую я почему-то называл бабушкой. Она нежно гладила меня по волосам и беззвучно шевелила губами, словно пытаясь что-то сказать. Я то ли не слышал её голоса, то ли мне это просто почудилось. Сон есть сон…
И в этот самый момент меня разбудил голос вожатой — Марины. Открыв дверь нашей палаты, она громко произнесла:
— Подъём!
И захлопнула дверь, увидев, что мы начали вставать.
Поначалу я не понимал, что произошло, и лишь хлопал глазами, пытаясь сопоставить увиденное во сне с реальностью. Выходило откровенно плохо. Однако, в отличие от обычных сновидений, лица, которые я встретил в царстве Морфея, запомнились мне удивительно чётко, словно всегда присутствовали в памяти.
Конечно, вся эта информация не содержала имён, фамилий и других подробностей, но даже это было уже успехом. Память, похоже, постепенно возвращалась, пусть и не стремительно, но прогресс был очевиден. Именно этот факт искренне меня обрадовал.
Хоть какие-то хорошие новости! А то приходится постоянно таскать за собой толстую энциклопедию на ножках, чтобы случайно не оплошать и не выдать себя. В эти времена я точно знал существовала такая организация, как КГБ — заподозрят меня в попаданчестве, и тогда пиши пропало, заберут на опыты, как подопытного кролика.
Впрочем, расслабляться рано, — подумал я. Этот сон лишь слегка приоткрыл мир, в который я попал, и придётся ещё многое узнать. Хотя время пока есть, да и Мишка, хоть и неохотно, но помогает мне восполнять дыры в памяти. Например, как сейчас.
Мальчишки в палате обсуждают какой-то фестиваль, а я ни сном ни духом — что это и зачем? Лишь делаю вид, что ни капельки не удивлён, и в моей жизни уже тысяча этих фестивалей была. Что сказать? Со стороны кажется, что живи и радуйся, а на самом деле приходится постоянно одёргивать себя, чтобы не ляпнуть чего лишнего.
С детьми, конечно, можно особо не бояться — они точно не побегут докладывать, а вот со взрослыми надо быть поаккуратнее, во избежание, так сказать…
С этими мыслями я и отправился на полдник. На столах для каждого ребёнка были расставлены стаканы с компотом из сухофруктов, румяные оладьи, щедро посыпанные сахарной пудрой, и небольшая горка черешни на блюдечке. Ягод было немного — всего около десяти штук, но они оказались крупными, почти как абрикосы. Дети с удовольствием уплетали этот сладкий деликатес, изредка обмениваясь восторженными взглядами.
После полдника вожатая выстроила наш отряд в шеренгу и наконец объявила о том самом фестивале, который так оживлённо обсуждали ребята. Как выяснилось, это были обычные спортивные соревнования — традиционная эстафета, где должен был принять участие каждый отряд лагеря.
Начался отбор четырёх мальчиков, которые будут представлять наш отряд на соревнованиях. И, как ни странно, я тоже оказался в их числе. Кстати, девочки тоже участвовали в забеге, но, разумеется, в своей категории. Из них так же сформировали команду, и они с не меньшим энтузиазмом принялись готовиться к эстафете.
Вот таким незатейливым образом я постепенно вливался в жизнь отряда, находя новые знакомства и открывая для себя особенности лагерного быта. Каждый день происходило что-то интересное, и постепенно я начинал ощущать себя частью этого сообщества.
Однако на этом наши спортивные приключения не закончились. К нам явился бойкий паренёк из второго отряда с предложением провести матч-реванш по футболу. Проще говоря, они жаждали отыграться за унизительное поражение в прошлой встрече. Наши ребята с энтузиазмом приняли вызов и договорились провести товарищескую игру после обязательных спортивных мероприятий.
На кону стоял серьёзный приз: проигравшая команда должна была на следующий день убирать территорию победителей.
Едва успев всё уладить, мы снова выстроились по команде вожатой и дружной толпой направились к стадиону, распевая нашу любимую песню: «Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца…»
У самого стадиона мы столкнулись с двумя девушками, одну из которых я уже встречал ранее — ту, что утешала Марину Александровну в день когда я очнулся в этом теле. Как пояснил Мишка, это были наши воспитатели, студентки педагогического института, которые отлучались для сдачи академических задолженностей, именно поэтому я их и не видел.
Я никогда раньше не участвовал в подобных соревнованиях, поэтому Мишка вкратце объяснил мне правила эстафеты: нужно как можно быстрее обежать стадион и передать палочку следующему члену команды. Теория казалась запутанной, но всё стало понятно, как только наш физрук дал команду: «На старт, внимание, марш!»
Меня поставили бежать последним — не знаю, с чем это было связано, наверное, на то имелись особые причины. Четыре участника, то есть четыре парня, рванулись вперёд, едва физрук закончил отсчёт. Зрители, собравшиеся вокруг, активно поддерживали свои отряды, выкрикивая задорные кричалки.
Когда настал мой черёд, я приготовился принять палочку от товарища и устремиться вперёд изо всех сил — ведь наша команда шла второй. И я рванул! Оказалось, что догнать бегущего впереди парня не так уж сложно. К финишу я пришёл первым, пусть и с небольшим отрывом. Наш отряд взорвался от радости, а вожатые и воспитатели от восторга захлопали в ладоши.
Все окружили нас плотным кольцом и принялись горячо поздравлять с победой, радостно хлопая по спине. Кто-то обнимал, кто-то выкрикивал поздравления, а некоторые девочки даже плакали от радости. Атмосфера была настолько заразительной, что даже те, кто ещё минуту назад болел за наших соперников, теперь искренне радовались победе нашего отряда.
Когда радость от победы стихла, вожатая вместе с воспитателями подошла и пожала нам руки, обещая вручить грамоты завтра же на утренней линейке. В завершение всего ко мне подошла Инна и слегка приобняла меня, тоже поздравив с победой. Ну, как приобняла, так, по-товарищески или, как тут говорят, по-пионерски, чуть коснувшись своими грудками моей молодой тушки. Почему-то у меня неожиданно возникло понимание, что на ней нет бюстгальтера, и в ту же секунду мои гормоны зашевелились в крови и разом грохнулись в то самое неприличное место. Проще говоря, от прикосновений Инны и моей бурной юношеской фантазии я словил стояк! Да, да, именно стояк. И что теперь мне делать? Не будешь же вот так перед этой веселящейся толпой ходить со стояком — засмеют ведь. К счастью, рядом оказалась скамейка. Не теряя времени, я, пока никто ничего толком не понял, опустился на неё, закинув ногу на ногу, скрывая своё непотребство.
Впрочем, как я позже осознал, никто ничего не заметил. Но Инна продолжала бросать на меня странные взгляды, едва заметно улыбаясь уголками губ. «Ах ты хитрая бестия!» — пронеслось у меня в голове. — «Наверняка всё подстроила специально и теперь наслаждается, видя меня в таком замешательстве». «Эх», — размышлял я про себя, — «попадись ты мне в моё время, да будь постарше, я бы тебя как породистую лошадку обкатал, а не сидел бы сейчас здесь, краснея от неловкости».
Рядом со мной присел Мишка, прервав мои размышления.
— Ну ты сегодня дал, Леха! — восхищённо произнёс он. — Я уж думал, что мы проиграем, а ты как метеор обошёл Пашку!
— Какого Пашку? — искренне удивился я.
— Пашку Ухова, кого же ещё? — усмехнулся Мишка.
— А, точно, — тихо произнёс мой приятель, словно спохватившись. — Совсем забыл, что у тебя с башкой того…
— Это у тебя с башкой того, — недовольно пробурчал я. — А у меня потеря памяти. — Кстати, хотел тебе кое-что рассказать. Времени всё не было. Сегодня заметил, что память моя понемногу возвращается. Маму вспомнил, папу, сестрёнку. Пока только лица, без имён, но и это уже прогресс. Даже школу вспомнил и одного парня — кучерявого такого, в очках, худой. Ты с ним вроде дружишь, кажется?
— А, Борька Ольшанский, — почёсывая затылок, ответил Мишка. — Он у нас в классе за самого умного считается.
Немного помолчав, он добавил:
— Да, мы с ним дружим, и ты кстати тоже.
— Ну вот видишь⁈ — воскликнул я, взмахнув рукой. — Я же говорил тебе, что память вернётся, а ты всё талдычишь, что у меня с башкой не в порядке! — обиженно произнёс я, резко поднимаясь со скамейки.
— Да ничего я такого не имел в виду, — поспешил оправдаться Мишка, поправляя панамку. — Просто хотел сказать, что соображалка тебя иногда подводит. Ты порой такие простые вещи спрашиваешь, что удержаться от смеха сложно. Взять хотя бы сегодняшнюю эстафету — ты же сто раз её видел, а мне пришлось тебе объяснять правила, как маленькому.
— Да ладно тебе, Миха, не кипишуй, — примирительно ответил я. — Память потихоньку возвращается, скоро всё будет как раньше.
— Слушай, откуда у тебя все эти словечки новые? — спросил приятель. — Вот снова какое-то «не кипишуй» — раньше я от тебя такого не слышал. Теперь что ни день — так что-то новенькое. Ты вообще какой-то другой стал, Леха, не такой, как раньше. И не только я это замечаю. Взять ту же Инку — прежде она терпеть тебя не могла, а теперь глаз с тебя не сводит.
— А может, мне тоже как-нибудь на речку без шапки сходить? — протянул Мишка с мечтательным видом. — Как ты — потеряю память, а потом все самые красивые девчонки лагеря за мной бегать будут! — добавил он, хитро прищурившись.
Неожиданно возле нас на скамейку присел физрук.
— Я тебе схожу на речку без шапки! — грозным голосом сказал мужчина и погрозил Мишке кулаком.
По всей видимости, он услышал конец нашего разговора, и то, что мой приятель хочет нарушить дисциплину, его несколько покоробило.
— Гаранин? — спросил он уже более миролюбиво. — Вы в футбол-то собираетесь сегодня играть? А то второй отряд меня уже замучил.
— Так, а я-то тут при чём? — пришлось мне возразить физруку. — У нас вон капитан стоит, — указал я на Петьку Рыжего, — пусть он и думает.
Ровно через десять минут я стоял в центре футбольного поля, переминаясь с ноги на ногу.
Прозвучал свисток судьи, и игра началась!

----------

Глава 8

Глава 8
Первый тайм с самого начала пошёл наперекосяк. Не прошло и десяти минут, как мы уже проигрывали два мяча.
Я сразу заметил в команде противника парочку новых игроков — явно не любителей, гоняющих мяч для удовольствия. Эти ребята, похоже, серьёзно занимались футболом: то ли в секции, то ли в спортивной школе какого-нибудь клуба. Их техника и физические данные на голову превосходили моих бестолково мечущихся по полю товарищей.
Они с лёгкостью лавировали между нашими защитниками, играючи обходили их. А те лишь беспомощно разводили руками, с досадой наблюдая, как мяч раз за разом влетает в наши ворота.
С этим срочно нужно было что-то делать, но что именно — оставалось загадкой. Нельзя же просто так взять и посреди матча научить обычных мальчишек основам тактики и стратегии игры! А про физическую подготовку и говорить нечего — тут требуются годы тренировок.
Но сдаваться было никак нельзя. Весь отряд, затаив дыхание, следил за игрой, где каждый пропущенный мяч отзывался болью в сердцах наших болельщиков. А главное — нельзя было ударить в грязь лицом перед девчонками. Ведь репутация, да и самолюбие, были сейчас на кону.
Как я ни пытался найти хоть какое-то решение, всё сводилось лишь к одному — нужно было брать игру в свои руки. Поэтому, получив мяч, я не стал перебрасывать его на другой фланг, а рванул вперёд, одного за другим обводя игроков команды противника. У самых ворот передо мной возник один из тех парней, что по меркам пионерского лагеря играли в футбол как боги. Мой первый финт не удался, но мяч я не потерял и начал неторопливо и уверенно продвигаться вдоль штрафной. Краем глаза заметил Петьку рыжего, который выскакивал справа совершенно свободный, ведь вся команда противника кинулась в мою сторону. Он едва заметно кивнул мне, и я, мастерски обработав мяч, сделал идеальный навес точно ему на голову. Рыжий лишь слегка подправил полёт мяча, и тот юркнул в сетку ворот!
Трибуны взорвались! Девчонки визжали от восторга, мальчишки прыгая потрясали кулаками и даже вожатая с воспитателями встали со скамеек от радости за нас и улыбались. Вот оно — настоящее счастье: когда рядом столько верных друзей и единомышленников! Люди здесь были совсем другими, не такими, как в той, прежней жизни. Там было всем пофиг друг на друга, и каждый мнил себя уникальной личностью, центром вселенной, а здесь… здесь царила настоящая дружба.
На перерыв мы ушли при равном счёте. Второй гол я забил со штрафного удара. Хотя от вратарской линии было далековато, но и вратарь противника оказался не из опытных. Бедолага даже глазом моргнуть не успел, как мяч, перелетев через стенку, нырнул в нижний угол ворот!
Лишь теперь, когда появилась возможность передохнуть, я обратился к ребятам:
— Эй, пацаны, а кто эти двое новеньких в команде второго отряда?
Все сначала лишь пожимали плечами, но тут Севка — кажется, так его зовут — вспомнил:
— А, эти парни! Они раньше учились в моей школе, только классом младше. Оба занимаются в «Динамо», уже несколько лет.
— А чего их на прошлой игре не было? — тут же поинтересовался я.
Но никто не знал ответа. Ребята пообещали поспрашивать у знакомых из второго отряда, но, понятное дело, сейчас никто ничего определённого сказать не мог.
На второй тайм мы вышли как на заклание. Уйдя в глухую оборону, мы первую половину второго тайма успешно отбивались от яростных атак противника. Но, как говорится, в обороне невозможно победить. Мы, чуть замешкавшись, не успели сместиться вовремя, и мяч, недолго думая, влетел в наши ворота. «Три — два» — стало на табло и трибуны дружно ахнули.
Пока судья ставил мяч в центр, я попросил мальчишек быть внимательнее в обороне, а сам выдвинулся чуть вперёд, прессингуя игроков противника и мешая создавать им голевые моменты у наших ворот. Время матча подходило к концу, и вот после очередной атаки мяч, отбитый кем-то наудачу, прилетел прямо мне под ноги. Большая часть игроков противника всё ещё топталась у нашей штрафной, а от ворот противника меня отделяли всего два защитника. Не раздумывая ни секунды, я рванул вперёд.
Первого защитника я играючи обвел простым финтом — бедняга пролетел мимо меня и растянулся на траве. Второй, понимая, что он последний рубеж обороны, отчаянно бросился в подкат, но промахнулся, едва не сломав мне ногу. Благо я успел подпрыгнуть и избежать травмы.
До ворот оставалось каких-то десять метров. Тут я решил поиздеваться над вратарём по полной! Ложный замах — и голкипер, купившись на уловку, с грохотом рухнул на землю, оставив ворота беззащитными. С надменной ухмылкой я неторопливо щёчкой уложил мяч в пустые ворота, чем вызвал настоящий взрыв восторга на трибунах!
Матч завершился вничью. Пожав друг другу руки, команды разошлись — каждая в свой отряд к своим верным болельщикам. В нашем споре, понятное дело, никто не победил. Когда речь зашла о ещё одном матче-реванше, мы с юмором отвергли эту идею, сославшись на неотложные дела в отряде.
Пока наша команда отдыхала и жадно пила воду на скамейках возле стадиона, ко мне подошли те самые два парня. Оказалось, их зовут Игорь и Андрей.
Они протянули ещё раз руки, уже скорее для знакомства, а потом тот, что представился Андреем, спросил:
— Где тренируешься? «Спартак»? «Торпедо»?
— Нет, — покачал я головой. — Нигде.
Парни явно удивились.
— Но как же так? — недоверчиво протянул Игорь. — Сразу видно, что ты серьёзно занимаешься футболом, это факт!
— Ребята, — усмехнулся я, — я нигде не тренируюсь, разве что в детстве в разные кружки ходил. Правда, Мих? — повернулся я к своему круглолицему другу.
Тот энергично закивал, подтверждая мои слова.
— Он в пятом классе на выжигание ходил, помню, — вставил Мишка и сразу потерял интерес к разговору.
— Может, к нам в Динамо? — не сдавался Игорек. — Я с тренером поговорю. У тебя явный талант, Леха, а такие способности нужно развивать, так наш тренер говорит, — заключил он.
— Подумаю, — ответил я с лёгким превосходством, и на этом наша беседа завершилась.
После ужина наш отряд отправился на вечерний костёр. Хорошо утоптанная тропинка привела нас к месту, где уже собрались другие отряды. Вожатые готовили площадку к мероприятию.
В воздухе пахло дымом и вечерней прохладой. Ребята устроились на брёвнах вокруг огня. Кто-то заиграл на гитаре и запел песню о комсомоле. Глубокий мужской голос сливался с потрескиванием поленьев.
Многие подпевали, другие просто смотрели на пламя. Свет костра озарял лица, а тени от огня танцевали на стволах деревьев, создавая особую, уютную атмосферу.
Девочки тесным кружком сели рядом с вожатой, которая делилась воспоминаниями о своих пионерских днях в этом лагере. Рассказывала, как за пять лет лагерь преобразился к лучшему. Я устроился неподалёку, с интересом ловя каждое слово её историй. Рядом со мной примостилась Инна — мы оба молчали, зачарованно глядя на пляшущие языки костра.
— А знаете что, девочки, — оживилась Марина Александровна, — расскажу-ка я вам забавный случай, который приключился со мной здесь давным-давно! Предложение было встречено всеобщим одобрением.
— Значит, дело было так…
Как-то раз мы с подругой решились на ночную авантюру — сбежать купаться на речку. Всё прошло как по маслу: мы дождались, пока все уснут, и бесшумно выскользнули через окно первого этажа.
Накупавшись вдоволь, мы, довольные, направились обратно. И тут — нас ждала первая неприятность! Окно оказалось наглухо закрытым. В темноте мы сидели и ломали голову, как попасть в корпус.
Вдруг из-за угла здания донёсся странный протяжный звук, напоминающий вой. Мы в ужасе вжались в стену и увидели, как к нам медленно приближается белое пятно. От страха мы закричали так громко, что разбудили весь лагерь. На шум сбежались вожатые и воспитатели…
А «привидением» оказалась девочка из нашей комнаты! Ей было обидно, что мы её не взяли с собой, и она решила проучить нас таким способом.
Месть её действительно удалась. Вожатые не стали звонить нашим родителям или докладывать директору лагеря — они придумали куда более изощрённое наказание. Нас заставили ежедневно бегать трёхкилометровый кросс целую неделю.
Конечно, было обидно, но каждый раз, вспоминая ту ночь — мерцающие в небе звёзды и пьянящее ощущение свободы, — я понимала: оно того стоило.
Девочки завздыхали и заахали, но Марина Александровна, притворно строгим голосом сказала:
— Научила вас на свою голову! Кто попробует повторить — по шее получит!
И все дружно рассмеялись.
Перед самым отбоем небо затянуло тучами, и по крыше забарабанил мелкий дождь. Мальчишки, вспомнив о любимой страшилке перед сном, попросили рассказать им очередную историю. Я принялся пересказывать третью серию «Ходячих мертвецов», хотя помнил её довольно смутно — все события сериала переплелись в моей памяти.
Почему-то в этот момент я твёрдо решил: пора заканчивать с этими ночными страшилками. Честно говоря, мне уже порядком надоело рассказывать их каждый вечер. Немного пофантазировав, я закончил рассказ тем, что все погибли, и на этом конец истории.
Парни огорчённо вздохнули, узнав, что герои сериала погибли, но вскоре затихли. Этой ночью меня снова преследовали сны — размытые лица, незнакомые люди, какие-то события.
Проснулся я от того, что хочу в туалет. Наспех натянув сандалии, я выскользнул из домика в одних трусах — сортир находился совсем рядом. На улице царила пасмурная погода, мелкий дождь всё так же моросил. «Сегодня, наверное, не будет ни зарядки, ни уборки территории», — подумал я, глядя на серое небо. Вернувшись в палату, я нырнул под одеяло досыпать ещё добрых полтора часа до общего подъёма.
Утром нас ждали неприятные новости — наш отряд сегодня был дежурным по пионерскому лагерю, и почему-то именно нашу палату отправили дежурить в столовую. Это означало, что вместо уборки территории, зарядки и прочей рутины нам предстояло целый день заниматься другими делами: мыть посуду, накрывать на столы и убирать их после каждого приёма пищи. Новость встретили недовольными возгласами, но спорить с распорядком было бесполезно — дежурство есть дежурство.
На улице всё так же шёл дождь, и было слегка прохладно. Накинув на себя куртки, мы сначала умылись, а потом лениво побрели отбывать лагерную повинность. На входе нас уже ждали две девочки из нашего отряда — Таня и Лена.
— Ну что вы так долго копаетесь? — заявила одна из них, когда мы вразвалочку появились в их поле зрения.
— Мы вас тут уже пять минут ждём! — махнув кулачком от гнева, заявила девочка.
— Не бзди, Танька, успеем, — сказал ей в ответ Петька и расплылся в нагловатой улыбке.
Та едва не поперхнулась от такой наглости мальчишки и уже хотела ответить ему, но в этот момент у входа в столовую появилась внушительная женщина. На ней был белый халат и необычный головной убор из марли, который заменял традиционный поварской колпак.
Её внушительная фигура производила неизгладимое впечатление: она возвышалась над каждым из нас как минимум на голову, а её пышная грудь, размера так шестого, как минимум, плавно покачивавшаяся при ходьбе, вызывала не столько уважение, сколько лёгкий трепет. На её фоне наши девочки казались совсем юными, словно дошкольницы.
Ещё, помнится, классик о таких женщинах писал — «коня на скаку остановит, в горящую избу войдёт». Однако, как оказалось впоследствии, эта дама была милейшим человеком и, что немаловажно, искренне любила детей.
— Идёмте, ребята, за мной, я вам покажу, где можете переодеться. Она развернулась и зашагала куда-то в глубь столовой. Естественно, мы поспешили за ней. Она остановилась у какой-то двери и, поискав ключи в карманах халата, открыла её. Как оказалось, за дверью висели чисто выстиранные халаты, такие же, как на ней, только детского размера.
— Вот, выбирайте, — она указала на эту спецодежду, — одевайтесь, и я вам покажу фронт вашей работы.
Петьку Рыжего сразу отправили на котломойку помогать какой-то старушке, которая ловко драила мочалкой противни, а нас распределила кого куда. Мы с Мишкой разливали кефир по стаканам, ставя их на поднос, а девочки и ещё трое наших мальчишек раскладывали уже нарезанную по порциям запеканку, поливали её сгущённым молоком. Точнее сказать, запеканку раскладывали и поливали девочки, а вот подносили пустые тарелки и расставляли их по столам уже мальчишки.
Завтрак прошёл как по маслу — мы успели не только накрыть столы, но и сами успели поесть до прихода детей. Удивительно, но Мишка умудрился выпросить дополнительную порцию запеканки, и добрая повариха с улыбкой наблюдала, как мой приятель с удовольствием уплетает лакомство.
После того как мы навели порядок в столовой — протёрли столы и подмели пол, — нас усадили возле обычной ванны, каких полно в квартирах. Время от времени туда высыпали полуочищенную картошку, прошедшую через картофелечистку.
Наша работа была несложной: нужно было лишь удалять глазки и складывать очищенные клубни в большой бак с водой. Мы занимались этим делом, пока картошка не закончилась. Уже собрались передохнуть, как вдруг появился какой-то мужчина и вывалил в ванну целую гору слив.
Вышла повариха и попросила нас перебрать сливы: мятые складывать в одну сторону, а хорошие — в другую. Тут-то мы и дорвались до халявы! Впрочем, расплата не заставила себя ждать: уже вечером все любители слив оказались в кабинете у нашей докторицы Любови Михайловны с проблемами желудка. На сливу мы больше смотреть не могли. После того как нас подлечили и отпустили утром в отряд, как назло: на обед был сливовый компот, а на полдник — снова сливы! Вот это было настоящее фиаско!
Так прошли ещё полторы недели лагерной жизни. Ежедневные построения и хождение строем — чуть ли не в туалет, да ещё бесконечная уборка территории — уже начинали основательно меня напрягать. Всё выглядело не так, как в своё время рассказывал мне отец. Видимо, моё сознание не могло принять тот факт, что тут всё делают вместе и чаще всего по команде. В своём роде местные порядки напоминали мне армию, в которой я, понятное дело, не был и не собирался.
А на дворе наступило 19 июля 1970 года, воскресенье — день, когда все дети готовятся к встрече со своими родителями. И меня эта участь точно никак не минует. Весь отряд прихорашивался, надевая чистую или постиранную одежду, чтобы не выглядеть перед своими домочадцами кое-как. Но вот меня этот день откровенно не радовал. Ведь никто не знает своего ребёнка лучше, чем его родители, и у меня был реальный шанс проколоться на каких-то мелочах. Именно этого я и опасался!
— Гаранин! — раздался голос какого-то пионера. — К тебе родители приехали, быстро иди на ворота! — прямо в приказном порядке крикнул мальчишка и куда-то дальше побежал сообщать таким же, как я, что их предки приехали.
Отступать было некуда. Прятаться от родителей на территории лагеря — та ещё идея. Сразу примут за сумасшедшего. Да и зачем мне это? Я и так с трудом выучил имена ребят из отряда, вызвав у некоторых подозрения, и только Мишка в курсе моих проблем с памятью.
Рассказывать правду — про то, что я не тот, за кого себя выдаю, — также очевидно, никому нельзя. Да и кто поверит в эту фантастическую историю про попаданца? Сразу отправят либо в психушку лечиться, либо вообще на опыты.
Тяжело вздохнув, я поплелся к воротам, пытаясь на ходу продумать, как вести себя с этими, по сути, мне абсолютно чужими людьми. По дороге я всё же немного успокоился. «Будь что будет», — решил я. Если что-то пойдёт не так, всегда можно сослаться на потерю памяти. Главное — не подавать виду, что я кто-то другой, и вести себя естественно, не вызывая подозрений.
Подойдя к воротам, я сначала не понял, куда идти и кого искать. Огромное количество родителей стояло за территорией пионерского лагеря, то и дело что-то выкрикивая или прося кого-то позвать у ребят, охранявших эти ворота.
— Куда пошёл? — строго произнёс мальчишка, глядя на меня очень недоброжелательно.
Напомнило школу. Именно с таким выражением лиц нас встречали детишки, требуя сменку в моё время. «Похоже, этот мир не меняется», — подумал я и улыбнулся пионеру. Тот явно немного опешил от такого и сбавил обороты.
— Куда? — более вежливо спросил он.
— К родителям, куда же ещё? — мотнул я головой в сторону толпы взрослых.
— Распишись тут, — он указал мне на журнал, и я, написав свою фамилию и время выхода за территорию, вышел на волю.
Вдохнув запах свободы, первым делом у меня появилась мысль: а не свалить ли мне куда-нибудь, пока тут возле ворот такой бедлам творится. Но этой мысли так и не суждено было родиться до конца, так как из толпы кто-то кричал: «Лёша, Лёша, мы здесь!» Я огляделся, ища глазами, откуда этот голос доносился, и увидел знакомое лицо. Именно его я видел несколько раз в своих странных снах, и почему-то в голове пронеслась одна лишь мысль: «Мама…»
Я заметил, как она энергично машет руками, пытаясь привлечь моё внимание, и тут же направился к ней, пробираясь через толпу родителей, всё ещё ожидающих своих детей. Мама протиснулась сквозь собравшихся, и вот мы наконец встретились.
Она выглядела замечательно — стройная фигура, как у Натальи Варлей из «Кавказской пленницы», хотя, в отличие от актрисы, мама была блондинкой, пусть и крашеной. Внезапно в голове всплыла забавная реклама из детства: «Ничто не красит женщину, как перекись водорода» — и я невольно улыбнулся.
Мама, неправильно истолковав мою улыбку, бросилась обнимать меня, покрывая поцелуями щёки и тут же вытирая следы помады.
— Лёшка, как же ты вырос! — воскликнула она, отступив на пару шагов, чтобы получше меня рассмотреть.
А я действительно вырос и не только вверх, но и вширь. Сначала, меняя те же футболки, ношеные на стиранные и поглаженные лично мной, я невольно стал замечать, что они стали мне маловаты. И да, я научился сам стирать и гладить за то время, что провёл в этом лагере. Вернее, не так, тут скорее Инна постаралась — это она мне, как в моём мире говорят, дала мастер-класс по стирке и глажке белья. А дальше, конечно же, я сам.
Так вот, я думал, что бельё от моей неумелой стирки просто село — помню, слышал когда-то такое выражение, но оказалось, что практически ежедневный бег и турник могут творить настоящие чудеса. Нет, конечно, я не стал Арнольдом Шварцнегером, да и своей бывшей формы далеко ещё не достиг, но сейчас в зеркале я видел вполне себе сформировавшегося парня с нормальной мускулатурой и симпатичной мордашкой. Да и девочки последнее время шушукаются куда активнее, чем это было в начале смены.
А Инна? Инна почему-то злится на них — ревнует, не иначе. Сейчас у неё сложный период, вроде хочется, а нельзя. Такие вопросы в моё время молодёжь вообще не волновали — если никто не против, то и проблем нет. Однако это в моё время, а тут, в СССР, с интимом всё гораздо сложнее. Мне кажется, даже вожатая наша в свои восемнадцать с хвостиком ещё ни разу голого мужика не видела, а тут нам по четырнадцать…
Эх, подумалось мне, как же долго ждать до восемнадцати! Вот тогда бы я точно… Додумать эту мысль не дала мама.
— Лёша, хватит тут стоять, идём! Там нас папа ждёт с Иринкой, — произнесла она, прервав мои размышления.
Она взяла меня за руку и потащила куда-то в сторону, где, как позже оказалось, стоял отец моего реципиента с девочкой лет пяти на руках и о чём-то с ней разговаривал. Девочка увидела нас и громко закричала: «Папа, папа, вон мама с Лёшей идут!» Мужчина оторвал взгляд от неё и расплылся в улыбке. Он поставил мою новую сестру на землю, и та со всех ног рванула ко мне.
— Лёшка, картошка! — чуть картавя сказала девочка, когда я поднял это маленькое чудо на руки.
Она, как и мама, чмокнула меня в щёку — ну, или попыталась это сделать, неопытная ещё, — и принялась рассказывать, как они с бабушкой пекли для меня пироги и что-то ещё…
Отец, стоя и охраняя сумки с привезёнными гостинцами, лишь улыбался, глядя на эту трогательную картину. Когда мы всё же подошли, мама взяла сестру на руки, и мы наконец-то смогли с отцом пожать друг другу руки.
— Богатырь! — с удовольствием глядя на меня, сказал отец. — А ты не хотел ехать, Лёшка. Прям возмужал, — добавил он, хлопнув меня по плечу.
— Олег, хватит болтать, идём в лес, пока там все нормальные места не заняли, — попросила его мама.
— Так точно, Полина Сергеевна! — отсалютовал ей батя, и мы отправились в сторону речки искать приличное место, где можно остановиться.
Только сейчас я узнал, как зовут моих новых родителей, и почему-то я не чувствовал, что это для меня чужие люди. «Вот же выверты сознания…» — подумал я!

----------

Глава 9

Глава 9
— Вот тут неплохо, — сказала мама, указывая отцу на небольшую полянку прямо возле реки.
Тот со знанием дела осмотрел предложенное мамой место стоянки и, согласно кивнув головой и поставил на землю тяжёлые сумки.
Ирка, которая всё это время сидела у меня на руках, попросила опустить её на и принялась собирать упавшие шишки, которые тут и там валялись на земле.
Пока мы с отцом таскали брёвна, чтобы было куда присесть, мама расстелила небольшое покрывало и методично принялась выкладывать содержимое сумок на то самое покрывало. Когда всё было готово и наш импровизированный стол был накрыт, мы удобно расселись и принялись с удовольствием обедать. Все проголодались, а трапеза на свежем воздухе — что может быть лучше? Мама даже пожаловалась: мол, от дома до моего лагеря своим ходом добираться очень неудобно, и поэтому они потратили почти четыре часа только на одну дорогу. А, сойдя с автобуса, что идёт только до той деревни, что через речку, им почти сорок минут пришлось идти пешком до лагеря.
— Ирочка вон устала, — показала она на сестру. — Всю дорогу от деревни капризничала, — пожаловалась она. Однако сестру не волновали мамины жалобы — сейчас её полностью поглотил увлекательный процесс собирания шишек. Она представляла, как будет хвастаться ими перед подружками во дворе.
Пока мы, уплетали жареную курицу и увлечённо обсуждали последние новости из дома, вокруг начали появляться родители с детьми, в поисках места для пикника.
— Вот, Олеж, смотри! — ткнула мама в их сторону зажатой в руке куриной ножкой. — А я что тебе говорила? Пока все клювом щёлкали, нормальные места уже закончились, лес-то не резиновый, — добавила мама.
Люди, проходя неподалёку, внимательно с надеждой искали подходящее местечко, где можно было бы остановиться и провести время с ребёнком. С каждой минутой их становилось всё больше и больше.
Батя, решив не спорить с мамой, как истинный джентльмен, лишь похвалил её за предусмотрительность и достал из сумки бутылку «Жигулёвского».
— Ляпота! — сказал отец, сделав глоток прохладного пива на такой жаре. — Мы, кстати, тебе лимонада привезли, — сказал он с гордостью, — целых две бутылки! И ещё отхлебнул, сделав пару жадных глотков.
Мама засуетилась и, поковырявшись в сумке, вытащила стеклянную банку со сливами. Меня от одного её вида аж передёрнуло. В памяти ещё не стёрлось, как мы почти сутки не слезали с толчка после той халявы в столовой.
К сливе я так и не притронулся, впрочем, была ещё банка с черешней, которую я с удовольствием поглощал, то и дело угощая сестру. Мама сначала запереживала, что там косточки и Ира может подавиться, но ничего такого не случилось. Девочка поняла, что косточки есть нельзя, и с радостным смехом выплевывала их, морща при этом свой маленький носик.
— Смотри, Алёша! — позвала меня сестра и продемонстрировала несколько шишек, которые она приготовила увезти с собой домой.
После острой курицы и сладкой черешни захотелось пить. Батя достал мне бутылку лимонада, а себе ещё одну пива. Мама как-то недобро посмотрела на него, но ничего не сказала, лишь пригрозила кулаком, и на этом всё. Неожиданно откуда-то из кустов раздался женский голос:
— Ой, Понина, привет! — произнесла вышедшая на нашу полянку женщина и заулыбалась.
— Маша? — удивилась мама. — А ты тут какими судьбами?
— Вот, к дочке приехали с Женькой, немного опоздали, теперь вот место ходим, ищем тут.
— Так давайте к нам, — пригласила её мама, — места всем хватит.
Из кустов выполз здоровенный толстый мужик с двумя сумками, под два метра ростом и прилично так вспотевший от прогулок на солнышке. По его лбу текли капли пота, но руки были заняты сумками, и он смахивал их со лба рукавом своей клетчатой рубашки.
— Присаживайтесь, — сказала мама и буркнула на отца, чтобы тот подвинулся.
Мужик, не веря в такую удачу — что больше не нужно таскаться по жаре с тяжёлыми сумками — даже замер на месте от свалившегося на него счастья. А из-за его спины появилась… Инна, которая, сообразив, что родители закончили поиски места, вынырнула из кустов. Для меня это был сюрприз, и для неё, похоже, тоже.
Кинув сумки у теперь уже возле общей поляны, отец Инны пошёл к реке, чтобы умыться, а её мать сразу полезла в сумку и начала выкладывать свои продукты на покрывало прямо рядом с нашими. Женщина достала стакан с малиной и отсыпала моей сестре несколько ягод в подставленные ладошки.
— Маша, да не надо, — запротестовала мама. — Дочке лучше оставь, вон она какая у тебя худенькая.
— Ой, да брось, Полин, — ответила ей та. — От Инки не убудет, смотри уже какая здоровая кобыла вымахала, а тут у нас такая красивая малышка, — сказала мать Инны и погладила мою сестру по голове.
Я сидел и офигевал: как же в это время всё просто, нет ещё в людях той гнили, что преобладала в моё время.
С реки вернулся отец Инны, слегка мокрый, но довольный, и попросил жену дать ему чем-нибудь вытереться. Она достала носовой платок и протянула.
— Маш, ты издеваешься? — басовитым голосом произнёс он, но всё же взял платок и принялся вытирать лицо.
— За полотенцем далеко лезть, да и ничего с тобой не случится, на солнышке сейчас высохнешь, — сказала его жена, и тот только буркнул себе что-то под нос, но ничего отвечать не стал.
Похоже, в наших семьях правят женщины, подумал я и посмотрел на Инну. «Если что, девочка, ты не на того нарвалась, и крутить собой я точно тебе не позволю», — промелькнула в голове мысль, но озвучивать я её, само собой, не стал. Да и ни к чему это делать четырнадцатилетнему мальчишке, а то подумают невесть что, потом сиди оправдывайся и доказывай, что ты не слон.
Дабы хоть как-то разрядить обстановку, мой батя предложил Евгению — как он представился при знакомстве — попить пивка, благо в его заначке имелась ещё парочка. Но отец Инны отказался, сославшись, что он за рулём, и, взяв с нашего импровизированного стола бабушкин пирожок, откусил от него и зажмурился от удовольствия.
— Полина, а позвольте нескромный вопрос, — обратился мужик к моей маме. — Это вы печёте такие вкусные пирожки? И не могли бы вы дать моей жене свой рецепт? Больно они у вас вкусные.
Мать Инны немного напряглась от того, что сейчас во всеуслышание заявили, что её выпечка так себе по сравнению с пирожками подруги. Но мама, сделав паузу как по Станиславскому и накалив интригу, всё же призналась, что печёт это бабушка, то есть мама её мужа, и ей ой как далеко до мастерства той. Тётя Маша даже заулыбалась, услышав такие слова.
«Вот она, женская солидарность в чистом виде», — подумал я. Мама сразу поняла, что дело пахнет керосином, и быстренько погасила весь негатив в зародыше.
Когда все поели, мама, чтобы не скучать, предложила сыграть в города. Я удивлённо вскинул брови, так как ни разу о такой игре, по правде говоря, не слышал, но все дружно согласились, и я решил сначала посмотреть, в чём смысл этой игры. Она оказалась до безумия проста: нужно было называть реальные города, причём каждый следующий город должен начинаться на последнюю букву предыдущего.
— Анапа, — сказала мама и посмотрела на отца.
— Анадырь, — сказал батя тёте Маше.
— Мне на мягкий знак называть? — поинтересовалась она и засмеялась.
— Рязань, — громко сказала она, уставившись на дядю Женю. Тот немного пошлепал губами, видимо, вспоминая знакомые ему населённые пункты, и выдал:
— Новгород.
Тут уже я завис: в моём времени многие города уже имели другие названия, например, тот же Санкт-Петербург сейчас точно называется Ленинградом. «Вот же засада», — подумал я и принялся копаться в памяти, вспоминая чертов город на букву «д». Вдруг меня осенило: я же часто летал из аэропорта Домодедово, и город там точно был с таким же названием, я точно помню, не раз проезжал его.
— Домодедово, — решил всё же ляпнуть наугад, и попал в точку.
— Давай, Инка, тебе на «о», — сказал её батя и открыл термос, наливая себе ещё горячего чая.
Некоторое время все ещё блистали знанием географии, и я даже назвал несколько зарубежных городов, о которых окружающие никогда не слышали.
— Давай, Лёшка, тебе город на букву «Б», — сказала мама, потирая руки.
Я немного подумал и назвал Байё — это был старинный французский городок, где я когда-то побывал на экскурсии.
— Нет такого города! — заявила Инна, уверенная в своей правоте.
— Как нет? — удивился я. — Во Франции находится, и там главная достопримечательность — гобелен из Байё, я в каком-то журнале читал, не помню уже точно.
— Это что ещё за гобелен? — не сдавалась Инна.
— Точно сейчас не скажу, но вроде как на нём изображены сцены подготовки нормандского завоевания Англии.
Все аж рты открыли. Откуда у подростка такие знания, да ещё о капиталистической стране?
В общем, Инна так и не вспомнила город на букву «ё», и, чтобы не расстраивать девчонку, мы решили закончить эту игру. Тем более комары словно взбесились и принялись жрать нас как не в себя.
— Может, костёр разожжём? — спросил отец, на что мама лишь фыркнула и заявила ему, что не намерена вонять костром всю обратную дорогу в автобусе и тем более в метро.
Тётя Маша, слушая этот родительский спор, вдруг сказала:
— Костёр, действительно, идея плохая, а вот с дорогой мы вам поможем. До города вас обязательно подбросим, или до ближайшего метро, — уточнила она. — Мы с Женькой-то на машине приехали, тем более свободные места есть. А вам с малышкой, — кинула она взгляд на Иру, — то ещё удовольствие на своих двоих до дома добираться.
В общем, мама поначалу отнекивалась, но тётя Маша всё же её уговорила. Чтобы не остаться в долгу, мама совершенно серьёзно пообещала дать дяде Жене на бензин — иначе она с ними не сядет. В конце концов женщины обо всём договорились и успокоились.
Тут батя, вполуха слушавший женский спор, вдруг позвал меня:
— Идём, Леха, на речку, я тебя хоть плавать поучу, а то тебе уже скоро пятнадцать, ты всё топориком только и умеешь плавать.
— В смысле? — не понял я. — Каким топориком? — Такой стиль мне был не известен.
— Каким, каким? — рассмеялся отец. — Это который сразу ко дну идёт.
«Ах, вот оно что, — подумал я, — это шутка юмора такая в это время. Ну да, смешно, особенно когда ты увидишь, что плавать-то я и без тебя научился».
Идея с речкой мне однозначно нравилась, тем более на улице стояла такая жара, но у меня не было ни плавок с собой, ни полотенца, чтобы после купания хоть поваляться и позагорать, однако отца мои доводы совершенно не убедили, и он, взяв меня за руку, потащил к воде. Мгновение — и батя уже стоит в семейных трусах, и, что самое интересное, никого не стесняясь. Глядя на это вот всё, я понял, что в этом времени семейниками никого не удивить, да и неподалёку от нас уже два мужичка весело плескались в воде, явно тоже не имея при себе плавок. Эх, подумал я и стянул свои шорты — позориться так позориться, хоть не одному, — и бросил на песок прямо рядом с шортами ещё и футболку.
Первым в воду залез отец. Он немного постоял, привыкая к прохладной воде, и спустя пару минут поплыл на середину реки, периодически оглядываясь на меня и делая знаки, чтобы я присоединялся.
Долго ждать меня не пришлось, тем более надо мной начали кружить какие-то кровососы, вроде слепней, только немного крупнее. Я разбежался и плюхнулся в воду, и уже в несколько гребков доплыл до изумлённого отца.
— Это ты когда научился-то успел? — удивлённо спросил он, отплёвывая изо рта воду.
— Да так, — уклончиво ответил я, — было время.
— Ну да, ну да, — вздохнул он, — у меня-то постоянно всегда одна работа, будь она неладна, даже с детьми как следует позаниматься времени не хватает, — вздохнул он. — Ну ничего. Ты, Алексей, молодец, что сам научился, а то я ведь думал тебя в бассейн отдать, да руки никак не доходили. То одно, то другое. Эх, — крякнул он, — вырастешь — сам поймёшь, — бросил он мне и поплыл к берегу.
Вернувшись на берег, мы обнаружили дядю Женю, идущего к нам тоже в семейниках, под ручку со своей дочерью. Инна оказалась предусмотрительнее меня и заранее надела купальник. Видимо, знала, что без водных процедур ни один родительский день в пионерлагере не обходится. Впрочем, мне-то откуда это было знать? В моё время реки уже так засрали, что купаться в них откровенно было немного ссыкотно. Всё что угодно можно было подхватить, включая серьёзную инфекцию. Но я не об этом.
— Так, — пробасил дядя Женя, — кто на спор поплывёт со мной на тот берег? Сразу предупреждаю, — добавил он, — ещё в юности я занимался плаваньем, но форма уже не та, — он похлопал себя по круглому животу, — поэтому форы не будет. Кто первый доплывёт, дам порулить своей ласточкой, как вам такая ставка?
Как я понял позже, ласточкой он называл свою новенькую копейку, всего два месяца назад приобретённую по огромному блату и за огромные деньги. По этим временам приз победителю был внушительным, и поэтому даже Инна согласилась на заплыв, думая: а вдруг повезёт?
Вот кого я не ожидал увидеть у реки, так это мою новую маму. Она в закрытом купальнике с каким-то нелепым рисунком шла к реке, в такт покачивая упругими бёдрами. «Загляденье», — подумал я, с гордостью глядя на неё. Оценили её фигурку не только мы, но и стоящие неподалёку мужчины, громко цокая языками и любуясь её походкой.
— Поль, — неуверенно сказал батя, увидев такую конкуренцию, — мы тут это… туда и обратно, — и указал ей рукой на другой берег. — Можешь как судья «На старт! Внимание! Марш!» громко сказать, а то такой приз за победу на кону, — с благоговением произнёс он.
— Хорошо, — улыбнулась мама, — когда можно начинать?
— Все готовы? — уже увереннее поинтересовался отец у нас.
Все дружно кивнули. Мама встала прямо у воды и, подняв руку вверх, громко скомандовала:
— На старт! Внимание! Марш!
И мы поплыли. С самого начала дядя Женя, как опытный пловец, вырвался вперёд, хлопая по воде своими огромными руками. Но то ли форма была уже не та, что в юности, то ли просто выдохся, но постепенно мы начали его нагонять. Мужчина пыхтел и пытался ещё поднажать, но явно он все силы уже потратил на свой быстрый рывок в самом начале и теперь просто пытался не позволить нам обогнать его.
Батя, вполне себе такой живчик в свои тридцать с копейками, первым поравнялся со здоровяком и, не сбавляя ходу, начал обгонять его. Позади плыл я, стараясь не отставать от отца. Когда же дядя Женя и у меня остался позади, я оглянулся и увидел, что Инна, видимо, оценив свои силы, решила не тратить попусту время на это бесполезное занятие, уже выходила на берег.
В данный момент получалось, что оставался только отец, которого мне нужно было сейчас догонять, и я ускорился. К финишу мы пришли практически одновременно — на какую-то долю секунды я выскочил на берег раньше, и теперь такая желанная победа была у меня в кармане. Женщины, стоя на противоположном берегу, радостно приветствовали меня, хлопая в ладоши, и подавали сигналы, чтобы мы гребли обратно к ним.
— Ну, Лёшка, ну ты даёшь! — не унимался батя, пока мы втроём пытались отдышаться. — Не думал, что ты на такое способен.
— А ведь так надеялся порулить Женькиной машиной, — но, видно, не судьба, — вздохнул он.
— Да порули вместо меня, — равнодушно сказал я отцу. — Мне-то сама победа была интересна, а порулить я потом как-нибудь смогу, да ведь, дядь Жень? — уставился я на отца Инны.
Тот лишь махнул рукой, до сих пор тяжело дыша. Мол, дам и тебе посидеть в своей ласточке, но потом. А у меня, честно говоря, даже желания не было садиться за руль советского автопрома, потому как сидел за рулём в тачках и посерьёзнее, чем это ведро с болтами. Однако такие мысли озвучивать было стратегически неверно, и поэтому я сделал физиономию такого вот простачка, который готов свой приз уступить своему отцу, лишь бы тот был доволен.
Обратно мы плыли не спеша, да и куда было спешить? День в самом разгаре, в лагерь сейчас никто не собирается, да и родителей с сестрой отвезут. Как ни крути, а такой вот отдых мне нравился гораздо больше, чем вечные построения и линейки. Тут чувствовалась свобода. Та самая, когда у тебя каникулы и тебе не надо ничего делать, разве что находить какое-то развлечения, но не более того.
Выбравшись на берег, где нас ждали уже четыре женщины, включая Инну и Ирку на руках мамы, мы немного постояли, ожидая, пока вода обсохнет на коже. Постояв так несколько минут, ещё раз обсудив мою победу, мы всей толпой направились к нашему стойбищу.
Рассевшись по кругу, все снова принялись за еду, только дядя Женя куда-то пропал. Сначала я подумал, что он ушёл в кусты сменить мокрые семейники, но ошибся. Отец Инны вернулся минут через десять, и не один, а с гитарой. Для всех это было, прямо скажем, неожиданно. Как он потом объяснил, встретил тут знакомого парня с работы и выпросил у него гитару на часок — понятное дело, с возвратом. В общем, теперь у нас была и музыка.
У него оказался хорошо поставленный баритон. Сделав недолгий проигрыш, дядя Женя начал петь какой-то романс, явно популярный в нынешнее время, — женщины, чуть постеснявшись, принялись ему подпевать. Я таких песен не знал и просто сидел молча, размышляя о том, насколько уже дороги мне эти люди и смогу ли я теперь, будучи четырнадцатилетним пионером, вот так просто взять и оставить их — ведь они для меня теперь словно родные.
Иришка, которая всё это время сидела на коленях мамы и мешала той есть, неожиданно попросилась отпустить её и залезла уже ко мне на колени. Лились аккорды гитары, женщины млели, а моя мелкая сестрёнка шепнула мне на ухо, что она меня не отдаст никакой Инне, потому что она меня больше любит.
— Это почему же? — тихо шепнув ей на ушко, спросил я.
— Потому, — просто ответила девочка и ещё сильнее прижалась ко мне, обхватив мою шею руками.
«Вот же собственница растёт», — подумал я. «Попадётся кому такая ревнивая жена », — улыбнулся я, не став додумывать эту мысль до конца.
«Лёшка, может, ты что-то сыграешь?» — неожиданно для всех попросила меня мама, когда стихли аккорды последней песни. Её просьба откровенно поставила меня в тупик. «Что я ей сыграю-то? Я гитару в руках в юности держал пару раз, да умел ставить три аккорда, которым местные пацаны научили, и всё! Приплыли, блин, пипец котёнку».
— Ну, сыграй, сыграй! — вдруг загомонили все разом.
Ну вот и всё. Это был не прокол, когда что-то ляпнешь при Мишке, а проколище! И что делать? Дядя Женя встал и сунул мне в руки гитару, хлопнув своей огромной ладонью по плечу, да так, что я чуть не свалился с бревна вместе с гитарой.
Сразу возник вопрос: что играть? А может, лучше спеть? «В траве сидел кузнечик» на одной струне? Это я умею. Запросто. Но такая хрень точно не пройдёт: раз мама говорит, чтобы я сыграл, значит, до попадания в эту тушку я занимался музыкой, а именно — гитарой. Не исключено, и, кстати, логично звучит.
Я прикоснулся к струнам пальцами и понял, что прекрасно знаю этот инструмент. Проиграл несколько аккордов, делая вид будто настраиваюсь, и картина в памяти сама собой сложилась. Теперь я точно понимал, что владею инструментом, осталось понять, что играть, так как ничего в голову не лезло. Не буду же я им петь про «сигма боя» или прочие «за деньги да», популярные в моё время среди малолеток.
И тут вспомнилась одна песня, которую мы всем классом пели на каком-то школьном концерте самодеятельности, тогда мне было лет двенадцать, если не меньше.
Прокрутив в голове слова той самой песни, я дёрнул струны и запел:
Слышу голос из прекрасного далека,
Голос утренний в серебряной росе…
Все неожиданно затихли, стараясь уловить каждый звук этой волшебной песни. А Инна так вообще сидела с открытым ртом.
«А теперь вот вам! Получайте!» — и я вжарил:
Прекрасное далеко, Не будь ко мне жестоко…
На втором припеве уже вся наша небольшая компания подпевала мне, а когда я закончил песню, вокруг нас собралась целая толпа восхищённых слушателей. Обратил внимание, что некоторые представительницы женского пола даже слезу обронили. «Вот что значит сила искусства», — было, подумал я, когда вся эта толпа принялась упрашивать меня спеть ещё раз эту песню. А больше всех это делала Инна. Мама же с нескрываемой гордостью всем рассказывала, что я — это её сын и я большой талант… В общем, пришлось петь ещё несколько раз, пока не пришёл парень, который одолжил дяде Жене гитару.

----------

Глава 10

Глава 10
На машине дяди Жени никто так и не покатался. Отец хотел было порулить, но мама быстро остудила его пыл, аргументируя тем, что он и так сегодня перевыполнил свою норму по пиву — на что, кстати, она ему ни слова об этом не сказала.
Провожать родных мы вышли с Инной вместе. Как раз после того, как отнесли в свои палаты гостинцы, что сегодня нам привезли. Мама даже всплакнула, когда садилась в машину дяди Жени, перед этим расцеловав меня на прощание.
«Вот ведь, — думал я, — как так выходит? Мозгами понимаю, что это не мои родители, мои остались там, далеко в будущем, а вот поди ж ты — аж сердечко защемило, когда машина тронулась, а Иринка в заднее стекло практически до конца махала мне рукой». Аж грустно как-то на душе стало, прям честное слово.
«Что же?» — подумал я. Теперь остаётся только жить дальше — с новыми родителями, родственниками и знакомыми. А что ждёт меня впереди? Школа? Институт? Армия, а после — какой-нибудь занюханный завод? Нет, такое в мои планы точно не входило.
Нужно будет обязательно узнать, существуют ли в это время способы ничего не делать и прилично зарабатывать. А то от одной только мысли про завод меня, право слово, бросает в дрожь. И самое главное — никакого криминала. Где-то читал, что тут за валюту можно под расстрельную статью загреметь. Так себе перспектива.
Впрочем, рановато я об этом начал задумываться. Мне ещё как минимум предстоит закончить девятый и десятый класс, вот тогда и буду прикидывать, куда податься Лехе Гаранину.
Ну вот, что я реально умею? Да ничего. Все мои навыки, что я принёс с собой из прошлой жизни, — это вешать девчонкам лапшу на уши да таскать их в постель, меняя как перчатки. Потом приходилось оправдываться, задвигая им такие речи, что, в итоге, получалось не я их бросил, а они сами виноваты. И представляете — это работало! Спасибо факультативу в вузе, который попался тогда на глаза, и я решил проверить на практике, как это работает.
Ах, да. Был у меня в вузе такой факультатив — «Сценическая речь», вроде назывался. Так вот, учили там разным премудростям: дикции, дыхательным упражнениям, речевым тренингам и даже подготовке к публичным выступлениям. Именно тогда я сообразил, что охмурить любую красотку можно, вообще не имея такого папочки, как у меня, а лишь грамотно поставленным голосом.
Тогда я действительно загорелся такими возможностями. Грамотная речь и смазливая мордашка практически не давали сбоя. Почти год я потратил на эксперименты со своими одногруппницами. Эффект был потрясающим. Не буду хвастаться успехами, да и ни к чему это сейчас, так как знания вроде есть, а вот навыка владения голосом в новом теле пока, к сожалению, нет. Да и кого в мои четырнадцать охмурять-то? И кстати, в это время есть статья за совращение малолетних? Надо будет этот момент обязательно прояснить.
Свои раздумья я прервал только в тот момент, когда вошёл в палату. Все, к кому сегодня приезжали родители, высыпали на кровать содержимое гостинцев и жадно поедали их. Достав свои, я медленно вытряхнул их в общую кучу и улёгся на свою кровать. Аппетита не было совсем, да и эта история с новыми родителями никак не хотела покидать мою голову. Повернувшись к стене, я прикрыл глаза. Проснулся от того, что мой толстый приятель с измазанной шоколадом рожицей будил меня на полдник.
— Вот ведь, — подумалось мне, — куда же в тебя столько лезет? Ты же сейчас калорий сожрал ещё на два полдника и три обеда, и всё мало? Впрочем, кто я такой, чтобы ограничивать его в еде. Пусть Мишкины родители думают, кем в итоге вырастет их сынок.
Опять построение, опять орать вместе со всеми эти речовки… Надоело. Мама предлагала мне остаться на третью смену, мол, бабушка сможет достать путёвку в этот лагерь, но я категорически отказался.
Уже после полдника почувствовал, что мне нездоровится. Где я мог простыть — ума не приложу. Одна из наших воспитательниц отвела меня в медпункт, передав на руки уже такой знакомой Любови Михайловне.
— Опять ты, Лёшка, заболел? — посетовала она, ставя мне градусник. — Вроде парень здоровый, а уже третий раз ко мне попадаешь за смену.
Я только развёл руками. Что я ей мог ответить? «Простите, тётя доктор, не виноват я?» Да ну нафиг — ей за это деньги платят, да и кормят, поди, на халяву.
На больничной койке я валялся молча. Было откровенно скучно, а доктор что-то писала, изредка бросая на меня озабоченный взгляд. Спустя минут десять она вытащила градусник, принялась что-то снова записывать, то и дело заглядывая в какую-то книгу. Затем она послушала меня с помощью фонендоскопа и протянула мне пару таблеток со стаканом воды.
Время текло медленно. Я то проваливался в сон, то выныривал из него, пока не пришёл Мишка с моим ужином. Он поставил его передо мной на тумбочку и спросил меня:
— Как ты, Леха? Болит чего? Я отрицательно покачал головой. Ничего у меня не болело, просто поднялась температура и слегка кружилась голова.
— Может, тебе чего принести? — поинтересовался мой приятель.
— Скучно тут, — пожаловался я, — может, книжек каких-нибудь интересных? Мишка пообещал завтра сходить в библиотеку и набрать мне целую гору литературы, лишь бы я поправлялся побыстрее, так как ему снова стало прилетать от рыжего, пока мне тут нездоровится.
А на утро ко мне в медпункт припёрлись сразу трое: Мишка с какой-то тряпичной сумкой, Инна и вожатая Марина Александровна с завтраком лично для меня. Аппетит всё так и не вернулся, поэтому есть снова не хотелось. Однако под уговоры вожатой и докторши мне пришлось засунуть в себя буквально через силу мерзкую манную кашу. Она уже немного остыла и напоминала скорее по консистенции пудинг, отвратительно дрожа на тарелке. Какао и бутерброд с сыром подняли настроение — наконец-то что-то приятное за утро.
Впрочем, пока я ел, Мишка поставил свою здоровенную сумку мне на кровать и принялся вытаскивать книги, попутно рассказывая их содержание.
— Вот эту я читал, тут про индейцев, — не унимался он, но я строго запретил ему спойлерить, ибо потом неинтересно будет читать.
Он снова удивился новому словечку в моём лексиконе, а я обругал себя за длинный язык.
Пока толстяк стоял и соображал, что значит слово «спойлерить», в разговор вмешалась Инна. Она вытащила из-за спины стеклянную банку и протянула её мне:
— Вот, смотри, — гордо сказала девушка.
В банке сидела ящерица. Прям настоящая, только маленькая. Понятно, что в детстве родители меня водили в зоопарк, и я видел не только пресмыкающихся, но чтобы вот так близко — никогда такого не было. Я вертел банку и пристально смотрел на это маленькое чудо, а она, то бишь ящерица, смотрела на меня. Впрочем, налюбовавшись друг другом, я вернул банку Инне и спросил:
— И что вы с ней делать собираетесь?
Девушка смущенно пожала плечами, не зная, что ответить. Я хмыкнул и предложил отпустить животину, так как на воле ей гораздо лучше будет жить, чем в стеклянной банке.
Инна, немного подумав, согласилась и, пожелав мне выздоравливать побыстрее, потому как у неё есть кое-какая идея насчёт меня, побежала, скорее всего, отпускать ящерицу на волю.
Марина тоже постояла и подождала, пока я доем, и, попрощавшись с врачихой, унесла грязную посуду. Докторша тоже куда-то поспешила, и в итоге мы с Мишкой остались одни. Он наконец-то закончил выкладывать книги, коих оказалось довольно много.
Спустя какое-то время вернулась Любовь Михайловна и выгнала Мишку из медпункта, на последок отвесив тому подзатыльник, так как он без спросу уселся за её стол и принялся изображать доктора. Взяв первую попавшуюся книгу, я открыл её.
Книга, на мой взгляд, была так себе, но меня неожиданно заинтересовал один её герой, который создал на заводе ячейку таких же идейных молодых людей, и они там давали жару. В какой-то момент я примерил рассказ про этого парня на себя и понял, что выглядит всё это совсем неплохо.
Я так же мог бы задвигать патриотические речи, вот только поднатаскаться надо будет в разного рода нужной литературе, и потом жечь всё вокруг напалмом слова, бравируя цитатами, как делал тот комсомолец. Ещё немного пофантазировав, как в не таком уж далёком будущем я буду стоять на трибуне и толкать пафосные речи про коммунизм и прочую лабуду, повернулся на бок и заснул.
Снился мне снова тот же самый сон, в котором я видел своих новых родных и друзей. Вот только сегодня он был как будто более ярким, что ли? Не знаю, как это описать. В прошлых моих снах лица людей выглядели словно состоящими из какой-то дымки, а вот сейчас они казались более трёхмерными и практически настоящими.
Лишь осознавая в голове, что это всё не по-настоящему, я не боялся таких сновидений и даже грешил на то, что это дело рук того, кто когда-то был в этом теле. «Это его воспоминания, а не мои», — прокручивал в голове я, а потому меня это не касается.
Мне показалось, что я даже начал слышать их голоса, но как-то неотчётливо, будто они раздавались из какой-то трубы, и ни одного слова я разобрать так и не мог. Пытался было вслушиваться в звуки их голосов, но все попытки оказались тщетны, пока не настал тот момент, когда я всё-таки ухитрился частично разобрать слова незнакомого мне человека из сна, но тут прозвучал горн, сообщая всему лагерю, что пришло время вставать.
Открыв глаза, я сразу ощутил, что стал себя чувствовать гораздо лучше, но доктору об этом решил не говорить, так как идти в отряд и ходить строем совершенно не хотелось. Тем более после той книги в моей голове сложился некий план, который нужно было как следует обдумать. Мишка снова пришёл с завтраком. Пока я ел, он рассказал, что весь наш отряд готовится к Дню Нептуна и конкурсу самодеятельности.
— Будешь стихи рассказывать? — решил поиздеваться над ним, спросил я.
— Нет, — мотнул он головой, — мне петь больше нравится.
— Никогда не слышал, чтобы ты пел, — удивлённо посмотрел я на Михаила.
Тот слегка покраснел и стоял, кедом тёр чёрную чёрточку на деревянном полу, явно стушевавшись.
— Да ладно, Миш, я же не против, песни — это всегда хорошо, главное — в ноты попадать.
— Это да, — со вздохом ответил приятель.
Он явно что-то хотел мне рассказать, но, скорее всего, стеснялся этого, а я не стал давить на приятеля — вдруг обидится, и кто мне еду и книги будет носить? Это, конечно, я преувеличиваю, естественно, мне не хотелось терять такого ответственного мальчишку, который верит в настоящую дружбу до сих пор.
Сегодня я весь день провёл в койке, пару раз только вставал, чтобы сходить оправиться. Несколько раз меня днём навещали ребята из нашего отряда, а потом и девчонки пришли во главе с Инной. Девушка подождала, пока её подруги уйдут, и обратилась ко мне:
— Лёш, помнишь, ты под гитару пел песню про прекрасное далёко? — немного смущаясь, спросила она.
— Помню, конечно, — уверенно ответил я и бросил взгляд на врачиху, которая сидела за столом и, как обычно, читала книгу.
— Я бы хотела, чтобы мы с тобой исполнили её на конкурсе самодеятельности. Очень уж она понравилась мне, думаю, мы точно с ней призовое место возьмём. Ты как, не против?
Предложение Инны показалось мне заманчивым, хотя в душе шевелились тревожные сомнения. Одно дело — непринуждённо исполнить песню под гитару на лоне природы, и совсем иное — выступить перед многочисленной публикой.
В памяти всплыл тот факт, что эту песню ещё не успели создать её истинные авторы. «Не нарушу ли я хрупкое равновесие своим, пусть и незначительным, вмешательством в ход истории?» — промелькнуло в сознании.
Отчётливо всплыли страницы книги об эффекте бабочки, где говорилось о том, как малейшее изменение в прошлом способно породить лавину последствий в будущем. И от этих мыслей по спине пробежал холодок.
Впрочем, немного поразмыслив, пришёл к выводу, что ничего такого быть не может и всё это выдумки фантастов. Поэтому, немного поколебавшись, я был вынужден согласиться. Тем более она смотрела на меня такими просящими глазами.
Ближе к вечеру Любовь Михайловна, ещё раз послушав меня и проверив температуру, довольно хрюкнула и сообщила мне, что завтра мне можно возвращаться в свой отряд.
Утром я проснулся за несколько минут до общего подъёма. Услышал звук открывающейся двери, и на пороге возникла Любовь Михайловна.
— Иди! — махнула она рукой на выход. — Там тебя уже ждут твои… — добавила она и ушла в дальнюю комнату медпункта переодеваться.
Я, собрав в стопку все книги, что притащил мне мой приятель, аккуратно вышел на улицу. Тут уже действительно меня встречали Мишка и Инна. Забрав по нескольку книжек из моих рук, потому что с такой стопкой идти мне было неудобно, мы направились в отряд. Дети, увидев меня, кто радостно улыбался, кто поздравлял с выздоровлением и хлопал по плечу. Сложив книги в палате, мы с Михаилом присоединились к уже построенным в шеренгу детям и, медленно шагая, направились в столовую на завтрак.
Уже после завтрака началась подготовка к празднику «День Нептуна», которая захватила весь лагерь. Каждый ребенок с энтузиазмом погрузился в творческий процесс. Отряды втайне друг от друга писали сценарии, придумывали диалоги и распределяли роли. Атмосфера тайны придавала подготовке некий шарм таинственности. Когда наконец роли были распределены и отрепетированы, настал долгожданный момент — примерить костюмы и сделать грим. Каждый чувствовал себя частью этого важного события. Юные артисты с нетерпением ждали того дня, когда их труд воплотится в яркое праздничное представление.
И наконец-то наступил долгожданный день. После завтрака все отряды отправились к реке, где начался праздник с торжественного появления Нептуна на плоту. Он спрыгнул с него и занял импровизированный трон — роль старого морского волшебника исполнял один из работников лагеря. Владыка морей, хоть и не одаривал детей подарками, как Дед Мороз, но, подобно ему, создавал неповторимую атмосферу веселья и становился главным действующим лицом торжества.
В его свите были русалки, морские царевны, моржи, дельфины и даже пираты. Всё это создавало атмосферу настоящей настоящей сказки. Звучала музыка, дети водили хороводы, читали стихи, пели песни. Проводились весёлые конкурсы: перетягивание каната в воде и «морские бои» на надувных матрасах.
Кульминацией праздника стало разрешение Нептуна на массовое купание всех присутствующих в реке. В воду прыгали все — от вожатых до директора лагеря.
После купания все собрались на берегу, где Нептун объявил победителей конкурсов и вручил им символические призы. Дети, промокшие до нитки, но счастливые, не хотели расходиться. Они продолжали играть, строить замки из песка и делиться впечатлениями о празднике.
Вечером, уже в отряде, ребята с восторгом делились впечатлениями, обсуждая самые запоминающиеся моменты праздника. Кто-то хвастался тем, как ловко перетянул канат, кто-то — как красиво нырнул в воду. Вожатые с улыбкой слушали эти рассказы, радуясь тому, как здорово прошёл день. Вспоминая события дня, дети засыпали с улыбками на лицах.
Ранним утром, когда первые лучи солнца ещё только пытались пробиться сквозь серую пелену облаков, всех разбудил протяжный звук горна. Выглянув в окно, я увидел, как за стеклом неторопливо падают мелкие капли дождя. Накинув на себя куртки, мы с Мишкой поспешили на улицу — хотелось успеть умыться, пока все не проснулись.
На сегодня уже так надоевшая уборка отменялась, и после завтрака началась подготовка к конкурсу самодеятельности. Я, Инна и Михаил, стараясь не промокнуть под дождём, забежали в здание клуба, где на сцене стояло обшарпанное пианино.
Оказалось, что Инна учится в музыкалке, и подобрать аккорды песни для неё не составляет труда. Как ни странно, Мишка сказал, что до седьмого класса пел в школьном хоре. Этого я точно не знал, а он почему-то молчал. Он сбегал в отряд и принёс тетрадный листок бумаги и ручку, попросив меня написать текст песни.
«Какие все, оказывается, музыкальные», — подумал я. Мои занятия на гитаре, Мишкин хор да и Инна с её музыкалкой — всё говорило о том, что песню мы точно исполним. Другое дело — комиссия из вожатых и воспитателей, которая будет сидеть завтра тут же и отбирать номера для участия в конкурсном концерте.
Гитары, само собой, у меня не было, и мне пришлось голосом напевать мотив песни, стоя возле девушки, которая вносила изменения в нотную тетрадь. Когда определились с музыкальным сопровождением, я запел негромко, всё так же стоя рядом с инструментом. На втором куплете неуверенно присоединился Михаил. Он подпевал, глядя в тетрадный листок, и немного волновался.
Неожиданно было слышать от такого невзрачного на вид толстячка в очках прекрасно поставленный высокий голос. Он ни разу не фальшивил, чем заслужил в моих глазах уважение. Раз пять повторив наш номер, мы пошли обратно в отряд, так как и другим детям для подготовки своих номеров также требовалось старенькое пианино.
Когда мы вернулись, Инна пообещала Марине Александровне показать наш номер, чтобы та проверила готовность и дала свою оценку.
Другие дети из нашего отряда тоже готовили какие-то номера: Серёжа из другой палаты рассказывал стихи, девочки готовили какой-то групповой танец, а ещё один парень предложил показать фокусы с картами. Только карт в отряде не было, а сами карты очень не поощрялись в самом лагере.
После обеда, когда все дети пионерлагеря легли спать, те, кто захотел принять участие в конкурсе, отправились в клуб. Лично директор разрешил нашему отряду в это время репетировать, когда вожатая попросила его об этом.
Чтобы не держать такое количество девочек с их танцем, репетицию начали именно с них. Сначала у этих танцовщиц долго не получалось двигаться под музыку синхронно, но после вмешательства вожатой — она, как будто опытный хореограф или дирижёр, следила за тем, чтобы никто из девочек не ошибался — в итоге после нескольких попыток их незамысловатый танец в стиле «Во поле берёзка стояла» всё же принял хоть какое-то подобие номера.
Серёжка с первой попытки зачитал свой стих — громко, с выражением, — чем даже вызвал одобрение вожатой. Она всех отпустила, и остались только мы втроём.
— Ну показывай, Инка, что вы там за песню приготовили для конкурса, — сказала Марина Александровна и присела на кресло в зале.
Мы вышли на сцену и ещё раз обговорили все моменты: кто когда вступает. Спустя мгновение пальцы Инны коснулись клавиш, и мы запели. Когда Мишка своим ангельским голоском пропел «Я начинаю путь» в самом конце песни и последний аккорд затих, в глазах вожатой стояли настоящие слёзы.
— Ну, Миша, — сказала она, чуть всхлипывая, — ну ты даёшь!
Толстяк, поправляя очки, убрал бумажку с текстом в карман и покраснел как помидор.

----------

Глава 11

Глава 11
Вечером в лагере началась настоящая суматоха. У пионеров стали пропадать вещи: то сладости исчезнут, то косметика у девчонок, то одежда куда-то денется. Все забеспокоились не на шутку.
Директор сразу собрал вожатых и воспитателей на срочное собрание. Вожатые побежали по отрядам и стали расспрашивать ребят, у кого что пропало. Они просили сразу сообщать, если кто-то заметит пропажу.
И вот неожиданность — воровкой оказалась девочка из второго отряда. Её нашли всего за пару часов. Повели к директору, и она во всём призналась. Всё украденное вернула.
После этого всем ребятам ещё раз объяснили, что чужое брать нельзя, надо быть честным и уважать других. Ну а потом всё успокоилось, и все вздохнули с облегчением.
Вечером после ужина все отряды спешили в клуб — там сегодня показывали кино — «Неуловимых мстителей»!
После кино всех повели обратно в расположение отряда, и тут пацаны давай спорить.
Одни кричали, что Чапаев — настоящий боевой командир, который бил белых.
Другие не соглашались:
— А товарищ Сухов один против целого гарема справлялся! И с бандитами боролся, и справедливость восстанавливал!
— Зато Чапаев умнее, — не унимались первые. — один из самых талантливых военачальников Красной армии.
— А Сухов — он же за правду стоял, за народ! — спорили вторые.
Так и шли, обсуждая, кто из героев круче, и никто не хотел уступать.
Я, честно говоря, не понимал, о ком это они спорят, в фильме точно не было персонажей с такими фамилиями. Поэтому просто помалкивал, хоть и понимал, что «Люди Икс» из моего детства или тот же «Терминатор» в сто раз круче. Хотя об этом спорщики узнают только лет так через двадцать…
На следующий день с самого утра началась суматоха. Все отряды готовились к концерту самодеятельности. Почему-то больше всех переживали именно вожатые и воспитатели, а пионерам откровенно было по фигу. Конечно, каждый хотел победить в конкурсе, чтобы получить грамоту и небольшой подарок, дабы потом хвастаться перед друзьями и родителями, но это явно была не самоцель.
И вот вечером, когда все отряды собрались в клубе, начался сам концерт. Открывали его самые маленькие. Стихи, детские песенки и хороводы — вот что подготовили октябрята, а дальше пошло по возрастанию. Особенно всем понравился юмористический номер ребят из второго отряда, чем-то напоминавший сценку из раннего Comedy Club.
В конце выступал уже наш пионерский отряд. Танцы, стихи и, конечно же, наше трио. Мы выходили последними на сцену, как бы закрывая концерт. Инна села за пианино, а мы с Мишкой стояли у микрофона и готовились. Всё прошло как по маслу, когда песня закончилась, весь зал стоял и хлопал нам в ладоши, а больше всех радовалась за нас Марина Александровна. Было приятно.
Перед отбоем ко мне подошла Инна и шепнула тихо на ухо, что сегодня ночью они с девочками задумали сходить на речку искупаться. Её намёк я понял и дал понять, что я тоже не против такого хулиганства, тем более конец смены, и вряд ли за такое отчислят из лагеря.
После отбоя я натянул плавки и лёг одетым, накрывшись одеялом, чтобы никто не заметил. Когда на улице всё стихло, в окно нашей палаты кто-то тихонько постучал. Ребята все спали уже. Я на цыпочках подошёл к приоткрытому окну и увидел там трёх девчонок.
— Сейчас, — прошептал я, — полотенце только возьму.
И, схватив его, осторожно выпрыгнул в окно, чтобы, не дай бог, кого-нибудь не разбудить.
Дыра в заборе, известная всем пионерам лагеря, была на месте. Мы вчетвером пролезли сквозь неё и углубились в лесок, который отделял наш лагерь от реки. Кто-то из девчонок догадался захватить фонарик, и мы бодренько так шагали, не опасаясь упасть и сломать себе что-то. Неожиданно из-за поворота появился луч фонаря, и Мила, которая освещала нам дорогу, быстро погасила свой. Тихо сойдя с дороги, мы спрятались за кустами и наблюдали, кто же это ночью ещё на реку ходил. Оказалось, это вожатые из другого отряда. Они шли, не скрываясь, громко о чём-то разговаривая, и, понятное дело, не заметили нас.
— Чуть не попались, — тихо захихикала Инна.
— Ага, — подтвердила другая девочка.
— Ну что, идём дальше? — предложил я спутницам, и когда свет от фонаря вожатых окончательно пропал, мы снова выбрались на широкую тропинку ведущую к пляжу.
Мила снова включила фонарик, и мы ещё более осторожно направились к реке. Однако по пути нам больше никто не встретился, что говорило о том, что сюрпризов больше не будет. Видимо, это были единственные посетители ночного пляжа, что так неожиданно попались нам по пути.
Подойдя к реке, Мила сказала:
— Может, на всякий случай пройдём чуть дальше? Когда приезжали родители, я видела там небольшой пляж, — и махнула рукой куда-то вверх по течению.
Рисковать из нас никто не хотел, и поэтому все дружно согласились. Кстати, я узнал, как зовут третью девочку — Вика. Потому что именно так Инна к ней и обратилась.
Выбрались мы на другой пляж спустя несколько минут и, бросив полотенца на песочек, принялись стягивать с себя одежду. Я тоже сбросил шорты и футболку и уселся прямо на них. Мила и Вика сразу полезли в воду, тихо споря о чём-то меж собой, а Инна, бросив рядом со мной полотенце, села и, прижавшись ко мне, вцепилась в мою руку. Я чувствовал, как она дрожит, но нет, не от холода, а, по всей видимости, в её теле тоже играли гормоны.
— Ребят, — раздался тихий голос кого-то из девчонок со стороны реки, — ну вы чего там сидите, идите к нам, водичка класс!
Мы с Инной переглянулись и тоже пошли купаться. Предварительно я включил фонарик и положил его так, чтобы тот светил туда, где мы купаемся, ибо без него темнота была хоть глаз выколи, и только на той стороне реки кое-где в домах светились окна.
Мы плавали, плескались, а девчонки то и дело нападали на меня со спины и пытались утянуть под воду. Мне приходилось уворачиваться от их шалостей, то и дело хватая каждую то за руки, то за ноги, а то ещё за кое-какие места. Они визжали, но, похоже, что мои прикосновения к их задницам и недавно округлившимся полушариям совсем не смущало. Скорей всего, они и не подозревали ничего, считая всё это обычной игрой. Однако я, с мозгами взрослого парня, но в теле пионера, так не думал и под конец этих развлечений даже словил стояк. Хорошо, что был в воде и девчонки этого не заметили, а так бы по любому случился бы конфуз.
Выбравшись на берег, девушки принялись сушить волосы, которые намокли от плескания в воде, а я слегка обтёрся и опустился на песок, любуясь юными телами в свете фонарика. Когда они закончили свои женские процедуры, все трое сели рядом со мной. Неожиданно Мила задала вопрос:
— Гаранин, а вот скажи, я красивая?
Я с недоумением посмотрел на неё. Ну вот что ей ответить? Скажешь «красивая» — Инна обидится. Скажешь «не красивая» — Мила. «Ох уж эти девчачьи закидоны», — буркнул про себя я. Однако что-то отвечать надо было, и я, собравшись с мыслями, пошутил:
— Не бывает некрасивых женщин, бывает мало водки.
Мою шуточку, понятное дело, из них никто не понял, и они продолжили приставать со своими вопросами.
— А я нравлюсь кому-то из мальчиков в нашем отряде? — теперь уже задала вопрос Виктория.
— Конечно, — весело ответил я.
— И кому же? — не отставала девушка.
— Мишке. Он мне все уши прожужжал, как ты ему нравишься и он жить без тебя не может, — засмеялся я.
— Дурак! — обиделась Вика и даже сделала вид, что отвернулась.
— Да не обижайся ты Вик, — начал я успокаивать девчонку, — это я пошутил, а вот кто кому нравится — мне-то откуда знать, у мальчишек не принято о таком говорить. Понимаешь?
Обида сразу прошла, и она снова хотела было позадавать свои вопросы, но Мила её опередила:
— Может, пойдём обратно в лагерь, а то что-то холодно.
— Вы идите, — ответила той Инна, — а мы с Лёшкой ещё посидим, на звёзды посмотрим, — хотя звёзд на небе я что-то не наблюдал.
— Слушай, — спросил я Инну, когда подружки растворились в лесу, — а как мы пойдём обратно? У нас же даже фонаря нет, а так, пока дотащимся до дырки в заборе, все ноги о корни на хрен переломать можно.
Инна ухмыльнулась и вытащила из-под полотенца ещё один фонарик.
«Вот же блин, предусмотрительная», — подумалось мне. И ведь всё продумала. Впрочем, озвучивать я это не стал.
Заметил, что Инна слегка замёрзла. Ну, понятное дело, ночью сидеть в мокром купальнике, да ещё у реки. Поэтому предложил ей:
— Давай я отвернусь, а ты переоденешься, а то ведь можно заболеть, и потом мне придётся каждый день бегать к ней в медпункт.
Пока я любовался несуществующими звёздами, Инна быстренько стянула с себя купальник и накинула сверху лёгкое платьице в безумный, по меркам моего времени, цветочек. Вообще, как я уже понял, в СССР с красотой и дизайном особо не заморачивались — главное, чтобы было много пожрать и надеть, а как это выглядит, мало кого заботило. «Надо это запомнить, — подумал я, — вдруг пригодится».
Кстати, именно поэтому, как рассказывал отец, в эпоху совка все дети ходили в школу в одинаковой форме. Хотя я где-то читал, что сразу после войны вообще не было смешанных классов — девочки учились отдельно от мальчиков. Я тогда не понимал, почему так было. Да и сейчас, если честно, этот исторический момент для меня — тёмный лес.
Инна уселась рядом, и я ей на плечи накинул ещё и полотенце, а то лёгкий ветерок начинал подниматься с реки. Мы молча сидели, прижимаясь друг к другу, думая каждый о своём. Девчонка окончательно согрелась, а во мне так вообще пожар играл. Даже промелькнула мысль: как же долго ещё ждать совершеннолетия, чтобы уже свободно любить женщин, а не думать, как сейчас, о последствиях. Ведь в это время не принято было в пятнадцать лет заниматься интимом. И не дай бог кто-то узнает — сразу же на тебя обрушится вся общественность с её принципами и моралью. А далее по нарастающей: сначала из пионеров попрут, дальше не дадут нормально учиться, а и на работу более-менее приличную тоже рассчитывать не придётся. Всё это, понятное дело, не совпадало с моими будущими планами на жизнь в это время, поэтому я трезво поставил себе рамки, за которые пока точно заходить не стоило.
А вот Инна, похоже, о последствиях не беспокоилась и спустя несколько минут прижалась ко мне ещё крепче и чмокнула меня в щёчку. Я нежно приобнял её за талию и поцеловал в носик. Та лишь поморщилась, видимо, рассчитывала на что-то большее, а потом прикоснулась своими губами к моим. Целоваться девчонка вообще не умела, да и где ей было этому научиться, впервые влюбившись в парня только тут, в пионерском лагере. Романтика и всё такое. Взвесив в голове все за и против, всё же решил научить её это делать по-настоящему, как взрослые целуются. Подтянул её за упругую задницу ближе и впился, как вампир, в её нежные губы, проникая языком сквозь них. Сначала ей не понравилось, но, видимо, распробовав вкус настоящих поцелуев, принялась повторять за мной. Сосались мы долго, времени я, понятно, не засекал, но никак не менее получаса, пока не заболели губы. Она отстранилась от меня, вся красная и тяжело дыша, поправила растрёпанные волосы и, легонько толкнув меня в грудь, уложила на песок. Сама легла рядом, опустив голову на плечо. Мы молчали. Она что-то рисовала пальчиком у меня на груди, а я пялился в небо, стараясь гнать от себя грязные мысли. Не хотелось вот так испортить жизнь девочке в таком раннем возрасте, хотя мой молодой организм требовал совершенно другого.
— Леш, а можно у тебя кое-что спросить, только сразу пообещай, что ответишь честно, — неожиданно для меня задала вопрос лежащая рядом Инна.
— Ну, спрашивай, — безразлично пожал плечами я.
— Нет, — помотала она головой, — сначала пообещай, что не соврёшь.
— Хорошо, — вздохнул я. — Обещаю, что не буду тебя обманывать. Так нормально? — поинтересовался я и посмотрел ей прямо в глаза.
— Нормально, — кивнула она и продолжила. — Лешка, а я тебе нравлюсь?
«Вот ведь», — улыбнулся я молча одними губами, — «о чём же ещё может спрашивать неопытная девочка, так, только про „любишь — не любишь“», — подумал я.
— Очень нравишься, — решив не расстраивать девушку, ответил я и поднялся с песка.
— Правда? — глядя на меня снизу вверх, прошептала она.
— Правда, — ответил я. — Идём в лагерь, смотри, уже светать начинает.
И действительно, темнота постепенно отступала, а всё ещё серое небо с тёмными тучками начинало медленно светлеть.
— Ты тоже мне нравишься, — встав передо мной, сказала она и нежно чмокнула в губы.
— И правда, надо уже идти, — согласилась Инна, посмотрев, как темнота постепенно начала рассеиваться, — а то поймут, что нас нет, и такой шухер вожатые поднимут, — засмеялась она, и мы принялись собирать вещи, валявшиеся на песке.
До дыры в лагерном заборе мы добрались в считанные минуты, так как принялся накрапывать мелкий дождик, от чего пришлось ускориться. Только возле забора мы с Инной остановились, и она, обхватив мою шею руками, нежно чмокнула меня в губы. А потом мелкими перебежками по территории пионерлагеря мы всё же добрались до своих палат. Все спали, и я всё через то же приоткрытое окно очутился в палате. Скинув обувь, я, не раздеваясь, укутавшись в одеяло, моментально заснул.
Опять тот же сон. Вполне себе такой реальный. Семья, одноклассники, друзья во дворе, ещё какие-то дети. Всё это кружилось, словно кадры в кино, сменяя один другой. Мне даже почудилось, будто услышал бабушкин голос, строгий такой, где она просила меня сбегать на улицу и выбросить мусор. Хм… Может, это просто сон? Всё ненастоящее? Да кто ж его знает? Сознание это чудит или ещё что? Из царства Морфея меня буквально выкинул горн. Чёртов горн, мать его! Да кто же это придумал будить детей этой адской трубой каждое утро? Я хотел спать. Ну вот правда, глаза разлепить удалось с трудом, хорошо, что я был уже одет и мне не пришлось спросонья одеваться. Сбросив одеяло, я сунул ноги в сандалии и поплёлся умываться, кляня в голове этот чёртов лагерь, ранние подъёмы и даже детей, что так громко галдели, умываясь холодной водой.
После водных процедур я наконец-то пришёл в себя. Спать, безусловно, хотелось, но не так уже критично. Дождик, мелкий, надоедливо накрапывал, он не способен был промочить одежду и был скорее похож на мокрый туман или что-то в этом роде. На улице от этого похолодало, и я поспешил в тёплую палату, не желая мёрзнуть. На построение перед завтраком все дети стояли в куртках. Вожатая, чтобы не терять время, просто пересчитала нас по головам и скомандовала топать к столовой.
Увидел Инну — бодренькую, с румянцем на щеках. Она улыбнулась мне уголками губ и, словно смутившись, стыдливо отвела взгляд. Я ухмыльнулся, представив, какие мысли сейчас роятся в её миленькой головке, и сунул руки в карманы шортов. Почему-то именно сейчас я даже похвалил себя за то, что ночью не перешёл ту самую грань, когда девочки становятся девушками. А мне хотелось, нижняя часть мозга просто требовала, но не будь я тем, кем когда-то был, то обязательно бы воспользовался минутной слабостью девчонки. А теперь что? Ну, целовались… И что тут такого? — стоя думал я, когда из размышлений услышал тихий девичий шёпот у себя в ухе.
— Гаранин, — сказала Мила, непонятно откуда появившаяся за моей спиной.
— А правда, ты хорошо умеешь целоваться? — тихо спросила она, чтобы никто не услышал.
— Хочешь попробовать? — буркнул я и повернулся.
— Ну… — загадочно протянула Мила.
— Когда будешь готова, подходи, преподам тебе мастер-класс по поцелуям — кстати, первый урок бесплатно, — улыбнулся я своей фирменной улыбочкой, от которой девушка слегка поплыла.
— Мастер что? — не поняв уточнила она.
— Мастер-класс, — повторил ещё раз я.
— А… — задумчиво акнула Мила, делая вид, что сообразила, о чем идет речь.
Пока все отряды завтракали, в центре столовой вышел директор и сделал объявление:
— Ребята, — сказал он, — до конца смены осталось всего несколько дней, и мы планировали провести «Зарницу» уже завтра, но, как вы сами видите, погода неожиданно подвела нас, поэтому всем пионерам завтра разрешаю заниматься своими отрядными делами. Все всё поняли? — спросил он, глядя на нас.
— Да, — нестройно ответили дети.
— Тогда всем приятного аппетита, — сказал он и куда-то поковылял, оставив всех обдумывать его слова.
Я почему-то подумал, что пионеры расстроятся, но, похоже, им было вообще наплевать. Они восприняли новость об отмене «Зарницы» удивительно спокойно, будто и не ждали этого события вовсе. Некоторые даже обрадовались возможности заняться своими делами, а не участвовать в этой игре.
После завтрака из-за дождя нас оставили сидеть в палатах. В такую погоду заниматься чем-то на улице было совершенно невозможно. Тем более что дождь ещё усилился, и по дорожкам между домиков текла вода.
Взбив подушку, я упал на свою кровать и попытался заснуть под разговоры мальчишек — это было сделать сложно. Один парень рассказывал историю, когда он отдыхал в другом лагере.
«У начальника лагеря был малинник, — говорил он, — и караулила всю эту вкуснятину большая, злая собака. Мы в обед проходили по всем столам с тарелкой и собирали кости для собачки. Высыпали ей, и пока собачка кушала, мы обчищали малинник. Ох и орал потом директор на собаку!» Все вокруг засмеялись, представив эту картину.
Были ещё какие-то истории, но их я уже не слышал, потому что просто уснул.
Разбудил меня Мишка, тряся за плечо.
— Лёха, вставай! — громко кричал он. — На обед пора!
Я открыл сонные глаза и сначала не понял, что от меня хотят, а потом быстро оделся. Мы выскочили наружу как раз в тот момент, когда отряд только начал строиться.
Как обычно, разделившись по парам, мы с речовкой отправились обедать:
Раз, два — три, четыре!
Три, четыре — раз, два!
Подкрепиться всем нам нужно!
На обед идём мы дружно!
Открывайтесь шире двери,
Мы голодные, как звери,
Нас покормят повара,
Прокричим мы им: «Ура!»
Нам еда полезна будет,
Силы новые разбудит.
Станем все мы силачами,
Настоящими орлами! — громко орали дети.
А дождь всё не заканчивался…
К вечеру небо слегка прояснилось, и робкие лучики закатного солнца пробились сквозь рассеивающиеся облака, озаряя всё вокруг тёплым золотистым светом.
Пока все занимались кто чем, я быстро натянул кеды и отправился на стадион. Я и так пропустил несколько дней тренировок, и теперь нужно было срочно наверстать упущенное. Бежать стало заметно легче, чем в самом начале, хотя лужи всё же мешали набрать нужную скорость. Постоянно приходилось их огибать, чтобы не промочить ноги.
Когда я закончил комплекс упражнений на турнике, снова начал моросить дождь. Делать было нечего, и я поспешил обратно, пока погода окончательно не испортилась.

----------

Глава 12

Глава 12
Следующие несколько дней тянулись неимоверно долго. Небо затянуло серыми тучами, и с утра до вечера шёл мелкий противный дождик. Лишь несколько раз под вечер его будто на время выключали, и все дети с надеждой мечтали, что вот завтра можно уже будет нормально погулять, поиграть в футбол да и просто снять надоевшие всем куртки. Но надежды были напрасными — наутро небо снова затягивало серой пеленой, и всё начиналось сначала. По вечерам в клубе крутили кино, что хоть как-то скрашивало будни пионеров, изнывающих от безделья.
И вот наконец-то дождь закончился, как, впрочем, и смена в лагере. Именно сегодня был последний день второй смены, и физрук с ещё несколькими вожатыми готовил на поляне недалеко от стадиона прощальный пионерский костёр. Всё было сырое от несколько дней подряд лившего дождя, и мужики искренне переживали, что не получится просто так разжечь всю ту гору дров, что они натаскали из леса. Однако днём солнышко всё же немного подсушило дровишки, и уже вечером все отряды собрались на это традиционное пионерское мероприятие.
Повара из столовой притащили здоровенную кастрюлю с горячим чаем и пару столов оттуда же. На улице было зябко, и все с удовольствием подходили к столу, чтобы налить себе чаю в гранёные стаканы, стоявшие рядом.
Вокруг костра лежали брёвна — импровизированные скамейки, на которых разместились дети вместе с вожатыми. С другой стороны костра кто-то играл на гитаре, и детский хор голосов подпевал незатейливые слова песни.
Мы с Мишкой сидели и попивали чай, который он принёс и для меня тоже.
— Лёх, — спросил мой приятель, — ты на третью смену поедешь?
— Что-то нет у меня желания, — безразличным голосом произнёс я. — Не моё это, Мишка, ходить ежедневно строем в туалет, вставать каждое утро по команде и ещё много чего. Мечтаю я, знаешь, о чём? — спросил я его.
— О чём? — запыхтел Михаил и внимательно посмотрел на меня.
— О море, мой друг, о море. Представляешь, лежим мы с тобой на острове, тёплый белый песочек, вокруг пальмы, солнце, и красивые девушки приносят нам холодный лимонад и мороженое, сколько хочешь. И никаких тебе утренних подъёмов на зарядку и прочей ерунды. Просыпайся во сколько захочешь, ложись спать во сколько захочешь, и никто тебе не указ. Улавливаешь мысль?
— Так разве бывает? — пожал Мишка плечами.
— Бывает, мой друг, бывает, — тихо сказал я. — Только не в это время и не в этой жизни.
Появившаяся из темноты фигурка Инны приблизилась к нам и спросила, прервав наши с товарищем мечты:
— Что обсуждаете, мальчики? Не помешаю? — и, немного нас отодвинув друг от друга, уселась прямо между нами.
— Мечтаем, — тихо вздохнул я. — А у тебя то есть мечта? — спросил я её.
— Хочу дожить до того времени, когда в нашей стране построят коммунизм, и все люди будут счастливы, — отрапортовала она на одном дыхании.
Я хмыкнул:
— Как ты себе это представляешь?
И она выпалила какую-то пафосную чушь с поразительной уверенностью, нисколько не смущаясь. Голос её звучал торжественно, когда она произносила все эти заученные когда-то фразы о равенстве, братстве и светлом будущем, где все будут сыты и счастливы.
«Эх, девочка, — улыбнулся я своим мыслям, — знала бы ты, что такое невозможно с точки зрения человеческой психологии! Всегда среди равных найдётся тот, кто немного ровнее и хитрее», — впрочем, озвучивать я свои мысли не собирался — ни к чему это, да и, по правде говоря, опасно в это время.
— А ещё я хотела бы посмотреть, как будут жить люди через пятьдесят лет, — добавила Инна. — Хоть одним глазком бы…
— Я тоже, — задумчиво поддакнул Мишка, — книжку одну читал недавно, там на Англию напали марсиане на огромных треножниках. Они лучами всех сжигали и ещё ядовитым газом травили всё живое. Пушки против них были бессильны — и все подумали, что это конец. Но обычные микробы… их, всех этих марсиан, того, — и он провёл пальцем по горлу, скривив рожу. Мы дружно засмеялись — уж больно забавная гримаса у него получилась.
Так мы и сидели у костра, уместившись втроём на одном бревне — я, Инна и Мишка. Стемнело. Костёр, вокруг которого бегали и водили хороводы пионеры, завораживал. Я долго молчал, глядя на пламя, а потом просто не выдержал. Слишком много было на душе.
— Слушайте, — начал я тихо. — Я вам одну дикую тайну расскажу. Только вы не смейтесь и никому не болтайте. Поклянитесь.
Они переглянулись, кивнули. Мишка даже поднял руку, как на пионерской линейке.
— Представьте… книгу. Огромную, на весь мир. И в ней всё на свете: как сделать радио, как вылечить насморк, биографии всех писателей, все фильмы, все песни, карты любых городов… И представьте, что эту книгу может читать каждый человек на Земле. Сидит у себя дома и листает страницы.
— Это же как библиотека имени Ленина? — неуверенно спросила Инна.
— Точно! — вдруг оживился я. — И это ещё не всё. А теперь представьте, что к этой книге есть… почтовые открытки. Мгновенные. Написал другому человеку вопрос — и он через секунду уже отвечает. Даже если он в другом городе. Или… в другой стране.
Мишка аж подавился чаем, а его очки съехали на нос.
— Прямо как телеграф? — уточнил толстяк.
— Ну типа того, — махнул головой я.
— И ещё представьте… кино, которое раз в неделю показывают, ты сам можешь на экране в любой момент посмотреть или послушать песню любого артиста, и он будет петь для тебя одного. Или посмотреть документальный фильм, например, как делают машины на заводе в Америке. Или… тот же урок по физике, если что-то не понял.
— На каком экране? — сузила глаза Инна. — Как в телевизоре?
— Ну… ну, на похожем. Только плоском, как тетрадный лист, и его можно носить с собой. Или держать на ладони.
Воцарилось молчание. Мишка что-то бубнил про плоский телевизор, пытаясь представить его себе. Инна смотрела на меня пристально, как будто искала во мне признаки сумасшествия.
— И как же эта… штука называется? — наконец спросила она.
Я глубоко вздохнул. Сейчас будет самое сложное.
— Это называется… Сеть. Всемирная паутина. Или, проще, Интернет. Это как… невидимая паутина из проводов и радиоволн, которая опутала всю планету и соединила все книги, фильмы, фотографии и музыку в одно целое.
— И там все друг с другом говорят? — прошептал Мишка, но в его голосе слышалось недоверие.
— Со всеми, кто захочет. Учёный из Новосибирска может за минуту поговорить с учёным из… ну, из Англии. Школьник может найти друга в другой стране и переписываться с ним хоть каждый день. Как по переписке в «Пионерской правде», только в тысячу раз быстрее и проще.
Они сидели заворожённые. В их глазах я видел непонимание технических деталей, но они были им и не нужны. Они ловили суть: идею связи, идею знания, доступного каждому.
— Здорово… — протянул наконец Мишка. — Это как в фантастическом романе Ефремова.
— Это точно коммунизм, — добавил он.
Я горько усмехнулся про себя: «Нет, Миш, это называется капитализм в его самой продвинутой фазе. Но тебе этого сейчас не объяснить».
— В общем, — поспешно закончил я, чувствуя, что зашёл слишком далеко, — это всё фантастика, конечно. Может, когда-нибудь лет через сто и придумают. Я просто… в книжке одной читал. Западной. Запрещённой. Так что вы вообще ничего не слышали, поняли?
Мишка сбегал и ещё налил чаю уже нам троим, его волновали более насущные проблемы.
— Лёх, а там в этом твоём будущем… пельмени вкусные делают?
Я рассмеялся: — Ещё какие, Миш. Ещё какие… И лимонад. И даже борщ.
Ночь окутала лагерь. Костёр весело потрескивал, отбрасывая причудливые тени на наши лица. Мы сидели, погружённые в свои мысли, когда из темноты появилась Мила с гитарой в руках.
— Лёшка! — улыбнулась она. — Я там гитару попросила на время. Подумала, может, споёшь что-нибудь?
Я немного смутился от неожиданности.
Сразу возник вопрос: а что петь-то? Из песен моего времени не нашёл ни одной, чтобы потом не оправдываться за слова… Вспомнил батю. Он любил в машине послушать песни своей молодости и частенько ставил их мне, когда возил меня в спортшколу. Только слова бы вспомнить… Мы тогда с отцом вместе подпевали его любимым артистам. Ну как подпевали? Мы просто орали слова песни, никого не стесняясь. Особенно мне нравилась одна, которую и в это время можно спеть… Подкрутив колки на слегка расстроенном инструменте, я взял первые аккорды и запел:
«Там, где клён шумит над речной волной, говорили мы о любви с тобой…»
Услышав звуки музыки, меня со всех сторон обступают ребята из отрядов, а также вожатые и воспитатели. Инна гордо сидит и всем своим видом показывает остальным девочкам, мол, это мой молодой человек, и если кто-то сунется не в свой огород, то горько пожалеет. Впрочем, меня такое поведение только забавляет.
Вот ведь, нашлась собственница, — подумал я. — Прямо собака на сене какая-то. Интересно, на что она рассчитывает? Ну, поцеловались пару раз — и что из этого? Она же обычная малолетка, коих в этом лагере пруд пруди, да и посимпатичнее есть представительницы. Мне что теперь, ещё три года ждать, пока она подрастёт? Вот уж нет. Эту нашу вожатую Марину я бы склеил ещё в начале смены, вот только что-то долго привыкал к новому телу да и местным реалиям. Но не беда, скоро я покину этот лагерь, а там свобода. Я даже зажмурился от этих мыслей, что лезли в голову, пока я развлекал малолеток.
Закончив петь, я попытался вернуть гитару Миле, но все вокруг зашумели, прося спеть ещё чего-то.
«Вот же неугомонные детишки, — зло подумал я, глядя на стаю пионеров. — Настойчивые какие!»
Опять встал вопрос: что же им спеть? Вспомнил ещё одну песню своего детства. Ударил по струнам и запел: «Она любит пугливую речь, аппликацию леса в реке вертикальной, её почерк машинный, наскальный, её профиль, как сон тишины».
Дети разом притихли. Стихи абсолютно отличались от того, что звучало из радиоприёмников в это время. Они казались просто набором слов, и я, кстати, никогда даже об этом не задумывался. Мне казалось, что и так вроде всё понятно, о чём песня. И вот только сейчас, произнося слова этой песни, до меня наконец-то начало доходить, каким же полуфабрикатом кормила эстрада моего времени. Ну а что? Пипл хавает, — подумал я, начиная петь куплет:
«Ты узнаешь её из тысячи, по словам, по глазам, по голосу», — повернул голову и увидел глаза Марины Александровны, нашей вожатой. Они были словно с какой-то поволокой, а по задумчивому лицу стало сразу понятно, что она в данный момент находится где-то очень далеко, в своих девичьих грёзах.
«Её образ на сердце высечен, Ароматами гладиолуса», — закончил я петь припев не отрывая взгляда от вожатой. Она, похоже, заметила, что я как бы делаю вид, что пою эту песню ей, и немного смутилась. Не знаю, покраснела ли она, так как при свете костра это было сложно разглядеть. Но, скорей всего, именно так оно и было, потому что она сделала вид, будто смотрит куда-то в сторону, на макушки стоящих вокруг пионеров.
«Ну ладно», — улыбнулся я про себя, — «проверим тебя на целомудренность, снежная королева» — и продолжил петь песню с дебильным текстом:
Она любит речные часы,
Позывные дождя в полутёмной беседке,
Осень тянется в запертой клетке
Долго-долго, до самой весны.
Вожатая не сдавалась. Хотя искоса и бросала заинтересованный взгляд в мою сторону, делая вид, что следит за порядком. Однако я видел, как та нервно мнёт поясок своего летнего платья. Тут я решил совсем обнаглеть, да так, чтобы Инка заревновала. Поднялся с гитарой и ещё громче запел:
'Ты узнаешь её из тысячи,
По словам, по глазам, по голосу,
Её образ на сердце высечен,
Ароматами гладиолуса…'
На «гладиолусах» я уже стоял возле неё, и наши взгляды встретились. Я подмигнул вожатой и улыбнулся, но не потому, что мне было смешно или я хотел поиздеваться над девушкой. Нет. Просто вспомнил ещё одну песню.
Поправив ремень от гитары и откашлявшись, снова запел, глядя пристально в глаза Марины:
'Льёт ли тёплый дождь,
Падает ли снег —
Я в подъезде против дома
Твоего стою…'
Эту песню, как оказалось, знали практически все пионеры, и кто как мог, подпевал мне, хоть многие и не попадали в ноты. Мишка со своим звонким голоском тоже не отставал от всех, старательно хлопал в ладоши и пританцовывал на месте.
Когда песня закончилась, зрители этого маленького концерта захлопали в ладоши. Я картинно поклонился три раза и вернул Миле гитару. Больше петь не хотелось, да и не шло больше ничего на ум по правде говоря. Пионеры обиженно загудели, понимая, что концерт окончен. А я что? Я не нанимался веселить публику, поэтому, не обращая внимания на недовольных, просто сел рядом с Инной.
Девушка откровенно была на меня зла. Как же так? Я пел песни и не для неё? Этого она мне не готова была простить и, демонстративно толкнув меня, она встала и ушла, гордо задрав нос. Ну так, собственно, именно этого я и добивался. Не было у меня никакого желания продолжать наши, хоть и пока сопливые, отношения после пионерского лагеря. А портить девке жизнь не хотелось. Так что лучше сразу порвать, так сказать, малой кровью и забыть навсегда, тем более, как я понял, учиться она в другой школе и вообще не из нашего с Мишкой района.
Мой приятель недоуменно смотрел на эту картину, не понимая, что происходит. «Совсем ребёнок ещё», — мелькнула мысль. Пока его ещё мало заботят все эти выкрутасы отношений с девушками, да и сомневаюсь, что в его голове даже присутствуют такие мысли.
— Лёх, а чего она убежала-то? — глядя вслед Инне, поинтересовался Мишка.
— Не знаю, — ответил я. — Может, на что-то обиделась? Кто этих девчонок поймёт?
— Так ты ж вроде ничего такого не делал? На что тут обижаться-то? — не отставал он, кряхтя, поднимаясь с бревна.
— А мне-то откуда знать? — решил прекратить этот разговор, принялся отнекиваться я.
— Ну и дура, — пробурчал Михаил и понёс сдавать пустые стаканы из-под чая.
Когда на противоположной стороне костра вновь зазвучала гитара, народ, что толпился рядом, понемногу стал рассасываться. Остались лишь какие-то две девчонки со второго отряда и Мила. Те были совсем малолетками и, видимо, надумав себе что-то там, не решались подойти, что не скажешь про Милу. Девушкой она была смелой, да и выглядела не на свои пятнадцать, а как бы не на все восемнадцать. Впрочем, она и личиком была не хуже, чем та же Инна, и у кого-то из парней вполне могла вызвать интерес. Однако я-то понимал, что это такая же малолетка, как и та, с которой я только что порвал, поэтому, когда она присела рядом и принялась чуть больше дозволенного в это время прижиматься своей грудью, размера так третьего, навскидку, я не проявил к ней никакого интереса. Да и на хрена мне наступать на одни и те же грабли второй раз. Не хочу!
Она было попыталась завести со мной какой-то разговор, но я, сославшись на то, что пойду чайку попью, отправился вслед за Мишкой. В глубине души я понимал, что поступаю с ней немного грубо, но не хотел давать ей ложных надежд. Потом будут слёзы и сопли, а оно мне надо?
Возле стола с чаем я не обнаружил своего приятеля и, постояв, подождав его пару минут, решил сходить в кустики по-маленькому, так как до сортира бежать было далековато, а несколько кружек с чаем уже какое-то время давали о себе знать.
Оглядевшись по сторонам, в какие лучше кусты забуриться, выбрал направление и быстрыми шагами пошёл в их сторону. Однако, судя по девичьим голосам, там и без меня кто-то справлял нужду, и мне пришлось немного поменять направление. Пробираясь в темноте к дальнему краю лагерного забора, я внимательно прислушался — вокруг действительно было пусто. Я стоял и поливал забор, рисуя на нем невидимые буквы и кайфуя от наслаждения, потому что за то время, что шарохался по кустам, ища место, где отлить, чай всё сильнее и сильнее давил на мочевой пузырь.
— Вот это, мазафака, как же хорошо! — громко брякнул я, не ожидая, что меня кто-то подслушивает.
Однако каково же было моё удивление, когда голосом Марины Александровны кто-то из темноты неожиданно спросил:
— Кто здесь?

----------

Глава 13

Глава 13
От испуга я чуть не наделал в штаны. «Твою ж мать», — пронеслось в голове. Сквозь тёмные заросли я различил мерцание фонарика. Стараясь двигаться бесшумно, я обошёл по кругу кусты и обнаружил вожатую Марину. Она сидела спиной ко мне на бревне напротив той самой дыры в заборе, что вела к реке. Её плечи вздрагивали, и было ясно — она плачет.
Я тихонько приблизился, осторожно положил руку на её плечо и негромко произнёс:
— Марина Александровна, что случилось? Кто вас обидел?
Она вздрогнула от моего прикосновения и медленно повернулась ко мне. Её глаза были влажными от слёз, а в их глубине читалась обида.
— Опять ты, Гаранин, — с горечью в голосе всхлипнула она.
— Так что случилось-то? Почему вы плачете? — мягко спросил я, стараясь не давить на неё.
Но она лишь молча уткнулась лицом в колени, и её плечи задрожали от рыданий. Я осторожно присел рядом на бревно, чувствуя себя беспомощным, не зная, чем ей помочь. Какое-то время я сидел молча, наблюдая, как она плачет. Не зная, что сказать, я просто положил руку ей на плечо и прижал её к себе, нежно гладя по волосам. Она продолжала плакать, но постепенно её рыдания стали тише.
Наконец, я не выдержал и спросил ещё раз:
— Марина Александровна, — более настойчиво произнёс я, — рассказывайте, что случилось. Вы можете мне довериться. Я никому не расскажу.
Её голова оторвалась от моего плеча, она подняла взгляд на меня, и, разразившись новыми слезами, произнесла:
— Он бросил меня…
Женские слёзы всегда вызывали у меня раздражение. Я был убеждён, что это не более чем манипулятивный инструмент, которым женщины пользуются, чтобы добиться своего. Сколько раз я попадался на эти уловки в прошлом — и не сосчитать. Каждый раз я сам себя наказывал за минутную слабость, но всё равно продолжал вестись.
Однако нынешняя ситуация разительно отличалась от всего, что было раньше. Те барышни в моём прошлом искали исключительно материальные выгоды: дорогие подарки, брендовые вещи, роскошные развлечения. А здесь передо мной сидела юная, неопытная девушка, искренне страдающая от душевной боли.
В её случае не было ни детей, ни общего имущества — ничего, что могло бы усложнить ситуацию. Подумаешь, расставание! Тысячи людей проходят через это каждый день. На курортах такие истории случаются постоянно: люди встречаются, наслаждаются обществом друг друга, а потом расходятся, сохранив лишь тёплые воспоминания.
Но сейчас передо мной была настоящая драма. Маринка, похоже, по-настоящему влюбилась. «Эх, молодость», — подумал я, продолжая бережно обнимать её и гладить по голове. В её возрасте всё воспринимается настолько остро, что даже маленькое расставание кажется концом света.
Однако сейчас мои циничные мысли казались мне неуместными. Не время было рассуждать о женских уловках — девушке требовалась поддержка, а не мои философские размышления о природе женских слёз. В конце концов, не имело значения, что происходило в моём прошлом — сейчас передо мной сидела та, которой было больно и обидно.
— Марин, — я осторожно потряс её за плечо, — расскажи хоть, кто тебя обидел?
Она подняла на меня заплаканные глаза и выдохнула имя обидчика:
— Олег.
— Олег? — переспросил я. — Это тот, который приезжал, когда мы купались?
Она кивнула, и губы её снова задрожали.
— Да брось ты! — не удержался я, переходя на «ты». — Он и мизинца твоего не стоит! Ты посмотри на себя, кто ты и посмотри на него.
— А кто я? — неожиданно спросила она, и в её взгляде промелькнул настоящий интерес сквозь слёзы.
— Ты, Марина, — королева, — сказал я с той искренней восторженностью, на которую только был способен. — Самая красивая вожатая в лагере, да что там — во всём городе! Я не шучу. Таких красавиц, как ты, ещё поискать надо! — напропалую врал я.
— А он кто? — Да ни кто, так, пустое место. Ни кожи, ни рожи — обычный самовлюблённый придурок. И стоит ли такой прекрасной девушке плакать из-за какой-то обезьяны в теле человека?
— Я тебе по секрету кое-что скажу, только никому ни слова, договорились? — спросил я, наклонившись к ней.
Она снова согласно закивала головой, с интересом глядя на меня.
— Я бы сам на тебе женился, честное слово! Только возрастом пока не вышел. К сожалению! — развёл руками я.
Девушка не смогла сдержать смех, её лицо озарилось улыбкой.
— Вот так прямо и взял бы меня в жёны? — уже по-детски улыбаясь, спросила она.
— Конечно! — уверенно ответил я. — Или ты сомневаешься? Хочешь, поклянусь пионерским галстуком? Или идём к памятнику Ленину — я прямо при нём и поклянусь.
Марина уже и думать забыла про Олега, что бросил её, и, заливаясь смехом, вытирала платком слёзы.
— Поговорила с тобой, и прямо на душе полегчало, — призналась она с облегчением. — И правда, с чего я так расстроилась из-за этого идиота? Не хочет после лагеря встречаться — и ладно! Найдётся ещё не один кавалер! — громко высморкавшись в платок, она окончательно взяла себя в руки.
— Конечно, найдётся, — поддержал я её. — И не один. Только в следующий раз выбирать надо тщательнее, а не очертя голову.
— Я думала, что хорошо его знаю, — задумчиво произнесла она. — И решила попробовать. Он казался мне неплохим человеком, даже нравился немного. Но теперь-то я понимаю — это была не любовь. А слёзы… Да что слёзы — просто обиделась, не ожидала от него такого свинства.
— Спасибо тебе, Алексей, — тепло произнесла Марина, убирая платок в карман платья. — Ты пришёл, поддержал свою вожатую, дал мне выплакаться и пожалеть себя. — Пора уже идти, — мягко добавила она, глядя на часы. — Завтра рано вставать, да и отбой скоро.
Она нежно провела рукой по моим волосам и, слегка приобняв, звучно поцеловала в щёку.
— Идём, — позвала она, пока я пытался осознать, что это сейчас было.
— Иду, — недовольно поплёлся я за вожатой, мысленно крутя в голове предстоящие хлопоты.
Смена закончилась, а дел ещё невпроворот. Надо успеть собрать чемодан, разложить вещи, проверить, всё ли на месте. А утром… Утром, как обычно, поднимут чуть свет. И ведь не отвертишься — таковы тут эти грёбаные правила распорядка.
После отбоя лагерь и не думал спать. Дети, словно заводные, носились от палаты к палате с зубной пастой. Странная традиция, не правда ли? Мальчишки и девчонки с азартом охотились друг за другом, пытаясь напакостить.
Как потом выяснилось, никому из ребят не удалось осуществить свой план. Вожатые, прекрасно знакомые с этой давней традицией пионерских лагерей, неусыпно следили за своими подопечными. Они несли дежурство всю ночь, регулярно сменяя друг друга.
Наша палата тоже планировала присоединиться к этой «охоте», но к двум часам ночи энтузиазм поутих. Один за другим ребята начали засыпать, и вскоре в палате раздавалось только дружное сопение уставших за день подростков.
Утро встретило нас настоящей суматохой. Вожатые внимательно следили за тем, как дети упаковывают чемоданы и рюкзаки, стараясь ничего не забыть. В это время у практически всех родителей была такая фобия — подписывать вещи ребёнка. Мне, честно говоря, это казалось очень странным поначалу, но сейчас, проверяя пустую палату, вожатые находили кем-то оставленные или позабытые вещи, то владельца найти не составляло труда.
Последний завтрак в лагере прошёл в особой атмосфере. Ребята отчётливо понимали: всё, смена завершена! Больше никаких уборок территории, надоевшей всем зарядки и прочей шагистики. В этот день все выглядели бодрыми и весёлыми. После завтрака отряды, словно по негласной команде, дружно встали и в унисон прокричали благодарственную речовку: «Спасибо нашим поварам за то, что вкусно было нам!», а затем все разошлись по своим палатам готовиться к долгожданному отъезду.
В палате ребята уже снимали грязное постельное бельё, запихивая его в наволочки. Получившиеся импровизированные мешки они относили к комнате вожатой. По дороге мальчишки не упускали возможности огреть друг друга этими самыми мешками, превращая всё в весёлую игру.
И вот наступил тот долгожданный момент, когда к лагерю стали один за другим подъезжать автобусы. А спустя несколько минут появилась милицейская машина с люстрой на крыше. Нас тут же всех построили, и, схватив свои пожитки, отряд направился на посадку.
— Лёха, ты соскучился по родителям? — спросил Мишка, надевая свой рюкзак на плечи.
Я кивнул, не желая поднимать непростую для меня тему. Если меня кто-то спросит, не думал ли я, как отмотать всё назад, то отвечу: думал каждую чёртову ночь. Головой-то я понимал, что, скорее всего, в том родном для меня мире я, скорее всего, погиб, но от осознания такой несправедливости увидеть снова своих предков мне хотелось ещё больше.
Не знаю. Может, в этом мире получится встретить своего батю — однако, насколько я помнил, он только должен был родиться через четыре года. Про маму я вообще молчу, она-то у меня была моложе отца лет так на десять. Ну, допустим, увижу я их — и что скажу: «Привет, я ваш сын?» Даже сейчас в моих фантазиях это выглядит смешно.
А представляете, что скажут на это мои бабушка с дедушкой, к которым я чисто гипотетически приду и сообщу такую новость? Назовут придурком? Отправят лечиться? Или ещё что-то? Гадать даже не надо, ибо ничем хорошим это не закончится.
Впрочем, у меня есть ещё несколько лет, чтобы подготовиться и придумать план такой вот странной встречи. Но пока ничего толкового в голову не приходит. Авось подрасту за это время, поумнею и уже соображу, как действовать.
В той жизни я читал несколько книг про попаданцев, хотя такая литература мне не очень-то заходила. Больше нравилась фантастика про космос, фэнтези, ну или литруха — куда же без неё.
Так вот, о чём я: читая те книги, я даже не обращал внимания на то, что главные герои, попадая в другой мир, редко думают о тех, кого они больше никогда не увидят. Сейчас я веду речь о родителях.
Допустим, попал ты в век так девятнадцатый, и что? Вряд ли дотянешь полторы сотни лет, чтобы ещё разок увидеть своих родных. В данном случае мне ещё, скажем так, повезло — есть шансы, хотя везением в определённом смысле это назвать можно только с большой натяжкой.
Лишь теперь, уже в этом мире, я начал понимать, как был не прав! Ведя разгульный образ жизни ещё в прошлом мире, в один момент я отдалился от матери с отцом, хотя те делали всё для того, чтобы их сыночка был доволен. Молодой был, бестолковый. Хотя так себе оправдание.
От моих депрессивных раздумий отвлёк Мишка.
— Лёх, — спросил он, — вы с Инной поругались что ли? Всё утро она на тебя как-то странно смотрит и не подходит. Я поздоровался с ней, а она только нос задрала и прошла мимо, — пожаловался на неё мой приятель.
— Ну, типа того, — лениво буркнул я. — Ретроградный Меркурий, сейчас в сложных отношениях под влиянием Венеры из-за квадратуры Луны. Понимаешь? — усмехнулся я, делая умный вид.
Мишка смотрел на меня ошарашенно, не понимая, что за набор заклинаний я сейчас произнёс. Его круглые очки аж блеснули от удивления, но он быстро пришёл в себя и продолжил гнуть свою линию:
— Может, подойдёшь к Инне и поговоришь с ней? — не отставал он, тряся меня за рукав.
— Ага? И знаешь, что она со мной сделает? — спросил я, перехватывая чемодан поудобнее.
— Чего? — снова не понял Мишка, хлопая глазами.
— А того, вырвет мне кое-что! — выпучив глаза до предела, я уставился на очкарика.
— Руки? — пролепетал он, слегка побледнев.
— И руки тоже! — зловеще прошептал я, и подмигнул.
— Тогда я сам пойду и спрошу у неё, — обиделся Мишка и отвернулся.
— Ну, как говорится, флаг тебе в руки и барабан на шею, — бросил я ему, едва сдерживая усмешку.
«Лучше бы ты не лез к ней сейчас», — подумал я, глядя ему вслед. — «Или она тебе тоже что-то оторвёт.»
Так и вышло, хотя и без членовредительства. Та, похоже, просто послала его, не желая ничего объяснять любопытному очкарику.
Дальше он снова пристроился возле меня, то и дело недовольно пыхтел и что-то бурчал себе под нос.
«Это друг мой, — жизнь пронеслась в голове мысль. — Она и не таких наивных дурачков прогибала. Куда тебе с ней тягаться-то?»
За всеми этими событиями мы потихоньку дошли до автобусов. Это были те самые знаменитые «Икарусы», которые я когда-то видел в советских старых фильмах. А тут вот они, новенькие, чистые, но всё равно для меня они выглядели как-то убого.
Как оказалось, чемоданы нужно было сдавать в какой-то рядом стоящий грузовик, где в кузове стоял здоровый детина и ловко рассовывал по углам пожитки пионеров. А ведь я точно помню, когда в своё время ездили на соревнования в автобусе, то свои вещи мы пихали именно в него, в багажное отделение самого автобуса. Тут пока ещё не додумались, скорее всего, сконструировать что-то похожее. Совок, как говорил мой батя, тут много чего сделано через одно место.
Впрочем, настроение было приподнятое. Всё же еду на вольные хлеба, да впереди ещё целый месяц каникул. И поэтому буквально через мгновение я бросил думать о всякой ерунде вроде багажного отделения и поспешил в автобус занять себе и Мишке место возле окна, пока мои соотрядовцы хлопают ушами. Как говорится, кто раньше встал, того и тапки.
Поспешив к автобусу, где возле входа в него стояла вполне себе счастливая Марина Александровна, я услышал:
— Лёшка, залезай быстрей, пока места свободные есть, — она потрепала меня по волосам своей нежной ладошкой.
Я ловко запрыгнул в салон автобуса, который до сих пор был лишь наполовину занят, и устроился у окна. На соседнее место бросил свою панаму — вроде как занял место для Мишки. Специально обозначил для бестолковых, что свободных мест нет.
И каково же было моё удивление, когда на занятое мной для Мишки место пристроила свой зад обиженная Инна, швырнув мне на колени мой головной убор. Села и молчит. И даже не смотрит на меня. «Вот же коза обидчивая», — подумал я, и в это же время в автобусе появился ничего не понимающий Михаил.
Он что-то хотел сказать Инне, но та гаркнула на него: «Типа свободных мест до фига, выбирай любое!» Тот сразу и сдулся. Однако сел недалеко от нас и уткнулся носом в окно. Я тоже отвернулся от девчонки и смотрел, как пионеры закидывают свои шмотки в грузовик. Ну а что ещё делать-то, когда вместо добродушного толстячка сейчас приходится сидеть с разъярённой малолеткой, которую ещё вроде как культурно послал.
Долго сидеть и глазеть в окно мне не дали. Ну, как не дали? Инна просто ткнула меня локтем в бок, когда колонна автобусов тронулась, выезжая на дорогу.
— Ты чего? — обернувшись к девушке, спросил я.
— Ничего! — фыркнула она, демонстративно отвернувшись и скрестив руки на груди.
— Хочешь поговорить? — я сделал паузу, глядя на её скептическое выражение лица.
Инна закатила глаза и сделала такую физиономию, будто с кем тут вообще можно говорить. Однако, помолчав минуту, всё же кивнула:
— Хочу.
Где-то вдалеке, со стороны лагеря, до сих пор слышен гимн пионеров: «Взвейтесь кострами», — орут динамики…
— Говори тогда, не томи! И вообще, зачем ты Мишку-то обидела? Он тут при чём? — спросил я, пристально глядя на неё.
— Ну, в общем… — неуверенно начала она. — Ты мне нравишься.
«Ну, это я и так знаю», — подумал я.
— И что? — спросил я вслух.
— Что значит «что»? — недовольно спросила девушка, нахмурив брови.
— Инна, Инночка, успокойся, — я осторожно погладил её по руке, стараясь не разозлить ещё больше. — Тут всё не так просто, как кажется. Ты же хочешь встречаться со мной после лагеря, так ведь?
— Конечно, да! — кивнула она, но уже чуть мягче.
— Погоди, вот подумай сама. У твоего дома какое ближайшее метро?
— Проспект Вернадского, — ответила она, всё ещё не понимая, к чему я веду.
— А мы на Первомайской живём. Догнала, какая штука выходит? — развёл я руками.
— Гаранин, что за странные словечки у тебя — «догнала»? — строго, почти как учительница, бросила она. — Говори нормально!
— Инка, ты что, действительно не врубаешься, что мы живём с тобой в разных концах города? — уже разозлился на неё я. — Ты что, решила, будто я буду кататься к тебе каждый день на метро туда и обратно? Поверь, пройдёт неделя или две, и эти поездки задолбают. Сечёшь?
— Да пошёл ты, Гаранин! — бросила она и, освободив Мишкино место, уселась с кем-то из девочек сзади автобуса.
«Ну, слава богу», — подумал я, — «чего ещё ждать от влюблённой дурочки». Некрасиво, конечно, и я это понимаю — вот так бортануть девчонку, а что делать-то? Надеюсь, когда-нибудь она меня поймёт. А может, и нет. Скорее всего, уже через месяц и вспоминать не будет. Впрочем, я тоже. Знаю я себя. Сколько вот таких же было в моей прошлой жизни? Пройду мимо и не узнаю, и даже имени их не вспомню.
— Миха, — позвал я своего дружка, — место свободно, иди.
Толстяк посмотрел по сторонам и, обнаружив, что Инна освободила его место, радостно пересел ко мне.
— Ну что, поговорили? — спросил приятель, теребя пуговицу на рубашке.
— Ну, типа того, — ответил я, закрывая окно занавеской — солнце так и норовило ослепить меня.
— И чего она сказала? — не унимался Мишка, в его глазах читалось любопытство.
— Сказала, чтобы шёл я куда подальше, — усмехнулся я, — мол, наши дорожки разошлись, как в море корабли, и всё в таком духе. — Да ладно тебе раскисать! — хлопнул я его по плечу. — Сколько ещё девчонок у нас с тобой будет, устанешь считать!
Мишка, ещё совсем зелёный в любовных подвигах, только молча кивнул, в знак солидарности с моими словами.
— Вот станем в этом году комсомольцами, и держитесь, комсомолочки! — подмигнул я ему. — Мы с Мишкой идём на охоту за вашими сердцами!
Колонна автобусов наконец добралась до МКАД. Я уставился в окно и рассматривал пролетающие мимо незнакомые мне улицы Москвы времён СССР. Для меня всё было в диковинку. После той современной, чистой и вылизанной тысячами дворников столицы окружающая действительность казалась мне каким-то сюрреализмом.
Город был каким-то серым — без рекламных баннеров и неоновых вывесок над магазинами и кафе. Лишь редкие плакаты с вождём мирового пролетариата да транспаранты вроде «Слава КПСС», попадавшиеся по пути, немного оттеняли общее однообразие.
Автобусы петляли по улицам в сопровождении милицейских жигулей с мерцающей люстрой на крыше. Дети принялись петь какие-то пионерские песни и махать в окна проезжающим мимо автомобилям. Некоторые из автомобилистов бибикали детям в ответ, приветствуя нашу колонну, и учтиво пропускали нас на поворотах. Тут совсем другие люди, более добрые и воспитанные, что ли, чем те, где я когда-то впервые родился. Совершенно посторонние люди улыбались, завидев нашу процессию, и даже махали руками. Прямо мир во всём мире. Машин по меркам моего времени на дороге практически не было. Какие-то нелепые трамваи и автобусы сновали туда-сюда, перевозя пассажиров.
Покружившись по улицам города ещё четверть часа, мы свернули в проходную огромного завода, и колонна из автобусов, выстроившись в один ряд, замерла. Родители, которые уже давно ожидали нашего приезда, с радостными улыбками и криками устремились навстречу своим отдохнувшим и загорелым детям.
Дети повскакивали со своих мест и махали, завидев своих родных через окно. Я тоже стоял у окна и искал глазами в толпе своих новых родителей. И вдруг увидел маму…

----------

Глава 14

Глава 14
Мама тоже заметила меня и энергично замахала руками, знаками показывая выходить из автобуса. Она стояла в своём любимом цветастом платье, которое подчёркивало её стройную фигуру. Волосы были уложены в аккуратную причёску, а на лице играла улыбка, от которой на её щеках появлялись милые ямочки.
Когда наконец-то нас выпустили из автобуса на улицу она бросилась ко мне с объятиями, а отец сдержанно улыбнулся, пожимая руку. Они не подозревали, что их сын — это уже не совсем их сын. Что в этом теле живёт человек из будущего, мажор, привыкший к совершенно другой жизни.
— Лёшенька, как отдохнул? — щебетала мама, поправляя на мне мятую рубашку.
— Хорошо, мам, — ответил я, стараясь не выдать своих истинных чувств.
Всё, поехали домой? — сказала мама, взяв меня за руку.
— Подожди минутку, мам, — сказал я и направился снова к автобусу.
Марина всё ещё стояла у дверей и ждала, когда дети и родители разойдутся. В форме пионерки, но такой уже слегка взрослой, она походила на персонажа ролевых игр. Ну, тех, когда женщины переодеваются в костюмы разных школьниц, медсестёр и прочих женщин-кошек. А тут вот пионерка. Её соблазнительная фигурка в этом образе откровенно манила меня. Эх, где мои семнадцать лет, почему-то вспомнилась песня Владимира Высоцкого… Я бы эту прелестницу прямо не снимая пионерского галстука… Хотя о чём это я? До такого в это время, похоже, ещё никто не додумался. Вот же я извращенец, даже стыдно стало, правда, совсем немного. Чуть-чуть.
Я подошёл к ней и сказал:
— Спасибо вам, Марина Александровна, за то, что вытащили меня тогда из реки, за прекрасное время, проведённое этим летом в вашей компании, и передайте, пожалуйста, Инне, чтобы она не обижалась на меня. Знаю, знаю, вы с ней сёстры, она мне об этом сама говорила. Вроде всё. Ну и до свидания, — протянул я ей руку, — надеюсь, когда-нибудь ещё встретимся.
Она пожала в ответ мою руку и, как в прошлый раз, взъерошила волосы на моей голове своей мягкой ладошкой.
— Хороший ты мальчик, Лёшка, никто ведь не догадался из отряда подойти и попрощаться с вожатой, а ты вот единственный додумался. Береги себя и давай дуй к родителям, — улыбнулась девушка, — а то они уже заждались тебя.
«Ну, насчёт мальчика ты, конечно, Марина, погорячилась, — подумал я. — А вот хороший или плохой — в этой жизни, похоже, тебе узнать это не суждено». Впрочем, я не стал озвучивать свои пошлые мысли, а просто подмигнул ей и зашагал обратно к маме.
Дорога до метро заняла совсем немного времени. В вагоне пахло маслом и металлом, люди сидели плотно прижатые друг к другу. Я смотрел в окно на проносящиеся мимо станции, пытаясь осознать своё новое положение.
«Как же всё изменилось», — думал я, наблюдая за простыми советскими людьми. Здесь не было ни смартфонов, ни интернета, ни даже половины тех удобств, к которым я привык. Но в то же время в их глазах читалась какая-то особая искренность, которой так не хватало в моём времени.
Отец заметил моё задумчивое состояние:
— Что-то ты притих, сын. Всё в порядке?
— Да, пап, просто устал немного после лагеря, — ответил я, отводя взгляд.
Мама тут же засуетилась:
— Конечно, устал! Дома отдохнёшь, я тебе компотик приготовлю.
Компотик… В моём времени даже слово это звучало как-то по-детски наивно. Но сейчас оно вызывало странное тепло в груди. Может, не всё так плохо в этом времени?
Поезд остановился на нашей станции. Выйдя из метро, я вдохнул тёплый летний воздух и понял — обратного пути нет. Теперь мне предстоит научиться жить в этом мире, сохранив при этом себя.
«Ну что ж, Алексей Гаранин, начинаем новую жизнь», — мысленно произнёс я, следуя за родителями по не знакомой мне улице.
Наконец-то мы до дома. Мама открыла дверь в квартиру, и я замер на пороге.
— Проходи, сынок, не стой на пороге! — мама мягко подтолкнула меня в спину.
Я переступил порог и оказался в небольшой прихожей. Старые обои, потертая вешалка, зеркало в деревянной раме — всё это казалось таким чужим и в то же время таким настоящим. Пахло чем-то родным, знакомым — кажется, домашним уютом и свежестью только что вымытых полов.
— Лёшенька, ты иди пока в свою комнату, посиди там, а мы с бабушкой пока что-нибудь сообразим на стол, — сказала мама, открывая дверь передо мной. Письменный стол у окна, книжные полки вдоль стены и кровать с синим покрывалом. У изголовья тумбочка с настольной лампой, а рядом — старинный, словно из музея, приёмник на деревянных ножках.
— Я тут у тебя немного убралась. — появилась в дверях бабушка, улыбаясь.
— Да, бабуль, спасибо, — ответил я, стараясь скрыть волнение.
Она была невысокой, с добрыми глазами и морщинами у рта от постоянной улыбки. Седые волосы собраны в аккуратный пучок, на носу — очки в тонкой оправе.
— Мы там с мамой готовим тебе сюрприз, — сказала она, — через десять минут позовем тебя на кухню. Жди.
— Хорошо, — согласился я, и присел на край кровати, делая вид что собираюсь немного поваляться.
Бабушка кивнула и тихо вышла, прикрыв за собой дверь.
Когда бабушка ушла, мой взгляд невольно упал на письменный стол. Подошёл к нему. Под толстым стеклом лежали несколько календариков. Я аккуратно приподнял стекло и начал рассматривать их один за другим. На одном был изображён космонавт на фоне звёздного неба, на другом — красивые пейзажи Урала, третий пестрел изображениями редких птиц. Все они были свежие, в смысле этого 1970 года. Покрутив их, снова сунул под стекло и начал обследовать содержимое выдвижных ящиков.
В первом лежали тетрадки, ручки, карандаши, линейка и циркуль. Всё такое простое, без тех электронных гаджетов, к которым я привык в будущем. Во втором ящике обнаружились конверты, марки, несколько фотографий в целлофановых пакетах. На одной из них был изображён я сам, только помладше, с пионерским галстуком на шее. На другой — вся семья на фоне кремлёвских стен.
Третий ящик хранил книгу Фенимора Купера в потрёпанном переплёте. Я достал её, провёл рукой по обложке. Открыл первую страницу и погрузился в чтение.
— Лёша, — голос отца раздался за дверью так неожиданно, что я чуть не выронил книгу, — мама с бабушкой зовут тебя к столу.
— Иду, пап! — крикнул я в ответ и оставил незакрытую книгу на синем покрывале кровати.
Я вошёл на кухню и замер на мгновение. Вся семья в сборе сидела и ждали только меня. На столе уже стояли тарелки с уже налитым супом, от которого поднимался еле заметный пар. Пахло лавровым листом и жареной картошечкой. На столе выстроились в ряд малосольные огурчики, розовые помидоры и тарелочка с тонко нарезанным сыром.
— Ну, садись, Лёш, не стой столбом, — улыбнулась мама, подвигая мне свободный стул. — Суп остынет.
Отец, словно факир, откуда-то из-под стола вытащил запотевшую бутылочку «беленькой» и налил себе в рюмочку. Он произнёс незамысловатый тост — за мой приезд — и, закусив огурчиком, тоже принялся за суп. На второе нас ждала сковорода с румяной жареной картошкой, щедро перемешанной с хрустящими кусочками сала.
Ну а кульминацией семейного обеда, конечно же, стал торт. Отец, уже слегка раскрасневшийся от выпитого, с важным видом принялся развязывать бечёвку на коробке и аккуратно разрезать это произведение кондитерского искусства, раскладывая каждому по кусочку на тарелку. Мама в это время разливала по кружкам крепкий, душистый чай.
Кстати, это был тот самый, настоящий «Киевский» торт — не чета бледным подделкам, которые в моё время продавались в каждом супермаркете.
В этот момент раздался звонок в дверь.
— Это, наверное, Ирочка вернулась! — воскликнула бабушка и поспешила открывать дверь.
На пороге кухни вслед за бабушкой показалась соседка, тётя Зина, которая привела Ирку, мою младшую сестру.
Тётя Зина оказалась невысокой женщиной тридцати лет, с мягкими, женственными формами. На ней было лёгкое ситцевое платье в мелкий цветочек, которое изящно облегало фигуру. Светло-русые волосы, уложенные мягкими волнами, красиво обрамляли лицо, подчёркивая его привлекательные черты. В её светло-карих глазах, обрамлённых длинными ресницами, светилась приветливость и искренность, а на щеках играл здоровый, естественный румянец.
— Ой, а у нас торт! — радостно воскликнула Ирка, заметив на столе куски торта. Она уже было ринулась к столу, намереваясь сорвать с лакомства красивую розочку. Однако мама, заметив её порыв, мягко остановила сестру и отправила ту мыть руки.
Младшая сестра была всё такой же, какой я увидел её впервые в лагере. Всё та же неугомонная девчушка лет пяти, с россыпью непослушных волос пшеничного цвета. На ней красовалось нарядное платьице в мелкий цветочек, слегка помятое после прогулки на каруселях. Его пышный подол, украшенный оборочками, игриво развевался при каждом её движении.
— Ой, Зиночка, проходи, садись с нами! — засуетилась мама, но соседка лишь замахала руками. Она вежливо отказалась от приглашения за стол, сославшись на тесноту, но мама настояла, чтобы та взяла с собой хоть кусочек.
— Бери, Зин, не обижай, — уговаривала она её. — Такой торт вкусный, муж за ним три часа в очереди простоял. И, не слушая её возражений, она ловко отрезала щедрый кусок, переложила его на чистую тарелку и вручила соседке. Та, немного смущаясь, но с благодарностью приняла гостинец.
Тётя Зина ещё раз тепло поблагодарила маму за угощение и, наконец, ушла.
Ирка, устроившись на коленях у отца, нетерпеливо вертелась, в предвкушении сладостей. А я, сидя за столом, с интересом наблюдал за своей новой, но такой дружной семьёй.
За столом царила атмосфера праздника. Все с удовольствием угощались тортом. Бабушка аккуратно отламывала кусочки вилкой, а мама, держа на коленях сестру, делила свой кусок с ней.
Отец потянулся было снова к бутылке, чтобы плеснуть себе ещё рюмку, но мама увидела его манёвр и строго сказала:
— Олег! Мы же договаривались! — с укоризной глядя на мужа.
Отец смущённо улыбнулся, пытаясь оправдаться:
— Да я только чуть-чуть… Для аппетита…
— Никакого «чуть-чуть»! — мама была непреклонна. — И так уже сидишь красный, незачем перегибать палку.
Отец, поджав губы, отодвинул пустую рюмку.
Видно было, что он немного обиделся, но спорить не стал. А мама, смягчившись, потрепала его по плечу:
— Ну что ты, Олежек, завтра головушка будет бо-бо, я же о твоём здоровье забочусь.
Постепенно праздничная трапеза подошла к концу. Мама принялась убирать тарелки со стола и складывать их в раковину. Бабушка тем временем собрала всю оставшуюся еду в глубокую тарелку и убрала её в холодильник.
Глава семейства, заметно захмелевший от выпитого, с трудом перебрался с кухни в комнату и устроился на диване. Он достал газету «Правда», пытаясь сосредоточиться на чтении, но не прошло и пяти минут, как он уже крепко спал буквально без задних ног.
Вскоре из комнаты, где расположился батя, раздался громкий храп. Мама с бабушкой, заглянув на минутку в комнату, не смогли сдержать улыбки при виде спящего отца и, посмеиваясь, вернулись к своим делам.
Я было тоже хотел пойти в свою комнату, поваляться с книгой, но мама, вытирая руки полотенцем, остановила меня на пороге.
— Лёш, будь другом, сбегай в «Восход», — сказала она, сунув мне в руку рубль и авоську. — Возьми полбуханки чёрного и кирпичик белого, да на завтра молока, пакет.
— На сдачу купи себе мороженое, только ешь не быстро, а то горло заболит, — строго предупредила она меня.
«Восход», как я понял, был единственным магазином в двух кварталах. Собственно, это я узнал у какой-то тётки, спросив, как до него пройти.
Возвращался домой я уже с полной авоськой, из которой торчала булка хлеба и белел треугольник молочного пакета. На углу нашего дома, у старой покосившейся будки, курили трое. Они были немного постарше, и я даже не обратил на них внимания.
— О, Гаранин! — крикнул один из них, вставая с корточек и убирая в карман семечки. — Чего это такой важный, идёшь — не здороваешься?
Я попытался пройти молча, лишь кивнув, но они разом двинулись мне навстречу, перекрыв узкую дорожку между гаражами.
— Деньги есть? — без всяких предисловий спросил коренастый парень в потёртой куртке.
— Нет, — буркнул я, чувствуя, как напрягаются мои кулаки, сжимающие ручки авоськи.
— Не гони, — подошёл вплотную первый, что окликнул меня. — Мамка тебе только на хлеб дала, что ли? И мелочи не осталось? Выворачивай карманы, или мы тебе сейчас поможем, — сказал он, и вся троица дружно заржала.
В их глазах не было даже злобы — лишь скука и вошедшая в привычку наглость. Где-то внутри меня вскипела ярость — не столько от страха, сколько от унижения. Я никогда не был уличным бойцом, но в том, прошлом мире я усвоил одно важное правило: когда тебя, вот так прижимают к стене, нельзя показывать свой страх.
— Отвали, — процедил я сквозь зубы, глядя ему прямо в лицо, стараясь не выдать своего волнения.
На секунду в его взгляде мелькнуло недоумение — такого тона от тихого школьника он явно не ожидал.
Рожа хулигана исказилось от злости — его авторитет был поставлен под сомнение при всех.
— Ты чё там чушок вякнул! — хрипло выпалил он и сделал шаг вперед.
Его первый удар, широкий и размашистый, пришёлся по воздуху рядом с моим ухом. Я инстинктивно отшатнулся, но споткнулся о край асфальта и едва не упал. Однако внутри меня что-то холодное и чёткое щёлкнуло — страх мгновенно сменился ледяной яростью.
Отбросив в сторону авоську, я понял — теперь пути назад нет, и был готов идти до конца. Не хватало ещё того, чтобы каждый встречный-поперечный вот так, прямо возле дома, пытался отжимать у меня деньги. А вот хрен вам, ясно.
Когда он замахнулся снова, я не отступил, а, напротив, стремительно сократил дистанцию, ворвавшись в пространство прямо перед ним. Его кулак просвистел над моим плечом, и я мгновенно воспользовался этим моментом. Ловко перехватив его вытянутую руку, сделал резкий рывок на себя. Он потерял равновесие и тяжело навалился на меня. Я не стал бить его кулаком в голову — слишком высок риск сломать руку. Вместо этого, используя инерцию его движения, я провёл точный, хлесткий удар ребром ладони по шее, чуть ниже уха.
Раздался глухой, влажный звук. Хулиган охнул, его глаза широко раскрылись в немом шоке, а на лице отразилась нестерпимая боль. Он мгновенно отпустил меня, схватился за шею и, давясь хриплым, клокочущим кашлем, медленно осел на корточки. Его подельники застыли в немом оцепенении, не в силах поверить в происходящее.
— Эй! Ты что творишь⁈ — Кабздец тебе, понял? — взвизгнул самый младший из них.
А вот коренастый парень в потрёпанной куртке уже действовал. Его лицо перекосило злобой. Он оглянулся, увидел рядом груду битого кирпича у забора, нагнулся и схватил первый попавшийся обломок — тяжёлый и угловатый. Время словно замедлилось. Я увидел, как его рука отводится назад для замаха, попытался среагировать, отпрыгнуть, но ноги будто вросли в асфальт.
— Получай, ганд*н! — прорычал он, с ненавистью сверкнув глазами.
Кирпич, опрокинувшись в воздухе, описал короткую дугу. Я инстинктивно пригнул голову, но было поздно. Раздался глухой стук, который я скорее почувствовал, чем услышал. В виске вспыхнула ослепительная белая вспышка боли, а за ней — оглушительная, всепоглощающая тишина. Мир накренился, поплыл, и асфальт неожиданно мягко и стремительно понесся мне навстречу.
Последнее, что я успел заметить, прежде чем темнота накрыла с головой, — это испуганное лицо того первого хулигана, смотрящего на меня снизу вверх, и чей-то перепуганный, срывающийся голос:
— Ты что, с ума сошёл⁈ Ты ж его убил!
Перед глазами расстилается ослепляющая белизна — ровный потолок больничной палаты. Мысли с трудом собираются в кучу. Во рту — противная сухость, перемешанная с горечью. Голова пульсирует тупой болью, словно кто-то методично бьёт молотком по вискам.
«Надо же, так подставиться!» — злился я на себя. «Кирпичом по башке… Вот же суки, найду вас каждого и угандошу, только попадитесь мне…»

----------

Глава 15

Глава 15
Осторожно прикасаюсь к голове — нащупываю бинт. Всё сходится… Что-то неприятно покалывает в локте — капельница. С трудом поворачиваю голову — боль даёт о себе знать, но вполне терпимо. Взгляд упирается в стену, выкрашенную в бледно-зелёный цвет масляной краской. Палата как в какой-то провинциальной больнице.
— О, пришёл в себя? — бодро произнёс врач, подойдя ко мне в сопровождении медсестры.
Его пальцы ловко ощупали мою голову.
— Сотрясение есть, но не критичное, — констатировал врач после осмотра. — Жить будешь, но ещё несколько дней придётся полежать, — улыбнулся он своей шутке.
Некоторое время лежу, устремив взгляд в стену. Постепенно, стараясь не делать резких движений, поворачиваю голову в противоположную сторону. На соседней кровати сидит молодой парень лет двадцати пяти — на нём только штаны от пижамы в полоску и растянутая майка-алкоголичка. Наши взгляды встречаются — он пристально смотрит на меня, не отводя глаз.
— Ну что, очухался? — спрашивает весело он, поправляя скомканное одеяло.
Я медлю с ответом, внимательно разглядывая незнакомца. Худощавое, но крепкое телосложение — сразу видно спортсмена. Черты лица слегка резкие, суровые: глубоко посаженные глаза и волевой квадратный подбородок. В районе щиколотки нога закована в гипс, а возле кровати аккуратно прислонены деревянные костыли.
— Что-то вроде того, — с трудом выдавливаю я, чувствуя, как непослушные губы едва шевелятся.
— Ну-ну, — насмешливо бросает он, потирая подбородок. — Твоя матушка так сильно переживала, прямо сердце разрывалось от жалости.
— Хоть бы глоточек воды… — шепчу я пересохшими губами.
С огромным трудом отбрасываю одеяло, заставляю себя приподняться и медленно устраиваюсь на краю кровати, свесив ноги.
«Вот это да, похоже, сотрясение нешуточное», — мелькает в голове.
К моему удивлению, мой сосед словно этого и ждал. Он стремительно поднимается, ловко подхватывает костыль и, опираясь на него, молча направляется к тумбочке. Через мгновение в его руке уже зажат наполненный водой гранёный стакан.
Всё как в старом кино, чисто советский антураж.
Жадно пью воду.
— Спасибо, — бормочу я, возвращая стакан и машинально наклоняюсь чуть вперёд.
И тут же жалею об этом — в голову словно раскалённую спицу ввинтили, пронзая мозги насквозь.
— Болит? — заботливо интересуется он, словно мы давно знакомы.
— Да, немного, — отвечаю я уже более внятно.
— А знаешь, матушка у тебя — замечательная женщина, — сказал он. — Она столько слёз пролила, пока ты тут без сознания валялся. Все глаза выплакала, честное слово.
— Меня, кстати, Игорем зовут. Игорь Зотов, — представился мой сосед по палате.
— Приятно познакомиться, — ответил я, протягивая ему руку. — Лёха.
— А что с ногой случилось? — спросил я, бросив взгляд на его гипс.
— Да так, — приподнял он сломанную ногу, — на тренировке маленько перестарался. Я, кстати, за наш завод играю в футбол.
— Серьёзно? — удивился я. — И что теперь дальше будешь делать?
— Да как, — в его глазах словно потух огонёк. — Команда у нас сильная, на городских соревнованиях выступаем. Без меня как-нибудь справятся. А мне придётся пропустить этот сезон, наверное…
— А что то за завод? — спросил я. — Честно говоря, я сначала даже не врубился. Это как играть за завод? В моё время такого вроде не было. Были спортивные школы, куда отбирали самых талантливых детей. Да что говорить, я же сам в такой учился, когда спортом занимался. Впрочем, я не стал уточнять этот момент. Мало ли что?
— За механический, — с гордостью ответил Игорь. — У нас там футбольная секция и почти все ребята из команды работают на нём.
— Понятно, — кивнул я и уже собирался было прилечь, но он так увлечённо начал рассказывать о тренировках, матчах и своих футбольных достижениях, что я невольно заслушался.
Когда медсестра меняла мне капельницу, в палату вошёл мужчина в милицейской форме.
— Здравия желаю, старший лейтенант Михайлов, — чётко произнёс он, приложив руку к фуражке. — Мне необходимо задать несколько вопросов Алексею Гаранину, — уточнил он, заглянув в свою папку.
— Товарищ лейтенант, пациенту нельзя волноваться. У него серьёзная травма головы, — засуетилась медсестра.
— Понимаю, — ответил он, но его взгляд оставался твёрдым и деловым. — Но заявление есть, и я обязан зафиксировать показания потерпевшего.
Я попытался привстать, но головокружение заставило меня снова опуститься на подушку.
— Лежи спокойно, — строго приказала медсестра. — Никаких вопросов, товарищ лейтенант. Приходите позже, когда врач разрешит. Мы сообщим в отделение, когда пациент будет готов.
Лейтенант неохотно убрал блокнот.
— Ну хорошо, — согласился он. — Тогда мы вызовем его повесткой в отделение. Показания снять нужно будет в любом случае.
— Честь имею, — сказал он, козырнув всем присутствующим на прощание, и вышел.
Медсестра ещё раз напомнила мне о необходимости соблюдать постельный режим.
Как только медсестра вышла из палаты, плотно закрыв за собой дверь, мой сосед тут же повернулся ко мне.
— Ну, рассказывай, — начал он негромко, подавшись вперёд. — Что у тебя случилось-то? Раз уж сама милиция вот так к тебе приходит…
Я помолчал немного, собираясь с мыслями.
— Да так… — ответил я уклончиво. — Вляпался в историю.
— Да ладно тебе, — подбодрил меня Игорь. — Я же вижу, дело серьёзное. Может, помощь нужна какая?
Я вздохнул, понимая, что он не отстанет.
— В общем, иду я из магазина… — начал я неохотно. — Стоят трое типов. Слово за слово — кирпич в голову. Открываю глаза — я здесь.
— Кстати, а сколько я здесь без сознания валялся? — спросил я, пытаясь сменить тему разговора.
Он поправил чёлку, которая съехала ему на глаза, и ответил:
— Кажется, пару дней. Меня только вчера привезли, а ты уже тут лежал под капельницей.
Дверь палаты тихо приоткрылась, и на пороге появилась мама. Её лицо, почти лишённое косметики, выглядело немного усталым. В глазах читалась настоящая боль и тревога.
— Алёшка, — прошептала она, и слёзы, не удержавшись, покатились по её щекам. — Ты как, сынок? Как себя чувствуешь?
Она сделала шаг вперёд, словно хотела броситься ко мне, но остановилась, словно боясь потревожить.
Я почувствовал, как ком подступает к горлу. Видеть маму такой расстроенной было невыносимо.
— Мам, да всё нормально, — постарался произнести я как можно бодрее. — Доктор сказал, жить буду.
Мама осторожно смахнула слёзы с глаз, поставила на стул хозяйственную сумку и осторожно присела ко мне на кровать. Её взгляд был полон тревоги, пока она внимательно осматривала меня.
— Я тебе покушать принесла, — тихо произнесла она.
Мама снова встала и начала доставать содержимое сумки. Первым появилась миска с котлетками.
Следом — три небольших зелёных груши. А в конце — что-то, завёрнутое в фольгу. Как позже оказалось, это были пирожки от бабушки с ягодами и повидлом.
— Мам, меня немного подташнивает, — признался я, поморщившись. — Котлеток сейчас совсем не хочется, но, может, яблоки попробую погрызть… — И не переживай ты так, — поспешил успокоить я её, стараясь говорить бодрее. — Здесь, знаешь, кормят просто замечательно! — соврал я, понятия не имея, что на самом деле подают в столовой.
— Кашей на воде? — скептически подняла бровь мама. — Будто я не знаю, какая тут еда! Тебе обязательно нужно набираться сил. Каникулы-то скоро, промелькнут — и не заметишь. А потом в школу надо будет, а ты пока…
Её голос предательски дрогнул, но она быстро взяла себя в руки, стараясь не показывать своего беспокойства.
Как только мама уходит, я все котлеты отдаю своему соседу по палате. Аппетита всё равно нет. Зато яблоко, к моему удивлению, уплетаю как не в себя, и от этого у меня даже настроение слегка поднимается.
Ближе к полудню меня осмотрел невропатолог. Он диагностировал сотрясение — не фатальное, рефлексы практически в норме. Теперь голову украшает аккуратно зашитая рана после столкновения с кирпичом. В общем, подфартило — отделался лёгким испугом.
Сказал, что выпишут меня дня через три, и после повторного осмотра я поеду домой. Я даже обрадовался: в уютной домашней обстановке куда приятнее, чем в больничных стенах. Официальный диагноз звучал как «ретроградная амнезия». В моей ситуации это был не приговор, а подарок судьбы. Я старательно уклонялся от расспросов о своём прошлом, но врач оказался тем ещё зубром медицины и раскусил меня на раз-два. Теперь у меня есть железное алиби не помнить ни знакомых, ни тем более школьную программу.
Каждое утро начинается одинаково — с прикосновения иглы от капельницы. Жидкость стекает по пластиковой трубке, а я лежу, наблюдая за капельками. Медсестра несколько раз в день даёт мне какие-то таблетки. Круглые белые, похожие на анальгетики, жёлтые — витамины и ещё мелкие пилюли. После них на меня накатывает жуткая сонливость. Глаза сами собой закрываются, мысли становятся тягучими, как мёд, и я проваливаюсь в полудрёму.
Спустя трое суток меня наконец-то выписывают. Самочувствие вполне удовлетворительное, но мама всё равно решает забрать меня сама.
Что ж, это хорошо, что она здесь — я даже не знаю адрес собственного дома, и это я не про амнезию. Просто когда в тот день вышел за продуктами, даже не сообразил посмотреть на название улицы и номер дома.
Мама ловит такси, и мы садимся в «Волгу-21» светло-серого цвета с шашечками и оленем на капоте.
Такси плавно трогается с места. Мама устраивается на заднем сиденье рядом со мной, заботливо беря меня под руку и крепко держа, чтобы меня не укачало.
— Осторожнее на поворотах, пожалуйста, — обращается она к водителю. — У мальчика сотрясение.
Водитель, крепкий мужчина лет пятидесяти, оборачивается через плечо:
— Не волнуйтесь, дамочка. Ехать недалеко, доедем с ветерком, но обещаю аккуратно.
— Спасибо, — улыбается мама. — А вы давно на «Волге» работаете?
— Да уж пятый год пошёл, — отвечает таксист. — Машина надёжная, хоть и старенькая. Зато какая красавица! Загляденье.
Вскоре такси тормозит у знакомого подъезда. Водитель помогает нам выйти, придерживает дверь.
— Приехали, выходим, — говорит мне мама, — спасибо большое, — обращается она к водителю.
В этот момент у подъезда появляется бабушка. Увидев нас, она всплескивает руками:
— Ну наконец-то приехали! Я уж волноваться начала — что так долго?
Мы входим в подъезд, и меня сразу окутывает знакомый запах. Бабушка торопливо поднимается по лестнице, придерживая меня под локоть.
— Тише, тише, не спеши, — приговаривает она, — вот мы и дома.
Квартира встречает уютом. В прихожей пахнет свежей выпечкой и чем-то ещё, домашним.
— Проходи, проходи, — хлопочет бабушка, — сейчас тебе чайку налью с малиновым вареньем. Оно как раз от головы помогает. Бабушка хлопочет на кухне, разливая чай по чашкам. Мама расставляет на столе варенье, мёд и румяные пирожки. В воздухе витает аромат малинового варенья и свежей выпечки.
— Ну вот, — улыбается бабушка, — самое оно после больницы то. Пей пей, пока не остыл.
— Как же ты себя чувствуешь, милок? — спрашивает она, внимательно глядя на меня.
— Уже лучше, бабуль, — отвечаю я, отхлебывая обжигающий чай.
После чаепития я чувствую, как усталость накатывает новой волной, да и голова немного кружится.
— Пойду, пожалуй, прилягу, — говорю я, вставая из-за стола.
— Конечно-конечно, — кивает бабушка. — Отдохни, милок, отдохни.
В своей комнате я замечаю на кровати книгу. Она до сих пор лежит раскрытой на том самом месте, где я остановился. Устраиваюсь поудобнее, подкладывая подушку под спину. Беру её в руки и начинаю читать. Постепенно слова расплываются перед глазами, и я погружаюсь в полудрёму.
Внезапно тишину разрывает звонок в дверь. Мама появляется в дверях моей комнаты:
— Лёш, к тебе Лена Лосева пришла.
Я безразлично пожимаю плечами, и не понимаю, кто такая Лена и какого хрена ей вообще от меня надо.
В комнату врывается девушка с двумя косичками и очками на милом носике.
— Привет! Ну ты и напугал всех, конечно! — тараторит она с порога, как автомат Калашникова.
Я растерянно смотрю на неё. В этот момент даже немного растерялся. О чём мне с ней говорить-то, когда я знаю в этом новом мире только Мишку и слышал краем уха о парочке таких же неудачников, как и мой приятель? Вот, собственно, и всё. А тут врывается какая-то активная барышня и: «Здравствуйте, я ваша Лена».
Она замирает:
— Ты что, меня не узнаёшь? Я Лена, твоя одноклассница! Мы же с тобой с первого класса!
Я делаю задумчивый вид, будто что-то вспоминаю:
— Ах да… Лена. Вспомнил, — сказал я, хотя ни хрена я не вспомнил, но делать нечего, буду импровизировать. Глядишь, она за разговорами и обрисует мне общую картину, как тут жил до меня бывший владелец этого тела.
— Ну вот, — обрадовалась девушка, — тётя Поля, меня он помнит! — похвасталась Лосева.
Мама, стоявшая в дверях, улыбнулась и прикрыла дверь моей комнаты с другой стороны.
— Как ты себя чувствуешь? — ещё раз спросила девушка, опуская свою попу на стул.
— Да получше вроде, — ответил я, пожимая плечами.
— Лен, тут такое дело, — пробормотал я, сделав голос чуть тише. — Мне тут кирпичом по башке внезапно прилетело, вон, смотри, какая блямба на голове, — указал я ей на свою рану. — Так вот, доктора в больнице сказали, что у меня потеря памяти, представляешь. Маму и папу помню, бабушку тоже, тебя вот сейчас вспомнил, ну ещё Мишку Смирнова почему-то тоже. А вот остальное вообще как корова языком слизала. Только знаешь что — никому не говори пока, а то ведь дразнить будут. А память вернётся, так мне главврач пообещал.
Лена застыла с открытым ртом, её глаза округлились от изумления. Очки чуть съехали на нос, но она даже не заметила этого.
— Как… как это — потеря памяти? — пролепетала она, растерянно глядя на меня. — То есть… ты правда ничего не помнишь? Совсем-совсем?
Её щёки начали покрываться лёгким румянцем. Она явно не знала, как реагировать на такую новость.
— Ну… не всё, — уклончиво ответил я, наблюдая за её реакцией. — Кое-что помню, но… не всё.
Девушка подскочила со стула и начала нервно ходить по комнате.
— Ничего себе! — воскликнула она. — А как же… школа?
Она замолчала, видимо, переваривая что-то у себя в голове, а потом сказала:
— Слушай, а может, ты просто… прикалываешься надо мной?
В её голосе была надежда, что всё это — просто шутка. Но, увидев серьёзное выражение моего лица, она окончательно растерялась.
— Вот это да… — прошептала она, поправляя очки. — И что же теперь будет?
— Лен, да успокойся ты, — уверенным голосом остановил её я. — Хватит тут мелькать перед глазами. У меня от твоих метаний голова кружится начинает. Сядь и успокойся. Я же тебе объяснил, что это временно. Могу даже справку из больницы показать, если не веришь. Кто бы меня отпустил, если бы мне напрочь голову отбило? Вот то-то и оно, — закончил я.
— Ладно-ладно, — сказала та и опустилась на стул.
— Лёшка, но как ты экзамены сдавать будешь в десятом классе, если не помнишь всю программу? — не унималась она.
— Лен, у меня целый год впереди перед экзаменами, где-то почитаю, что бы освежить знания, что-то вспомню, а где будет тупик — у тебя спрошу. Ты же поможешь мне? Мы же с тобой того… с первого класса, я имею в виду, — ответил я с надеждой в голосе.
— Конечно, помогу! — тут же согласилась девушка. — Тем более я всегда тебе помогала с английским. И у тебя была четвёрка в девятом классе по инглишу, в отличие от тройки в восьмом, — похвасталась она.
— Кстати, Лен, представляешь, а вот инглиш я, кажется, помню, — с задумчивым видом произнёс я. — Хочешь, спроси меня что-то? Или лучше давай я сам тебе стихотворение прочитаю на английском?
Немного поморщив мозг, я припомнил пару песен из моего бывшего мира и продекламировал ей стихи из песни Уитни Хьюстон «I Will Always Love You». Понятное дело, она практически ничего не поняла, но всё же суть этого стихотворения уловила и теперь сидела на стуле, то бледнея, то краснея от того, что услышала от меня сейчас!
Пауза затянулась. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых бушевала буря непонимания. Лосева стояла, хлопая глазами и не понимая, как тот, кого она столько натаскивала по английскому, вдруг выдал ей стихотворение, которого даже не было в школьной программе. Все привычные шаблоны окончательно рухнули.

----------

Глава 16

Глава 16
— Повтори, — наконец выдохнула она, и в её голосе не было привычных учительских ноток, только искреннее изумление.
— Что это было, Гаранин? Откуда ты это… выучил? — её взгляд всё ещё выражал удивление.
Я сделал максимально невинное лицо, которое только мог изобразить, и развёл руками.
— Лен! В больнице, от скуки просто. Лежал там один мужик, интеллигентный такой, в очках. У него был журнал. Иностранный. Я из любопытства взял полистать, а там это стихотворение. Понравилось, ну я и выучил. От нечего делать. Ты же сама говорила, что, чтобы выучить язык, нужно больше на нём читать. — Честное пионерское!
Я видел, как её взгляд анализирует меня, словно сканер.
— Журнал, — переспросила она, недоверчиво складывая руки на груди.
— Ну да, — безразлично ответил я, словно мы обсуждали погоду или надои молока в соседнем колхозе. — Мы с ним разговорились. Он, кстати, очень интересно про Лондон рассказывал. Утверждал, что бывал там.
Чем больше я врал, тем глубже закапывался. Но остановиться уже не мог. Ложь должна была обрасти хоть какими-то правдоподобными деталями.
— И как назывался этот журнал, позволь спросить? — поинтересовалась девчонка стальным голосом, словно я попал на допрос в КГБ.
Мозг лихорадочно заработал. Нужно было назвать что-то нейтральное, но возможное. Что мог читать «интеллигентный мужик» в 70-м?
— Newsweek, вроде, — выпалил я первое, что пришло в голову из памяти о прошлой жизни.
Она не произнесла ни слова. Лишь медленно подняла брови так высоко, что они почти исчезли под её чёлкой. Затем издала короткий беззвучный фыркающий звук.
— «Newsweek», — протянула она, и в её голосе прозвучал смешок.
— Лёха, да ты настоящий балабол! Помнишь, как в пятом классе ты всем рассказывал, будто твой дед воевал с Наполеоном? А потом выяснилось, что он точил патроны в тылу во время войны.
— Но стих-то я знаю! — упрямо буркнул я, опустив взгляд в пол.
— В том-то и вся загадка! — воскликнула она, хлопнув себя по коленкам.
— Это же не просто «London is the capital of Great Britain»! — воскликнула она. — Как ты, обычный балбес, смог выучить подобное стихотворение всего за три дня в больнице? Да ещё и с таким произношением? У тебя что, способности к языкам вдруг открылись? Или… — она прищурилась, и в её глазах появилось подозрение, — или ты всегда так мог, но притворялся лентяем, чтобы тебя не дёргали?
— Может, и так, — многозначительно пожал я плечами.
— Ага, конечно, — протянула Ленка. — Ладно, можешь не отвечать. Но в школе — ты мне переведёшь это стихотворение всё слово в слово. А то расскажу всему классу и нашей англичанке, что ты втихую только прикидываешься лодырем, а сам неплохо знаешь инглиш.
Она встала, собираясь уходить, но на пороге обернулась.
— Кстати, — сказала она, одарив меня хитрой ухмылкой, — если снова встретишь того «интеллигентного мужика», не забудь попросить для меня какой-нибудь журнальчик полистать. Представляешь, мне тоже стало интересно! — она подмигнула. — Да шучу, успокойся!
Оставив меня в раздумьях, она вышла. Я остался сидеть, погрузившись в мысли о том, как ловко удалось выкрутиться. Ленка не купилась ни на историю с журналом, ни на мои якобы выдающиеся познания в английском. Хотя, глядя на её лукавое лицо, сложно было понять, что у неё на уме. Впрочем, сейчас это уже не имело особого значения.
Вечером с работы вернулся отец. Лицо его было усталым, но, учуяв запахи еды с кухни, оно враз просветлело. Он обнял маму за плечи, потрепал меня по стриженому затылку.
— Ну что, как дела, герой? — спросил он, снимая куртку. — Голова не болит?
— Всё в порядке, — ответил я, и это почти было правдой.
За столом родители болтали о всяких пустяках. Ирка, сидя на коленях у мамы, недовольно ковырялась вилкой в тарелке, почему-то не одобряя кулинарные способности бабушки. Всё по-домашнему и уютно.
После ужина отец, как обычно, подошёл к телевизору и принялся переключать каналы.
— О, «Весна на Заречной улице»! — сказал он и с удовольствием устроился в своём любимом кресле.
Чёрно-белые кадры, знакомые до боли из моей прошлой жизни, теперь не выглядели как киноклассика — просто обычный фильм. Отец с мамой, не стесняясь, иногда подпевали песням из кинофильма, абсолютно не стесняясь друг друга.
Когда закончился фильм, родители отправились спать, уводя с собой сестру. Я тоже направился к себе и удобно устроился на кровати с книгой в руках. Сначала я хотел немного почитать перед сном, но лёгкое головокружение помешало этому намерению. В итоге я решил не мучиться, отложил книгу на тумбочку, погасил свет и почти мгновенно погрузился в сон.
Раннее утро началось с суеты: мама собиралась на работу, а сестра — в детский сад. Внезапный звонок в дверь нарушил утреннюю тишину.
Мама, которая уже почти собралась, поспешила открыть дверь. Её взгляд выражал искреннее удивление при виде незваного гостя. На пороге стоял участковый — его лицо казалось непроницаемым, а в руках он держал какой-то бланк с синим штампом.
— Доброе утро, — поздоровался милиционер. — Лейтенант Скворцов, ваш участковый, — представился он. — Алексей дома? — уточнил милиционер, не обращая внимания на удивлённое лицо мамы.
— Да, дома… — растерянно ответила она. — А что случилось?
— Повестка, — коротко сказал лейтенант, шагнув в прихожую и увидев меня, выходящего из комнаты. Он протянул мне тот самый бланк. — Явиться сегодня к 14:00 на допрос к следователю прокуратуры. По факту причинения телесных повреждений. Районная прокуратура, кабинет 312. Без опозданий. Вот тут распишись.
Он отдал повестку, кивнул мне и маме, так же чётко развернулся и вышел. Дверь закрылась. Мама взяла у меня из рук бумагу, посмотрела на печати, а потом на меня.
— Допрос… у следователя… — прошептала мама, побледнев. — Как они могут вызывать на допрос несовершеннолетнего без законного представителя⁈ Для обычных советских людей повестка в прокуратуру была в это время предвестником крупных неприятностей.
Но я поспешил успокоить маму.
— Это не допрос, а просто опрос свидетеля и потерпевшего, — объяснил я. — То есть меня.
Я забрал повестку обратно.
— Всё в порядке, мам, — произнёс я как можно спокойнее. — Это просто обычная формальность. Я со всем разберусь.
— Разберётся он, — буркнула мама, — совсем себя взрослым почувствовал?
В этот момент из спальни вышла бабушка, поправляя пояс халата. Её лицо было серьёзным, но спокойным.
— Лёшка, дай-ка сюда, — тихо сказала она, протягивая руку за документом.
Я молча отдал ей повестку. Бабушка медленно прочла её, проводя пальцем по печати, словно проверяя подлинность.
— Четырнадцать ноль-ноль… — пробормотала она. — Я иду с тобой.
Мама облегчённо выдохнула.
— Это будет правильно, — подтвердила бабушка.
Она положила повестку на комод и повернулась ко мне.
— Ты, главное, Алексей, ничего лишнего не болтай, — сказала она спокойным голосом. — Говори, мол, защищался, — и про кирпич… — она хмуро взглянула на мою голову, — про кирпич обязательно. Это же уже покушение.
Мама молча собралась, завязала Ирке банты, сунула ей в руки маленькую куклу. Перед выходом она попросила бабушку быть со мной построже и громко захлопнула входную дверь.
До обеда время тянулось невыносимо медленно. Бабушка, пытаясь занять себя делом, затеяла генеральную уборку: до блеска начистила и без того чистый пол и трижды прошлась с тряпкой, стирая пыль там, где её уже не было.
Я сидел в своей комнате, мысленно репетируя предстоящий разговор со следователем. В голове крутились разные варианты ответов, но каждый из них казался неестественным и неправдоподобным.
После безвкусного обеда (аппетит совсем пропал) бабушка переоделась: сменила халат на нарядное тёмно-синее платье, аккуратно повязала на голову платок. Затем методично собирала в сумку необходимые вещи — документы, повестку, носовой платок.
Я обратил внимание, как она незаметно извлекла из сумки маленькую иконку и, перекрестившись, спрятала её в карман моих брюк.
— На всякий случай, внучек, — покачала головой бабушка, осеняя себя крестом и заметив, что я увидел её манипуляции. — От людей злых, — добавила она шёпотом.
Если бы на моём месте сейчас оказался донор моего тела, он бы, наверное, возмутился: «Как можно пионеру носить такие вещи? Нас же в школе учат, что бога нет!»
Однако я рожден в другое время, и мне было приятно от того, как искренне бабушка заботилась обо мне. Да и крещёный я был не здесь, конечно, а там, в будущем. Именно тогда, после крушения огромной страны, люди потянулись к вере. А что им оставалось? Их мир рухнул, идеалы рассыпались в прах, и душа искала опору в чём-то вечном и неизменном.
Наконец мы вышли. День был серым и ветреным. Ехали на трамвае. Бабушка молча смотрела в окно, крепко сжимая сумочку с документами на коленях. Я же ловил взгляды людей — обычных, озабоченных своими делами.
Здание, куда меня вызвали, оказалось обшарпанным особняком ещё дореволюционной постройки в самом центре города. Когда мы подошли к массивным дубовым дверям, меня охватило странное чувство — будто я отсюда больше никогда не выйду.
У входа, в стеклянной будке, сидел суровый постовой. Лицо у него было каменным, без единой эмоции. Бабушка робко подошла первой.
— Здравствуйте, товарищ милиционер, — произнесла она едва слышно. — Мы по повестке…
Постовой медленно перевёл недовольный взгляд сначала на бабушку, потом на меня.
— Давайте, — произнёс он негромко, но его голос прозвучал как чёткий приказ.
Я протянул ему через окошко уже помятый бланк. Он взял его двумя пальцами, бегло просмотрел, смерил меня оценивающим взглядом и открыл бабушкин паспорт, который я тоже подал.
— Третий этаж, кабинет 312. Лифт не работает, поднимайтесь по лестнице, — отчеканил он, возвращая документы. После этого его взгляд снова устремился куда-то в пустоту.
Мы вошли внутрь. В вестибюле пахло старым деревом, мастикой для полов и безличной казёнщиной. Где-то далеко, за множеством дверей, мерно стучали пишущие машинки. Бабушка взяла меня под руку, и мы направились к широкой лестнице с потёртыми мраморными ступенями, ведущей вверх.
Бабушка шла, крепко вцепившись в поручень и в мою руку. На втором этаже она замедлила шаг, чтобы немного отдышаться. В этот момент из-за угла коридора вышел молодой милиционер. Он нёс стопку папок и был погружён в свои мысли. Бабушка, увидев его, сделала шаг вперёд и спросила:
— Сынок, прости, не подскажешь? — Мы ищем кабинет триста двенадцатый.
Милиционер остановился. Он был совсем молодой, с гладко выбритыми щеками и каким-то задорным взглядом.
— Вы по повестке? — коротко спросил он, сразу переходя к сути вопроса.
— Да, вот, — бабушка торопливо стала рыться в сумочке, но я уже протянул ему бланк.
Он взял его, бегло скользнул глазами по тексту, кивнул.
— Третий этаж, по коридору налево. Двери со стеклянными фрамугами. Увидите, — произнёс он.
— Ох, спасибо тебе, голубчик, — поблагодарила его бабушка.
Поднялись на третий этаж. На двери кабинета 312 висела стандартная металлическая табличка с номером — без указания фамилии. Я уже собирался постучать, но бабушка внезапно остановила меня. Судорожно поправив платок на голове, она тихо прошептала:
— Рот-то прикрой, дыши ровнее. Выгляди увереннее. Не показывай, что боишься.
При этом сама она была бледна как полотно. Сделав глубокий вдох, бабушка кивнула, и я постучал.
— Войдите! — раздался из-за двери мужской голос.
Мы вошли в кабинет. Помещение оказалось небольшим, заставленным шкафами с папками и столом, заваленным документами.
За столом сидел мужчина лет сорока — в очках в простой металлической оправе. Его облик совершенно не соответствовал образу грозного следователя, который мы нарисовали в своём воображении по дороге сюда.
Лицо мужчины выглядело усталым, но в то же время добродушным. Когда он поднял на нас взгляд, в уголках его глаз появились мелкие морщинки — словно от привычки подолгу читать при тусклом освещении.
— Гаранины? — спросил он, отложив ручку и взглянув на часы.
— Так и есть, — ответил я, вынув повестку. — Алексей Гаранин. А это моя бабушка, Анна Степановна.
— Анна Степановна, здравствуйте, — следователь кивнул ей и неожиданно встал. Он обошёл стол и, подойдя к углу, где стоял запасной стул, притянул его к своему столу.
— Присаживайтесь, пожалуйста. Вам, наверное, нелегко было подниматься. — Его тон был совершенно обыденным, даже вежливым.
Бабушка, явно ожидавшая всего чего угодно, но не такой простой человеческой учтивости, растерянно пробормотала:
— Ой, спасибо вам, товарищ следователь… — произнесла она и осторожно опустилась на самый краешек придвинутого стула, не выпуская из рук свою сумочку.
Я сел рядом. Следователь вернулся на своё место, аккуратно поправил очки на носу.
— Меня зовут Павел Иванович Громов, — представился он, слегка наклонив голову. — Я буду вести ваше дело. В целом ситуация понятна, но процедура требует ваших показаний, Алексей. — Он открыл пустую папку и достал бланк протокола допроса. — Расскажите, пожалуйста, своими словами, что произошло примерно в тринадцать часов во дворе дома по улице Заречной, 15.
Я замолчал, собираясь с мыслями, и уставился на массивный чёрный телефон с дисковым набором, величаво расположившийся на столе следователя. Его глянцевая поверхность отражала тусклый свет настольной лампы, а круглый диск с цифрами казался чем-то винтажным на мой взгляд — настоящим артефактом из прошлого.
— Итак, Алексей, давайте по порядку, — оторвал меня от разглядывания местного «смартфона» негромкий голос следователя.
— Знаете, Павел Иванович… — начал я, — те события… я их плохо помню.
Следователь поднял на меня пристальный взгляд и отложил блокнот, прекратив делать записи.
— Плохо помните? Объясните подробнее, — настойчиво попросил он.
— Да вот так, — признался я. — Выход из дома, магазин… всё как в тумане. А потом — только больничная палата и мама рядом, — я осторожно прикоснулся к ране на голове. — Врачи говорили что-то про ретроградную амнезию из-за травмы. Какие-то отрывки из жизни помню, а вот всё остальное будто стёрлось из памяти.
В кабинете повисла гнетущая тишина. Громов не сводил с меня изучающего взгляда. Он отложил ручку и сложил пальцы домиком, продолжая внимательно на меня смотреть.
— Интересно, — произнёс следователь, пристально глядя на меня. — В материалах дела есть справка из приёмного покоя. Там указано: «сотрясение головного мозга лёгкой степени». Об амнезии… не упоминается.
— Может, просто не внесли, — пожал я плечами, стараясь сохранить безразличное выражение лица. — В отделении невропатолог именно об этом мне и говорил. Можете позвонить и уточнить у него.
Бабушка, сидевшая рядом, тревожно зашевелилась.
— Это правда, товарищ следователь! — вмешалась она. — Он в палате сначала даже мать родную не узнал! Глаза были пустые, как у птенчика! Ох, и напугал же он тогда Полюшку… — добавила бабушка, вытирая краешком платка выступившие слёзы.
Громов перевёл взгляд на неё и спокойно произнёс:
— Понимаю вас, Анна Степановна. Травма головы — дело серьёзное.
Затем он снова устремил на меня свой взгляд. В его глазах читалось явное недоверие.
— И вы настаиваете, что совершенно не можете опознать тех, кто на вас напал? — спросил он, пристально наблюдая за моей реакцией. — Не сохранилось в памяти ни лиц, ни имён, ничего?
— Нет, — ответил я твёрдо, стараясь говорить уверенно. — Ничего конкретного не помню. Только… общее ощущение. Кажется, их было несколько человек. И я… мне было очень страшно в тот момент.
Врал я гладко, но его проницательный взгляд, казалось, говорил совсем об обратном. Он знал. Точно знал, что я помню всё до мельчайших подробностей. Было такое ощущение, будто он читал меня как открытую книгу, словно видел насквозь все мои уловки и попытки скрыть правду.
— Понимаю, — наконец произнёс следователь, делая пометку в своём блокноте. — В таком случае следствие будет опираться на показания других лиц.
Я снова равнодушно пожал плечами, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, хотя, если честно, внутри меня просто колотило от напряжения.
Он протянул мне листок протокола. Я бегло пробежал глазами по тексту, где было зафиксировано моё «не помню», и подписался. Бабушка, как законный представитель, поставила свою подпись рядом.
— На этом сегодня всё, — произнёс Громов, неторопливо поднимаясь из-за стола. — Однако дело пока остаётся открытым. Алексей, — он сделал паузу, пристально глядя мне в глаза, — если память всё-таки начнёт возвращаться… вы прекрасно знаете, где меня найти.
Выйдя из кабинета в коридор, бабушка обняла меня за плечи.
— Ох, слава Богу, отстал окаянный… — прошептала она. — Ты главное, Лёшенька, не волнуйся, а память-то вернётся, вот увидишь.
Я кивнул, опустив взгляд в пол. Чувство было двойственным. С одной стороны — я сознательно решил не сдавать этих гопников системе. У меня были свои счёты к ним. Возмездие. Тихо, без лишнего шума и пыли, как говорят в таких случаях. Пусть закон и карает преступников, но иногда справедливость лучше вершить своими руками.
С другой стороны — следователь отпустил меня, явно что-то подозревая. А люди, которые что-то подозревают, имеют привычку копать куда глубже. И его последний взгляд говорил, что он не отступится.

----------

Глава 17

Глава 17
Мы молча спустились по лестнице и уже собирались выйти на улицу, когда из стеклянной будки раздался голос дежурного:
— Гражданочка! А документы?
Бабушка замерла на месте, растерянно озираясь по сторонам.
— Какие документы, милок? — спросила она, нервно поправляя платок.
— Предъявите, пожалуйста, паспорт и отмеченную повестку, — сухо произнёс дежурный, выходя из своей будки.
Бабушка, немного помедлив, достала из сумки требуемые документы.
Дежурный внимательно изучил бумаги, после чего вернул их обратно.
— Проходите, — негромко буркнул он, возвращаясь в будку и делая какие-то пометки в своём журнале.
Хлопнувшая за нами тяжёлая дверь словно отсекла душную атмосферу казённого помещения. Бабушка, не скрывая волнения, крепко вцепилась в мою руку.
— Ну вот и всё… Поехали домой, Лёшенька, — произнесла она едва слышно, с облегчением в голосе.
Трамвай еле-еле тащился по маршруту, будто устал от бесконечных поездок. Бабушка задумчиво смотрела в окно, время от времени бросая на меня короткие взгляды — словно проверяла, тут ли я.
Возле нашего дома бабушку окликнула соседка, тётя Валя — главный источник сплетен на четыре наших подъезда. Она принялась увлечённо рассказывать бабушке последние новости: кто-то всю ночь пил и горланил песни, муж какой-то женщины дал той в глаз, заподозрив её в измене, и всё вот в таком духе.
Я стоял рядом, скучая и ловя себя на мысли, что эти истории мне совершенно неинтересны. Наконец, не выдержав, я попросил бабушку отдать мне ключи от квартиры. Пусть, мол, она продолжает болтать с приятельницей, а я пока поднимусь домой.
Лестничная клетка встретила меня полумраком и запахом варёной капусты. Я медленно поднимался по ступеням, а в голове, словно кадры киноплёнки, проносились детали той драки — каждое движение, каждый удар, каждое искажённое злобой лицо. Злость разливалась внутри. «Нет, это вам с рук не сойдет, — мысленно повторял я. — Найду каждого».
И тут, на повороте между вторым и третьим этажом, я замер. Прямо передо мной, словно из ниоткуда, возник он — тот самый гопник. Спускаясь вниз, он беззаботно насвистывал какую-то мелодию, небрежно держа сигарету в зубах. Потёртая куртка, наглое выражение лица — всё было точно таким же, как в тот злополучный день.
Наши взгляды встретились. Он узнал меня мгновенно — это было видно по тому, как резко оборвался его свист. Глаза его сузились, превратившись в две узкие щёлки, а в их глубине вспыхнула целая буря эмоций: удивление, злоба и чувство превосходства, которое я так хорошо помнил.
Мы застыли в полутора метрах друг от друга.
— О, смотри-ка, кто это тут у нас нарисовался, — первым нарушил молчание гопник, оскалившись в кривой усмешке. — Мозги, смотрю, тебе уже починили? — добавил он. — Значит, готов снова получать по морде! — расхохотался он. — Вас, ботаников, надо жизни учить, а кто это будет делать, если не мы?
Моя рука непроизвольно сжалась в кулак.
— Слышь, псина мохнорылая, ты на кого тут гавкаешь? — кинул я ему низким, будто чужим голосом. — Я тебе сейчас глаз на жопу натяну.
Его ухмылка вмиг растаяла.
— Ах ты, сука… — он сделал резкий шаг вперёд, пытаясь нависнуть надо мной. — Тебе прошлый раз мало было?
Это стало его ошибкой. Он привык давить на испуг, а я уже не был тем перепуганным пацаном. Когда он протянул руку, чтобы схватить меня за грудки, я действовал на опережение. Резко ушёл вбок — его рука пронеслась мимо, — и я со всей силы всадил кулак ему в солнечное сплетение.
Он ахнул, согнулся пополам, теряя воздух. Не давая опомниться, я схватил его за шею и резко ударил коленом в то же место. Он рухнул на грязные ступеньки с глухим стоном.
Я навис над ним, глядя, как тот корчится, хватая ртом воздух.
— И передай своим клоунам, щегол, — тихо проговорил я, — это только начало. Я вас найду. Каждого. Всосал или повторить?
В его глазах, полных боли, промелькнул настоящий животный страх. Он не ожидал такого. Снизу донеслись шаги и голоса — вероятно, у бабушки с тётей Валей закончились сплетни. Я отступил на шаг, поправил рубашку, стараясь выглядеть спокойным.
— Вали отсюда, — произнёс я тихо. — Живи пока.
Он, кряхтя и держась за живот, с трудом поднялся. Не проронив ни слова, поковылял вниз, бросая через плечо полный ненависти взгляд. Я же развернулся и продолжил свой путь наверх. Сердце всё ещё колотилось, но не от страха — это был выброс адреналина и странное чувство удовлетворения.
Теперь я понял главное: следователь Громов где-то там, пусть ведёт свои дела, а тут — моя территория и мои правила. Одно дело — бюрократическая машина, и совсем другое — личная месть, которая, как оказалось, куда быстрее и эффективнее.
Я поднялся на свой этаж, всунул ключ в замочную скважину. Дверь хлопнула за спиной, и только сейчас я спокойно выдохнул, прислонившись к косяку и давая дрожи в руках утихнуть.
Мне показалось, что я только прислонился к косяку, чтобы перевести дух, как неожиданно раздался звонок в дверь.
— Кто там? — спросил я.
— Лёшенька, открой, это я! — донёсся из-за двери слегка запыхавшийся бабушкин голос.
Я оторвался от косяка и открыл ей дверь. Бабушка вплыла в прихожую.
— Ох, и болтать же горазда эта Валентина… — проворчала бабушка, снимая платок. — Всё выспрашивала, зачем к нам утром участковый заходил. Но я ей ничего не рассказала — много будет знать, плохо будет спать, — добавила бабушка и, быстро разувшись, направилась на кухню.
— А ты, поди, голодный? — раздался её заботливый голос с кухни, сопровождаемый характерным звуком снимаемой с кастрюли крышки. — Сейчас подогрею и позову тебя.
— Сейчас быстро супчик погрею, картошечки со вчерашним гуляшом, — разговаривала сама с собой на кухне бабушка, грея обед для меня. — Родители ваши с работы к семи придут голодные, Ирочку из садика в шесть заберу — ей отдельно, протёртое, приготовлю.
Я прошёл в свою комнату, повесил на стул вещи и упал на кровать, взяв с тумбочки томик Фенимора Купера «Последний из могикан».
— Лёшенька, суп готов! — через несколько минут донёсся с кухни голос бабушки.
Я встал и побрёл обедать. Пахло лавровым листом и ещё чем-то невероятно вкусным. Жареная картошечка у неё получилась на славу. Полирнув бабушкину стряпню стаканом кваса, я отправился обратно в свою комнату.
— Мишленовские звёзды перед твоими разносолами отдыхают! — ляпнул я, не подумав, поглаживая на ходу набитый до отвала живот.
— Чавой ты сказал? — вновь послышался голос бабушки.
— Да так, — ответил я уклончиво, отмечая, что за языком надо следить. — Вкусным, говорю, обед у тебя сегодня получился! — и прикрыл за собой дверь в своей комнате.
Книгу опять нормально не получилось прочитать, так как от чувства сытости меня тут же потянуло в сон. Несколько минут я ещё пытался бороться с ним, но, увидев, что буквы в книге начинают расплываться, отложил её и уснул. Спал я где-то часа два, не больше, потому как проснулся от желания посетить туалет. После сходил, умылся, и дремотное состояние как рукой сняло.
Я было пошёл в свою комнату, и тут — снова звонок в дверь.
— Лёш, открой, у меня руки грязные! — крикнула мне бабуля с кухни.
На пороге стояла Ленка, в нарядном платьице, с волосами, заплетёнными в две толстые косички. Она улыбнулась.
— Привет, Лёх, — сказала она чуть манерно. — Не занят?
— Вроде нет. А что?
— Да вот… думаю, — она замялась, играя косичками. — В «Октябре» сегодня новый фильм показывают французский, «Чёрный тюльпан», говорят, интересный. Билеты ещё есть… Не хочешь сходить?
— Ну хорошо, — согласился я. — В кино так в кино.
— Начинается в семь, — сказала она. — Встречаемся у касс в полседьмого?
Я кивнул. Она, сияя, побежала наверх. Я закрыл дверь и облокотился на неё.
«А где мне денег взять? У бабушки как-то неудобно клянчить», — и вспомнил, что видел в своей комнате свинью-копилку.
— Кто приходил? — крикнула бабуля с кухни.
— Ба, да это ко мне Ленка Лосева заглянула, в кино приглашала.
— В кино? — переспросила она.
— Ага, там какой-то новый французский фильм идёт, а одной ей, наверно, идти скучно, — предположил я.
Добравшись до копилки, я принялся её трясти, пытаясь достать оттуда несколько монет, но в комнату вошла бабуля и положила мне на письменный стол рубль.
— Вот, — сказала она, — и на кино хватить должно, и Леночку мороженым угостить.
Встретились с Ленкой, как и договаривались, у кинотеатра «Октябрь». Она вся светилась от предвкушения. Нечасто в кинотеатрах шли зарубежные картины.
— Ну что, пойдём купим билеты? — предложил я, доставая из кармана бабушкин рубль.
— Пойдём! — воскликнула она, и мы поспешили к кассам кинотеатра.
Мы вошли в фойе, где уже толпились люди. В воздухе витало ощущение праздника и ожидания чего-то необычного. Яркие афиши на стенах притягивали взгляд.
И вот прозвенел звонок, и мы прошли в зал. Мягкие, удобные кресла и приглушённый свет создавали особую атмосферу.
Наконец погас свет, и на экране замелькали пышные парики, камзолы и узкие улочки Парижа. На экране появлялись суровые лица крестьян и аристократов. Французский дворянин в изысканном костюме вдруг преображался — и вот уже в тени улиц появлялся таинственный «Чёрный тюльпан», защитник угнетённых.
Когда главного героя, графа де Вилье, чуть не схватили королевские гвардейцы в тёмном переулке, в зале кто-то громко ахнул:
— Ой, беги же ты, милок! Зрители громко засмеялись.
Мы с Ленкой сидели, не в силах оторвать взгляд от экрана.
Наконец, под драматичную музыку, фильм закончился. Герой, сорвав маску, стоял перед восставшим народом. Свет в зале зажёгся, обнажая довольные и возбуждённые лица зрителей. Все сразу заговорили, делясь впечатлениями и поспешили на улицу.
Возле кинотеатра стояла женщина и продавала мороженое. У её лотка уже образовалась небольшая очередь. Она громко зазывала прохожих:
— Свежайшее мороженое! Утолите жажду прохладой в этот жаркий день!
При виде эскимо и пломбира в вафельном стаканчике все приходили в восторг, особенно дети.
— Ой, Лёх, а давай возьмём! — потянула меня за рукав Ленка. — Я хочу вафельный стаканчик!
— Давай, — согласился я, чувствуя, что бабушкин рубль оказался как нельзя кстати.
Когда наша очередь подошла, я сказал:
— Два стаканчика, пожалуйста, — и протянул продавщице сорок копеек.
Женщина улыбнулась, ловко выудила из недр ящика два стаканчика и пожелала приятного аппетита.
— Вот, держи, — протянул ей лакомство.
— Спасибо! — сказала Лена, чуть смущаясь.
Мы отошли к скамейке, чтобы насладиться мороженым и спокойно обсудить фильм.
Наслаждаясь мороженым, я вдруг ощутил на спине пристальный взгляд. Кожу словно начало покалывать от него. Ленка что-то весело щебетала, но я почти не слушал её болтовню.
— … и он так смешно упал, правда же? Лёх, ты меня слушаешь?
— Конечно, — машинально ответил я и медленно обернулся.
Они стояли невдалеке, в тени разросшейся липы у кинотеатра. Трое. В центре — тот самый, в потёртой куртке, его лицо искажала всё та же наглая усмешка. Справа — его коренастый друг в кепке. А слева… слева стоял третий. Высокий, сутулый, в светлой ветровке. Тот самый, кому тогда, в первый раз, я успел врезать по шее.
Они не приближались, просто смотрели, словно сторожевые псы, оценивающие добычу. Их неподвижность и молчание были красноречивее любых угроз. Потом «куртка» что-то буркнул своим приятелям, они все трое усмехнулись, неторопливо развернулись и растворились в толпе.
— Лёх, а кто это? Твои знакомые? — спросила Ленка, заметив моё напряжение.
— Да так, можно сказать, никто… — отмахнулся я, но внутри всё сжалось от тревоги.
Я невольно ускорил шаг, направляясь домой, и отвечал девушке односложно, не в силах сосредоточиться на её постоянных вопросах. Мысли крутились вокруг той троицы.
Мы свернули на нашу улицу, и с каждым шагом напряжение немного отпускало, но неприятное чувство тревоги всё ещё сидело где-то в груди. Уже подходя к нашему дому — старой пятиэтажке с облупившейся штукатуркой — я понял: нас ждут.
И тут из-за угла дома появился тот, что засадил мне тогда кирпичом по башке.
Его лицо я тогда запомнил хоть и не так чётко, но силуэт с кирпичом в руке навсегда врезался в мою память. Он держал руки в карманах, но по его стойке было ясно — они не пусты.
— Ну что, киноман вернулся? — хрипло бросил он, перекрывая нам путь. Его голос был низким, пропитанным дешёвым табаком и злобой. — С девочкой прогуливаешься? Мило.
Ленка инстинктивно прижалась ко мне, её пальцы вцепились в мой рукав.
— Лёх… — испуганно прошептала она.
— Всё нормально, — тихо сказал я ей, но сам почувствовал, как адреналин снова ударил в виски. Главной мыслью было: «Ленка. Её никак нельзя втягивать в эти разборки».
— Тебе чего? — спросил я ровным, холодным голосом, глядя ему прямо в глаза.
— Чего-чего… Поговорить пришёл, — он сделал шаг вперёд. — Про то, как некоторые забывают, где их место. И начинают на лестницах беспредельничать.
Значит, тот, в куртке, уже успел пожаловаться своим корешам, что огреб от меня сегодня на лестнице. Но так даже лучше.
— А ты кто такой, чтобы указывать мне место? — парировал я, медленно отодвигая Ленку за спину. — И беспредел начали вы, так и спрашивать надо не с меня. Но сегодня я добрый, и лучше валите на хер отсюда сейчас по-хорошему, иначе краями мы точно не разойдёмся.
— Ой, защитничек нашёлся! — засмеялся гопник. — Ты ж только книги читать умеешь, да пиликать на гитарке. Эй, девчуля, а тебе этот ботан нравится такой, храбрый? — он ехидно посмотрел на Ленку.
— Отвали от неё, щегол, — мой голос наконец приобрёл стальные ноты. — Она здесь ни при чём. Хочешь побазарить — базарь, нет — иди на хер. Третий раз я тебя предупреждать не буду.
— А я так не думаю, — он плюнул на асфальт. — Мне кажется, она-то как раз очень даже при чём. Будет уроком для тебя — что свою подружку не смог уберечь.
Позади гопника появились ещё двое его корешей. Вечер переставал быть томным.
Это было последней каплей. Угроза в её адрес стёрла все сомнения.
— Ленка, беги домой. Сейчас, — приказал я, не отводя от него глаз.
— Но я… — залепетала она трясясь от страха.
— Беги! — крикнул я уже жёстче, и она, испуганно ахнув, рванула к подъезду.
Гопник сделал движение вперёд и хотел было перехватить мою подружку, но я опередил его, буквально вколачивая в череп его нос. Моё нынешнее физическое состояние желало быть лучше, но тем не менее этот придурок от неожиданности свалился, наконец-то достав руки из карманов, и схватился за разбитый нос.
Краем глаза я увидел, как из того же кармана вывалилась то ли заточка, то ли нож, и, уже практически не контролируя себя, засадил ему в рыло ещё раз, только теперь с ноги. Он завизжал и потребовал от рядом стоящих подельников, чтобы те разобрались со мной.
Недолго думая, я поднял с земли то, что упало у гопника, — и это оказалась дешёвая выкидуха, скорее всего сделанная на зоне, про что мне, кстати, когда-то мой отец ни раз рассказывал. Те двое увидели у меня в руках клинок и не решились вот так с кондачка прыгать в мою сторону, как бы ни кричал их подельник и ни обвинял тех в трусости.
Я сделал быстрый шаг вперёд, и один из них, поняв, что дело запахло керосином, развернулся и просто побежал. Второй — а им оказался «куртка» — постоял, глядя на меня, а потом сплюнул на землю и тоже пошёл прочь. Нет, он как раз не побежал, а просто развернулся и медленно скрылся за углом дома. Догонять я его не стал — да и на самом-то деле не собирался тут устраивать резню, но пугануть этих отморозков получилось отлично. И по делом им.
И вот мы остались один на один с тем, кто меня чуть на тот свет не отправил, и разговаривать я решил с ним серьёзно и обстоятельно.
— Ну что млять, герой? Хотел поговорить? Давай поговорим, — сказал я, пнув того ещё раз ногой по рёбрам для, так сказать, лучшей усвояемости разговора.
— Давай, — хрипло согласился тот, вытирая с морды кровь, хлещущую из разбитого носа.
Я подошёл к нему, присел на корточки и, схватив его за ухо, оттянул так, что гопник снова заматерился от боли.
Приставив нож к его уху, тихо спросил:
— Ну что, чебурашка, отрежу я тебе сейчас одно ухо, и будут твои подельнички называть Пьером Безуховым. Знаешь, кто такой?
Он отрицательно замотал головой.
— Вот видишь, а если бы ты хорошо учился в школе, то знал бы.
— Постой, — промямлил гопник, — не надо ухо… прошу.
— Ты серьёзно? — удивлённым голосом спросил я. — Ты же моей девушке угрожал и мне тоже, назови мне хоть одну причину, мазафака, почему я не должен этого делать?
— Ну хочешь деньги забери? — Он вытащил из кармана бумажку в двадцать пять рублей и протянул её мне.
— Больше нету, — жалобно заскулил он. — И вот зажигалку ещё могу отдать, импортная Zippo, из-за границы привезли.
— Короче, барбос, — прервал я его нытьё, — я говорил, что сегодня я добрый, а, точно, говорил, так вот. Если ещё раз нарисуетесь на моём горизонте, я вам не только уши отрежу, но и кое-что другое. Понял? — зло гаркнул я и надавил лезвием ножа на его покрасневшее ухо.
— Да, понял, понял, — снова заскулил тот.
Где-то у подъезда я услышал поднимающуюся суету и увидел, как мой батя идёт сюда с каким-то ещё мужиком.
— А если понял, то встал и мигом испарился отсюда, — приказал я гопнику и пнул того по заднице для лучшего ускорения.
Когда подошли батя с незнакомым мужиком, след того уже простыл.
Нож я сложил и бросил в траву — если никто не найдёт, потом подберу.
— Что у вас тут случилось? — спросил незнакомый мне мужик. Из-за его не очень широкой спины выглядывала Ленка. Похоже, это её папаша, — почему-то подумал я.
— Да так, ничего особенного, — пожал я равнодушно плечами. — Просто поговорили с пацанами, они поняли, что были не правы, извинились и пошли куда-то по своим делам.
Отец с мужиком хмыкнули, явно не веря мне, но расспрашивать меня не стали, и мы вчетвером пошли домой.
И только Ленка, зараза, с неподдельным обожанием смотрела на меня и строила глазки.

----------

Глава 18

Глава 18
Наш квартет зашёл в подъезд. На лестничной клетке, как оказалось, нас уже ждали. Дверь в квартиру была распахнута настежь, а в дверном проёме, словно три разъярённые фурии, стояли мама, бабушка и, видимо, мать Ленки — хрупкая, взволнованная женщина с длинными крашеными волосами в тёмно-рыжий цвет.
Едва мы показались, всё словно взорвалось. Мама кинулась ко мне, схватила за плечи, тряся и проверяя, цел ли я. Её глаза были полны тревоги, а пальцы нервно ощупывали мою одежду.
— Алексей! Боже мой, что опять случилось? Снова эти хулиганы⁈ Я же говорила не связываться с ними! — её голос дрожал от гнева и страха, изредка срываясь на крик.
Бабушка крестилась, тихо бормоча себе под нос.
— Чтоб вас, окаянных, Господь наказал… Мальчику покоя не дают! Антихристы!
Ленкина мать обхватила дочь и, прижав её к себе, причитала:
— Леночка, я же переживаю за тебя! Как же повезло, что те хулиганы тебя не тронули…
— Мам, да всё в порядке, мы вообще ничего такого не делали, просто шли с Лёшей из кино… — попыталась оправдаться Ленка, но её тут же осадил отец.
— А ну-ка замолчи! — рявкнул он на дочь и погрозил кулаком. — В кино она, видите ли, ходила, — ворчал он. — А если б что случилось? Ты головой своей подумала? У матери и так слабое сердце, а ты тут нам номера исполняешь! — не унимался мужик.
— Это всё из-за тебя! — с упрёком бросила в мою сторону мать Ленки, а в её глазах застыли слёзы. — Она же девочка! Её могли избить и вообще всю жизнь испортить! — причитала она.
Затем женщина с рыжими волосами повернулась к дочери и строго сказала:
— С этого дня ни шагу из дома без нас! Поняла?
Ленка, словно китайский болванчик, закивала головой, полностью соглашаясь с матерью.
Я стоял, опустив голову. Мой отец молчал, но его напряжённый взгляд говорил, что позже у нас с ним будет серьёзный разговор.
Гнев взрослых постепенно сменился облегчением, что всё обошлось. Но атмосфера была всё равно нездоровая. Я чувствовал себя одновременно и виноватым, и несправедливо обвинённым. Я же защитил её, мать вашу! И как им это объяснить, я совсем не понимал. Да и не хотелось мне сейчас что-то кому-то доказывать.
Ленкины родители, пробурчав ещё что-то в мою сторону, увели свою дочь к себе наверх. Ленка, уходя, обернулась и успела бросить на меня последний взгляд — уже не восторженный, а словно виноватый.
Мама наконец успокоилась, бабушка ставила на стол остывший ужин, а отец молча смотрел на меня.
— Иди умойся. И садись есть, — наконец сказал он уже без эмоций. Я кивнул и побрёл в ванную.
Звук льющейся воды заглушал голоса родителей на кухне. Я посмотрел на своё отражение в зеркале. На лице не было ни синяков, ни ссадин, лишь рана от кирпича украшала мою физиономию.
Разговора с отцом так и не последовало. Все ели молча, а из приёмника лилась песня: «В нашем доме поселился замечательный сосед». После ужина семья разбрелась по своим комнатам.
Утром, проснувшись, я обнаружил бабушку, которая уже хлопотала на кухне, готовя завтрак для родителей.
— Бабуль, не видела мои кеды? Что-то найти их не могу, — спросил я негромко, чтобы не разбудить никого.
— Лёшка, а тебе зачем они понадобились с самого утра? — запричитала та, но полезла в шкаф, что стоял в прихожей, и вытащила их.
— Спортом хочу заняться, вот на школьный стадион собираюсь, пока на улице ещё не жарко, — ответил я, натягивая треники.
Стадион, на котором я собирался позаниматься, находился совсем рядом. Я ещё в первый день его заприметил из окна своей комнаты, но шальная пуля в виде кирпича, прилетевшая в голову, буквально спутала все мои планы по набору физической формы. Ещё в лагере мечтал, что дома-то мне никто не будет мешать заниматься, отвлекая каждый раз своими ежедневными отрядными мероприятиями и построениями. А вот гляди ж ты. Не угадал. Ну да ладно, — подумал я и лёгкой трусцой от подъезда побежал в сторону стадиона.
Ещё спускаясь по лестнице, я наивно полагал, что стадион в столь ранний час будет безлюдным. Однако мои ожидания не оправдались. По беговой дорожке трусили два мужичка лет сорока, а в их компании — совсем молодая женщина, явно спортсменка. Её подтянутая фигура и энергичная манера бега выдавали в ней настоящую атлетку. В отличие от мужчин, она была одета в спортивные трусы с лампасами и лёгкую маечку, которая только подчёркивала её спортивную фигуру. Честно говоря, я даже невольно залюбовался приятными округлостями её упругой задницы.
Возле турников тоже было пару человек, но те были помоложе, лет двадцати. Смахивали они на солдат, которые только-только дембельнулись, а гражданская жизнь ещё не успела сгладить их армейские привычки, и они, словно по уставу, поднимались на утреннюю зарядку.
Почему я так решил? Достаточно было взглянуть на одного из них: голый по пояс, в армейских галифе и кирзовых сапогах — настоящий дембель, только что покинувший казарму.
Впрочем, дембеля меня мало интересовали, и, пристроившись за спортсменкой, я бежал за ней до тех пор, пока были силы, ненароком любуясь её четким «бампером». Правда, хватило меня на такой темп ненадолго, и уже через десять минут я сидел на лавке, пытаясь отдышаться.
Очень пожалел, что не захватил с собой воды, ведь нынешнее посещение стадиона было, по большому счёту, чистой импровизацией. Но этот промах я отложил у себя в голове и в следующий раз приду сюда более подготовленным.
Неожиданно женщина тоже закончила пробежку и устроилась на соседней лавочке, вытирая вспотевшее лицо полотенцем.
— Спортом решил заняться? — обратилась она ко мне, доставая из сумки фляжку с водой. Я аж сглотнул, увидев, как она сделала несколько глотков и завинтила её.
Ну, в общем, да, — ответил я ей, не показывая, как хочу пить. — Хочу до школы немного позаниматься, а то по физкультуре в том году у меня был трояк, а тут уже на носу девятый класс, и надо исправлять оценки.
— Понимаю, — улыбнулась она. — Меня, кстати, Светлана зовут, — представилась она и убрала флягу в сумку.
— Леха… Алексей, — поправился я и улыбнулся.
— А вы, Светлана, как я погляжу, спортсменка? — поинтересовался я у неё.
— Ну, это громко сказано, — рассмеялась женщина. — Так, от завода иногда выступаю на соревнованиях.
— Ого, круто! — удивился я. — Встречался я в больнице с одним парнем, он тоже говорил, что за завод выступает, — потёр я щеку. — Игорем зовут, футболист, правда, он ногу сломал, — добавил я.
— А, знаю такого — Игорь Зотов, — уточнила она. — Так мы от одного завода и выступаем: я бегаю, а он в футбол гоняет.
— Ладно, Алексей, мне пора, — заторопилась она. — Была рада знакомству. Завтра придёшь? — спросила она меня.
— Приду, — кивнул я.
Она посмотрела на часы и, пояснив, что уже опаздывает на работу, лёгкой трусцой поспешила прочь.
Мне спешить было некуда, и я, уже немного придя в себя после бега, пошёл к турникам. Благо, что те солдатики, видимо, уже закончили свои тренировки и куда-то испарились в неизвестном направлении. Сделав несколько подходов на турнике и брусьях, я, удовлетворённый сегодняшней тренировкой, неспешно побрёл домой. В животе откровенно урчало, да и пить хотелось очень.
У подъезда встретил маму с сестрой, которая устроила той концерт, совершенно не желая идти в садик. Присев рядышком, я стёр с её щёчек слёзы и пообещал лично прийти сегодня за ней в детский сад и забрать её пораньше. Сестрёнка успокоилась, повеселела и ради такого подарка была готова идти хоть куда.
— Лёшка, там бабушка сырников нажарила с утра, поешь, — заботливо сообщила мне мама.
— Ладно, побежали мы, а то, пока Ирку в сад отведу, то и на работу можно опоздать.
— Хорошо, — согласился я и подмигнул сестричке. — Обещаю, заберу тебя сегодня пораньше, — сказал сестре и улыбнулся.
А мама, включив вторую скорость, за руку с Иркой поспешила куда-то в сторону соседнего дома.
Открыла дверь мне бабуля в фартуке и с мокрыми руками.
— О, явился не запылился, спортсмен наш! — сказала она, пропуская меня в прихожую.
Ничего ей не отвечая, я сбросил кеды и поспешил в свою комнату. Раздевшись, нашёл в комоде постиранное бельё и рванул в ванну. Открыв холодную воду, я от души напился, а потом, закончив водные процедуры, в свежих семейниках продефилировал в свою комнату.
А потом были сырники. Румяные, с ванилью и изюмом. Ещё бабушка поставила передо мной баночку сметаны и розетку с вареньем, и я наслаждался каждым мгновением этого завтрака. Единственное, чего мне не хватало в это время, — так это чашечки хорошо сваренного кофе. Вот не было его в магазинах этого времени — ни молотого, ни в зёрнах.
И вот действительно парадокс: в эпоху развитого социализма, казалось бы, обычный кофе был сущим дефицитом. Да и получить его можно было каким-то хитрым способом, который назывался «заказы от предприятия» или как-то так. Каким образом эти заказы работники предприятия получали, я, откровенно говоря, не знал. Да и давали их не каждый день, как я понял из обмолвок мамы, только по каким-то большим праздникам. Поэтому я закатал губу и наслаждался тем, что есть.
А по радио, стоявшему на кухне, играла задорная песня в исполнении какой-то певицы: «Говорят, не повезёт, если чёрный кот дорогу перейдёт», — и мне было так хорошо на душе, будто все проблемы мира разом исчезли.
После завтрака я немного повалялся на кровати. Пытался почитать книгу, но всё это было скучно. Телевизор в это время ловил всего четыре канала, три из которых начинали работать только после обеда или ближе к вечеру. Так, во всяком случае, было написано в найденной мною газете «Известия», которую выписывала семья.
По первой программе должны были показать с утра фильм «Повесть о чекисте». Такое, скажу вам, удовольствие — смотреть кино на чёрно-белом телевизоре, но других вариантов не было. Экран аппарата слегка мерцал, да и звук был так себе, но всё равно сейчас это было единственным занятием от скуки.
Досмотрев кино про разведчика, который в немецком тылу запросто и в одиночку напихал фашистам по самые помидоры, я собрался сходить на улицу прогуляться. Но тут в комнату заглянула бабушка:
— Лёша, может, поможешь мне на кухне? Пельмени затеяла лепить, одной тяжеловато.
Я вздохнул, выключил телевизор и отправился следом за ней на кухню.
Запах свежего теста сразу наполнил воздух, а бабушка, заметив моё уныние, сказала:
— Ленке-то твоей вчера влетело, наверно? — Видел, папка у неё вчера какой злой был? Хотя не похоже на него. Он мужчина-то вроде хороший, обстоятельный, да и Валька мне говорила надысь — в райкоме будто бы работает. Никогда не слышала, чтобы он так ругался. А вот, поди ж ты… — и не думала останавливаться бабуля.
Лепить пельмени мне откровенно понравилось, и скука куда-то сразу исчезла. Бабушка рассказывала забавные истории из своей молодости, и за разговорами я постепенно втянулся в процесс лепки. Вот кто бы мне сказал, что буду лепить пельмени, а тут вроде как нормально. Ничего сложного. К ужину в морозилке уже красовалась целая гора пельменей, да и подошло время сходить за сестрой в детский сад и привести ее домой. Обещал ведь.
Правда, пришлось немного порасспрашивать бабулю, где находится тот самый детский сад. Конечно же, ссылаясь на то, что тут помню, а тут — как корова языком слизала. Она понимающе кивнула и коротко рассказала, что идти недалеко, а потом, встав у окна, показала нужное направление.
«Ну ладно, — подумал я. — Если что, всегда можно спросить у прохожих. Не в тайге же живём, а в самой что ни на есть столице огромной страны!»
Я вышел на улицу. Солнце стояло почти в зените над крышами пятиэтажек, лишь отбрасывая короткие тени на асфальт. Сунув руки в карманы брюк, я зашагал вдоль гаражей, где уже собиралась компания мужиков, около песочницы с орущей малышнёй и мимо скамейки, на которой сидело несколько женщин и азартно кого-то обсуждающих.
— Идёт, не здоровается, поглядите-ка на него! — бросила в спину мне одна из них, явно зная меня.
Обернувшись, я вытащил руки из карманов и сказал:
— Здравствуйте, тётеньки! — Простите, просто что-то задумался, вот и не поздоровался, — принялся оправдываться я.
— Здрасьте, здрасьте, забор покрасьте, — попыталась поюморить одна из тёток и сама же от своей шутки загоготала.
Я не стал обращать на них внимания — да и куда мне с этими кумушками тягаться? Нажалуются ещё родителям, потом опять мама будет переживать.
Детский сад был обычной коробкой из силикатного кирпича, окружённой низким заборчиком. Изнутри доносились истошные вопли малышни — кто-то плакал, кто-то смеялся, а кто-то громко требовал внимания воспитателей. Я подошёл к калитке, где уже толпились мамы, папы и даже бабушки малышей, нетерпеливо ожидая своих чад.
Ирка первая меня увидела. Она сидела в песочнице и с ещё одной девочкой лепила куличики.
— Лёшка! — завопила она на весь сад, сорвалась с места и понеслась ко мне, путаясь в развязавшихся шнурках обуви.
Я поймал эту маленькую ракету, подхватил на руки. Она обвила мою шею и спросила:
— Ты что так долго? Я тебя после тихого часа ждала, ты всё не идёшь и не идёшь!
— Пельмени с бабушкой лепил, — отчитался я.
— Ура! Пельмени! — моментально переключилась она на другую тему. — С мясом? А много? Сегодня будем есть? — не унималась сестра.
Уже подходя к дому, я снова увидел того самого гопника, что вчера получил от меня в пятак. Он явно поджидал меня, глядя по сторонам и вертя головой, словно прячась от кого-то.
«Что опять? — подумал я. — Мало что ли ему вчера по морде прилетело? Захотелось повторить? Но вот младшая сестра… С ней-то что делать? Ленка-то девчонка взрослая, вчера быстро ретировалась, а тут — мелочь пятилетняя, и никак нельзя её ставить под удар».
Пока я размышлял, что делать, этот гопник всё же срисовал меня с сестрой и двинулся в нашу сторону. Впрочем, сейчас в его глазах я не увидел вчерашней агрессии или злобы. Скорее, это был взгляд затравленного пацана, который попал в затруднительную ситуацию, и ему явно что-то от меня было надо.
Когда он подошёл ближе, я словно на рефлексах сразу спрятал Ирку за спину и приготовился, но тот неожиданно протянул мне руку.
«Вот те раз, — подумал я. — Буквально вчера смертельные враги, а сегодня уже ручкаться лезет».
— Гаранин, — сразу замялся как-то этот хулиган. — Тут такое дело…
— Да не мни ты сиськи, — перебил я его. — Чего опять надо-то?
— Сиськи! — весело повторила сестричка за моей спиной новое для неё незнакомое словечко.
«Вот же ж маленькая язва! Как бы чего доброго она не ляпнула это словечко при родителях. Те сразу поймут, откуда её словарный запас пополнился новым выражением, и тут без вариантов свалить на детский садик, мол, услышала там», — пронеслось у меня в голове.
— Тут такое дело, — опять промычал гопник. — Ножик, что вчера ты подобрал… он, как бы это сказать, не мой.
— И что? — уставился я на него, понимая, что именно за ним он и пришёл, и сейчас пытается таким вот ненавязчивым образом вернуть себе потерянное.
— Он же у тебя сейчас? — попробовал предположить тот, явно надеясь, что я куплюсь на его заходы.
— Ну, допустим. И что дальше? — уже более спокойным голосом спросил я.
— С чего ты решил, что я отдам тебе его! — возмутился я. — Это как никак мой трофей, — добавил я и для убедительности сунул руку в карман брюк, давая тому понять, что этот самый ножик при мне.
Тот недовольно скривился, понимая, что я ничего отдавать ему просто так не собираюсь. Жизнь его явно не готовила к такой ситуации — они своей компанией обычно брали силой то, что хотели. А тут, поглядите, какой-то школьник и ставит ему условия.
Все эти его сложные умозаключения читались как открытая книга на лице, обделённом интеллектом, а я где-то глубоко в душе даже порадовался этому. Однако он, всё-таки что-то накумекав в своей голове, решился предложить мне сделку.
«Вот же совпадение, — подумал я, — как Трамп в моё время всем подряд сделки предлагает, и тоже, кстати, рыжий». Впрочем, отказываться я не стал и, нарисовав на лице надменную улыбочку, решил выслушать его.
Тот, недолго думая, полез в карман и вытащил красненькую купюру достоинством в десять рублей.
— Вот, — повертел он перед моим лицом бумажкой. — Даю тебе чирик, а ты мне возвращаешь нож. Согласен? — уточнил он.
Однако я — воробей стреляный, меня так просто на мякине не проведёшь. Тут явно этот ножик ему был очень нужен — не стал бы он вот так сразу давать за него, по меркам СССР, довольно приличную сумму.
Сделав рожу кирпичом, я сухо бросил:
— Подумаю! — и, взяв за руку сестру, направился к нашему подъезду.
— Да постой ты! — дёрнул меня за рукав хулиган. — Понимаешь, этот нож не мой, — загнусавил хулиган. — Я его вчера подрезал у своего дядьки. А он мужик серьёзный, только откинулся. Если тот узнает, что это я свистнул у него выкидуху, он же мне башку оторвёт.
— А мне-то что с того? — буркнул я, вырывая свою руку. — Ты спер — вот сам и разбирайся со своим дядькой.
— Но… — было начал он снова, но осёкся.
— Гаранин, как там тебя по имени? — спросил он.
— Алексей Олегович, — представился я. — Хотя можно просто Лёха.
— Лёх, ну будь другом, отдай нож, — снова заканючил гопник. — Нет у меня больше денег, и так у корешей пришлось занимать. Хочешь, вот жвачку могу тебе ещё отдать, мамке моей с Таллина по блату привезли.
— Ну, клянусь, больше нет ничего, пустой я, — и он демонстративно похлопал себя по карманам брюк.
Сестрица моя Ирка, услышав волшебное слово «жвачка», мгновенно оживилась и принялась дёргать меня за штанину, требуя её. Для современных жителей, не знакомых с таким новшеством, жвачка была настоящим чудом, а для детей — ещё и поводом похвалиться перед сверстниками. Пришлось всё же пойти у неё на поводу. Хулиган осторожно протянул ей упаковку и, уже глядя на меня, спросил:
— Ну что, договорились?
Я лишь молча кивнул и бросил ему:
— Пошли.
Подойдя к тому месту, где мы вчера сцепились, я кивнул ему на траву и посоветовал поискать в ней. Мол, не хотел светить ножом перед родителями, и пришлось его сбросить в траву.
Через пару минут от гопника прозвучало радостное: «Нашёл!» «Вот блин, Архимед», — подумал я, тот, по преданиям, тоже орал, что «Нашёл».
Он радостно продемонстрировал мне свою находку и принялся обтирать нож о свои штаны.
— Чирик гони, — неласково бросил я ему, предполагая, что тот сейчас на радостях свалит и забудет про должок.
Тот, явно нехотя, всё же достал деньги из кармана и протянул их мне.
«Отлично», — прикинул в голове я, — «тридцать пять рублей за сутки — нормально так я на каникулах потрудился».
— Ну и чё ты встал? — бросил я гопнику, который был всё ещё тут. — Вали уже, и чтобы я тебя в нашем дворе больше не видел. Но тот неожиданно снова протянул руку и сказал:
— Мир?
— Мир, — хлопнул я того по ладони и, взяв счастливую сестру за руку, направился к подъезду.

----------

Глава 19

Глава 19
А у подъезда… из дверей нашего подъезда вышла Лосева со своей мамашей, которая очень недобро на меня посмотрела и даже не поздоровалась.
«Ну что же?» — подумал я. — «Больно нужны мне эти ваши приветствия».
Они чинно прошли мимо нас, гордо задрав голову, и тут я увидел, как Ленка обернулась и подмигнула мне. Видимо, вчера той несладко пришлось, и за наши подвиги влетело ей знатно.
Родители ещё не пришли с работы, и дома нас встречала только бабушка. Слегка перекусив, она отправила меня с Иркой гулять во двор, чтобы мы ей не мешались под ногами, а сама принялась мыть полы в квартире.
Выйдя на улицу, я огляделся по сторонам. В дальнем углу двора кипела оживлённая футбольная баталия. Мальчишки, раскрасневшиеся от жары, с азартом гоняли мяч по площадке, оглашая двор заливистыми криками. Неподалёку, за старым деревянным столом, расположилась компания мужиков. Они резались в домино, пускали в воздух дым от папирос и пили пиво. А на лавочке у второго подъезда сидели местные бабки. Те внимательно следили за всеми, кто входил и выходил из подъезда, и, как водится, обсуждали свежие сплетни.
Ирка с какой-то знакомой ей девочкой лепила куличи в песочнице, а я наблюдал за игрой мальчишек в футбол. В какой-то момент они предложили мне постоять на воротах, так как их вратаря Славку мать загнала домой, но я отказался, так как не хотел пачкать новые брюки. Часа через полтора во дворе появилась мама с отцом. Он тащил тяжёлые сумки, а она увлечённо рассказывала ему что-то, жестикулируя руками для убедительности.
— Ира, Лёша, домой! — громко крикнула она, когда заметила нас, гуляющих во дворе, и мы всей семьёй вошли в подъезд.
На кухне царил настоящий праздник. Стол украшала огромная миска с пельменями, от которой шёл ароматный пар. Те самые, что мы с бабушкой лепили сегодня днём. Свежая зелень, кусочки сливочного масла. И, конечно же, в центре стола гордо возвышалась пузатая банка сметаны.
— Надо же, какие симпатичные пельмешки получились! — с улыбкой заметила мама, глядя на меня.
Я немного засмущался от похвалы и украдкой посмотрел на бабушку. Признаться честно, я не особо-то и помогал, а скорее больше отвлекал её, создавая суету. Бабушка же показывала, как раскатывать тесто и правильно заворачивать начинку. В итоге почти все пельмени были её творением.
И вот наконец-то все расселись за столом. Отец, отложив в сторону газету, с удовольствием набросился на угощение, а мама, напевая себе под нос какой-то мотивчик, ничуть не отставала от него. А вкус… Вкус был поистине волшебным. Даже мои с виду неказистые пельмени оказались ничуть не хуже.
Уснуть мне удалось лишь глубоко за полночь. В комнате было душно и жарко. Лето как-никак на дворе. И вот, на свою беду, я взял и приоткрыл окно пошире, чтобы свежий воздух поступал в помещение, но тут же столкнулся с другой проблемой — комары! Будь они неладны!
Эти кровососы никак не давали мне уснуть. Лишь только я закрывал глаза, как сразу несколько гадов начинали, словно аэропланы, пикировать надо мной, еле слышно жужжа. Что я только не делал! Сначала я включил свет и занялся геноцидом насекомых, но сразу же потерпел фиаско, так как в открытое окно их налетело ещё больше. В итоге, устав бороться с ними, я просто стащил с кровати простыню и накрылся ей, высунув только нос в маленькую щёлочку, чтобы хоть как-то дышать.
Однако комары оказались то ли хитрее меня, то ли я глупее их, но и тут они не оставляли меня в покое. Казалось бы, темнота в комнате и всего один нос торчит из-под простыни, однако эти сволочи всё равно каким-то образом находили прорехи в моей обороне и нещадно кусали меня.
Всё это мне до чёртиков надоело, и я накрылся с головой покрывалом. Ну да, жарко и дышать, можно сказать, нечем. Но, на мой взгляд, это был единственный способ хоть как-то уснуть.
В моём будущем такой проблемы не было от слова «совсем». Жарко — включи кондиционер. Или, если его нет, — открой окно и вруби в розетку фумигатор. Что может быть проже? А тут, похоже, ещё не придумали такие полезные мелочи. А может, люди настолько привыкли, что их по ночам едят поедом кровососы, что просто перестали обращать внимание. Не знаю. Но этот вопрос я решил выяснить у бабушки, как только на улице рассветёт. Ну, право слово, не будить же мне её среди ночи.
И всё-таки, хоть и с трудом, мне удалось наконец-то уснуть. А снился мне всё тот же странный сон, который я уже видел в пионерском лагере. Лица, обрывки фраз и прочий набор моментов из жизни моего реципиента.
Почему-то пришла одна навязчивая мысль, что это память того бедолаги, в тело которого я попал, пытается как-то обозначить себя. Тут я, может, конечно, ошибаюсь в умных терминах, но во сне я почему-то был уверен, что это именно так.
Останавливаться на своих умозаключениях я не стал. Попробовал сконектиться с тем, что так настойчиво демонстрирует мне все эти картинки, и обнаружил какое-то подобие винчестера, или, проще говоря, жёсткого диска в районе головы. Ну, во всяком случае, я так себе это представлял во сне. Хотя, понятное дело, это был никакой не диск с памятью, а, скорее всего, нечто другое.
И вот тут уже дело пошло куда веселее. На каждую продемонстрированную мне картинку я буквально выуживал информацию из того самого хранилища памяти, полностью понимая, кто это, как зовут и даже в каких мы отношениях. Впрочем, эксперименты длились недолго.
Утром я с трудом разлепил глаза, обнаружив, что покрывало хоть и лежит рядом, но, видимо, из-за жары я невольно стащил его с себя во сне. Всё тело нещадно чесалось — проклятые кровососы всё-таки добрались до моего беззащитного юного тела и, вдоволь насосавшись моей кровушки, преспокойно отправились спать.
Теперь, когда первые лучи солнца осветили комнату, не было видно ни одного из этих летающих гадов. И это особенно удручало! Так захотелось показать им, кто здесь хозяин, но, понятное дело, наказывать было некого. Тяжело вздохнув и широко зевнув, я бросил взгляд на тикающий на тумбочке будильник, и, стараясь не шуметь, на цыпочках побрёл умываться, чтобы не разбудить своих домашних.
Холодная водичка моментально смыла с меня всю дрему. В этот момент из своей комнаты появилась бабуля, на ходу накидывая халат. А в это же время я уже натягивал кеды. Неожиданно вспомнил, что надо бы с собой прихватить воды, а то вчера после пробежки я чуть не превратился в верблюда, который умирает в пустыне от жажды.
— Бабуль, у нас есть свободная бутылка для воды? — спросил я, завязывая шнурки на кедах.
Она скользнула на кухню и из шкафа извлекла пустую литровую банку. Наполнив её до краёв из-под крана, накрыла обычной капроновой крышкой и опустила её в сумку.
— Вот, держи, — произнесла бабушка.
Я тихо, одними губами, прошептал ей слова благодарности и, прижав к груди сумку, ринулся на выход. Свежий утренний воздух ударил в лицо, едва я очутился на улице, и, прибавив шагу, направился к стадиону.
Моя новая знакомая Светлана уже была здесь и резво нарезала круги по стадиону. Я опустил свою сумку на лавку, дождался, пока та добежит до меня, и пристроился рядом.
— Доброе утро! — поздоровался я с ней, а она лишь кивнула в ответ, боясь сбить дыхание.
К четвёртому кругу я всё же начал отставать от неё и сбавил темп. Куда мне в такой форме тягаться со спортсменкой, хоть та и выступает всего лишь за обычный завод. Кое-как пробежав десять кругов, а это, на минуточку, был пока что мой рекорд, я обессиленный плюхнулся на лавку и сделал пару глотков воды.
Пока я сидел и отдыхал, женщина также на сегодня закончила тренировку. Она остановилась у соседней лавки и достала полотенце, вытирая им мокрое от пота лицо. Затем, подсев ко мне, достала флягу и сделала несколько глотков.
— Лёшка, — сказала она, — тебе бы технику бега подтянуть и дыхание правильное поставить, мог бы на школьных соревнованиях прилично выступать. А потом, глядишь, если будешь каждый день тренироваться, и за район пригласят бегать.
Мы ещё минут пять поговорили, сидя на лавочке, обмениваясь последними новостями. Светлана рассказывала о своей работе на заводе, а я — о том, как проходят мои каникулы.
— Ладно, спортсмен, — наконец вздохнула она, поправляя сумку на плече. — Мне на работу пора бежать, а тебя, похоже, ещё ждут подвиги на турнике. — Не надорвись там, — рассмеялась она.
— Постараюсь, — улыбнулся я в ответ. — Хорошего дня.
Подойдя к самому высокому турнику, я повесил футболку на соседнюю перекладину, запрыгнул и повис, чувствуя, как растягиваются мышцы спины и плеч. С первым же рывком мир сузился до ритма дыхания и чёткой амплитуды движений. Всё то, что когда-то я уже проходил, занимаясь в спортивной школе прошлой моей жизни.
Тренировка завершилась мощным рывком на брусьях. Я спрыгнул на землю, ощущая в мышцах знакомую приятную усталость. Вытер вспотевшее лицо футболкой, так как о полотенце, как обычно, не подумал, накинул её на плечи и не спеша двинулся домой.
Улицы окончательно проснулись. Вдалеке гудели трамваи, на тротуарах спешили прохожие — кто на работу, кто по своим утренним делам. Я шёл неторопливо, наслаждаясь свежим воздухом, который с утра ещё не превратился в душное пекло.
Дорога домой пролетела незаметно. Поднимаясь по лестнице, я уже мечтал о прохладном душе и плотном завтраке, которые когда-то вошли в привычку после хорошей физической тренировки. Дверь в квартиру открылась с привычным щелчком. Из кухни пахло мятой, а мама уже была на ногах.
— Ну что, наш спортсмен вернулся? — донёсся из комнаты её голос.
— Вернулся, — ответил я, скидывая кеды.
Утро в квартире бурлило суетой. Мама хлопотала между кухней и ванной: одной рукой помешивала кашу на плите, другой торопливо причёсывалась.
— Ирочка, одевайся быстрее, мы опаздываем! — в голосе мамы слышалось лёгкое беспокойство. — Где твоя кукла? Лёш, ты не видел её?
Я, спокойно пивший чай за кухонным столом, наблюдал за этим вихрем. Сестрёнка с серьёзным лицом натягивала колготки, которые всё время сползали.
— Мам, — сказал я, ставя кружку. — Успокойся. Давай я сегодня отведу Ирку в сад. А ты спокойно соберёшься, позавтракаешь без этой гонки и на работу придёшь как человек, а не как загнанная лошадь. Договорились?
Мама замерла на пороге кухни с заколкой в одной руке и половником в другой.
— Договорились, — согласилась сразу же она.
Я встал и подошёл к сестре, помогая ей справиться с колготками и пуговицами на лёгком летнем платье в красный горошек.
Сестра сделала важное лицо и, расправив плечи, заявила:
— Я с Лёшей пойду в садик, а ты, мама, кушай кашу, а то она остынет.
Мама посмотрела на нас, вздохнула, и на её лице появилась улыбка.
— Ну… ладно, идите. Спасибо, сынок. Ты прав, — она положила половник и обняла нас обоих.
— Только держи Лёшу за руку крепко, понятно? — погрозила она строго Ире пальцем.
Мы вышли вдвоём из подъезда.
Сестрёнка, счастливая, шагала рядом, а её маленькая ладошка лежала в моей руке.
Так мы и дотянули до конца рабочей недели. Утром я занимался спортом и отводил сестру в сад, днём балбесничал или помогал бабушке, а во второй половине дня шёл снова забирать Ирку из садика, пока родители не вернулись с работы.
Теперь по утрам мама не носилась по квартире как угорелая, а спокойно шла на работу. Она, как мне показалось, даже выглядеть стала привлекательней, хотя это не точно.
Однако в пятницу к нам нагрянул неожиданный гость. Это оказался мамин двоюродный брат, дядя Гена из Ярославля. Приехал он, как обычно, без предупреждения. Откуда я это узнал? Да всё просто — выудил из воспоминаний моего реципиента. Оказалось, что если понимать, как это делается, то ничего в этом сложного и нет.
Так вот, этот дядя Гена слегка спутал планы родителей на выходные, так как мама планировала с аванса начать готовить меня к школе: форма, тетради, ручки ну и прочий набор обычного советского школьника.
Он приехал в Москву не просто навестить нас, а в командировку. Но поскольку нужные ему конторы до понедельника были закрыты, дядя Гена решил сэкономить на командировочных и остановился у нас.
Главным его сокровищем оказались не сумки с гостинцами, которые он нам привёз, а потрёпанный жизнью ярко-голубой «горбатый» Запорожец. Его автомобиль гордо красовался под нашими окнами, словно демонстрируя всем: «Любуйтесь и завидуйте!»
Пятничный вечер шумно прошёл на кухне. Отец и дядя Гена, вспоминая былую молодость, поднимали рюмки «за встречу» и заразительно смеялись. В квартире витал густой аромат солёных огурцов, варёной картошки и табачного дыма.
Мама, посидев с ними часик, пошла отдыхать. А мы с сестрой после ужина развалились в большой комнате на диване и смотрели мультики по телевизору. Это вам не будущее, где большой палец на пульте устаёт листать каналы. В эту эпоху всё куда скромнее, и даже видеомагнитофонов пока ещё ни у кого не появилось.
А наутро, едва рассвело, дядя Гена, бодрый несмотря на вчерашние возлияния, огласил свой план на субботу:
— Так, семейство! Сидеть в четырёх стенах в такую погоду — преступление! Собираемся, закупаемся мясом — и ай да на природу! Будем шашлыки жарить! Я всё уже обдумал!
Идея была встречена всеобщим одобрением. Даже уставшие после рабочей недели родители заметно оживились при мысли о предстоящем отдыхе. Впереди маячил целый день за городом: манящий запах жареного мяса и возможность прокатиться на легендарном «горбатом» Запорожце.
Колхозный рынок в субботу гудел, как потревоженный улей. Дядя Гена, солидно расставив ноги перед мясным прилавком, разглядывал лежащее на прилавке мясо. Продавец, мужик в заляпанном фартуке, смотрел на него с привычной усталостью в глазах.
— Ну-ка, сделай мне, браток, самую свежую свининку, — громко заявил дядя Гена, тыча пальцем в свиную тушу. — На шашлык людям, понимаешь? А не на котлеты какие-нибудь.
— Для шашлыка — самое оно, — буркнул продавец, отрубая кусок и швыряя его на весы. — Восемь сорок.
Дядя Гена, не моргнув глазом, скривился, будто от зубной боли.
— Восемь сорок⁈ Да ты что, с луны свалился? За такие деньги я от тебя полтуши должен получить, а не вот это…! — он презрительно ткнул в мясо, поворачиваясь ко мне, словно к свидетелю.
— Видал, Лёшка? Тут одни жилы, вот смотри сам! И жира слишком много. Для шашлыка мясо должно быть мягкое, как попа юной девушки, а ты нам какого-то старого кабана подсовываешь, — пошутил он.
Продавец вздохнул, но в глазах его загорелся азарт.
— Какой жир, отличное мясо. Это же отборная свинина, ты погляди еще вчера хрюкала! Семь девяносто, так уж и быть, по-соседски.
— Семь девяносто⁈ — дядя Гена закатил глаза к небу, разводя руками.
— Да я в Ярославле за шесть рублей такое мясо покупаю, да ещё и сало в придачу! Нет, браток, не обижай. Давай честно: шесть пятьдесят, и чтобы без этих жил. И по-быстрому, народ в машине ждёт.
— Шесть пятьдесят — это себе в убыток, — покачал головой продавец, но уже взял нож, чтобы обрезать лишний жирок. — На семь двадцать сойдёмся, и точка. И ни копейки меньше.
Наступила пауза. Дядя Гена прищурился, медленно доставая из кармана пачку «Беломора».
— Семь десять, — произнёс он тихо, но так, что было слышно через весь гам рынка. — И нарезаешь кусками, как я скажу. Не как тебе в голову взбредёт, а для шашлыка. Иначе — прощай, пойдём вон к той тётке, у неё всегда мясо свежее.
Продавец секунду смотрел на него, потом махнул рукой и сдался.
— Ладно, ладно, везёт вам сегодня. Семь десять. Резать как?
— Кубиками, сантиметра по три, — победно бросил дядя Гена, доставая из кошелька купюры. — И чтобы всё было ровненько. Не в обиду, сделай как для себя.
Пока продавец, ворча, нарезал мясо, дядя Гена обернулся ко мне с довольной ухмылкой.
— Видал, племянник? — начал он, понизив голос. — Главное — уверенность в себе! Они чувствуют это, если дрогнешь хоть чуть-чуть, то всё. А так — и деньги сэкономил, и уважение заработал. Настоящий мужчина без торга на рынке — что солдат без винтовки. Запомни это крепко-накрепко! — добавил он.
Он дружески хлопнул меня по плечу и принял у продавца аккуратно завёрнутый свёрток, от которого исходил аромат свежего мяса. Мы двинулись дальше, к прилавку с овощами, где дядя Гена, уже расправив плечи и выпятив грудь, примеривал на себя роль грозы всех рыночных торговок.
Однако все его планы сорвала мама. Она шла навстречу нам с уже полной сумкой овощей, а сзади тащился отец, держа под мышкой две бутылки красного вина.
— Ген, мясо взяли? — спросила она.
— Обижаешь, Полечка! — улыбнулся мамин брат.
— Вот, смотри! — и он продемонстрировал свёрток с уже нарезанным мясом.
— Ну что, тогда едем? — нетерпеливо поинтересовался отец. Он, в отличие от дяди Гены, после вчерашнего не выглядел таким бодрым.
— Тогда по машинам! — скомандовал бодрый родственник, и мы, усевшись, поехали в какое-то его секретное место, где он пару лет назад уже отдыхал с компанией бывших сослуживцев.

----------

Глава 20

Глава 20
«Запорожец» дяди Гены, натужно дребезжа нутром, свернул с асфальта на просёлочную дорогу. Он то и дело подпрыгивал на ухабах, разбрасывая из-под колёс клубы пыли. И вот, наконец-то, мы остановились прямо у кромки леса, в двух шагах от неширокой речушки.
— Вот! То самое место! — объявил мамин брат, глуша мотор. — Разгружаемся, народ!
— Леха, помоги-ка маме продукты вытащить! — скомандовал отец, а сам, прихватив топорик, вместе с дядей Геной направился в ближайший лесок за дровами для костра. Пока мама расстилала на полянке одеяло и раскладывала провизию, вернулись отец с дядей Геной, нагруженные охапками веток.
Отец с дядей Геной колдовали над костром. Они так увлечённо возились с дровами, что чуть не опрокинули самодельный мангал.
— Осторожнее! — вскрикнул дядя Гена, когда эта странная конструкция слегка накренилась.
— Мальчики, у вас там всё в порядке? — поинтересовалась мама, не отрываясь от нарезки овощей.
— Всё под контролем, Полечка! — гордо ответил отец, пытаясь поправить мангал, который кренился то влево, то вправо.
В итоге мангал стоял кривовато, но зато стоял. Впрочем, когда мама, закончив с овощами, увидела это творение инженерной мысли, только покачала головой и рассмеялась, глядя на то, что у них получилось.
Я сидел на берегу реки, отгоняя насекомых, которые то и дело норовили усесться на меня, и ничто мне не мешало любоваться окружающей природой, пока взрослые в это время занимались приготовлением стола.
Через какое-то время над поляной, где суетились кулинары, начал подниматься сизый дымок, а вместе с ним поплыл тот самый аромат жареного шашлыка. Я даже слюнки сглотнул, представляя, как кладу кусочки мяса себе в рот, и зажмурился.
Отец ловко хватал горячие шампуры, таская их от мангала до мамы. Она же, вооружившись вилкой, аккуратно снимала с них сочные куски прямо в большую металлическую миску, напоминающую тазик. Воздух вокруг стола тут же наполнился аппетитным ароматом жареного мяса.
— Лёша, иди к нам! Шашлык готов! — позвала меня мама, и я, вскочив на ноги, поспешил к столу. Усевшись на бревно, почувствовал, как мама нежно потрепала меня по волосам.
— Жаль, что Ирки с нами нет, — вздохнула она. — Такая же вкуснота, а она бы точно обрадовалась…
А не взяли мы сестру, потому что бабушка была категорически против, мотивируя тем, что сестра ещё маленькая и, как обычно, начнёт капризничать.
— Полина, — говорила бабуля, — она же вам не даст нормально отдохнуть и превратит всё в очередную нервотрёпку.
В общем, семейным советом было решено оставить сестру с бабушкой. Однако мама пообещала той привезти для неё несколько кусочков жареного мяса, ну и бабуле, само собой тоже.
Отец, тем временем, открыл бутылку вина и предложил дяде Гене присоединиться, но тот сразу начал отнекиваться:
— Да ты что, Олег, я же за рулём. Не хочу, чтобы меня остановили и прав лишили за вождение в нетрезвом виде. Мне тогда моя Маринка точно голову снимет! — добавил он.
Все рассмеялись, представив, как его жена, тётя Марина, снимает с того голову, и принялись за шашлык. Мама с папой отказывать себе не стали и пригубили вина. Мягкий, сочный шашлык таял во рту, и я, как и все, ел за обе щеки, наслаждаясь каждым кусочком, периодически разбавляя его перьями зелёного лука и запивая лимонадом.
После того как все наелись, дядя Гена, потягиваясь и довольно поглаживая живот, громогласно объявил:
— Ну что, народ! С первым разобрались — пора переходить к водным процедурам! Освежим косточки!
Речка, узкая, но стремительная, поблёскивала в тени деревьев. Отец первым отважно шагнул в воду. Зашёл по колено и замер на секунду… и тут с его лица медленно сошла маска решимости. Спустя секунду он вылетел на берег, словно ошпаренный, топая ногами и разбрызгивая ледяные капли.
— Да ну на фиг! — прохрипел он, энергично растирая покрасневшие от холода ноги. — Я, конечно, на многое готов, но, извините, я точно не морж-энтузиаст! Пусть они лезут в ледяную воду, а я лучше на берегу постою, — заявил он, глядя на маму. Мы покатились со смеху.
И тут с реки донёсся голос маминого брата. Дядя Гена, стоя по грудь в воде, крикнул:
— Олеж, ну ты что?, давай же плыви ко мне! Водичка просто класс!
— Не, Ген, я лучше с Полиной постою на берегу, а ты купайся, купайся! Мы тебе мешать не будем, — парировал отец и пошёл греть ноги к костру.
К вечеру солнце начало медленно опускаться за кроны деревьев, окрашивая небо в тёплые оттенки. Все неспешно начали собираться домой. Мама упаковывала остатки еды, отец складывал посуду, а я помогал дяде Гене загружать всё это в его «Запорожец».
Несмотря на лёгкую усталость, на лицах родителей читалось удовлетворение от прекрасно проведённого дня.
Отец с мамой уселись на заднее сиденье, а я — рядом с дядей Геной на переднем. Выбрались мы, хоть и с трудом, на трассу и покатили мимо деревень и полей. Солнце медленно опускалось к горизонту, окрашивая небо в ярко-красный цвет. Отца от принятого «на грудь» разморило, и он, уткнувшись головой в боковое стекло, тихо похрапывал. Про радио в машине в это время, думаю, даже не стоит упоминать. И поэтому мамин брат всю дорогу травил байки, выступая вместо приемника. Кстати, он оказался неплохим рассказчиком, и даже одна его история мне очень запомнилась.
— Так вот, Лёх, слушай я тебе еще одну историю расскажу, — начал он свой рассказ дядя Гена.
Было это ещё в конце пятидесятых, я только институт закончил, и меня, как молодого специалиста — вот, представляешь, звучало-то как! — по распределению в Таджикистан отправили. Не курорт, а настоящий край света: горы, пыль, и меня, пацана зелёного, на самые дальние точки швыряют, мол чтобы мозги проветрились.
Вот еду я как-то раз с одного такого участка, с «покорённых вершин», домой. Поймал попутку — наш советский трудяга, «Захар», он же ЗИЛ-164. А сзади, на жёстком прицепе, болтается компрессор, здоровенный такой, на четырёх колёсах. Железяка неподъёмная, и везет её водила в город на ремонт.
А шофёр мне попался… Ну знаешь, такой, у которого язык без костей. Весь путь, от горы до горы, он мне с упоением, с подробностями, рассказывал про все аварии, что на этих дорогах случались. Кровь, кишки, обломки по ущельям — жуть, да и только. А дорога и без того как на ладони: серпантин, справа скала, слева — пропасть, рот не разевай и глазами не хлопай.
— Ну так вот, — продолжил свою историю мамин брат. — Перевалили мы, значит, через один перевал, начали спускаться осторожно. И вдруг водила как заорет, а глаза круглые:
— Ты погляди! Там кто-то в пропасть рухнул! Эх! Вот придурок, за машиной не смотрит, тормоза не проверяет, сам погибнет и людей погубит! Я выглянул. И правда: вниз, в облаке рыжей пыли, несётся что-то большое, кувыркается и — хлоп — исчезает в пропасти.
Водила, весь на взводе, резко тормозит, достаёт пачку папирос и закуривает, продолжая разглагольствовать. Но неожиданно его лицо меняется — он бросает взгляд в зеркало заднего вида, и его слова будто застревают в горле.
— Твою мать, да это же наш компрессор… — обречённо вздыхает он. Всю оставшуюся дорогу мы ехали молча.
Заразительный хохот охватил салон автомобиля, да так, что даже мирно спавший отец подскочил на месте! Он сонно поморгал глазами, ошарашенно глядя на наши раскрасневшиеся от смеха лица. Родитель явно не врубался, что происходит, но тут же включился в общее веселье — чтобы не выпадать из компании.
«Запорожец», последний раз чихнув на повороте, медленно подкатил к нашему дому и заглох. Дядя Гена, вытащив ключ из зажигания, обернулся к нам и сказал: — Ну что, приехали? Никого по дороге, вроде бы, не потеряли! — пошутил он, открывая дверь и выходя на тротуар. — Вылезаем, товарищи отдыхающие.
Мы ввалились в прихожую шумной, пропахшей дымом гурьбой. И тут же нас буквально оглушил восторженный визг сестрицы:
— Приехали! Ура-а-а! — раздался её звонкий голос, наполненный радостью.
Несмотря на то что мы оставили её дома с бабушкой, она действительно была рада нашему возвращению и даже захлопала в ладоши. А с кухни, всё в том же фартуке, накинутом поверх халата, показалась бабушка.
— Ну, слава богу, вернулись, — сказала она строго, глядя на родителей, но было видно, что она лишь делает вид, будто недовольна. — Мы уже вас и не ждали сегодня, — проворчала бабуля, вытирая мокрые руки о край халата.
Отец, всё ещё сонный, поволок сумки с походным барахлом на балкон, но мама, заметив это, легонько его остановила. Она открыла одну из сумок, извлекла оттуда свёрток, бережно завёрнутый в фольгу, и вручила его бабушке.
— Вот, как и обещали. Самые румяные кусочки выбирала для вас с Ирочкой, — сказала мама, глядя на довольную бабулю. Ирка тут же прильнула к маме, крепко обхватив её за ногу — было видно, как она соскучилась.
Наконец, когда все привели себя в порядок, смыв запах костра, наша дружная семья устроилась на кухне. Мама вытаскивала на стол всё то, что мы не смогли доесть на природе, а бабушка накладывала румяную жареную картошку, которую приготовила к нашему приезду.
Отец, словно фокусник, извлёк недопитую на шашлыках бутылку вина, в которой ещё оставалось чуть больше половины, и разлил по стаканам всем, включая бабушку. Нам же с сестрой достался лимонад.
Все дружно чокнулись, и дядя Гена, как заправский тамада, произнёс тост:
— Чтобы у нас всё было и ничего нам за это не было! — лаконично крякнул он и осушил свой стакан до дна.
Картошечка в бабушкином исполнении была изумительной, да и прогулки на природе тоже способствовали хорошему аппетиту. Поэтому взрослые тут же накинулись на неё, да и я от них не отставал, честно говоря. После ужина мы ещё посидели немного за общим столом, вспоминая яркие моменты нашего пикника, а потом мама с бабушкой встали и ушли в другую комнату. Впрочем, и я с сестрой не стал задерживаться и тоже удалился с кухни, не желая мешать взрослым мужчинам, так как мамин брат, когда женщины вышли, осторожно продемонстрировал моему бате чекушку с беленькой.
Не знаю, чем закончились посиделки на кухне, потому что на меня навалилась такая непреодолимая сонливость, что уже через минуту я погрузился в крепкий сон.
Сновидений нынче я не видел, как несколько дней назад, и только утром, открыв глаза, обнаружил, что мой дружок стоит, словно оловянный солдатик, и ещё мне безумно хочется в туалет. «Вот же ж», — подумал я, глядя на разыгравшиеся в моём молодом организме гормоны. Осторожно прошмыгнув до туалетной комнаты, чтобы никто вдруг не увидел мой конфуз, я с облегчением оправился.
Впрочем, умывшись, холодная вода остудила во мне гормональную бурю, и я уже по сложившейся традиции отправился на стадион. К моему сожалению, Светланы сегодня не было, да и вообще весь путь выглядел безлюдным. Воскресенье. Похоже, в этот день все советские граждане отдыхают перед предстоящей рабочей неделей. Однако я долго не стал размышлять над своими догадками и, положив на лавку сумку с водой и полотенцем, потрусил вокруг стадиона. Теперь, спустя неделю моих тренировок, я уже был научен брать с собой всё для комфортных занятий спортом.
Пробежав несколько кругов, я отметил, что теперь делаю это легче и дыхалка моя работает как надо. Совсем не так, как в самом начале. И это откровенно меня радовало. Пусть до приведения моего нового тела до нужной кондиции было ещё далеко, но первые звоночки, что двигаюсь в правильном направлении, я понял окончательно уже вися на турнике. Сегодня у меня всё-таки получилось, хоть и с большим трудом, сделать упражнение подъём-переворот.
Домой я шёл в прекрасном настроении. Казалось, что за спиной расправляются невидимые крылья. Хотелось кричать: «Да, наконец-то я сделал это!», но, понятное дело, со стороны такой перформанс выглядел бы нелепо, как минимум, а окружающие люди, скорее всего, решили бы, что у паренька просто кукушка съехала.
А как я слышал, в это время советская психиатрия была несравненно жёстче, чем в моём прошлом мире. Поэтому я только лыбился тем редким прохожим, которые попадались мне по пути. Однако даже это вызывало у них некоторое недоумение. Ну не привыкли они улыбаться, особенно в воскресенье утром.
А дома… Дома мои женщины уже не спали, и это я не только о маме с бабушкой, а ещё и о сестре. Зато отец с дядей Геной дрыхли без задних ног, и выглядели они слегка помятыми. По всей видимости, той бутылкой, что я вчера увидел на кухне, дело не обошлось. И вот теперь даже мамин брат, всегда выглядевший живчиком, был опрокинут на лопатки зелёным змием.
Честно говоря, никогда не понимал людей, которые напиваются до того, что утром даже встать не могут. Ни в прошлой своей жизни, ни сейчас. Хотя там, в будущем, всё же в нашей стране уже существовала какая-то культура пития. И встретить в столице еле стоящего на ногах пьяницу была большая редкость. Хотя могу и ошибаться, ведь в то время мне и в голову не приходило этим заниматься. Но я, как постоянный посетитель всяких увеселительных заведений, могу с ответственностью заявлять, что администрация всегда следила за тем, чтобы гости не напивались по самые брови.
Впрочем, я что-то отвлёкся на свои воспоминания, а тем временем мама, видимо, с утра решила не тратить попусту время и съездить наконец-то со мной в магазин за школьной формой и другими принадлежностями для учёбы. И вот после завтрака мы вдвоём с ней рванули в «Детский мир» на Лубянке.
Ну что сказать — сам магазин просто поражал своими размерами! Целых четыре этажа, и больше сотни отделов. Для этого времени выглядело всё это очень эпично. Напомнило мне супермаркеты, которые в моём детстве начали появляться как грибы по всей Москве — то тут, то там — и в конечном итоге заполонили весь город. Тем не менее само здание сильно отличалось своей монументальностью от того, что было в моё время. А ещё народу — тьма-тьмущая!
Мама, как оказалось, была настоящим стратегом — она заблаговременно составила список необходимых покупок. И вот с этим списком мы метались с этажа на этаж, словно угорелые. Почти в каждом отделе были длинные очереди, и на них нам приходилось тратить уйму времени.
Ещё получалось, что школьная форма — тоже большой дефицит. Подумать только, что тут такого — взять и нашить её с запасом. А вот нет! Да ещё и размеры в отделе были не все, из-за чего кстати многие родители ругались с продавцами. На меня, слава богу, размер нашелся, а вот первоклашкам, похоже, сегодня не повезло. Не их день, как говорится.
Кстати, в этом же отделе мы прикупили мне пару сорочек: одну белую, праздничную, а вторая была в какую-то кошмарную клеточку. Далее по плану был обувной отдел, где приобрели туфли для меня на осень и весну. И уже после этого маму чуть отпустило.
В канцтоварах людей было не пробиться, но мы всё равно сумели набрать ручек, тетрадей и прочих школьных принадлежностей. Только после этого мы с мамой решили подкрепиться пломбиром в стаканчике. Ух, и вкусное же мороженое было! Прям пальчики оближешь!
И вот стоим мы, кушаем мороженое, и тут мама увидела кого-то в толпе.
— Наташа! — крикнула она и замахала рукой.
Какая-то женщина обернулась и принялась искать глазами, кто это её окликнул. Мама начала ещё активнее размахивать руками, и тут эта женщина увидела её. Она сразу заулыбалась и подошла к нам.
— Привет, Полин, — поздоровалась она, — а Лёшка-то твой как вымахал за лето! Прям жених! — похлопала меня по спине женщина, ничуть не смущаясь.
— Привет-привет, — поздоровалась в ответ мама. — Ты какими судьбами тут?
— Да с Мишкой мы, — махнула рукой она. — Моего-то никуда не выпрешь. Он сына вчера из деревни привёз и заявил, мол, у него один выходной и его величество желает отдохнуть, — смешным голосом кого-то передразнила эта женщина.
— Ну что тут поделаешь? Пришлось с Мишкой вдвоём ехать. Хотели к школе кое-что докупить, да вдруг чего интересного перед Первым сентября выкинут на продажу.
— А Миша-то твой где? — поинтересовалась мама у этой тётки.
— Да вон стоит, проголодался, — кивнула женщина в сторону очереди за мороженым.
Я тоже заметил его: он стоял в той же очереди за мороженым, что и мы, как обычно важно надувая щёки и поправляя очки на носу. И настроение моё сразу поползло вверх!
Его серьёзное выражение лица вызвало у меня улыбку.
— Мишка, привет! — не удержался я и подошёл к своему приятелю. Он сначала будто не узнал меня, но потом, сообразив, кто перед ним, не выдержал и расплылся в широкой улыбке.
— Лёха, привет — протянул он мне руку, — как дела? Чего новенького?
И я принялся ему рассказывать всё, что случилось со мной после пионерского лагеря. Очередь за мороженым тем временем подошла, и мне пришлось купить ещё два пломбира — себе и маме.
Наши мамы, словно не виделись сто лет, стояли в сторонке, ели мороженое и о чём-то непринуждённо болтали, то и дело весело глядя на нас. А мой друг тем временем увлечённо рассказывал, как провёл этот месяц у бабушки в деревне, — и даже похвастался тем, что наконец-то научился плавать.

----------

Глава 21

Глава 21
Я был искренне рад приезду Мишки. Его поддержка помогла мне сориентироваться в окружающем меня новом мире. А вскоре мне предстоит ещё и учёба в школе, и, как я понял из его слов, моё положение там не самое удачное. Что уж говорить, я и ещё пара ребят были в глазах более сильных школьников настоящими «ботаниками», не способными постоять за себя.
По возвращении домой я аккуратно разложил покупки в своей комнате. Бабушки с сестрой не оказалось дома, и, как рассказал отец, они совсем недавно вышли в магазин за хлебом — буквально перед нашим приездом.
Мама, переодевшись, направилась на кухню. Там она начала готовить, изредка позвякивая сковородой. В это время отец с дядей Геной увлечённо обсуждали что-то, сидя перед телевизором.
После того как я переоделся в своей комнате, решил заглянуть на кухню и предупредить маму о своём уходе на прогулку.
— Лёш, может, поешь чего-нибудь? — спросила мама, хотя было понятно, что это просто формальный вопрос.
— Нет, мам, — ответил я, незаметно прихватив из вазочки на столе несколько конфет.
— Ну хорошо, иди, — согласилась она, и я поспешил на улицу.
К моему удивлению, там меня уже поджидал мой приятель — и не один, а в компании Лосевой, что было довольно неожиданно.
— Привет, Лен, — поздоровался я с девушкой. — Не сильно тебе влетело в тот раз?
Она слегка поморщила носик и, немного помолчав, ответила:
— Мама запретила мне с тобой общаться, а отец только поворчал пару дней и успокоился.
— Ну тогда идём, Миш, — махнул я рукой приятелю. — Нам и вдвоём неплохо будет.
— Да стой ты, Гаранин! — окликнула меня Ленка. — Я с вами, а то во дворе совсем скучно — одна малышня. Только… — она на мгновение замялась. — Подождите меня на углу того дома. Если мать увидит нас вместе, опять будет ругаться.
— Договорились, — кивнул Мишка и неторопливо зашагал к назначенному месту. Я задержался на пару секунд, подмигнул девчонке и последовал за другом.
Ленка не заставила себя долго ждать — уже через минуту наша троица скрылась за углом дома, подальше от любопытных глаз её мамы.
— Куда пойдём гулять? — спросил я, поправляя развязавшийся шнурок на кедах.
— А давайте, в Парк Горького? На колесо обозрения посмотрим, — предложил Мишка, но сразу осёкся. Он достал из кармана шорт пятнадцать копеек. — Это всё, что у меня есть. На билет точно не хватит, — с досадой добавил он.
Ленка похлопала себя по карманам платья:
— У меня тоже ни копейки.
Я с важным видом достал из брюк пятирублёвую купюру и демонстративно помахал ею перед глазами друзей.
— Гуляем! Лёша Гаранин сегодня щедрый!
— Ого! — дружно оживились ребята.
— Откуда такие деньжищи? — не унималась любопытная Ленка, таращась на купюру.
— Не твоего ума дело, — пробурчал я, пряча деньги обратно в карман.
— Ну что, пойдём? Или до вечера тут торчать будем? — с напускной небрежностью бросил я и, не дожидаясь ответа, неторопливо зашагал в сторону метро.
Выйдя на станции метро «Октябрьская», мы направились ко входу в парк. К моему удивлению, вход оказался платным, но это не испортило нашего приподнятого настроения. Потратив деньги на билеты, мы миновали огромные ворота и двинулись вглубь парка, где уже слышались весёлые голоса и музыка аттракционов.
Не теряя времени, мы сразу же направились к колесу обозрения. Мишка, как только мы подошли к нему поближе, задрал голову вверх и замер с открытым ртом.
— Боишься? — с ехидцей в голосе спросила Ленка.
— Не-а, — отрезал Мишка. Но было сразу видно, что он всё же немного побаивается, хотя и пытается не подавать вида.
Ленка лишь усмехнулась, но ничего не сказала.
Втроём мы буквально запрыгнули в кабинку. Мишка и я сели друг напротив друга, а Ленка устроилась рядом со мной. Когда кабинка набрала высоту, Мишка буквально прилип к открывающимся видам и принялся тараторить:
— Смотрите! Вон там МГУ виднеется. А это высотка на Котельнической! Я там однажды у дяди был — с крыши весь город как на ладони, даже ВДНХ видно в ясную погоду…
Я почти не слушал его болтовню. Я смотрел на Ленку: как она небрежно откидывает чёлку, как солнечные лучи путаются в волосах. Как она, затаив дыхание, глядит вниз, где люди кажутся крошечными — как муравьи.
— Красиво, — прошептала она.
— Ага, — едва слышно ответил я, не отрывая от неё взгляда.
Она неожиданно перевела взгляд на меня, и я тут же занервничал и начал прятать глаза. Сначала уставился в пол, потом — на небо, и в конце — на Мишкин затылок.
— Лёш, ты какой-то неразговорчивый, — заметила она, нежно взяв меня за руку. — В школе всё время молчишь, и тут тоже.
— Да он просто стесняется, — встрял Мишка, не оборачиваясь. — Лёха, ты не тушуйся, она же свой человек.
— Да ничего я не стесняюсь, — буркнул я, но голос предательски дрогнул.
— Ещё как стесняешься, — улыбнулась Ленка. — Сразу же видно.
Кабинка качнулась, достигнув верхней точки. Москва раскинулась снизу — величественная, зелёная, залитая золотым солнечным светом.
— А ты, кстати, ничего так, — неожиданно прошептала Лосева, глядя мне прямо в глаза. — Я ещё в тот раз это отметила, когда мы с тобой в кино ходили. Помнишь?
Моё сердце пропустило удар, а дыхание словно застыло в груди.
Мишка резко обернулся, поправил сползающие очки и уставился на Ленку с таким выражением лица, будто видит её в первый раз.
— Лосева, ты что, втюрилась в Гаранина! — воскликнул он с ехидным смешком.
— Придурок, — буркнула она в ответ и отвернулась.
Кабинка медленно пошла вниз. Земля приближалась, а я всё гадал: шутка это или у неё правда есть ко мне какие-то чувства?
Как только наши ноги коснулись твёрдой почвы, Мишку отправили за мороженым. Мы с Ленкой остались у фонтана вдвоём. Удобно устроившись на бортике, она болтала ногами и любовалась яркими брызгами.
Когда наконец Мишка принёс мороженое, мы буквально накинулись на него — на улице стояла такая жара, что жажда мучила неимоверно. Даже прохлада фонтана не спасала от зноя. Наша компания в мгновение ока расправилась с лакомством, и оно даже не успело растаять в наших руках. Мишка, как всегда, слопал свой рожок первым и теперь нетерпеливо крутил головой, переминаясь с ноги на ногу.
— Ну что, куда теперь? — спросил он, облизав липкие пальцы.
Я огляделся по сторонам. Вокруг кипела жизнь: дети катались на каруселях, смеялись, кричали, а их родители прятались в тени, наблюдая за всем происходящим.
— Может, на автодром? — предложила Ленка, то и дело поправляя непослушные волосы, которые игриво трепал ветерок с Москвы-реки.
— Точно! — оживился Мишка. — Вот ты, Лосева, голова! Недаром с первого класса тебя старостой выбирали!
Помыв липкие от мороженого руки в фонтане, наша компания не спеша отправилась к павильону аттракциона. Промахнуться мимо было практически невозможно — вокруг толпился народ, и все, от мала до велика, с завистью смотрели на счастливчиков, которые сейчас сидели за рулём.
— Ничего себе, сколько народу! — воскликнула Ленка, увидев длинную очередь за билетами.
— Да ладно тебе, — отмахнулся Мишка, — тут всегда так!
— Не переживай, — успокоил я её и встал в очередь.
Действительно, она двигалась довольно живо — видно было, как люди один за другим получали билеты и сразу же направлялись к павильону. Уже через четверть часа мы держали в руках заветные билеты, а Мишка, как обычно, приплясывал от нетерпения.
Под сводами павильона прятался «Автодром» — аттракцион, где главным законом было правило: здесь можно и нужно сталкиваться. Маленькие двухместные машинки из яркого стеклопластика, похожие на разноцветных жуков, смирно ждали своего часа, прижавшись резиновыми бамперами к низкому бортику. Но стоило только включить ток, как по металлическому полу пробегали искры, токоприёмники с пронзительным визгом впивались в контактную сетку под потолком, а воздух наполнялся какофонией звуков: грохотом столкновений, визгом тормозов и счастливым смехом.
Скорости этим малюткам было достаточно, чтобы они лихо летали по площадке, но недостаточно для серьёзных столкновений. Дух захватывало от драйва, но удары о борт оставались все ровно мягкими, почти нежными. Малыши, что были ниже ста тридцати сантиметров, примостились на пассажирских сиденьях — они жались к родителям и верещали от восторга громче всех. А те, кто уже дорос до руля, ощущали себя настоящими автогонщиками.
Бегущие огни загорались вокруг — словно по мановению волшебной палочки. Разноцветные лампочки кружили по периметру площадки, выхватывая из тени павильона мечущиеся машинки, сияющие от счастья лица, развевающиеся на ветру волосы. И весь парк понимал: стоит услышать этот характерный скрежет и заливистый визг — значит, на «Автодроме» опять царит безудержное веселье.
Мишка, вцепившись в металлическое ограждение, то и дело вытягивал шею, выбирая цвет машинки, на которой он хотел бы прокатиться. Ленка делала вид, будто ей всё равно, но каждый раз привставала на цыпочки, чтобы поглядеть, кто там так громко голосит при столкновении.
Наконец наша очередь подошла.
Калитка с громким скрипом распахнулась, и мы, словно стая нетерпеливых воробьёв, ринулись внутрь, толкаясь и смеясь.
Я думал, сяду в ту, что ближе. Но ноги сами понесли меня к жёлтой машинке с потёртой дверцей. Она стояла с краю, и, кажется, никто не хотел её занимать.
— Синяя моя! — крикнул Мишка, застолбив свой автомобиль, и плюхнулся на сиденье с такой силой, что машинка, кажется, покачнулась.
Ленка подошла к красной машине и грациозно опустилась в неё, поправляя своё лёгкое платье. Она сделала это с таким достоинством, будто садилась не в игрушечный автомобиль, а в настоящий суперкар, и в этот момент её снимали для кино.
Жёстко. Тесно. Руль железный, с резиновыми накладками. Педали — две: газ и тормоз. Разбираться долго не пришлось: всё стало понятно в мгновение ока.
Щелчок. Ток пробежал по проводам, всё вокруг завибрировало. Заиграла весёлая музыка, замигали разноцветные лампочки — и я понял: погнали!
— Только попробуй врезаться в меня, Смирнов! — предупредила Ленка моего приятеля, вцепившись в руль.
Мишка, конечно же, не удержался. Едва дали зелёный свет, он резко вдавил педаль и ринулся прямо на неё — счастливый, красный, с очками, съехавшими на самый кончик носа, что делало его ещё забавнее.
— А-а-ай! — весело взвизгнула девушка и тут же развернулась, чтобы дать ему сдачи, въехав тому в бок.
Я нажал на газ.
Моя жёлтая ласточка дёрнулась и поехала — медленнее, чем хотелось, но быстрее, чем я ожидал. Я вписался в поворот, едва не задев бортик, вывернул руль до упора и вдруг почувствовал такую радость от происходящего вокруг. На лице сама собой появилась улыбка.
Не знаю точно, в какой момент это произошло. Может быть, когда Ленка пронеслась мимо, крича: «Догоняй!» Или когда Мишка врезался в меня сбоку и расхохотался так, что его очки упали куда-то вниз, прямо под ноги. А может, когда я наконец кого-то догнал и легонько стукнулся бампером — и вместо упрёка услышал заливистый смех, после которого мы просто продолжили гонку, наслаждаясь каждым мгновением.
А потом я просто катался. Чувствовал, как вибрирует руль, как пахнет разогретым железом и электричеством, как ветер бьёт в лицо и путает волосы. И думал: вот оно. Именно это и есть настоящее счастье. Грохот столкновений. Ленкины волосы, разлетающиеся по ветру. Мишкин победный вопль, когда он в кого-то врезался. И я каким-то шестым чувством ощутил, что теперь здесь я точно свой, а не попаданец из будущего.
Время! — прогудел сигнал, и яркие огни погасли.
Мы вылезали разгорячённые, красные, тяжело дышавшие. Мишка тут же принялся шарить по карманам в поисках платка, чтобы протереть испачканные очки. А Ленка… Ленка пыталась собрать растрёпанные волосы в причёску, но, улыбаясь при этом.
— Ну ты, Смирнов, и дурак! — сказала она Мишке. — Я видела, как ты в меня специально целишься.
— А я и целился! — гордо заявил он, протирая очки платком.
Она повернулась ко мне и улыбнулась, стрельнув глазками:
— Лёшка, а ты чего притих? Тебе не понравилось? — в её голосе слышалось искреннее любопытство.
Я пожал плечами и негромко произнёс, слегка смутившись:
— Ну… нормально…
— И это всё? — она игриво приподняла бровь, явно ожидая более развёрнутого ответа.
— Всё, — коротко кивнул я.
Мы снова уселись у фонтана, когда Мишка вдруг смущённо прокашлялся:
— Слушай, Лёх, — тихо произнёс он, теребя край футболки, — у тебя деньги ещё остались?
Я похлопал по карманам, перебирая содержимое: мелочь и пара скомканных рублей, которые остались после сладостей и аттракционов.
— Сколько нужно-то? — поинтересовался я, внимательно глядя на смущённого товарища.
— На один билет, — он снова кашлянул в кулак, — хочу ещё разок погонять на машинках. — И торопливо добавил: — Я отдам, честно-честно. Как в школу пойдём, на обедах сэкономлю.
— Да брось, — махнул я рукой и высыпал ему в ладони всю оставшуюся мелочь.
— О, спасибо! — радостно пробубнил Мишка, пряча деньги в карман.
— Я мигом! — и он практически побежал занимать очередь в кассу.
Мы с Ленкой остались вдвоём, и между нами повисла неловкая пауза.
Девушка встала возле ограждений, глядя, как Мишка снова забирается в ту же синюю машину. Он устроился за рулём и замер в ожидании — его глаза горели предвкушением, когда будет команда на старт и засияют бегущие огни. А я стоял рядом, спрятав руки в карманы, и украдкой любовался Ленкиной стройной фигурой.
Сигнал наконец раздался, и Мишка, словно болид «Формулы-1», рванул с места. Его машинка закружилась по площадке, то и дело врезаясь в другие автомобили, заливисто хохоча и запрокинув голову. Даже Ленка не смогла сдержать улыбку, наблюдая, как наш друг виртуозно лавирует между машинами, мастерски избегая столкновений.
Наконец Мишка вылетел с автодрома — раскрасневшийся, взлохмаченный, и с счастливой улыбкой до ушей. Его волосы стояли торчком, а дыхание было прерывистым, словно от бега.
— Я там Петьку из параллельного класса протаранил три раза! — выпалил он, задыхаясь от восторга. — Три раза подряд! Он даже догнать не смог меня, представляете?
— Представляем, — усмехнулась Ленка, глядя на его возбуждённое лицо. — Остынь, у тебя физиономия краснее, чем помидор!
Мишка вытер взмокший лоб рукавом и в панике уставился на часы.
— Ой! — сдавленно вырвалось у него, а голос дрогнул.
— Что случилось то? — спросил я, чувствуя непорядок.
— Мама велела быть дома ровно в семь! — выпалил он, нервно сглотнув.
Мы переглянулись, прекрасно понимая, чем грозит опоздание.
— А сейчас сколько? — обеспокоенно спросила Ленка, заметив Мишкино смятение.
Он снова взглянул на часы.
— Без десяти шесть… — пролепетал он, и лицо его покрылось испариной.
В следующую секунду он подскочил как ошпаренный:
— Ребят, Лен, Лёх, простите! Мне срочно надо бежать, а то мать меня прибьёт, если опоздаю! — выпалил он дрожащим от волнения голосом.
— А вы как же? — попытался уточнить наш товарищ.
— Без сопливых разберёмся, — с ехидцей в голосе ответила Ленка. — Не маленькие уже, как ни будь доедем.
— Ты это, Лёх, не подумай чего, — выдавил он, тяжело дыша от волнения. — Я деньги обязательно отдам. Честное-пречестное слово!
— Да беги уже! — нетерпеливо поторопил его я.
И он сорвался с места. Через мгновение его фигура растворилась в толпе, исчезнув из нашего поля зрения.
Ноги сами понесли нас вдоль набережной, где царила умиротворяющая тишина. Мы остановились у парапета. Я не сводил глаз с Ленки, а она, погруженная в свои мысли, смотрела на воду. Её волосы шевелил ветер, и девушка то и дело машинально убирала их за ухо, но они снова и снова выбивались и лезли ей в глаза.
А я стоял в растерянности, не зная, куда деть руки. Сунуть их в карманы — будто мне всё равно. Оставить висеть — они казались какими-то чужими, лишними в этот момент.
— Красиво, — произнесла она едва слышно.
— Ага, — подтвердил я, наконец найдя пристанище для своих рук в карманах.
— Ты не замёрзла? — заботливо спросил я, не отрывая от неё взгляда.
— Нет, — ответила она и, словно доверившись, оперлась на меня спиной, запрокинув голову мне на плечо.
Мимо проплыл теплоход — белый, весь в огнях. Иллюминаторы горели тёплым жёлтым светом, а с верхней палубы кто-то махал нам рукой. Издалека доносилась музыка, приглушённая водной гладью и расстоянием.
— «Москва», — прочитала Ленка название на борту. — Я на таком с родителями до Горок плавала. Там сосны, воздух… знаешь, пахнет смолой и чем-то ещё.
Внезапно мимо, обгоняя теплоход, пронеслась стремительная «Ракета» — длинная, белая, словно стрела. Брызги взметнулись за кормой, а ветер донёс до нас свежий запах воды и солярки.
— Вот это скорость! — восхитился я.
— Это «Ракета», — пояснила мне Ленка. — На подводных крыльях. Она идёт, будто летит.
А потом мы снова погрузились в молчание.
Мой взгляд невольно упал на её руку, лежащую на парапете рядом с моей. Между ними было всего-то десять сантиметров — но они казались бесконечностью, целым космосом. Сделав глубокий вдох, я решился.
Моя рука медленно опустилась на её ладонь. Ленка не отдёрнула руку. Не посмотрела на меня. Лишь пальцы едва заметно дрогнули, и она медленно повернула ладонь. Я неловко переплёл наши пальцы, но она не возражала. Сердце колотилось словно бешеное.
Мы стояли в тишине, глядя на воду. Теплоход давно исчез из виду, «Ракета» скрылась за поворотом, река вновь стала спокойной. Я осторожно повернул голову. Ленка смотрела вперёд, но, кажется, краем глаза следила за мной.
— Лен, — прошептал я.
Она повернулась.
В моей голове крутились сцены из фильмов: там всё выглядело так просто — наклонился, поцеловал, заиграла музыка. Но здесь был реальный мир: ветерок, её непослушные волосы, мои губы… А вдруг она не захочет? Но она ждала, глядя мне в глаза.
Я наклонился.
Поцелуй вышел коротким и почти невинным — едва уловимое касание губ, тёплое, чуть солёное. Ленка закрыла глаза, а когда открыла, в них читалось что-то такое, от чего у меня внутри всё перевернулось. Мы отстранились. Её щека, та, что была ближе ко мне, заметно порозовела.
Я стоял, чувствуя, как горит лицо, не зная, продолжать ли дальше. Моя левая рука, словно живущая своей жизнью, скользнула чуть ниже талии. Возможно, я просто не знал, куда её деть, или хотел проявить смелость, или просто вспомнил кино.
Ленка, не глядя, чётко, как на уроке танцев, хлопнула меня по ней.
— Руки фу, — произнесла она спокойно и вернула мою ладонь на талию.
Я замер, красный как сигнальный огонь.
— Понял, прости, — прохрипел я.
— Вот и хорошо, если понял, — строго ответила она с едва уловимой улыбкой на губах.
Мы снова уставились на реку. Мимо проплыл ещё один теплоход — поменьше, почти без огней и музыки. На том берегу зажглись фонари, и Москва начала мерцать, готовясь к ночи.
Я держал руку там, куда её поместила девушка, боясь пошевелиться.
Но внутри меня всё ликовало.

----------

Глава 22

Глава 22
Сумерки медленно опускались на город, окутывая улицы мягким полумраком. Мы как-то неуверенно отстранились друг от друга и до самого дома ехали, не проронив ни слова. А молчали мы с Ленкой не оттого, что не о чем было поговорить — просто слова сейчас казались лишними и неуместными.
В моей памяти всё ещё были свежи прикосновения к её губам, а рука на Ленкином бедре вообще не давала покоя. Хотя прямо сейчас внутри меня шла нешуточная борьба: бушующие юношеские гормоны подростка Лёхи требовали своего, но им противостоял трезвый взгляд на последствия более опытного в этих делах человека, то бишь меня, Алексея Гаранина из будущего.
Головой я понимал, что всё случившееся в парке — лишь минутная слабость и не более того. Да и эти отношения ни к чему хорошему не приведут. Однако организм подростка, в которого я попал, имел совершенно иную точку зрения.
Мы без слов свернули в переулок, ведущий к дому. Фонари, только что зажжённые, отбрасывали на асфальт бледные лучи света, вычерчивая причудливые узоры теней.
Ленка шла чуть впереди, а я держался на полшага сзади, неотрывно наблюдая за девушкой. Как она сексуально поправляет свои волосы, откидывая их назад, как лямка её сумки упорно сползает с плеча, а она этого даже не замечает, погружённая в свои размышления.
И я тоже шагал, погружённый в водоворот мыслей. Самый главный вопрос звучал так: а нужно ли мне это всё? Вся эта романтическая чепуха? Эти томные взгляды, прикосновения и пресловутые «бабочки в животе», которыми пичкают наивных дурочек в бульварных романах? Но реальность оказалась иной. Вместо милых бабочек во мне разбушевался настоящий пчелиный улей, превращая спокойствие в бурю эмоций. «Гормоны, мать их», — подумал я. «А ведь мы знакомы с ней всего ничего — неделя, — начал считать я. — Ну, может, неделя с хвостиком. Ну и что с того?»
«А, к чёрту всё!» — наконец твёрдо решил я и ускорил шаг. — «Было и было. Не портить же девчонке жизнь, в самом-то деле, потому как её предки обязательно просекут, что с дочкой происходит что-то неладное. А та обязательно пожалуется на меня своей мамаше. А мне-то оно надо? Нам ещё в школе учиться в одном классе, и как я после всего этого буду Ленке в глаза смотреть?» Поэтому надо прекращать все эти сюси-пуси с одноклассницей, так сказать, во избежание.
— Лёш, а Лёш, ты чего молчишь-то? — спросила Ленка, не оборачиваясь, когда мы подходили к дому.
— Да так, — пожал я плечами. — Просто подумал, что скоро в школу, — хотя это было неправдой.
Она остановилась, повернулась. В темноте я плохо видел её лицо, но чувствовал взгляд.
— Врёшь, — тихо сказала она. — У тебя на лице всё написано.
— И что же ты на нём прочитала? — поинтересовался я, делая покерфейс, будто мне всё по фиг.
— Дурак, — буркнула она, а потом неожиданно прибавила скорость и остановилась лишь у нашего подъезда.
Я молчал, смотрел на дверь, на облупившуюся краску, на почти оторванную ручку у подъездной двери, как во дворе сохнет чьё-то бельё на верёвках. И не знал, как же отшить Лосеву мягко.
— Знаешь, Лёшка, — неожиданно серьёзно обратилась ко мне девушка. — Мне бы очень хотелось, чтобы между нами всё оставалось как раньше. Я подумала и вдруг поняла, что пока не время для всего этого. Сначала школа, институт, а уж потом можно будет заводить серьёзные отношения, а пока рано. Да и отец мой, если что узнает про нас… Ну, ты понимаешь, о чём я?. Так вообще меня из дома не выпустит и еще попросит маму, чтобы та провожала меня каждый день до школы и обратно. А я не хочу, чтобы меня вот так опекали.
— Так что прости, Лёш, но сейчас никак, — виновато насупилась она, откидывая с глаз вечно лезущую чёлку.
— Ой, Лен, да не парься ты так. Я всё понимаю. Можем просто быть друзьями, как раньше. И мне, и тебе так удобнее будет, правильно ведь? — с облегчением выпалил я.
— Ох, Леха, какой же ты умный! — чирикнула она.
— Всё, я побежала. Спокойной ночи, — и чмокнула меня на прощание в щёку.
А я остался стоять в одиночестве, чувствуя себя полным идиотом, держа ладонь на только что поцелованной щеке.
Ну и что это было? Сама сказала «никак», сама же поцеловала. Чёрт их разберёт, что у них в этих ветренных девичьих головках творится. Они, кажется, и сами не понимают, чего хотят. То отталкивают, то притягивают, то «не трогай», то «обними». Я вздохнул, сунул руки в карманы и побрёл к скамейке у подъезда.
На улице уже окончательно стемнело. Фонарь над лавкой светил тусклым желтоватым светом, словно уставший от такой жизни, а вокруг него кружили ночные мотыльки и прочие кусачие гады. Я сел, закинул ногу на ногу и уставился в одну точку.
Думать не было ни сил, ни желания, но мысли штурмовали сознание, назойливые и неотвратимые. Перед глазами упорно стояла Ленка. Её глаза — бездонные омуты, в которых, казалось, растворился весь мир. Эта вечно выбивающаяся чёлка, которую она так смешно поправляла. Призрачное тепло от поцелуя, всё еще тлеющее на щеке. И её бессмысленное, «никак». Что со мной не так? Я же почти взрослый мужик, а веду себя как сопливый пацан, которому сносит башню из-за какой-то малолетки!
— Лёшка! Привет! — где-то рядом раздался такой знакомый голос.
Я поднял голову. По дорожке к подъезду неторопливо вышагивал Мишка, а рядом с ним — его мама, тётя Наташа, с авоськой, в которой что-то покачивалось в картонной коробке.
— Здрасьте, — негромко поздоровался я с мамашей своего приятеля, неловко привставая со скамейки.
— А мы тут к знакомым заходили, — понизив голос, сообщила Мишкина мать, хотя вокруг не было ни души. — Хорошие люди, нужные. Из-за границы вон туфли привезли. Финские. Настоящие!
— Узнай у Полины, может, вам тоже такие туфли подойдут? Для отца или тебе на осень? Размеры пока ещё есть! — тихо добавила женщина.
Она многозначительно кивнула на Мишку, и я только сейчас заметил, что тот стоит как-то неестественно — выпятив одну ногу вперёд и хвастаясь своей обновкой.
— Чё, Лёх, нравятся? — выпалил Мишка и принялся крутить передо мной ногой, демонстрируя свою новую обувку со всех сторон.
Я посмотрел. Туфли как туфли. Чёрные, блестящие, с тупыми носами. На вид — крепкие, кожаные. Но главное было не в этом. Главное было в том, как Мишка любовался на, по моему скромному мнению, ничем не примечательную обувь. Словно на какое-то сокровище!
— Ну как тебе? — спросил он с таким видом, будто я должен был немедленно упасть в обморок от восхищения. — Настоящая Финляндия! — гордо добавил он и наконец прекратил дёргать своими окорочками передо мной.
— Классные, — согласился я. И это было правдой. В СССР такие туфли просто так не купишь. Нужны знакомства и связи, да и стоили они, скорее всего, дороже, чем те, что продавали в «Детском мире». Мишка довольно улыбнулся, ещё раз глянул вниз и только потом заметил, что я сижу на лавке один, в темноте, и явно не собираюсь домой.
— А ты чего тут один скучаешь? — спросил он, отвлекшись от самолюбования. — Ленку проводил?
— Проводил, — коротко бросил я.
Мишка хитро прищурился и хотел было что-то ещё сказать, но тётя Наташа уже тянула его за рукав:
— Пошли, Миша, отец ждёт, туфли мерить будет, — строгим голосом проворчала она.
— Ладно, Лёх, пока! — крикнул Мишка на ходу, оглядываясь. — Завтра расскажешь!
И они пошли дальше к своему подъезду. А я остался сидеть на лавке, смотреть на тусклый фонарь.
Я откинулся на спинку скамейки, запрокинул голову к небу и попытался снова поймать ту нить, на которой прервали мои размышления. Но не успел. Услышал рядом шаги, но не придал им значения. Ну идут люди, подумаешь. Вон из соседнего подъезда какая-то бабка вышла и принялась снимать во дворе бельё с верёвок. Я даже не повернул головы.
И тут кто-то сел рядом.
Это был тот. Тот самый. Из троицы, что подловили меня в первый же день после пионерлагеря. Именно он тогда засадил кирпичом мне по башке.
Однако сидел он молча. Уставился куда-то вперёд и не произнёс ни слова, пока я его сам не спросил.
— Чего тебе? — с раздражением выпалил я, потому что уже второй раз меня отвлекают от раздумий.
— Ты это… Гаранин, — наконец выдавил он, по-прежнему не глядя на меня. Голос его звучал как-то… непривычно. Не нагло и не зло, а словно бы осторожно, даже робко.
Я помалкивал, слушая внимательно, что скажет ещё до конца не наказанный мной гопник.
— Спасибо тебе, — продолжил он, всё так же отводя взгляд в сторону. — Что в ментовку заявление не накатал на нас.
— Уважаю, — шмыгнув носом, добавил он.
Я лишь равнодушно пожал плечами. Чего уж там, я и не собирался этого делать. Вот мне оно надо? Да и западло было стучать ментам как в это время, так и в моём будущем. Гопник потёр ладонью кулак и продолжил.
— Нас бы троих сразу из шараги выперли, зуб даю, — добавил он, наконец повернувшись ко мне. — И пришлось бы устраиваться на завод. Батя бы с меня точно три шкуры спустил. Он у меня знаешь какой? Если что не по его — так всыплет ремня, что неделю на заднице сидеть не сможешь.
Я слушал его слова, не зная, как реагировать. Вроде бы извиняется, вроде бы благодарит. Впрочем, я не пацифист какой-то, и тот кирпич я точно не забыл. Но сейчас был не подходящий момент, чтобы снова начинать драку, да и, честно говоря, было откровенно лень.
— Да ладно, — безразлично бросил я. — Что было, то прошло.
Он кивнул. Мы помолчали.
— Тебя как зовут-то? — спросил я, просто чтобы поддержать разговор.
— Пипа, — чуть хрипловатым голосом ответил он.
Я усмехнулся:
— Да не погоняла, настоящее имя у тебя есть?
— Есть, — согласился он, шмыгая носом. — Севкой мать назвала.
— А почему Пипа? — Не унимался я. И ведь действительно, погоняло у этого гопаря было реально стрёмное. Хотя, если вспомнить мои школьные годы, в будущем был у нас пацан в классе по фамилии Писарев, так вот у него погоняло было ещё более зашкварное, чем у Пипы.
— Да из-за фамилии, — недовольно махнул рукой Пипа. — Пипалин, — скривил лицо он. — Вот с детства как прилипло, так и зовут все Пипой. Куда ни плюнь — везде Пипа. Привык уже.
Я хмыкнул. Фамилия и правда дурацкая. Но пацан, что сидел рядом, вроде выглядел вполне нормальным и не рыпался особо. И про тот кирпич он будто позабыл, вроде как и не было ничего.
— Слышь, Гаранин, — вдруг оживился Пипа и ткнул меня локтем в бок. — Ты глянь, какая зачётная тёлочка!
Я поднял глаза.
По дорожке, ведущей к соседнему дому, шла девушка. Лет восемнадцати, с длинными волосами, в лёгком платье в цветочек — при полном параде, словно только что сошла с афиши кинокартины. А рядом с ней, чуть приотстав, семенил парень. На нём были огромные очки, закрывающие пол-лица, и нелепые куцые усики, которые, видимо, должны были добавить ему солидности, но лишь делали его ещё смешнее. Он что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками, споткнулся о бордюр, едва не упал, торопливо поправил очки и продолжил разглагольствовать дальше, будто ничего не произошло.
— И что она нашла в этом чмошнике? — завистливо хмыкнул Пипа, провожая их взглядом. — Эх, зря пропадает девка. — Я бы её… Но он не успел договорить, что бы он с ней, так как я его перебил.
— Кто она, это прекрасное создание? — поинтересовался я у гопника, тоже любуясь этой красоткой.
— Машка Капустина с соседнего дома, — со вздохом пролепетал он, разглядывая в свете ночных фонарей её бюст — размера так третьего, не меньше. — По ней все пацаны в округе сохнут, а она выбрала себе очкарика, — не унимался он.
— Так может, у них настоящая любовь? — снова перебил его я. — Видно же, что её всё устраивает и она довольна компанией усатого.
— Да ну тебя, Гаранин, — буркнул Пипа. — Какая любовь? Ты что, слепой? Не видишь, что ли, что этот очкарик — обычный лох?
— Дурак ты, Пипа, — неожиданно для себя произнёс я, качая головой.
— Это ещё почему? — искренне удивился он, приподняв брови.
— Да так, — я поднялся с лавки, чувствуя, что в одной футболке сидеть тут под фонарём становится холодновато. — Ну, бывай.
— Ага, давай, — кивнул он, немного помедлив. — Слушай… Если что — свисти. Ну, там, если кто докопается до тебя. Или скажи, что с Пипой вроде как… ну, знакомый.
Я внимательно посмотрел на него. Удивительный парень. На днях швырял кирпичи, а сегодня предлагает защиту. Жизнь полна парадоксов.
Мне их покровительство вообще не впёрлось от слова совсем — привык лично решать свои проблемы, а не прятаться за чьими-то спинами. Впрочем, сейчас мне было всё равно на его подкаты замириться окончательно, поэтому я ответил:
— Лады, — и направился к подъезду.
Я глубоко вдохнул и толкнул тяжёлую входную дверь. Третий этаж, обшарпанные стены, запах кошек и кислых щей из квартиры снизу — всё это было до боли знакомым. Ключ с привычным скрипом повернулся в замке, и я шагнул в прихожую.
— Явился! — тут же донёсся мамин голос, едва я переступил порог. Она выскочила из комнаты со спицами и клубком пряжи в руках. — Где тебя носит, Лёшка? Бабушка ужин два раза тебе подогревала! Два! Я уже думала, в милицию звонить!
— Мам, я гулял, — буркнул я, стягивая кеды.
— Гулял он! — всплеснула руками мама. — Посмотри на часы! Разве можно одному в такое время гулять? — распалялась она.
— Ну ма-ам… — протянул я, пытаясь её разжалобить.
— Всё, мой руки и за стол. Быстро, — скомандовала она, направляясь на кухню.
В большой комнате приглушённо работал телевизор, наполняя пространство привычным фоном какого-то кинофильма или чем-то вроде того — вглядываться в экран не было времени. Батя сидел на диване, подперев щёку рукой, его взгляд рассеянно скользил по экрану, словно там не происходило ничего важного. Рядом, на раскладушке, уже устроился дядя Гена — в тренировочных штанах с вытянутыми коленками и газетой в руках. Оба о чём-то негромко переговаривались и даже не повернули головы на моё появление. По всей квартире витал запах табака, а из кухни доносились ароматы моего ужина.
Я прошмыгнул в ванную, сунул руки под холодную воду, которая приятно обожгла кожу. Плеснул в лицо, пытаясь смыть остатки вечерних мыслей. В зеркале отражался я — взъерошенный, с красными от ветра щеками и глазами, в которых всё ещё плавал силуэт той самой незнакомки Маши Капустиной. Только сейчас я осознал, что все мысли о сиюминутной слабости с Ленкой окончательно покинули мою голову, и теперь её занимал другой, более перспективный объект для завоевания.
Наконец-то я уселся за стол. Мать поставила передо мной тарелку с гречкой и куриной ножкой, от которых поднимался пар. Выглядело очень аппетитно. Я схватил вилку и набросился на еду, будто неделю не ел. Я уплетал за обе щеки, ощущая, как чувство голода в животе медленно отступает.
Внезапно в памяти что-то щёлкнуло.
Я прожевал и произнёс:
— Мам, там тётя Наташа просила тебе передать. Сказала, что у неё знакомая есть, которая продаёт импортную обувь на осень. Если нам надо, то она познакомит тебя с ней, и вроде пока все размеры есть в наличии.
Мама замерла с мокрой тряпкой в руках. На кухне повисла тишина.
— Какая обувь? Где? — она метнулась ко мне, и глаза загорелись охотничьим блеском, который появлялся у всех советских женщин при слове «импортное».
— Наташка сказала? А где живёт? Адрес есть? — не унималась мать.
— Да не знаю я, — пожал я плечами. — Она просто сказала передать тебе.
Мама всплеснула руками, сунула ноги в туфли и прямо так, в халате, побежала к тёте Наташе в соседний подъезд узнавать подробности. Я проводил её взглядом и снова уткнулся в тарелку.
Минут через пять входная дверь снова хлопнула. Мама влетела обратно, раскрасневшаяся, запыхавшаяся, но с видом победителя.
— Олег! — с порога закричала она. — Вставай! Срочно бежим, пока не расхватали! Наташкина знакомая продаёт импортные туфли, на осень, настоящие, финские! У тебя же твои — стыдно смотреть, их будто корова жевала и не один раз! Всё, поднимайся, живо!
Батя крякнул, но с дивана встал. Дядя Гена, услышав волшебное слово «импорт», тоже моментально соскочил с раскладушки — треники, майка-алкоголичка, но глаза горят:
— На меня есть? Я тоже хочу! Олег, Поль, если что, можно мне с вами!
— Пошли, пошли, — засуетилась мама, натягивая платье поверх комбинации. — Там на всех должно хватить, Наташка сказала, женщина привезла всего несколько пар.
Они все вывалились в прихожую — батя кряхтел, натягивая ботинки, дядя Гена искал свой второй башмак, а мама уже приплясывала у двери. Через минуту дверь ещё раз хлопнула, и в квартире наступила тишина.
Я доел гречку, плеснул себе в кружку чайку покрепче, с кусочком сахара вприкуску и перебрался на диван. Телевизор тихо бубнил голосами актёров незнакомого мне фильма, но я не вслушивался. Просто сидел, откинувшись на спинку дивана, глядя на мелькающие чёрно-белые тени на стене и представлял себя идущим под ручку с Машкой Капустиной.
Спустя минут сорок дверь в квартиру снова распахнулась, и в прихожую вошли три счастливых человека с картонными коробками в руках.
— Лёшка, ты только глянь! — мама, едва переступив порог, поставила коробку на табурет, который притащила с кухни, и, не разуваясь, тут же в прихожей принялась развязывать тесёмки.
— Ну, такие туфли! — выдохнула она, словно не веря своему счастью. — Настоящие, финские! Ты когда-нибудь видел что-то подобное? — восторженно щебетала она.
— Да видел, видел, мам, — буркнул я в ответ из комнаты. — Мишка передо мной минут пять танцевал точно в таких же, пока я у подъезда сидел.
Я встал с дивана, делая вид, что мне очень интересно, хотя, по правде говоря, уже устал за сегодня от всех этих финских туфель.
— Я сразу двое себе взял! — похвалился дядя Гена. — Одни на выход, другие — на каждый день. Но какие туфли! Это же не наши, это же Финляндия! — не унимался он.
Батя молча опустился на край табурета, поставил коробку рядом и уставился на неё с таким философским выражением лица. Кажется, он до сих пор не мог понять, как умудрился ввязаться в эту авантюру.
— Ну-ка, снимай свои старые опорки! — скомандовала мама, вынимая обновку из коробки. — Мерить будем!
Отец в очередной раз тяжко вздохнул, стянул с ноги свой растоптанный ботинок, который и правда выглядел так, будто его корова жевала, и покорно сунул ногу в новую туфлю.
— Ну что? — мама присела перед ним на корточки, разглядывая, как сидит на ноге обувь. — Не жмёт? Пальцы свободно? А ну-ка, пройдись!
Он нехотя встал, сделал несколько шагов по коридору. Потом ещё. Потом развернулся и прошёлся обратно.
— Да вроде не жмёт, — сказал он осторожно.
— Ты ходи, ходи! — не унималась мама. — Надо понять, удобно ли. А ну присядь!
Батя присел. Встал. Снова прошёлся.
— Полина, ну нормально, — пробовал возразить он.
— А с брюками? — мама подскочила и метнулась к шкафу. — Я же тебе в ателье брюки новые заказывала. Сейчас посмотрим, как с ними смотреться будет!
Она извлекла из их шкафа — совсем новые, со стрелками — и сунула их отцу.
— Переодевайся!
Батя обречённо посмотрел на меня. Я пожал плечами: сам ввязался, сам и расхлёбывай.
Отец вышел из спальни в новых брюках и новых туфлях. Вид у него был такой, будто его сейчас поведут на расстрел.
— Ой, Олежа! — всплеснула руками мама, прижав ладони к щекам. — Ну красавец! Ты только посмотри, как сидит! И туфли — прямо в цвет! А ну-ка, повернись!
Он с тяжёлым вздохом повернулся. Мама отошла к стене, прищурилась, словно художник, оценивающий своё лучшее творение.
— А теперь ещё пройдись! — скомандовала она.
Батя снова зашагал по комнате, словно по подиуму.
— Сзади не жмёт? — допытывалась она. — А сбоку? А когда идёшь, пятка не болтается?
— Да не болтается! — почти простонал он, закатывая глаза. — Всё хорошо, Полина, отличные туфли!
— Ну ладно, снимай! — наконец сжалилась над ним мама.
Батя снял туфли. Мама взяла одну из них, повертела в руках, заглянула внутрь, пощупала стельку, даже понюхала, кажется.
— Кожа, — удовлетворённо заключила она. — Настоящая. Хорошая вещь. Надёжная.
До самой ночи семья только и делала, что обсуждала удачную покупку. Отцу пришлось ещё раза три снимать и надевать обновку, пока мама окончательно не убедилась, что нигде не жмёт, не трёт, не давит и что с новыми брюками смотрится именно так, как задумано.
Наконец, когда часы показали без четверти двенадцать, мама вынесла вердикт:
— Всё, завтра на работу. Давайте сворачиваться.
Батя с облегчением стянул туфли в последний раз и аккуратно положил их в коробку.
Все понимали, что завтра утром снова надо будет вставать ни свет ни заря, так как наступает понедельник. А понедельник — день тяжёлый.

----------

Глава 23

Глава 23
Проснулся я от непривычной тишины. Странно, обычно в это время на кухне уже гремела посудой бабушка, а мама собиралась на работу. Но сегодня стояла такая тишина, что можно было услышать мерное посапывание в соседней комнате.
Я полежал ещё минуту, потом сел и протёр глаза ладонями, пытаясь стряхнуть остатки сна. Часы показывали половину шестого утра. За окном только-только забрезжил рассвет, а вдалеке уже тарахтел первый трамвай, нарушая утреннюю тишину.
В прихожей послышалось какое-то движение.
Я натянул треники, сунул ноги в тапки и вышел. Дядя Гена сидел на корточках у входной двери и натягивал сандалии.
— О, Лёха! — удивился он, заметив меня, и улыбнулся. — Рано ты. Не спится, что ли? У тебя же каникулы, повалялся бы ещё.
— Бегаю по утрам, дядь Ген, — ответил я и прошмыгнул в ванную.
Умылся холодной водой, посмотрел на себя в зеркало. В отражении на меня смотрел уже не тот доходяга из пионерлагеря, а вполне себе спортивный парень лет шестнадцати на вид.
Выйдя из ванной, обнаружил, что в прихожей дядьки нет, и только бабушка, стоя у двери, закрывала её на замок.
— Уехал? — шёпотом спросил я её.
— Уехал, уехал, — вздохнула бабушка и пошла опять в свою комнату.
Оделся, зашнуровал потуже кеды, схватил сумку с полотенцем и банкой воды, которую с вечера приготовил, и выскочил на улицу.
Утро пахло свежестью и выхлопными газами. Дядя Гена, кверху задом, что-то передвигал в багажнике своего «Запорожца».
— Лёх! — позвал он, заметив меня, когда я выходил из подъезда. — Слушай, может тебя подбросить куда? Я на работу, но если по пути — то запросто!
Я бросил взгляд в сторону стадиона. До него было рукой подать — минут пять неторопливым шагом, и даже как следует размяться не успеешь.
— Спасиб, дядь Ген, — отказался я. — Тут совсем рядом, я пешочком.
Он кивнул, захлопнул багажник, вытер руки о замасленную тряпку и протянул мне широкую, мозолистую ладонь.
— Ну, давай, спортсмен. Бегай там аккуратнее. И мамке спасибо передай, лады?
— Лады, — пожал я его руку.
Он хлопнул меня по плечу, сел в машину, дёрнул какой-то рычажок — и «Запорожец» взревел. Синий дымок выхлопных газов взвился в небо, а дядя Гена принялся выруливать со двора, махнув мне на прощание рукой. Я постоял ещё секунду, глядя вслед удаляющейся машине. Потом развернулся и побежал к стадиону.
Город только просыпался — редкие машины проносились по пустым улицам столицы, одинокий троллейбус дребезжал вдалеке, бабка с тяжёлой сумкой торопливо шла в сторону платформы на электричку. Я пересёк безлюдную улицу и через пару минут вошёл на стадион.
Никого.
Это было непривычно. Обычно здесь уже маячили пенсионеры, методично вышагивая свои круги, или парочка таких же одержимых, как я, бегунов, решивших, что утренние пробежки — это круто. Но сегодня — ни души. Только пустые лавочки, которые были чуть влажные от утренней росы.
Однако сегодня я проснулся пораньше и поэтому приступил к разминке в полном одиночестве. А потом побежал, чувствуя, как земля приятно пружинит под ногами.
Я пробежал свои уже обычные пять километров, потом перешёл на шаг, восстанавливая дыхание, и направился к турникам. Металл ещё хранил ночную прохладу, и его влажная поверхность слегка поблёскивала в лучах утреннего солнышка. Но это не было поводом, чтобы расслабляться. Подтягивания — прямым хватом, обратным, широким. Мышцы напрягались, связки поскрипывали от усилий. Отжимания на брусьях, пока в руках не заныло так, что казалось, будто их налили свинцом. Пресс на наклонной скамье… Всё, как учил когда-то тренер, всё, как я привык делать там, в прошлой своей жизни.
Когда я уже заканчивал третий подход, неожиданно услышал за спиной лёгкие шаги по беговой дорожке.
— О, Алексей! А ты сегодня рано, — удивлённо поздоровалась со мной женщина.
Я отпустил руки с турника, спрыгнул на землю и обернулся. Это была Светлана. В спортивном костюме, она пробежала мимо и помахала мне рукой.
— Привет, Светлана, — крикнул я ей вслед, вытирая ладонью пот со лба.
На сегодня я завершил свою тренировку, присел на лавочку и стал ждать Светлану, пока она добегает норму. Спустя минут десять она присела рядом, вытирая мокрое лицо полотенцем и тяжело дыша.
— Я, кстати, на днях Игоря Зотова видела, помнишь такого? — уточнила она, глядя на меня. — Ну, с которым ты в больничке лежал.
— Помню, ну и как он? — поинтересовался я, выуживая из памяти образ того футболиста с загипсованной ногой.
— Уже ходит, — улыбнулась Светлана. — Сам, без костылей. Чуть прихрамывает, правда, но врачи пообещали, что нога разработается постепенно.
— Это хорошо, — порадовался я за него.
— А еще я рассказала ему про тебя, — добавила женщина. — Сказала, что бегаешь по утрам на стадионе. А Игорь пообещал, что скоро тоже присоединится к нам, — звонко рассмеялась она.
— Передавай ему привет, — вежливо попросил я. — И скажи, что жду его с нетерпением. Вместе будем бегать.
— Передам, — согласно кивнула Светлана. — Ладно, Лёш, я домой, а то, как всегда, опаздываю. А ты большой молодец, — сказала она, бросая полотенце в сумку, — что не бросаешь тренировки.
Она подняла вверх большой палец, потом махнула мне рукой на прощание и потрусила к выходу со стадиона. Я проводил её взглядом и принялся тоже собираться домой.
Вернувшись со стадиона, обнаружил, что в доме царит утренний хаос: мама на кухне гремела сковородкой, от которой доносился аппетитный запах яиц, а Ирка крутилась у зеркала в прихожей. Она натягивала колготки, одновременно пытаясь запихнуть в рот бутерброд с колбасой, не переставая при этом что-то напевать.
— Фу, Лёшка! — заорала она, завидев меня. — От тебя потом пахнет!
Я рассмеялся, нырнул в ванну и быстро ополоснулся. Переодевшись в чистое, ввалился на кухню, где уже стояла тарелка с дымящейся яичницей. Я запихнул в себя завтрак минут за десять, взял сестру за руку и вывалился на улицу.
Ирка всю дорогу болтала без умолку. Про то, что у неё в группе новый мальчик, и он ей нравится, потому что у него есть конфеты. Про то, что воспитательница злая и заставляет её есть кашу. Про то, что она мечтает о собаке. Мне приходилось только кивать, соглашаясь с Иркой, и что-то невпопад отвечать.
Проводил сестру до самых дверей группы, нежно потрепал её волосы на макушке и пошёл обратно. Я уже почти дошёл до своего дома, когда заметил её.
Возле лавочки соседнего дома стояла она.
Машка Капустина — та самая, которой мы вчера с Пипой так восхищались.
Неожиданно в голову полезли дурацкие пикаперские фразочки, над которыми в моё время все просто смеялись и на девушках почти не работали. Но сейчас-то я не в своём времени, и можно попробовать.
«А вдруг сработает?» — промелькнула мысль в голове. Попытался успокоиться и заставил себя сделать шаг вперёд.
— Привет, — поздоровался я уверенным голосом, подходя ближе к девушке. Голос в этот момент даже не дрогнул, и я продолжил: — Ты случайно не потеряла что-то важное?
Девушка подняла на меня глаза и оценивающе окинула с головы до ног.
— Чего потеряла? — удивлённо переспросила она, не проявляя ко мне особого интереса, но и не отворачиваясь.
— Ну, не знаю, — развёл я руками и продолжил: — Может, мой номер телефона?
Девушка рассмеялась.
— А ты забавный, — сказала она. — Познакомиться хочешь? — спросила она и улыбнулась. — И часто ты так с девушками знакомишься? — продолжила девушка.
— Впервые в жизни, — признался я, глядя ей прямо в глаза. — Просто ты… ну, это… очень красивая. И я подумал: если не подойду сейчас, буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.
И тут в её зелёных глазах промелькнуло что-то похожее на искреннее любопытство. «Прокатило», — подумал я и очень обрадовался.
— А ты откуда? Что-то я тебя раньше не видела, — спросила она, внимательно разглядывая меня.
— Местный, — ответил я, стараясь не показывать своего беспокойства, так как во мне сейчас творился сущий хаос. — В том доме живу, — кивнул я на свой подъезд. — Лёха меня зовут.
— Маша, — кивнула она и протянула руку.
«Ох, и странные в это время нравы творятся», — подумалось мне. «Никогда вот так с девушками не здоровался, как мужики, то есть за руку». Но сейчас это не имело никакого значения.
— Очень приятно, Маша, — улыбнулся я, чувствуя, как внутри всё замирает. — И имя у тебя такое же красивое, «Маша», — повторил я с трепетом в голосе.
Девушка снова засмеялась — искренне, по-настоящему, а не с той снисходительной улыбкой, которой обычно одаривают неудачников.
— Слушай, Лёша, — сказала она, грациозно поправляя сумку на плече. — А ты сегодня вечером занят?
У меня внутри всё оборвалось и одновременно взлетело до небес. Кровь прилила к щекам, а сердце, казалось, пропустило удар.
— Не-а, — выдавил я, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал.
— В кино не хочешь сходить? В «Ударнике» новую комедию показывают, говорят, смешная, — предложила она, глядя мне прямо в глаза.
— Хочу, — выдохнул я, едва веря своему счастью.
— Ну тогда в семь у входа, — она улыбнулась, махнула рукой и, покачивая бёдрами, пошла к метро.
Я стоял как вкопанный, не в силах пошевелиться. В голове гудело, сердце колотилось где-то в горле, а на лице, кажется, застыла самая глупая улыбка в мире.
«Пикаперские фразочки, значит, не всегда такая уж чушь», — промелькнуло в голове.
Я развернулся и, чуть не споткнувшись о бордюр, побрёл домой. До вечера было ещё далеко. А ещё надо придумать, что сказать маме, куда это я намылился на ночь глядя.
Но это потом. Сейчас я буквально парил над землёй, чувствуя себя самым счастливым человеком на свете.
Домой я влетел словно ураган. Скинул кеды, чуть не снёс вешалку в прихожей, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось, будто я только что километров десять пробежал, а в ушах стоял гул.
— Ты чего как угорелый? — бабушка выглянула из кухни, подозрительно прищурившись. — Случилось чего?
— Всё нормально, ба, — выдохнул я и попытался принять безразличный вид. — Просто… погода хорошая.
Бабушка хмыкнула и скрылась обратно. А я рухнул на кровать и уставился в потолок, чувствуя, как улыбка сама собой расползается по лицу. Закрыл глаза и попытался представить, во что бы сегодня одеться. Но ничего модного в моём шкафу точно не было. Хотя так сейчас практически у всех. Нет в свободной продаже при СССР каких-то модных шмоток, поэтому придётся идти в кино как все.
Я встал и подошёл к шкафу, где за деревянными дверцами хранилась вся моя нехитрая одёжа. Принялся перебирать свои шмотки, раздумывая, что надеть, дабы выглядеть хотя бы прилично, но неожиданно в комнату вошла бабуля.
— Ты чего там ищешь? — спросила она.
— Так, ничего, — буркнул я. — Просто… порядок навожу, — попытался отмазаться я. Но похоже, бабуля ни на йоту мне не поверила.
— Порядок он наводит, — фыркнула она, качая головой, и снова ушла на кухню.
Наконец-то определившись с одеждой, я выдохнул и сел на кровать. Осталось главное — дотянуть до вечера.
Глянул на часы. Половина двенадцатого. Секундная стрелка еле ползла по циферблату, словно издеваясь надо мной.
«Господи, как же медленно тянется время», — подумал я.
Я слонялся по квартире, как неприкаянный, пытаясь себя чем-то занять. Полистал книгу, которая лежала на тумбочке в комнате родителей. Посмотрел в окно, где белые облака медленно плыли по небу. Выпил стакан воды, затем ещё один, прислушиваясь к тиканью часов. Снова посмотрел на циферблат — прошло всего семь минут.
Не в силах больше терпеть это ожидание, натянул сандалии и выскочил на улицу. Может, Мишку найду, хоть поболтаю, отвлекусь.
Мишка нашёлся во дворе. Он сидел на лавке у своего подъезда и задумчиво пытался накарябать слово из трёх букв на скамейке складным ножичком, насвистывая себе под нос.
— Здорово, — сказал я, подходя к приятелю.
— О, Лёха, это ты, привет, — поднял голову Мишка, одновременно убирая нож в карман. — Напугал, блин, — с облегчением выдохнул толстяк. — Я чуть в штаны не наложил, — признался он и сам же рассмеялся над своей шуткой. — Может, сегодня вечером снова сгоняем на аттракционы?
— Не, Мих, — сразу отказался я.
— С Ленкой куда-то идёте? — спросил он.
— Нет, — покачал я головой, помолчал, собираясь с духом, и выпалил:
— Я сегодня с Машкой Капустиной в кино иду.
— Чего-чего? — переспросил он, не веря своим ушам.
— В кино, — повторил я, чувствуя, как на лице расплывается довольная улыбка. — Вечером. С Машкой Капустиной.
Мишка смотрел на меня с таким выражением, будто я только что признался, что умею летать. Его челюсть чуть отвисла, а брови взлетели вверх.
— Не ври, — выдавил он наконец и прокашлялся.
— Вот те зуб, — заверил я приятеля.
— Да ну на фиг! — Мишка вскочил и начал кружить вокруг меня, разглядывая, как какого-то инопланетянина. — Ты? С Машкой? Она же… она же…
Он замолчал, пытаясь подобрать слова и снова сел на лавку.
— Что — она? — подтолкнул я его к продолжению.
— Ну… она же Машка! — выдохнул приятель, всплеснув руками. — К ней Пашка из двадцать третьего дома подкатывал — она его послала. А потом Серёга с четырнадцатого клеился — та даже не посмотрела в его сторону. А тут ты…
— А тут я, — развёл я руками. — Сам честно не понимаю, как так вышло. Может, я просто… понравился ей? — попытался отшутиться я.
Мишка покачал головой, потом вдруг хлопнул меня по плечу.
— Ну ты даёшь, Гаранин! — воскликнул он. — С тебя мороженое!
— Вот ты обжора, — вздохнул я, поправляя ворот футболки.
— Мама всегда мне говорит, что хороший аппетит у ребёнка — это нормально, — процитировал он свою родительницу. — Ну ты это… не подведи там. — зачем-то сплюнул он на землю и тут же затёр плевок подошвой. — Короче, я не знаю. У меня ни разу с девчонками не… ну, это…
— Какие твои годы, — улыбнулся я, видя, как краснеют его щёки.
Мишка убрал ножик, ещё раз полюбовался на своё «творение» и сказал:
— Слышь, Лёх, у меня в воскресенье день рождения, помнишь? Так что приглашаю тебя, — он неуверенно потёр пухлой ладошкой свой живот. — Ты это… гитару-то прихвати, не забудь.
— Буду, захвачу! — радостно пообещал я приятелю и с завистью в голосе добавил. — Тебе уже пятнадцать, Миха, а мне только через три недели стукнет, в сентябре.
— Ага, — почесав затылок, согласился он. — Предки, прикинь, пообещали накрыть стол: торт там, салатики всякие и газировку. А сами до десяти вечера куда-то свалят, чтобы не мешать нам. Ну… короче, приходи тридцатого в шесть вечера.
— Приду, приду. А ещё кто будет? — как бы между делом поинтересовался я.
— Не знаю, пока только тебя позвал, — пожал он плечами. — Может, Саня из параллельного с сестрой будут… Катька… — и он начал перечислять незнакомые мне имена.
— В общем, жду… — он медленно поднялся с лавки, отряхнул шорты и не спеша направился к подъезду. — С тебя подарок, — у самой двери он обернулся и многозначительно ткнул в мою сторону пальцем.
Остаток дня прошёл как в тумане. Время тянулось бесконечно медленно, словно издеваясь надо мной. Я ещё раз сбегал домой, где снова пересмотрел всю одежду. Наконец остановился на брюках, футболке и синей ветровке — моей единственной приличной вещи. Старенькие туфли я надраил до блеска, пытаясь придать им хоть какой-то товарный вид.
Мама, вернувшаяся с работы, долго вглядывалась в моё озабоченное лицо и наконец спросила:
— Лёш, ты чего такой… сияющий? На свидание собираешься?
— Да так, — отмахнулся я от её подначек. — Потом расскажу.
Она хотела ещё что-то спросить, но бабушка дёрнула её за рукав и что-то зашептала на ухо. Мама понимающе кивнула и больше не приставала, лишь улыбнулась загадочно.
Без четверти семь я уже стоял у кинотеатра. Вечерний воздух был тёплым и немного влажным. Народу было немало — влюблённые парочки, компании подростков, продавщица с мороженым, которая то и дело отмахивалась газетой от надоевших ос, слетевшихся на сладенькое. Я нервно крутил башкой, выискивая девушку в толпе, и мысленно молился, чтобы она не передумала.
— Привет, — раздалось за спиной.
Я резко обернулся. Машка стояла, чуть склонив голову набок, и улыбалась своей очаровательной улыбкой. Её распущенные волосы переливались в лучах закатного солнца, лёгкое платье подчёркивало стройную фигуру, а в руках она держала маленькую сумочку. Она выглядела… ну, просто фантастически красиво. На мгновение я даже потерял дар речи, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Привет, — выдохнул я, понимая, что она всё же не обманула меня с кино.
— Не опоздал, — одобрительно прощебетала она ангельским голоском. — Ценю.
— Я вообще-то пунктуальный, — соврал я и мысленно отругал себя за эту ложь, ведь обычно частенько опаздывал — и сейчас, и тогда, в будущем.
— Ну пойдём, пунктуальный, — она кивнула в сторону касс, улыбнулась и неожиданно взяла меня под руку.
Мы купили билеты. Я чуть не обалдел от цен на эту картину, но виду не подал — достал мятый трояк из кармана и протянул его кассирше. Машка даже не сделала вид, что хочет заплатить за себя, и я почему-то обрадовался этому. Значит, это действительно свидание. Настоящее.
В зале горел немного приглушённый свет, чуть ярче ночника. Мы сели на седьмой ряд — не близко и не далеко, в самый раз. Я положил руки на подлокотники и вдруг понял, что не знаю, куда их девать. Сунуть в карманы — глупо. Скрестить на груди — буду выглядеть, будто волнуюсь. Оставить так — вдруг она подумает, что я хочу её потискать во время сеанса?
Пока я мучился этим вопросом, в зале погас свет, и началось кино. Экран вспыхнул яркими красками, но я не запомнил первую четверть фильма. Совсем. Потому что краем глаза наблюдал за Машкой. Как она заливисто смеётся в смешных местах, как машинально поправляет непослушные пряди волос, как тянется к сумочке за платком, как поворачивает голову и — вдруг — ловит мой взгляд.
— Чего ты пялишься на меня? — шепнула она, чуть наклонив голову.
— Любуюсь, — честно ответил я, так как не успел придумать более правдоподобной версии.
Она усмехнулась и молча положила свою голову мне на грудь, а я в ответ опустил руку ей на плечи. Она чуть поёрзала, ища позу поудобнее, и принялась дальше смотреть фильм. Моё сердце билось так громко, что, казалось, его слышно было во всём зале. «Вот же угораздило меня попасть в тело девственника, у которого от прикосновения к девушке случаются сердечные приступы», — и в сердцах обругал я тушку моего реципиента.
Мы досмотрели кино, так и просидев — в обнимку весь сеанс. На экране что-то взрывалось, кто-то смеялся, играла музыка, а когда зажёгся свет, мы со всей толпой вышли на улицу. Машка потянулась, тряхнув своим упругим бюстом, улыбнулась и сказала:
— Неплохой фильм. Не соврали. Тебе-то хоть понравился?
— Вполне себе приличное кино, — размыто ответил я, хотя мог поклясться, что для меня, человека из будущего, этот фильм выглядел какой-то дешёвой поделкой.
Машка достала из сумочки маленькое зеркальце, чтобы поправить волосы, и уже собралась что-то мне сказать, но в этот момент раздался неприятный голос позади…
— Оба-на, Капустина! Ну надо же! А это что за малолетка с тобой?

----------

Глава 24

Глава 24
Мы обернулись.
Сзади стояли двое. Один, тот, что окликнул нас, был сбитый и на вид крепкий, но ростом явно не удался — рубаха расстёгнута на верхние пуговицы, а руки небрежно лежат в карманах. Напоминал какого-то гнома из онлайн-игр будущего. Второй же, сильно уже в плечах, в видавшей виды футболке, с кривой усмешкой на губах и прыщавым лицом.
— Я смотрю, ты решила меня позлить? Нового хахаля себе нашла? — процедил сквозь зубы «гном».
— Я же тебя по-хорошему предупреждал: с кем увижу — ему хана, — добавил он, пуская глазами молнии в мою сторону.
Маша шагнула вперёд и попыталась загородить меня собой, словно защищая от этих двух объявившихся из ниоткуда ухажёров.
— Пашка, отвали! — зло бросила девушка первому. — Я тебе уже сто раз сказала: между нами ничего не будет. Или ты совсем тупой? — с презрением посмотрела на него Мария.
— Да мне плевать, что ты там говорила, — недобро хохотнул он. — Предупредил же: или ты будешь со мной, или — ни с кем. Так что иди-ка ты, Машенька, домой, а мы тут поговорим вот с этим… — И очень не ласково посмотрел в мою сторону, цыкнув сквозь зубы.
— Лёш, пошли, не связывайся с ними! — запаниковала девушка и потянула меня за руку.
Однако Пашка шагнул ближе, перекрывая путь к отступлению, и ловко вклинился между нами, отодвигая её чуть в сторону.
— Иди, Машенька, — спокойно сказал я. — Мы тут разберёмся сами. Не переживай.
— Лёша, ты с ума сошёл? — В её глазах мелькнул настоящий страх. — Они же тебя…
Но не успела она договорить, как её перебил второй:
— Иди, иди, Машуля. С тобой мы потом побеседуем. Смотри, какой ухажёр у тебя смелый! А мы тут просто поговорим. Хорошо так поговорим, — добавил тот с неприятной улыбочкой.
Она посмотрела на меня, на Пашку, снова на меня. В её глазах читалась мольба, а пальцы судорожно сжимали сумочку. Потом, кажется, прочитала по моему лицу решимость. Медленно, словно через силу, она сделала несколько шагов назад, но не ушла — застыла у фонарного столба, вцепившись в подол своего платья побелевшими, как мел, пальцами.
Пашка-гном недобро усмехнулся, его глаза буквально горели злобой, отражая свет уличного фонаря:
— Ну что, значит, говоришь, смелый? — цедил он сквозь зубы. — Это хорошо, сейчас посмотрим, насколько, — буквально зарычал в мою сторону бывший Машкин ухажёр.
Он размял шею, хрустнул костяшками, будто демонстрируя мне свою силу, и шагнул вперёд. Его дружок остался стоять чуть поодаль — подстраховывать, готовый в любой момент броситься ему на помощь, если я вдруг вздумаю сопротивляться.
Не успела наша драка даже толком начаться, как совсем рядом с нами раздался какой-то знакомый мне мужской голос:
— Алексей, ты? — мы оба обернулись. Навстречу шла парочка: Игорь и Светлана. Да-да, те самые. С одним я недавно лежал в больнице с пробитой головой, а с ней мы бегали по утрам. «Вот это поворот», — мелькнуло у меня в голове. Но как?
Я стоял, немного опешив от таких вывертов событий за последние пять минут. Только что я готов был биться из-за своей новой пассии, хотя, скажу честно, делать мне этого совершенно не хотелось. Не потому, что было страшно, а из-за того, что на мне были единственные приличные брюки, в которых не стыдно было куда-то сходить. Именно это обстоятельство меня больше всего угнетало, а не получить какой-то там фингал под глаз. Он-то заживёт через неделю, а вот с нормальной одеждой нынче было всё куда сложнее. Те же туфли отцу пришлось покупать за совсем бешеные деньги по меркам этого времени, а не хочешь — ходи как все в изделиях плановой экономики и не кашляй.
— Привет ещё раз, Алексей, — улыбнувшись, поздоровалась со мной Светлана. — Тоже на эту картину ходил?
Я лишь молча кивнул, всё ещё не в силах уложить в голове, что Игорь и Светлана вместе. Она, конечно, упоминала, что знает его, но видеть их парой… это никак не желало укладываться в моём сознании.
Пашка как-то неловко дёрнулся, узнав Игоря. Его лицо слегка перекосилось — злость смешалась с чем-то похожим на неуверенность. Прыщавый за его спиной вообще как-то сжался, будто пытался стать невидимым, раствориться в вечерних сумерках.
— Хворостин, а ты что тут делаешь? — спросил Игорь глядя моего недавнего визави. — Ты какого чёрта тренировки пропускаешь?
Пашка открыл рот и закрыл, не находя слов. Его лицо пошло красными пятнами.
— Ваш Василий Сидорович очень сильно сегодня ругался, — продолжил мой коллега по больничной палате. — Говорил, если ещё раз прогуляешь — можешь вообще не приходить. А он, между прочим, на тебя ставки делал. К соревнованиям готовил. Душу в тебя, дурака, вкладывал, — осуждающе покачал головой Игорь.
Молодой бычок сглотнул, его мощная шея слегка дёрнулась. Он переводил взгляд с меня на Игоря, с Игоря на меня — и вдруг вся его бравада куда-то мгновенно улетучилась.
— Я… ну, это… — промямлил он, запинаясь. — Завтра обязательно приду.
— Ну завтра, так завтра, — твёрдо согласился мужчина. — Я проверю.
Пашка бросил на меня последний взгляд — уже без прежней злости, в котором оставалась лишь досада и унижение — и, резко развернувшись, зашагал прочь. Его прыщавый приятель поспешил следом, постоянно оглядываясь, словно ожидая, что я вдруг передумаю и брошусь за ними.
Я облегчённо выдохнул.
— Лёша! — Машка буквально бросилась ко мне, схватила за руку и вцепилась мёртвой хваткой. — Ой, я так испугалась! Пашка, он же здоровый как бык! Я думала, какое-то время она продолжала тараторить без остановки, держась за мою руку, пока не обратила внимания на моих знакомых.
— Здравствуйте, — неуверенно произнесла она и наконец-то умолкла.
Несмотря на этот неловкий момент, я всё же представил Машу своим знакомым, ощущая лёгкое смущение.
— Ладно, — вдруг оживился Игорь и похлопал в ладоши, привлекая к себе внимание. — Раз уж мы тут все встретились, а вечер продолжается… Есть у меня великолепная идея. Тут недалеко знаю одно местечко. Вы не поверите, но там делают самые вкусные молочные коктейли в Москве! С сиропом, — а для особых гурманов подают мороженое в вазочках — целых пять видов! — добавил он и даже слегка поднял брови для пущего эффекта.
Светлана с Машей сразу же оживились, а их глаза заблестели.
— Ну что? Идём туда? — спросил он с ехидцей в голосе у слегка ошалевших барышень, которые, судя по выражению лиц, были только за. — Если возражений нет, то все за мной! — сделав приглашающий жест дамам, он повёл нас в одно известное только ему место.
Внутри заведения пахло ванилью и чем-то сладко-карамельным. В полумраке играло радио. За стойкой девушка в белоснежном фартуке протирала бокалы, изредка поглядывая на дверь.
Мы сели за столик у окна: Игорь со Светланой напротив, а мы с Машей рядом. Она наконец успокоилась, а наши колени будто невзначай коснулись под столом.
— Ну что, дамы, заказывайте, — Игорь пододвинул меню с галантным жестом. — Сегодня я угощаю.
— А чего это ты такой щедрый? — Светлана прищурилась, словно пытаясь разгадать его секрет.
— У меня сегодня праздник, — улыбнулся он, поправляя рукав рубашки. — Первый раз вышел погулять без костылей. Да и компания такая хорошая… — рассмеялся он.
Маша заказала себе клубничный, Светлана — фруктово-ягодный, а мы с Игорем выбрали себе сливочно-пломбирный, «как настоящие мужики», — пошутил он, подмигнув мне.
Когда принесли коктейли — высокие стаканы, изящные соломинки, пышные шапки взбитых сливок — Маша взяла свой бокал, сделала глоток и зажмурилась от удовольствия.
— Вкусно-о-о, — протянула она, и её лицо озарилось улыбкой.
Мы сидели за столиком в уютном маленьком кафе. Разговор тёк сам собой — легко, без неловких пауз. Казалось, что все мы были уже давно знакомы.
Маша оказалась совсем не простой дворовой девчонкой, как могло показаться на первый взгляд. Она училась на втором курсе института. Выбрала специальность бухгалтера. Это было так неожиданно, что я даже немного удивился.
Игорь и Светлана, как выяснилось, были не просто знакомыми. При заводе они вели секции. Игорь тренировал мальчишек футболу, а Светлана вела лёгкую атлетику.
Они рассказывали смешные истории о своих воспитанниках. Слушая их, я вдруг поймал себя на мысли, что завидую этим людям. У них есть цель, в которую они верят и ведут за собой многих.
Мария слушала их, медленно цедя через трубочку свой коктейль. Иногда она кивала, иногда улыбалась над очередной шуточкой Игоря. А я смотрел на неё и думал, как же хорошо, что этот вечер сложился именно так.
Мы вышли из кафе. На улице уже стемнело. Город постепенно затихал. Только где-то вдалеке монотонно тарахтел трамвай, да изредка доносились голоса из соседнего двора.
Игорь со Светланой остановились на углу.
— Нам туда, — кивнул Игорь в сторону значка метро, видневшегося вдалеке, и протягивая мне руку. — Ты это, Лёш… заходи, если что. Я серьёзно. Если решишь погонять в футбол — милости просим.
— Спасибо, — пожал я его руку. — Будет время — обязательно загляну к вам, если, конечно, не помешаю.
— Да брось ты, свои же люди, — отмахнулся с улыбкой он.
Вот и её подъезд. Обычная пятиэтажка, где днём сидят бабки, а сейчас пусто и тихо. Машка остановилась, повернулась ко мне и положила руки мне на плечи.
— Чего стоишь-то? — шепнула она. — Целуй же.
Я не поверил своим ушам. Вот так просто? Положил ей руку на талию, а второй подхватил её голову и впился в нежные девичьи губы. Девушка не сопротивлялась. Даже когда моя рука опустилась на её роскошный зад, она не делала попыток отстраниться, а, наоборот, прижалась ко мне ещё сильней.
Не знаю, сколько всё это продолжалось, но высунувшаяся со второго этажа бабка вдруг резко закричала на весь двор:
— Машка, блядь, а ну быстро домой!
Мы прыснули со смеху и отошли во двор, куда не доставал свет уличного фонаря. Девушка явно не собиралась сразу же бежать домой. Наоборот, она прижалась ко мне ещё крепче, погладила по щеке и уткнулась губами прямо мне в шею, крепко обхватив руками мою голову. Её шикарный бюст беспардонно уткнулся в меня, и я, отбросив к чёрту все табу СССР, схватился за него и сжал в своей ладони.
Несмотря на мои рукоблудия, я заметил, что сознание прежнего владельца этого тела словно отключилось. Меня не бросало в жар и холод, как это было с Лосевой. Старый Лёха, похоже, просто сейчас упал в обморок либо его настиг сердечный приступ.
Инстинкт подсказывал, что останавливаться никак нельзя. Нужно было действовать более решительно и переходить уже к следующему этапу. Я осмелился опустить руку, задрал подол её платья и потянулся к самому сокровенному. Но тут же получил шлепок по своим шаловливым ручонкам.
Нет, — строго ответила она, немного отстранившись от меня. — Я не хочу, как животные, по тёмным углам да подъездам. Это совсем не романтично, да и вдруг кто-то застукает нас. Потом же устанешь от сплетен, которые обязательно разнесутся на всю округу.
— Понимаю, — ответил я, снова прижимая её к себе.
— Лёш, а у тебя уже было хоть раз с девушкой? — поинтересовалась Маша.
— Пока нет, — наполовину соврал я. — Но я быстро учусь.
Она улыбнулась.
— Ладно, мне завтра утром в институт, на собрание ехать. А время уже позднее, — попыталась охладить мой пыл девушка. — Так что я домой, проводишь до подъезда? — ухмыльнулась она с хитрецой.
Я согласно кивнул.
Ещё четверть часа уже в самом подъезде мы не могли отлипнуть друг от друга, пока не послышались чьи-то шаги где-то внизу.
— Ладно, пока, спокойной ночи, — хлопнула она меня ладошкой по груди и юркнула к себе в квартиру.
Вся оставшаяся неделя пролетела как один миг. Утром я бегал и отводил сестру в детский сад. Помогал бабушке дома по хозяйству. Днём обычно мы сидели во дворе с Мишкой и занимались откровенной дурью. Иногда к нашей компании присоединялась Ленка — видимо, тоже от скуки. Но от неё не было никакого намёка на тот наш невинный поцелуй в Парке Горького. По всей видимости, она реально была не готова ещё к роли взрослой женщины, а может, ещё что-то не позволяло. Как я помнил, в моё время частенько всплывал мем про то, что в СССР секса нет.
А вечером мы встречались с Машей. Чтобы не отсвечивать на районе, выбирались куда-нибудь в центр и там гуляли до темна и целовались. Деньги, которые я тогда экспроприировал у хулиганов, постепенно заканчивались, и поэтому пришлось зондировать почву, где бы школьнику можно хоть немного подзаработать.
Как-то в один из дней я предупредил Мишку, что на его день рождения, возможно, приду не один. Он что-то там покрутил в своей голове и довольно согласился. Мишка один из немногих знал, что я встречаюсь с первой красавицей района Машенькой, а в это время пригласить к себе на днюху такую известную личность — сразу поднимало его котировки в лице одноклассников и тем более девочек. Хоть он и постоянно грустно вздыхал, когда я ему чего-нибудь рассказывал про наши вечерние прогулки, явно завидуя мне, однако желания идти на стадион и превращать своё жирное тельце во что-то приличное он абсолютно не хотел.
Денег на достойный подарок другу у меня практически не было. Но, обрисовав ситуацию отцу, он тайком от мамы выдал мне ровно пятнадцать рублей, но с условием вернуть. После долгих раздумий я решил купить Мишке фотоаппарат «Смена-8». Как объяснил мне продавец, это простой, но надёжный аппарат, который как раз подойдёт для начинающего фотографа.
Я ждал Машу возле её подъезда, пока она наведёт марафет и прочие девичьи штучки. И вот теперь мы шли вместе под ручку на день рождения моего друга, совсем немного опаздывая — но в этом не было моей вины.
В моих руках была гитара, а спутница несла небольшую коробочку с фотоаппаратом, обвязанную яркой лентой. У Мишкиной квартиры мы столкнулись с его родителями, которые уже собирались, чтобы не мешать молодёжи отдыхать.
— Миша, встречай гостей! — крикнула тётя Наташа, надевая туфли на каблуке. Пока приятель вылезал из-за стола, мы за руку поздоровались с Мишкиным отцом и, конечно же, с его мамой.
Из большой комнаты, где слышались смех и оживлённые голоса, вышел виновник торжества. Маша вручила ему подарок и чмокнула в щёку. Этот поцелуй мы с ней обсудили заранее, но Мишка об этом не знал, и теперь он сиял от счастья, забыв даже посмотреть, что же мы ему подарили. Мишкин батя аж крякнул от этой картины, но озвучивать ничего не стал.
Щёлкнул замок. На мгновение все притихли, а затем дружно с облегчением выдохнули.
— Наконец-то ушли! — радостно воскликнул Мишка и, не теряя времени, бросился в свою комнату.
Пока именинник рылся в своей комнате, мы все быстро перезнакомились, если кто кого-то не знал, и сели за стол, ожидая его. За столом расположились знакомые ребята: Колька и Серёга — парни с нашего двора. А на другой половине стола устроились три девушки: Лена Лосева (понятное дело), Вера — сестра Серёги, и Зоя — ещё одна наша с Мишкой одноклассница.
Минуты через три наконец появился Мишка, торжественно неся в руках две пыльные бутылки. В одной плескалась мутноватая жидкость с этикеткой «Портвейн 777», вторая — с облезлой наклейкой, на которой с трудом можно было разобрать «Плодово-ягодное».
На мой искушённый взгляд, это пойло казалось донельзя дешёвым, но для ребят семидесятых оно было настоящим «вином для взрослых» — символом зрелости.
— Миха, а где штопор взять? — деловито поинтересовался Колян.
— На кухне, в ящике, — махнул рукой Мишка. — Неси быстрей.
Серёга, тощий, длинный, с вечно сползающей чёлкой, метнулся на кухню и вернулся с штопором. Мишка ловко — видно, не в первый раз — вскрыл сначала портвейн, потом плодово-ягодное. По комнате поплыл кисловато-сладкий запах дешёвого вина.
Ленка достала из серванта стаканы — гранёные, простые, на любой вкус. Мишка разлил напитки: портвейн — парням, плодово-ягодное — девчонкам.
— Ну, — Мишка поднял стакан, — за меня! За пятнадцать лет!
— За Мишку! — грянули мы хором, и стаканы звякнули.
Я поднёс портвейн к губам, пригубил. Он оказался отвратительным — приторно-сладким, с резким спиртовым послевкусием. Сделал вид, что пью, и поставил стакан на стол.
Колька опрокинул свой залпом, сморщился, но довольно крякнул:
— Ничего, пошла!
Серёга пил маленькими глотками, с видом знатока.
Машка пригубила своё плодово-ягодное.
— А ничего так, — шепнула она мне, — вкусненько.
Далее все накинулись на еду. Салатики, холодец, и даже на красную икру родители моего друга не поскупились. Когда все наелись и ещё приняли ещё на грудь, Мишка объявил:
— А теперь — танцы! У меня есть крутые пласты! Сейчас поставлю!
Он бросился к проигрывателю, стоявшему в углу, и уже через минуту из динамиков зазвучало что-то ритмичное, иностранное, с надрывом.
— The Beatles! — объявил Мишка.
Под «Ob-La-Di, Ob-La-Da» комната ожила. Ленка вытащила Мишку танцевать — тот сначала упирался, но потом сдался. Колька с Серёгой тоже топтались у стены, делая вид, что им всё равно, но девчонки не позволили им халтурить и быстро взяли парней в оборот.
Маша потянула меня за руку:
— Пойдём.
— Я не умею, — честно признался я.
— Научу, — улыбнулась она.
Мы встали в уголке, подальше от остальных. Она положила руки мне на плечи, а я обхватил её талию. Мы двигались ритмично, в такт музыке. А когда заиграла «Michelle», наша компания разделилась по парочкам, и всем было уже плевать, кто как двигается.
Маша прижалась ко мне ближе, и я почувствовал запах её волос — лёгкий, цветочный, едва уловимый.
Как обычно бывает, вина оказалось мало, и Мишка притащил ещё пару бутылок. Пока он разливал, я взял в руки гитару и заиграл «Вся в слезах и в губной помаде, перепачканное лицо».
Девчонки были в восторге, а парни просили переписать слова.
— Лёха, а ещё! — попросила Ленка, когда песня закончилась.
— Давай нашу! — предложил Мишка. — Ту, что мы в лагере пели, помнишь?
Я кивнул и заиграл. Мишка снова своим хорошо поставленным голосом выводил рулады, а я краем глаза заметил, как Лосева таращится на него совсем не тем взглядом одноклассницы.
«Прекрасное далёко, Не будь ко мне жестоко, От чистого истока Я начинаю путь!» — закончил Мишка, а все так и остались сидеть с открытыми ртами.
Первой очнулась Ленка — она захлопала в ладоши:
— Мишка, ты просто звезда! Никогда не думала, что ты так умеешь петь.
А потом уж и остальные поддержали Мишку аплодисментами.
Вечер набирал обороты. Музыка играла всё громче, смех становился всё раскованнее, а вино в бутылках неумолимо убывало. Кто-то продолжил танцевать, кто-то ушёл на кухню.
Постепенно компания начала распадаться на парочки. Вера с Серёгой устроились в углу на диване и о чём-то шептались. Колька с Зоей вышли на лестничную клетку «подышать воздухом».
Мишка, заметив, что гости начали разбредаться, хитро подмигнул мне и увлёк Ленку к себе в комнату.
Маша повернулась ко мне. В её глазах был вопрос, который она не решалась озвучить.
Я взял её за руку.
— Пойдём, — сказал я нежно.
Она кивнула, и мы вошли в одну из комнат. Тут было тихо и прохладно. Девушка прижалась ко мне, и я почувствовал, как бешено колотится её сердце.
Щелчок замка отрезал нас от шума, музыки и лишних глаз.
В полумраке она смотрела на меня и не отводила взгляд. Я шагнул к ней, положил руки на талию. Она томно вздохнула и прижалась сама.
А дальше время исчезло. Были только её губы, её руки, её дыхание на моей шее. Кровать еле слышно скрипела, а за стеной смеялись, но это всё было где-то далеко.
Потом мы просто лежали. Она уткнулась носом мне в плечо и тихо сопела. Я гладил её по волосам и думал, что это — лучшее, что случалось со мной в жизни.
Вышли из комнаты мы лишь через час. Парни стояли на балконе и курили, что-то обсуждали. Девчонки шушукались на кухне, а Ленки с Мишкой вообще нигде не было видно. Докурив, они сразу же направились к своим девушкам, но Маша остановила Кольку и стрельнула у него сигаретку со спичками. Тот, понятное дело, не отказал.
Мы стояли на балконе вдвоём. Девушка прикурила и после первой затяжки закашлялась. Было понятно, что курильщик из неё так себе. Я же стоял позади, нежно обнимая её за талию, и наслаждался моментом.
— Знаешь, Лёш, — произнесла она тихим голосом, — а ведь ты соврал мне, что у тебя никого до меня не было. Но даже не в этом дело, — она выбросила сигарету с балкона вниз. — Через пару дней весь наш курс уезжает на целый месяц в колхоз, картошку копать. А мне страшно оставлять тебя одного тут без присмотра. Вдруг найдёшь себе другую, пока я там? Ты же настоящий бабник — я это сразу поняла при первой нашей встрече.
Она помолчала немного и с лёгкой улыбкой добавила:
— Вот как же верно твой друг сегодня спел: «Прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко…»

----------

Nota bene

Nota bene
Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Бабник: Назад в СССР

----------