Мой ручной монстр: Кровь за любовь
Аматариэль Джулианна  Кортес

— Я тот, кто убил их всех, чтобы ты смотрела только на меня. Не бойся, Принцесса, я немой только для других, для тебя я буду кричать.

Он был моим подарком на совершеннолетие. Безымянный раб, обезображенный шрамами, чье молчание казалось мне знаком абсолютной покорности. Я жалела его, лечила его раны, не подозревая, что взращиваю в его душе темную, всепоглощающую одержимость. Когда во дворце вспыхнул мятеж и моя семья оказалась предана, мой тихий, послушный пес сорвался с цепи. Он утопил дворец в крови, чтобы спасти меня. Но когда я в ужасе посмотрела в глаза своего защитника, я поняла страшную правду: теперь я — его главная пленница.

====================

Глава 1

Глава 1
Тяжелый аромат сандала и цветущей сливы плыл над Залом Небесной Гармонии, но для меня он всегда пах скрытой гнилью.
Сквозь тонкий шелк рукавов я чувствовала холод резного подлокотника. Сегодня мне исполнилось восемнадцать зим. День моего совершеннолетия, день, когда принцесса Империи Лян официально вступает во взрослый мир интриг, ядов в чашах с вином и улыбок, острых, как лезвия кинжалов.
Я сидела по левую руку от Императора — моего венценосного отца. Его лицо, высеченное из бледного нефрита, не выражало ничего, кроме величественной скуки. В Зале собралась вся знать столицы: министры в расшитых журавлями халатах, наложницы с высокими прическами, усыпанными золотыми шпильками, и мои сводные братья и сестры. Музыканты перебирали струны гуциня, рождая мелодию плавную, словно течение реки Хуанхэ.
Мой взгляд скользнул по лицам присутствующих. Я, Лян Цзинъи, пятая принцесса, рожденная от покойной Императрицы, всегда была костью в горле для нынешней любимицы отца — Благородной супруги Вэй. Мое существование напоминало им о прошлом, моя кровь была чище, а значит — опаснее. Я научилась быть тихой, научилась опускать глаза, прятать свои мысли за вежливой полуулыбкой и никогда не показывать слабости. В этом Дворце слабость означала смерть.
— Пятая сестра, — раздался тягучий, пропитанный медовым ядом голос.
Музыка стихла, разговоры за столами оборвались, все взгляды обратились к центру зала.
Вперед выступил мой старший сводный брат, наследный принц Лян Цзянь. На его губах играла самодовольная улыбка, а в узких глазах плясали жестокие искры. Он поклонился отцу, затем повернулся ко мне.
— В этот благополучный день, когда весна вступает в свои права, а наша драгоценная сестра становится взрослой, этот принц долго думал над подарком, — голос Цзяня эхом отражался от расписных колонн. — Шелка из южных провинций слишком просты для тебя. Нефрит — слишком холоден. Я решил подарить тебе нечто особенное. То, что будет охранять твой покой в Зале Одинокого Лотоса.
Он взмахнул рукой и тяжелые створки парадных дверей со скрипом отворились.
В зал подуло сыростью, железом и застарелой кровью. Запах был настолько резким, что несколько благородных дам брезгливо прикрыли лица шелковыми веерами.
Двое дюжих стражников в чешуйчатых доспехах втащили в зал человека. Вернее, существо, которое когда-то было человеком. На его шее смыкался массивный железный ошейник, от которого тянулись толстые цепи. Стражники дернули за звенья с такой силой, что пленник рухнул на колени прямо перед возвышением Императора. Глухой звук удара плоти о мраморные плиты заставил меня едва заметно вздрогнуть, но я удержала лицо бесстрастным.
— Что это за мерзость, наследный принц? — лениво процедил отец, даже не поменяв позы.
— Это мой скромный дар пятой принцессе, Ваше Императорское Величество, — Цзянь подошел к стоящему на коленях пленнику и брезгливо ткнул его носком расшитого сапога. — Лучший цепной пес с невольничьего рынка северных границ. Говорят, на арене он голыми руками разорвал трех степных волков. Он дик, вынослив и абсолютно покорен тому, кто держит цепь.
Я смотрела на подарок брата, и внутри меня всё сжалось от странного, тяжелого предчувствия.
Раб стоял на коленях, низко опустив голову. Его волосы, черные, как вороново крыло, спутались в грязные пряди, скрывая лицо. На нем были лишь изодранные штаны из грубой ткани. Его широкая спина и плечи представляли собой жуткое полотно из шрамов: старых, побелевших, и совсем свежих, сочащихся сукровицей. Казалось, на его теле не было ни одного живого места, кожа была исполосована плетьми, обожжена клеймами и изрезана клинками.
Но пугало не это, а абсолютная, неестественная неподвижность его фигуры. Он не дрожал, не стонал, не пытался отодвинуться от сапога наследного принца. В нем чувствовалась затаенная, сжатая в пружину сила хищника, который просто ждет своего часа.
— Зачем моей дочери дикий зверь? — нахмурился Император.
— О, он совершенно безопасен для хозяина, отец, — усмехнулся Цзянь и посмотрел прямо мне в глаза. — К тому же, у него есть одно неоспоримое достоинство. Он нем. Он не выдаст секретов принцессы, не станет сплетничать со служанками. Идеальная тень для той, кто так любит тишину. Не так ли, Цзинъи?
По залу прокатился тихий ропот. Это было неслыханное оскорбление. Подарить на совершеннолетие Императорской дочери изувеченного, грязного раба — значит публично унизить ее, приравнять к грязи под ногами. Наложница Вэй прикрыла губы рукавом, скрывая торжествующую улыбку. Министры отвели взгляды. Никто не смел перечить наследному принцу.
Отец молчал и ждал моей реакции. Если я устрою скандал — покажу свою несдержанность и нарушу сыновнюю почтительность. Если откажусь — оскорблю брата и покажу слабость. Это была ловушка, расставленная с изяществом ядовитого паука.
Я медленно поднялась со своего места. Шелковые юбки, расшитые серебряными нитями, тихо зашуршали по ступеням, моя спина была прямой, как бамбуковый стебель, а лицо оставалось безмятежным, словно гладь озера в безветренный день.
Ступень за ступенью я спустилась к центру зала. Стражники невольно напряглись, когда я подошла к рабу вплотную. Вблизи он казался еще крупнее. Его аура была тяжелой, темной, она подавляла, заставляя инстинкты кричать об опасности.
— Пятая сестра, не запачкай свои драгоценные туфельки, — фальшиво-заботливо произнес Цзянь.
Я проигнорировала его. Сложив руки перед собой в идеальном, предписанном этикетом жесте, я склонила голову сначала перед отцом, затем перед братом.
— Благодарю наследного принца за столь щедрый и продуманный дар, — мой голос звучал спокойно, перекрывая шепот толпы. — В мире, где каждое слово может стать лезвием, преданность того, кто не умеет говорить, воистину бесценна. Брат слишком добр ко мне.
Улыбка сползла с лица Цзяня. Он ждал слез, гнева, отвращения, но моя спокойная благодарность разрушила его триумф.
Я опустила взгляд на раба.
— Подними голову, — тихо приказала я.
Он не шелохнулся, казалось, он вообще не слышал человеческой речи.
Стражник замахнулся древком копья, чтобы ударить его по спине и заставить повиноваться, но я резко подняла руку.
— Остановись. Он теперь принадлежит мне. Никто не смеет бить то, что принадлежит Лян Цзинъи, без моего приказа.
Стражник стушевался и отступил на шаг. Я снова посмотрела на стоящего на коленях мужчину. В этой тишине, под сотнями оценивающих взглядов, я медленно опустилась на колени прямо на холодный мрамор, не заботясь о том, что пачкаю драгоценный шелк своего наряда. По залу пронесся единый судорожный вздох ужаса. Императорская дочь преклонила колени перед грязным животным!
Но мне было все равно. Я протянула руку и кончиками пальцев коснулась спутанных жестких волос. Они были грязными, пропитанными пылью и потом, но я не отдернула ладонь. Осторожно я отвела черные пряди с его лица.
И встретилась с его взглядом.
У меня перехватило дыхание. В этих глазах, черных и бездонных, как ночное небо над ущельем, не было ни рабской покорности, ни страха, ни боли. Там была пропасть. Глубокий, тихий омут, на дне которого спало нечто древнее и безжалостное. На мгновение мне показалось, что это не он сидит на цепи передо мной, а я стою на краю бездны, и эта бездна смотрит прямо в мою душу.
Его лицо было исполосовано двумя глубокими шрамами, пересекавшими левую щеку и уходившими к подбородку. Губы плотно сжаты, линия челюсти — резкая и хищная. Даже изуродованный, он был пугающе красив той дикой, первобытной красотой, которую не встретишь в тепличных покоях дворца.
Мои пальцы дрогнули. Его ресницы едва заметно опустились, и в черных омутах мелькнула тень... удивления? Мужчина смотрел на мою руку так, словно никогда прежде человеческое прикосновение не было столь нежным.
— Как его имя? — не оборачиваясь, спросила я у стражников.
— У таких нет имен, Ваше Высочество, — презрительно фыркнул Цзянь. — Только клеймо с номером, но можете звать его Псом.
Я убрала руку от его лица, медленно поднялась и с достоинством поправила юбки.
— Его будут звать Сунь Боюань, — произнесла я так, чтобы слышал каждый в Зале Небесной Гармонии. — В моем дворце нет безымянных собак, есть только мои люди.
Я повернулась к отцу.
— Ваше Императорское Величество, позвольте мне покинуть пиршество. Мой новый телохранитель нуждается в лечении и очищении, чтобы он мог достойно нести службу.
Отец долго смотрел на меня, в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение — я сохранила лицо династии и не поддалась на провокацию. Он медленно кивнул.
— Иди, Цзинъи.
Я развернулась, даже не взглянув на брата, чье лицо пошло красными пятнами от скрытого гнева. Проходя мимо стражников, я забрала из их рук тяжелую цепь, звенья которой холодом обожгли кожу.
— Встань, Боюань, — негромко сказала я, потянув за цепь. — Мы уходим.
Секунду ничего не происходило, а затем гора мышц и шрамов пришла в движение. Он поднимался медленно, но с поразительной грацией для человека, закованного в кандалы. Когда мужчина выпрямился, оказалось, что он на голову выше самого рослого стражника в зале, его тень накрыла меня целиком.
Я пошла к выходу, звон цепи по мраморному полу гулким эхом разносился по затихшему залу. За моей спиной тяжело, но бесшумно ступал человек, которого весь мир считал сломленным зверем.
Они смеялись, думая, что подарили мне унижение. Но, уводя его в свой павильон сквозь прохладный весенний вечер, я чувствовала кожей его тяжелый, немигающий взгляд, прикованный к моему затылку.
И я еще не знала, что в этот день я сама своими руками привела в свой дом монстра, который однажды утопит этот дворец в крови ради того, чтобы никто и никогда больше не смел смотреть на меня с насмешкой.

----------

Глава 2

Глава 2
Путь до Павильона Одинокого Лотоса казался бесконечным. Дворцовые аллеи, освещенные тусклым светом бумажных фонариков, тонули в густых весенних сумерках. Ветер гнал по вымощенным серым камнем дорожкам опавшие лепестки сливы, но я не замечала ни холода, ни красоты вечернего сада.
Все мое внимание было приковано к звуку, раздававшемуся за спиной. Лязг, шарканье, лязг. Тяжелые кандалы на ногах и руках Сунь Боюаня волочились по камням, оставляя за собой невидимый след из унижения и боли. Он шел медленно, тяжело ступая босыми, сбитыми в кровь ногами, но ни разу не споткнулся и не отстал. Его дыхание было тихим, почти неразличимым, словно мужчина привык скрывать сам факт своего существования.
Когда мы пересекли Лунный Мостик и оказались на территории моего павильона, навстречу бросилась Сяолин — моя личная служанка, выросшая со мной с малых лет. В ее руках подрагивал фонарь с изображением карпов. Увидев возвышающуюся за моим плечом фигуру раба, она испуганно ахнула и выронила фонарь. Рисовая бумага вспыхнула, осветив перекошенное от ужаса лицо девушки.
— Ваше Высочество! — Сяолин рухнула на колени, не смея поднять взгляд на Боюаня. — Что… кто это? Стража!
— Молчать, Сяолин, — мой голос прозвучал резче, чем я планировала. Я устало потерла переносицу двумя пальцами. — Никакой стражи. Это подарок наследного принца, отныне он — мой личный телохранитель.
Сяолин рискнула поднять глаза, и ее взгляд наткнулся на жуткие шрамы и запекшуюся кровь на теле раба. Она побледнела так сильно, что стала похожа на призрака неупокоенной наложницы.
— Н-но, Ваше Высочество… Он же весь в грязи и от него пахнет смертью! Прикажете запереть его в дровяном сарае на заднем дворе? Я позову евнухов, они бросят ему соломы и миску с объедками…
— Сяолин, — я шагнула к служанке и заглянула в ее округлившиеся глаза. — Если кто-нибудь в этом павильоне посмеет отнестись к нему как к животному, я лично прикажу высечь виновного бамбуковыми палками. Ты поняла меня?
Девушка судорожно сглотнула и низко поклонилась, коснувшись лбом земли.
— Эта раба поняла, Ваше Высочество, простите мою глупость.
— Подготовь купальню в восточном крыле, — приказала я, сбрасывая с плеч тяжелую накидку, расшитую золотыми фениксами. — Наполни кедровую бочку горячей водой и принеси чистые полотна, корень женьшеня, мазь из змеиного яда и толченую кору софоры. И найди чистые одежды. Простые, но из добротного хлопка, темного цвета.
Сяолин хотела было возразить, напомнив о правилах приличия, но, встретившись с моим холодным взглядом, лишь покорно кивнула и умчалась исполнять приказ, тихо шелестя юбками.
Я повернулась к Боюаню. Он стоял у входа в павильон, словно невидимая стена преграждала ему путь, в тусклом свете звезд его фигура казалась вырубленной из темного камня. Мужчина не рассматривал роскошное убранство двора, не смотрел на расписные колонны или цветущие кусты жасмина. Его взгляд был устремлен в пустоту, а его тело было напряжено. Он ждал удара, ждал приказа спать на земле, ждал того, к чему привык за годы своей персональной преисподней.
— Иди за мной, — тихо сказала я.
Он не шелохнулся. Я вспомнила слова брата.Он нем… Он дик и покорен тому, кто держит цепь. Я подошла к нему вплотную. От него действительно пахло железом, потом и застарелой кровью, но сквозь этот смрад пробивался едва уловимый, дикий запах грозы и полыни. В моей руке все еще был зажат конец цепи, прикрепленной к его ошейнику. Я слегка потянула ее, не дергая, а лишь указывая направление.
На этот раз он повиновался. Медленно, словно каждый шаг причинял ему боль, он переступил порог.
Купальня была наполнена густым паром. Вода в огромной кедровой бочке источала аромат трав и древесины. На низком столике Сяолин уже разложила все, что я просила: стопку белоснежных полотенец, керамические плошки с мазями, ступку для измельчения трав и сложенные темные одежды. Сама служанка жалась в углу, бросая на раба полные ужаса взгляды.
— Выйди вон, — не оборачиваясь, приказала я.
— Ваше Высочество! — в голосе Сяолин слышалась паника. — Вы не можете остаться с ним наедине! Это нарушение всех устоев! Если Император или Благородная супруга Вэй узнают, что незамужняя принцесса находится в купальне с мужчиной… Ваша репутация будет уничтожена! А если он бросится на вас?
— Моя репутация и так держится лишь на том, что я не мешаю им дышать, — холодно отрезала я. — Выйди вон и закрой двери. И чтобы ни одна живая душа не смела приближаться к восточному крылу. Это приказ.
Сяолин задрожала, но ослушаться не посмела. Девушка выскользнула из комнаты, плотно закрыв за собой резные двери. Мы остались одни.
Только густой пар, мерцающий свет нескольких масляных ламп и тишина, нарушаемая лишь редким падением капель воды.
Боюань забился в самый темный угол купальни. Он опустился на колени, прижав спину к стене, и опустил голову, спрятав лицо за спутанными волосами. Его поза была позой загнанного хищника, который понимает, что бежать некуда, и готовится дорого продать свою жизнь.
Я подошла к столику и взяла маленький железный ключ, который брат швырнул мне вслед, когда я покидала пиршество, а затем медленно приблизилась к рабу.
При моем приближении его мышцы окаменели. Я опустилась перед ним на колени, прямо на влажный деревянный пол. Мое парадное платье, стоившее как целая деревня в южной провинции, намокло и отяжелело, но меня это не волновало.
— Подними голову, Сунь Боюань, — мой голос был тихим, спокойным, лишенным властных интонаций.
Он не сдвинулся с места, его грудная клетка тяжело вздымалась.
Я протянула руку и осторожно коснулась его подбородка. Его кожа была обжигающе горячей и грубой от шрамов. При моем прикосновении мужчина сильно вздрогнул, словно я приложила к его лицу раскаленное тавро, и резко вскинул голову.
В его глазах плескалась бездна. Темная, яростная, полная недоумения. Он смотрел на меня так, будто я была неведомым чудовищем, чьих мотивов он не мог понять. Почему не бьет? Почему не плюет в лицо? Зачем касается так… осторожно?
Я не отвела взгляд. Выдержав давление его тяжелых, почти осязаемых черных глаз, я поднесла ключ к массивному железному ошейнику, глубоко въевшемуся в кожу на его шее. Металл заржавел от крови и пота. Щелчок замка в тишине прозвучал оглушительно. Ошейник со стуком упал на пол, за ним последовали кандалы с рук и ног.
На его запястьях зияли глубокие, воспаленные раны до самого мяса — следы от постоянного трения железа.
Свобода, он был свободен от цепей. Мужчина мог бы убить меня прямо сейчас, свернуть мою тонкую шею одним движением своих огромных, истерзанных рук. Я видела, как эта мысль тенью промелькнула на дне его зрачков. Расстояние между нами было ничтожным. Я чувствовала жар, исходящий от его тела.
— Теперь ты не на цепи, — спокойно произнесла я, откладывая ключ в сторону. — Никто больше не наденет на тебя железо.
Он продолжал буравить меня взглядом, тяжело дыша.
Я взяла таз с теплой водой, бросила туда пучок сушеных трав, чтобы обеззаразить воду, и смочила кусок мягкого белого полотна.
— Твои раны могут загноиться. Я должна промыть их, будет немного жечь, — предупредила, понимая, что он не может мне ответить. Но я знала, что он слышит и понимает каждое слово.
Когда я протянула руку с влажной тканью к его изрезанному плечу, он инстинктивно дернулся назад, вжимаясь в стену. Это было движение не страха, а глубоко укоренившегося рефлекса. Прикосновение равнялось боли.
— Не бойся, — я замерла, оставляя руку на весу. Мой голос звучал как успокаивающая мантра. — Я не причиню тебе вреда. В этом павильоне тебя никто не тронет. Позволь мне помочь.
Я ждала. Пар клубился вокруг нас. Наконец, он чуть заметно выдохнул и перестал вжиматься в доски. Это было крошечное, почти невидимое согласие.
Я осторожно коснулась влажным полотном его плеча.
Вода немедленно окрасилась в розовый цвет. Под слоем грязи и копоти открывалась картина чудовищной человеческой жестокости. Я медленно, сантиметр за сантиметром, очищала его кожу. На спине мужчины переплетались следы от ударов кнутом. Некоторые были старыми, гладкими и белыми, другие — совсем свежими, с запекшейся черной кровью. На левом боку я увидела след от страшного ожога, похожего на след от раскаленной решетки.
Мои руки порхали над ним легко и бережно. Я промывала глубокие порезы отваром софоры. Когда едкая жидкость попадала в открытые раны, его мышцы превращались в камень, желваки на лице ходили ходуном, а пальцы скребли деревянный пол, оставляя борозды, но он не издавал ни звука, ни единого стона. Его терпение было нечеловеческим.
Чем дольше я смотрела на его шрамы, тем больше понимала, что это не следы обычного рабского неповиновения. Некоторые шрамы — ровные, глубокие линии на груди и руках, были оставлены не плетью надсмотрщика, а острым мечом в честном бою. Он умел сражаться. Загнанный зверь когда-то был воином.
Когда я закончила с торсом, вода в тазу стала темно-бордовой. Я сменила воду и взялась за его лицо.
Я придвинулась еще ближе, мои колени почти касались его бедер. Тонкий аромат моих духов, жасмина и белого чая, смешался с запахом его кожи. Я откинула с его лица спутанные мокрые пряди.
Осторожно, кончиками пальцев, я стала протирать два жутких шрама, пересекавших его щеку. В этот момент он поднял глаза.
Наши взгляды встретились. Мой — спокойный, полный горького сострадания, и его — пронзительный, темный, ломающий всякое сопротивление. Время в купальне остановилось. Я почувствовала странную дрожь, зародившуюся где-то внизу живота. В этом молчаливом, изуродованном мужчине скрывалась такая мощь, такая подавляющая мужская сила, какой я никогда не видела у изнеженных принцев двора моего отца.
Моя рука с влажной тканью замерла на его щеке. И вдруг, повинуясь какому-то неосознанному порыву, я убрала полотно и коснулась его шрама голыми пальцами. Подушечками провела по неровной коже, от скулы до линии челюсти.
Его дыхание сбилось. Я почувствовала, как под моей ладонью бешено забился пульс на его шее. Зрачки Боюаня расширились, поглотив почти всю радужку. Он смотрел на меня с немым потрясением, словно это нежное прикосновение принесло ему больше страданий, чем удар плети. Мужчина не знал, как реагировать на ласку, она разрушала его изнутри быстрее яда.
И в этот миг, в этой тишине, между нами вспыхнула искра, невидимая. Он медленно поднял свою огромную, покрытую мозолями руку. На секунду мне показалось, что он хочет перехватить мое запястье, отбросить мою руку от своего лица. Его пальцы дрогнули в воздухе... но затем бессильно упали на пол. Мужчина позволил мне касаться себя, сдался этому прикосновению.
— Я нанесу мазь, — прошептала я, убирая руку, чтобы разрушить наваждение, мое сердце билось слишком быстро.
Я густо смазала его раны целебной мазью из змеиного яда, которая приятно холодила кожу и снимала боль. Затем умело перебинтовала торс и запястья чистыми белыми полотнами.
— Вода в бочке еще горячая, — я поднялась на ноги, отряхивая мокрые юбки. — Ты можешь вымыться сам. Там чистое мыло из мыльного корня, одежда на столе.
Я развернулась, собираясь уйти и оставить его одного, чтобы он мог смыть с себя остатки прошлого, но у самых дверей я остановилась и посмотрела через плечо.
Сунь Боюань так и сидел на полу. Он смотрел не на бочку с водой и не на чистую одежду. Мужчина смотрел на меня. В его черном, немигающем взгляде зарождалось что-то новое. Что-то опасное, тяжелое и абсолютно собственническое. Это был взгляд не спасенного раба, а взгляд человека, который нашел в пустыне свой единственный источник воды и теперь убьет любого, кто попытается его отнять.
— Когда закончишь, выходи в восточную комнату, твоя постель будет там. Ты не будешь спать на улице, Сунь Боюань. Отныне твое место — рядом со мной.
Я вышла в прохладный коридор, прикрыв за собой двери. Прислонившись спиной к резному дереву, я закрыла глаза и прижала руку к груди, пытаясь унять колотящееся сердце. Я привела в дом зверя, надеясь приручить его добротой. Но, глядя в его глаза, я поняла одну страшную вещь.
Возможно, это не я приручаю его. Возможно, это он уже начал сплетать вокруг меня свою невидимую сеть.

----------

Глава 3

Глава 3
POV Баюань
Вода в кедровой бочке давно остыла, но я продолжал сидеть в ней, погрузившись по самую шею.
Тишина купальни давила на уши. Я привык к звукам: к свисту рассекающего воздух кнута, к хрипам умирающих на арене невольничьего рынка, к пьяному смеху надсмотрщиков и лязгу железа. Железо… Я машинально потянулся рукой к горлу.
Там было пусто.
Мои пальцы нащупали лишь глубокие, сочащиеся сукровицей борозды на жесткой коже, оставленные массивным ошейником. Я опустил взгляд на свои запястья. Белоснежные бинты, чистые полотна из тонкого хлопка, пропитанные мазью, которая охлаждала пульсирующую боль.
Я закрыл глаза, погружаясь под воду с головой, задержал дыхание, позволяя мыслям очиститься от мути. Но стоило мне закрыть глаза, как в темноте под веками вспыхнуло видение.
Ее тонкие и бледные руки. Пальцы, не знавшие тяжелой работы, не державшие ничего тяжелее кисти для каллиграфии или чаши с чаем. Эти руки должны были брезгливо отшатнуться от меня. Они должны были дрожать от страха перед покрытым грязью и кровью куском мяса, в который я превратил себя ради выживания.
Но девушка не дрогнула.
Я вспомнил, как ее пальцы коснулись моего лица и провели по уродливым рубцам, пересекающим щеку. В тот миг я едва не выдал себя. Мое тело, натренированное годами жесточайших практик боевых искусств, напряглось, готовое перехватить ее тонкое запястье и сломать его одним движением. Инстинкт убийцы вопил об опасности. Любое прикосновение в моем мире означало боль. Любая близость была прелюдией к удару ножом под ребра.
Но удара не последовало. Был лишь запах жасмина и белого чая, от которого у меня помутилось в голове, и пронзительный взгляд ее темных глаз. Спокойный, не жалеющий, но… понимающий.
Вынырнув на поверхность, я с шумом втянул в легкие влажный воздух. Вода, стекающая по моему лицу, смыла последние следы дорожной пыли и чужой крови.
Я посмотрел на свои руки. Те, кто называл меня Псом на северных границах, не знали, что под шкурой забитого раба скрывается тот, чье имя когда-то заставляло трепетать целые кланы в мире боевых искусств. Они думали, что сломали меня, когда выжгли клеймо на моей спине и бросили в яму к диким зверям. Они думали, что я онемел от ужаса и боли.
Глупцы.
Мое молчание было не проклятием, а щитом. Я запечатал свои внутренние меридианы, скрыл циркуляцию истинной Ци глубоко в даньтяне, превратившись в обычного, хоть и сильного телом, смертного. Я позволил им бить себя, позволил продать себя, как кусок мяса. Я ждал. Ждал того, кто окажется достаточно самонадеянным, чтобы купить дикого зверя и привезти его в самое сердце Империи — в Запретный Дворец.
Наследный принц Лян Цзянь оказался именно таким самовлюбленным идиотом. Он хотел унизить сестру, бросив к ее ногам грязь. Принц не понял, что собственными руками привел во дворец демона, жаждущего крови правящей династии.
Я вылез из бочки. Капли воды стекали по многочисленным шрамам на груди и животе. Мое тело было картой моей ненависти. Каждая рана напоминала о том, почему я должен выжить. Я должен был найти слабое звено в защите дворца, добраться до Императора и вырвать его сердце голыми руками за то, что он сделал с моим кланом.
Я взял кусок грубого мыла, которое пахло травами, и начал с остервенением тереть кожу, пока она не покраснела. Я хотел смыть с себя всё. Но один запах смыть не удавалось. Аромат жасмина, казалось, въелся в самые поры, просочился под кожу, осел на языке сладковатой горечью.
Лян Цзинъи, пятая принцесса.
Я надел приготовленные для меня одежды. Темный, плотный хлопок. Ткань не кололась, швы были мягкими. Одежда простолюдина, но в сотню раз лучше того рваного тряпья, в котором я ходил последние три года. Завязав пояс, я замер посреди купальни, прислушиваясь.
В Павильоне Одинокого Лотоса было тихо. Ни шагов стражи, ни перешептываний евнухов. Она действительно приказала всем уйти. Наследный принц называл ее тихой и безвольной, но сегодня в Зале Небесной Гармонии я видел нечто иное. Я видел силу, скрытую за шелком. Она приняла оскорбление так, что оно обернулось против самого дарителя, а потом она опустилась на колени перед грязным рабом.
«В моем дворце нет безымянных собак, есть только мои люди».
Ее слова эхом отдавались в моей голове.
Я толкнул резные двери купальни и бесшумно, как крадущийся барс, вышел в коридор. Мои босые ноги не издавали ни звука на деревянном полу. Внутренняя Ци, которую я годами держал в узде, едва заметно пульсировала по венам, исцеляя мелкие ссадины и возвращая телу забытую легкость. Без тяжести ошейника и кандалов я чувствовал себя так, словно сбросил целую гору.
Восточная комната, которую она мне отвела, оказалась просторной. На полу лежали плетеные циновки, у стены стояла низкая кровать с чистым бельем. На столике у окна горела одинокая свеча, отбрасывая дрожащие тени на бумажные ширмы с изображением журавлей.
Комната, достойная доверенного слуги, а не раба с арены.
Я медленно обошел помещение. Проверил оконные рамы — крепкие, но открыть можно без скрипа, оценил расстояние до двери, заметил тяжелую бронзовую курильницу на столе — в случае необходимости она станет отличным оружием, способным проломить череп.
Я не лег на кровать. Это было бы слишком неосмотрительно. Мягкая постель притупляет бдительность, забирает остроту реакции. Вместо этого я выбрал самый темный угол комнаты, откуда просматривались и дверь, и окно. Я сел на пол, скрестив ноги в позе лотоса, и закрыл глаза, прислушиваясь к дыханию спящего павильона.
Где-то в западном крыле завозилась во сне служанка. За окном шелестел бамбук, а прямо надо мной, на втором этаже, слышалось ровное, спокойное дыхание.
Цзинъи.
Я сосредоточился на этом звуке. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Ритм ее сердца бился в унисон с моим. Я пытался проанализировать ее мотивы. Зачем она это сделала? Жалость? Скука? Желание поиграть с диким зверем, вообразив себя милосердной богиней Гуаньинь? Многие знатные дамы любили заводить экзотических питомцев, чтобы тешить свое самолюбие.
Но когда она смотрела на меня, в ее глазах не было снисхождения. Принцесса смотрела на меня так, будто видела перед собой человека.
Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони через бинты. Этого не может быть. В этом дворце, насквозь прогнившем от интриг и предательства, нет места искренности. Каждая улыбка здесь таит яд, каждое доброе слово — это натянутая тетива арбалета. Она — дочь Императора, того самого человека, чьи руки по локоть в крови моей семьи, она — враг.
Я должен использовать ее. Стать ее тенью, втереться в доверие, узнать расположение внутренних покоев дворца, а затем, когда придет время, перешагнуть через ее труп на пути к трону. Это был холодный, ясный расчет, план, который я вынашивал годами.
Так почему же мысль о том, что эта хрупкая девушка с запахом жасмина перестанет дышать, вызывала в груди тупую, ноющую боль, с которой не могла сравниться ни одна из моих ран?
Я открыл глаза и посмотрел на свои руки в полутьме. Те самые руки, которые сегодня она так бережно обмывала от крови.
«Никто больше не наденет на тебя железо».
Мои губы тронула кривая, недобрая усмешка.
Глупая, наивная принцесса. Она думала, что освободила меня, сняв железный ошейник, и не понимала одной простой истины: когда ты спасаешь монстра со дна бездны, монстр начинает считать тебя своей собственностью.
Я больше не был рабом наследного принца, и не был безвольным куском мяса. Я был Сунь Боюанем, мастером клинка и тени. И сегодня эта девушка добровольно, своими собственными руками, вложила в мои пальцы поводок от своей судьбы.
Она проявила ко мне каплю доброты в мире, где доброта считается величайшим грехом. За эту каплю она расплатится сполна. Я стану ее самым верным псом, буду стоять за ее спиной, невидимый и безмолвный. Я позволю ей думать, что она контролирует дикого зверя.
Но если кто-нибудь — брат, отец, жених или сам Небесный Владыка, посмеет посмотреть на нее не с тем выражением лица... Если кто-то попытается причинить ей вред или отнять ее у меня...
Ярость, холодная и темная, как вода на дне горного озера, затопила мое сознание. Внутренняя Ци, которую я подавлял годами, внезапно рванулась по меридианам, обжигая внутренности. Пламя свечи на столе дернулось и погасло, погрузив комнату в абсолютный мрак.
Я улыбнулся в темноте. Улыбкой, от которой у надсмотрщиков на арене стыла в жилах кровь.
Спи спокойно, моя принцесса, твой цепной пес будет охранять твой сон. Я уничтожу любого, кто посмеет осквернить твой покой. Я вырежу этот дворец до основания, если потребуется. Ты сама назвала мое имя, и сама впустила меня в свою жизнь.
И теперь я никогда, ни за что на свете, тебя не отпущу.

----------

Глава 4

Глава 4
Утро в Запретном Дворце всегда начиналось с красивой иллюзии безмятежности.
Я сидела перед бронзовым зеркалом, отполированным до блеска, в то время как Сяолин привычными движениями расчесывала мои длинные волосы костяным гребнем. В открытые окна Павильона Одинокого Лотоса вливался прохладный воздух, напоенный ароматами утренней росы и цветущей магнолии. Где-то вдалеке, за высокими стенами внутреннего двора, мерно ударяли в деревянный колокол, возвещая о начале утреннего собрания министров.
Для всего остального мира я оставалась Пятой Принцессой Лян Цзинъи — тихой, неприметной, предпочитающей уединение шумным празднествам. Но с того самого дня, как я привела в свои покои израненного раба, я чувствовала, как невидимая удавка дворцовых интриг начинает затягиваться на моей шее все туже.
Мой взгляд скользнул к отражению в зеркале и остановился на фигуре, застывшей у дверей моих покоев.
Сунь Боюань.
Прошло пять дней с того вечера в малой купальне. Пять дней, за которые мой павильон наполнился тихим, паническим шепотом слуг. Они боялись его. Боюань не издавал ни звука, не требовал еды, не проявлял агрессии. Он просто был там. Всегда. Стоило мне выйти в сад, как его массивная тень бесшумно следовала за мной на почтительном расстоянии. Стоило мне сесть за чтение свитков, как он замирал в углу комнаты, неподвижный, словно каменный страж у входа в гробницу.
В темных, добротных одеждах из плотного хлопка он больше не походил на жалкого невольника. Отдых, целебные мази и сытная пища сотворили то, что казалось невозможным: его изможденное тело налилось пугающей, скрытой силой. Шрамы на его лице, хоть и остались глубокими, потеряли тот воспаленный, кровавый оттенок, превратившись в бледные рубцы. И если раньше он казался затравленным зверем, то теперь — хищником, затаившимся в высокой траве.
Но больше всего меня тревожил его взгляд. Всякий раз, когда я случайно оборачивалась, я ловила на себе его глаза. Черные, тяжелые, немигающие омуты. В них не было рабской преданности, которую так жаждал увидеть мой брат. Там было нечто иное, от чего по моей спине каждый раз пробегал неприятный, но странно волнующий холодок. Он смотрел на меня так, словно изучал самую ценную драгоценность в Империи, размышляя, как спрятать ее от чужих глаз.
— Ваше Высочество, — тихий голос Сяолин вырвал меня из задумчивости. Она держала в руках шкатулку с украшениями. — Какую шпильку выберете сегодня? Нефритовые цветы или золотые листья бамбука?
— Нефрит, — спокойно отозвалась я, отводя взгляд от зеркала. — Сегодня мы идем в Сад Безмятежности. Благородная супруга Вэй устраивает чаепитие для принцесс и жен министров. Золото будет выглядеть слишком вызывающе. Я не хочу привлекать к себе внимание.
Сяолин тихо вздохнула, искусно вплетая нефритовые украшения в мою сложную прическу.
— Эта раба слышала, как служанки из Дворца Долголетия шептались у колодца, Ваше Высочество. Говорят, Благородная супруга Вэй пришла в ярость, когда узнала, что вы не только не прогнали раба, но и поселили его в восточном крыле. Наследный принц уверял ее, что вы устроите истерику и опозоритесь перед Императором.
— Брат слишком плохо меня знает, — я взяла со столика баночку с румянами, но затем отставила ее в сторону. — Они хотели, чтобы я бросила вызов отцу, отвергнув подарок. Я же приняла его с благодарностью. Теперь их гнев — это лишь эхо их собственной неудачи.
Я поднялась. Тяжелый шелк моего платья, расшитого серебряными журавлями, плавно струился по фигуре. Я бросила короткий взгляд на Боюаня. Он даже не шелохнулся, когда я встала, но я заметила, как едва уловимо изменилась его поза, словно он приготовился к движению.
— Ты останешься здесь, Боюань, — сказала я, повернувшись к нему. — Внутренние сады Благородной супруги закрыты для мужчин, не являющихся евнухами или членами императорской семьи. Твое присутствие сочтут оскорблением.
Он медленно моргнул. Это было его единственной реакцией. Ни кивка, ни поклона. Просто безмолвный, тяжелый взгляд, в котором на долю секунды мелькнуло мрачное несогласие. Я почувствовала странный укол вины, словно оставляла его одного во враждебном лесу, хотя именно здесь, в моем павильоне, он был в абсолютной безопасности.
— Идем, Сяолин, — я отвернулась и шагнула за порог.
Сад Безмятежности утопал в цветущих пионах, чьи пышные бутоны источали сладкий, одурманивающий аромат. В беседке из красного дерева, возвышающейся над прудом с парчовыми карпами, уже собрались знатные дамы. Их звонкий смех и перешептывания напоминали щебетание райских птиц, но каждая из этих птиц имела острый клюв и ядовитые когти.
В центре, на возвышении, восседала Благородная супруга Вэй. Ее одежды переливались золотом и алым шелком — цветами, которые по праву должна была носить лишь Императрица. Но после смерти моей матери место Повелительницы Внутреннего Двора пустовало, и госпожа Вэй безраздельно властвовала во дворце, опираясь на любовь Императора и статус матери наследного принца.
Когда я вошла в беседку, разговоры стихли. Десятки глаз, подведенных черной сурьмой, впились в мое лицо. Я сложила руки перед собой и низко поклонилась.
— Эта скромная дочь приветствует Благородную супругу Вэй. Желаю госпоже тысячи лет красоты и благополучия.
Госпожа Вэй лениво махнула рукавом, унизанным нефритовыми браслетами. Ее губы изогнулись в снисходительной улыбке, но в глазах плескался холодный расчет.
— Встань, Цзинъи. Присаживайся. Мы как раз говорили о тебе. Твое решение оставить при себе тот… своеобразный подарок моего сына вызвал много разговоров. Говорят, ты сама омывала его раны? Какая поразительная… доброта для принцессы императорской крови.
Слово «доброта» в ее устах прозвучало как «слабоумие». По беседке прокатился сдержанный смешок. Моя сестра, принцесса Лян Жуй, сидевшая по правую руку от госпожи Вэй, презрительно скривила губы.
— Сестра всегда была склонна подбирать уличных собак с перебитыми лапами, — ядовито произнесла Жуй, обмахиваясь веером. — Но притащить в свои покои грязного, немого раба с арены — это уже переходит все границы приличий. Говорят, от его вида у прислуги стынет кровь.
Я аккуратно расправила складки своего платья, садясь на предложенную подушку. Мое лицо оставалось непроницаемым.
— Благодарю сестру за беспокойство о моем благополучии, — мой голос был тих и ровен, как гладь озера. — Наследный принц сказал, что этот человек предан и силен. А преданность, как учил нас мудрец Кун-цзы, ценнее золота. Внешнее уродство — лишь оболочка. В отличие от некоторых лиц, чья красота скрывает гнилые помыслы, мой страж честен в своем молчании.
В беседке повисла звенящая тишина. Улыбка сползла с лица госпожи Вэй. Она уловила скрытый намек на интриги ее сына, но не могла обвинить меня в прямом оскорблении — я лишь процитировала древнего мудреца.
— Как мудро, — процедила госпожа Вэй, сузив глаза и хлопнула в ладоши. — Что ж, раз мы заговорили о преданности и заботе... Слуги! Подайте Пятой принцессе особый чай.
Из-за ширмы появилась незнакомая мне служанка. Она шла медленно, опустив глаза в пол. В ее руках был небольшой деревянный поднос, на котором стояла изящная фарфоровая пиала с крышечкой — гайвань. От пиалы поднимался тонкий пар, который пах лотосом и чем-то еще. Чем-то сладким и приторным.
— Это чай из серебряных игл, собранный на склонах гор Уишань, — произнесла госпожа Вэй. — Он успокаивает разум и отгоняет тревоги. Тебе это необходимо, дорогая Цзинъи. Твои глаза выглядят уставшими. Выпей.
Служанка опустилась на колени передо мной и протянула поднос. Ее руки, державшие деревянный край, едва заметно дрожали, а на виске выступила капля пота.
Я смотрела на белую поверхность фарфора, расписанную синими цветами. В Запретном Дворце никогда не предлагают «особый чай» просто так. Яд? Вряд ли. Убить меня на глазах у десятка свидетельниц было бы слишком грубо даже для Благородной супруги Вэй. Скорее всего, это снадобье. Что-то, что вызовет сильную боль, сыпь на лице, или сделает меня слабой и покорной на несколько дней, чтобы преподать урок.
Если я откажусь — нанесу прямое, непростительное оскорбление Благородной супруге. Если выпью — окажусь в ее власти. Мой мозг лихорадочно искал выход. Я могла "случайно" уронить пиалу, но тогда меня обвинят в неуклюжести и неуважении.
Я медленно протянула руку к гайвани. Мои пальцы уже почти коснулись горячего фарфора...
И в этот момент произошло нечто немыслимое.
Воздух в беседке внезапно стал плотным, тяжелым, словно перед грозой. Из-за моей спины, бесшумно, как призрак, скользнула темная тень. Я даже не успела вдохнуть, как огромная рука в бинтах метнулась вперед.
Сунь Боюань.
Он не остался в павильоне, прошел за мной, невидимый для всей стражи Внутреннего двора, обошел все патрули и скрывался здесь, в тени плакучих ив, пока я сидела в беседке.
Его движение было настолько стремительным, что я едва смогла за ним уследить. Боюань шагнул вперед, споткнувшись о край ковра с грацией неуклюжего медведя. Его тяжелое тело навалилось на поднос.
Раздался звон разбитого фарфора.
Пиала отлетела в сторону, ударилась о резной столб и разлетелась на сотни осколков. Горячий чай брызнул на подол моего платья и на руки служанки. Девушка пронзительно закричала, отпрянув назад.
Боюань тяжело рухнул на колени прямо в лужу пролитого чая, низко опустив голову, вжимаясь широкими плечами в пол. Со стороны это выглядело так, словно немой, тупой раб хотел подать поднос своей госпоже, но запутался в собственных ногах и уничтожил драгоценный дар.
Дамы в беседке завизжали, вскакивая со своих мест. Принцесса Жуй в ужасе закрыла лицо веером.
— Стража! — взвизгнула госпожа Вэй, ее лицо исказилось от ярости. — Как этот грязный пес посмел ворваться в мой сад?! Убить его немедленно!
Евнухи и стражники, стоявшие за пределами беседки, бросились внутрь, обнажая мечи.
Мое сердце пропустило удар. Я вскочила на ноги, загораживая Боюаня собой.
— Остановитесь! — мой голос сорвался на крик, перекрыв шум в беседке. Я вскинула руку. — Тот, кто обнажит меч на моего личного слугу, ответит перед Императором!
Стражники в замешательстве замерли. Они смотрели то на разъяренную Благородную супругу, то на меня.
Я тяжело дышала, глядя на госпожу Вэй, мои глаза пылали. Я опустила взгляд на пол. Лужа пролитого чая, в которой на коленях сидел Боюань, пузырилась. Капли, попавшие на лепестки упавшего пиона, мгновенно заставили цветок почернеть и сжаться, словно от сильного ожога.
Это был не просто чай, вызывающий слабость. Это был «Поцелуй Черной Вдовы» — редчайший яд из южных джунглей, который безвозвратно сжигал голосовые связки и оставлял человека немым до конца его дней. Госпожа Вэй хотела забрать мой голос в отместку за то, что я посмела заговорить.
Я медленно подняла глаза на Благородную супругу. В ее взгляде на мгновение промелькнул животный страх — она поняла, что я увидела почерневший цветок.
— Какая... досадная оплошность, — произнесла я ледяным, звенящим тоном. — Мой телохранитель слишком усерден. Он, должно быть, испугался, что чай слишком горяч для меня. Но... глядя на то, как почернел этот прекрасный цветок пиона от нескольких капель напитка, я должна поблагодарить небеса за его неуклюжесть.
Я сделала паузу, давая ей в полной мере осознать угрозу. Если я сейчас подниму осколки и потребую лекаря провести расследование перед Императором — разразится катастрофа. Яд в чашке принцессы, поданный во дворце Благородной супруги. Этого так просто не скрыть.
Госпожа Вэй побледнела под толстым слоем пудры. Ее грудь тяжело вздымалась. Она была умна и поняла правила игры.
— Твоя собака испортила мое чаепитие, Цзинъи, — процедила она сквозь зубы, приказывая стражникам отступить. — Уведи его. И молись, чтобы Император не узнал о том, что ты водишь диких зверей по Внутреннему двору.
— Я сама накажу его за неуклюжесть, Благородная супруга, — я коротко поклонилась, не сводя с нее глаз. — Прошу простить нас. Мы не смеем больше тревожить ваш покой.
Я повернулась к Боюаню. Он продолжал стоять на коленях среди осколков фарфора, не поднимая головы.
— Встань. Идем, — приказала я.
Он молча поднялся. Его колени были мокрыми от отравленного чая, но он даже не морщился. Огромный, темный и устрашающий. Мы покинули Сад Безмятежности под молчание знатных дам.
Только когда мы вернулись в безопасные стены Павильона Одинокого Лотоса и я отослала перепуганную Сяолин, я позволила себе выдохнуть. Мои колени дрогнули, и я опустилась на резную кушетку, прижав руки к вискам.
Боюань застыл у дверей. Я смотрела на него, на его бесстрастное, изуродованное лицо.
Он не был неуклюжим, его координация была безупречной. То, как он бросился вперед, то, как точно он рассчитал угол падения, чтобы поднос опрокинулся, но ни одна капля не попала на меня... Это было движение мастера, владеющего своим телом в совершенстве.
Он знал. Каким-то немыслимым звериным чутьем он понял, что в чашке яд, и предпочел броситься на верную смерть от мечей императорской стражи, выставив себя безумным животным, лишь бы я не сделала ни глотка.
— Почему ты пошел за мной? — прошептала я, зная, что не получу ответа. — Я приказала тебе остаться. Если бы стража госпожи Вэй ударила первыми, ты был бы мертв.
Боюань медленно поднял голову. Впервые с момента нашей встречи он сделал шаг вперед по собственной воле, затем еще один. Он приблизился ко мне, двигаясь совершенно бесшумно, и остановился на расстоянии вытянутой руки.
Его взгляд обжигал, в нем не было ни капли покорности. В его черных глазах бушевало темное, собственническое пламя, от которого мне стало одновременно страшно и жарко. Он опустился на одно колено прямо передо мной. Его забинтованная рука медленно поднялась и коснулась подола моего шелкового платья, на котором расплывалось маленькое пятно от чая.
Его пальцы сжались на ткани. Сжались так крепко, что шелк затрещал. Он смотрел на это пятно так, словно готов был вырезать сердце каждому, кто посмел подвергнуть меня опасности.
И в этот момент, глядя на его склоненную голову, я осознала пугающую правду.
Сунь Боюань не был моим щитом. Он был мечом, который я неосознанно вытащила из ножен. Мечом, который не знал пощады и который больше не желал возвращаться в темноту. Он начал свою собственную, невидимую войну за мою жизнь.

----------

Глава 5

Глава 5
Слухи в Запретном Дворце всегда распространялись быстрее, чем степной пожар в засуху. Они текли невидимыми реками по коридорам слуг, просачивались сквозь щели резных дверей, вплетались в шепот евнухов у колодцев.
Прошло три дня после инцидента в Саду Безмятежности. Три дня вязкой, удушливой тишины, от которой звенело в ушах. Благородная супруга Вэй не предприняла открытых действий. Она не пожаловалась Императору, не прислала стражу, чтобы наказать моего немого раба за дерзость. Это молчание пугало больше, чем откровенные угрозы. Госпожа Вэй была подобна ядовитой сколопендре — если она замерла, значит, готовится к смертельному броску.
Я сидела у распахнутого окна, бездумно перебирая нефритовые четки. За окном накрапывал мелкий, монотонный дождь, омывая изогнутые крыши павильонов. Капли стучали по черепице, вторя биению моего сердца.
Сунь Боюань находился в комнате, он стоял у противоположной стены, полускрытый тенью от тяжелых портьер. Неподвижный, словно статуя божества-хранителя из древнего храма. С того дня в беседке что-то неуловимо изменилось в пространстве между нами. Невидимая нить, связавшая нас в купальне, натянулась до предела.
Я больше не могла обманывать себя мыслью, что он — просто сломленный человек, нуждающийся в защите. То, как он перехватил поднос с отравленным чаем… Это не было случайностью или вспышкой звериной преданности. Это был холодный, идеально выверенный расчет мастера.
Мой взгляд скользнул по его фигуре. Темные хлопковые одежды скрывали шрамы, но не могли скрыть пугающую мощь его тела. Он дышал так тихо, что казалось, будто он не дышит вовсе.
— Ваше Высочество, — голос Сяолин, раздавшийся от дверей, заставил меня вздрогнуть. Нефритовая бусина четок глухо щелкнула под моими пальцами.
Сяолин вошла в комнату, низко кланяясь. Ее лицо было бледным, а глаза испуганно бегали, стараясь не смотреть в тот угол, где застыл Боюань.
— Говори, — велела я, откладывая четки на столик из розового дерева.
— Во Внутреннем дворе переполох, Ваше Высочество, — зашептала служанка, плотно закрыв за собой двери. — Сегодня на рассвете евнухи из службы водоснабжения пошли к Старому Колодцу за Восточной стеной. Тому, что у покоев наложниц низшего ранга. Они хотели набрать воды для стирки, но бадья застряла. А когда они посветили фонарями…
Сяолин судорожно сглотнула, прижимая руки к груди.
— Там было тело. Это была служанка из Дворца Долголетия. Та самая девушка, Мэйлинь, которая… которая подносила вам чай три дня назад.
В комнате повисла тишина. Я почувствовала, как по позвоночнику пополз холодок, несмотря на тлеющую в бронзовой курительнице жаровню.
— Лекарь осмотрел ее? — мой голос оставался спокойным, хотя внутри всё сжалось в тугой узел.
— Да, Ваше Высочество. Старший евнух сказал, что это несчастный случай. Камни у колодца скользкие от дождя. Девушка, должно быть, поскользнулась в темноте, ударилась головой о край и упала в воду. Госпожа Вэй велела выдать ее семье несколько медяков утешения и забыть об этом. Но… — Сяолин понизила голос до едва различимого шепота. — Прачки шепчутся, что на ее шее были странные темные синяки.
Я медленно перевела взгляд на Боюаня.
Он не шелохнулся, ни один мускул на его изуродованном лице не дрогнул. Он смотрел прямо перед собой, безмятежный и спокойный, но в глубине его черных глаз, там, на самом дне, мелькнуло что-то темное. Удовлетворение хищника, слизавшего кровь с клыков.
— Ступай, Сяолин, — тихо произнесла я. — И не смей повторять эти сплетни. В этом дворце у стен есть уши, а у болтунов быстро отрезают языки. Несчастный случай — значит, несчастный случай.
Служанка поспешно поклонилась и выскользнула из покоев.
Я осталась наедине со своим телохранителем. Дождь за окном усилился, превращаясь в сплошную серую пелену. Я встала и медленно подошла к Боюаню, мои шелковые юбки беззвучно скользили по доскам пола. Я остановилась в двух шагах от него.
Он опустил на меня тяжелый и подавляющий взгляд.
Я вспомнила прошлую ночь. Мне не спалось. Сквозь полудрему я слышала, как завывал ветер в ветвях плакучих ив. И я могла бы поклясться прахом предков, что в час Быка, когда тьма наиболее густа, я не чувствовала его присутствия в павильоне. Защитная аура, которая всегда исходила от него, исчезла на какое-то время, а затем вернулась. Утром край его темных брюк был слегка влажным, словно от росы. Или от сырости у Старого Колодца.
— Это сделал ты, — прошептала я. Это был не вопрос, а утверждение.
Боюань промолчал. Разумеется, он промолчал. Но он даже не попытался отвести взгляд или притвориться непонимающим зверем. Он смотрел на меня в упор, и в этом взгляде читался ясный, бескомпромиссный ответ.
Она хотела причинить тебе вред. Я вырвал сорняк с корнем.
Мои пальцы сжались в кулаки. Ужас и странное, больное восхищение смешались во мне в ядовитый коктейль. Девушка Мэйлинь была лишь пешкой. Госпожа Вэй приказала ей подать отравленный чай, и отказ означал бы смерть для всей ее семьи. Мэйлинь была жертвой обстоятельств, такой же, как и мы все в этом золотом узилище. Но для Боюаня это не имело никакого значения.
Его логика была пугающе простой и звериной. Угроза должна быть устранена. Тот, кто посягнул на его госпожу, лишается права дышать.
— Ты не должен был этого делать, — мой шепот сорвался, едва не перейдя в крик. Я подошла еще ближе, задрав голову, чтобы смотреть в его лицо. — Если кто-то поймет, что это не несчастный случай… Если кто-то свяжет ее смерть с тобой… Нас обоих казнят! Тебя изрубят на тысячу кусков, Боюань!
Мой голос дрожал. Я испугалась. Не за себя. В тот момент, к своему собственному ужасу, я поняла, что больше всего боюсь, что его снова закуют в кандалы и потащат на эшафот.
В его глазах вспыхнуло пламя. Мужчина неожиданно подался вперед. Огромный, нависающий, как грозовая туча. Его грудь тяжело вздымалась. Он поднял руку и его пальцы замерли в волоске от моей щеки.
Он не коснулся меня, не посмел, но жар, исходящий от его ладони, обжигал мою кожу. В этом незаконченном жесте было столько сдерживаемой ярости и болезненной, маниакальной защиты, что у меня перехватило дыхание. Он словно говорил мне без слов:
«Пусть попробуют. Пусть придут. Я убью каждого, кто осмелится переступить этот порог» .
Я закрыла глаза, отступая на шаг.
— Иди к дверям, — устало приказала я. — Стой там. Мне нужно побыть одной.
Он опустил руку. Медленно, неохотно отступил в тень и замер у входа.
Остаток дня прошел как в тумане. Я пыталась читать трактаты по философии, но иероглифы расплывались перед глазами. Дворец казался мне огромной шахматной доской, где невидимые игроки передвигали фигуры. Госпожа Вэй лишилась служанки. Она могла поверить в несчастный случай, но ее паранойя не позволит ей оставить это без внимания. Она ударит снова. Вопрос лишь в том — как и когда.
Ответ пришел следующей ночью.
Я лежала на своей кровати за бумажными ширмами, расписанными цветущей сливой. Ночной дозорный давно пробил в колотушку час Тигра — самое темное время перед рассветом. Дождь прекратился, оставив после себя густой, холодный туман, окутавший павильон.
Я не спала. Тревога не отпускала меня, ворочаясь в груди тяжелым камнем. Я прислушивалась к тишине. В соседней комнате, на своей циновке, должен был спать Боюань.
Внезапно мое ухо уловило едва различимый звук. Шорох, словно сухой лист проскользил по каменным плитам внутреннего двора. Если бы спала, я бы никогда его не услышала.
Я затаила дыхание. Медленно, стараясь не зашуршать шелковым одеялом, я приподнялась на локте. Сквозь полупрозрачную бумагу окна падал тусклый свет убывающей луны.
В саду, прямо под моим окном, мелькнула тень.
Маленькая, сгорбленная фигура в одеждах евнуха. Незнакомец двигался крадучись, озираясь по сторонам. В его руках был небольшой мешочек. Он опустился на колени у корней старого персикового дерева, которое росло вплотную к стене моей спальни, и начал быстро, бесшумно раскапывать влажную землю маленьким железным совком.
Подстава.
Мое сердце оборвалось. Я сразу поняла, что он делает. Черная магия «Гу». Если завтра стража Благородной супруги Вэй «случайно» решит обыскать мой сад и найдет под окнами куклу вуду, истыканную иглами, с волосами Императора или бумажку с проклятиями — меня обвинят в колдовстве. А за колдовство против правящей семьи наказание было только одно — чаша с ядовитым вином и белые шелковые шнуры для удушения.
Евнух закончил копать. Он развязал мешочек и достал оттуда что-то, завернутое в желтую бумагу с киноварными печатями.
Я открыла рот, чтобы закричать и позвать стражу. Пусть лучше поймают его с поличным, чем я стану жертвой заговора.
Но крик так и не вырвался из моего горла.
Прямо из густого тумана, словно соткавшись из самой тьмы, за спиной евнуха выросла исполинская фигура. Боюань, он даже не открывал двери павильона — должно быть, выскользнул через окно восточного крыла, почувствовав чужака еще на подступах к стене.
Евнух ничего не успел понять, он даже не обернулся.
Боюань не стал использовать оружие. Одной рукой он зажал рот шпиона, заглушая крик, а второй с пугающей, небрежной легкостью обхватил его голову.
Резкое, короткое движение.
Хруст шейных позвонков в ночной тишине прозвучал оглушительно громко, словно переломилась сухая ветка сакуры. Тело евнуха обмякло, превратившись в безвольную куклу. Боюань подхватил его, не дав упасть и издать ни звука.
Я прижала обе руки ко рту, чтобы не закричать самой. Меня била крупная дрожь. Я видела смерть раньше, дворец был щедр на казни. Но то, с какой устрашающей будничностью, с какой ледяной эффективностью мой телохранитель отнял человеческую жизнь, лишило меня рассудка.
Боюань опустил тело на траву. Он наклонился, поднял желтый сверток с проклятием и спрятал его за пазуху. Затем он взял железный совок, быстро и аккуратно закопал ямку, разровнял землю и даже присыпал ее опавшими листьями. Ни единого следа.
Взвалив труп евнуха на плечо с такой легкостью, словно это был мешок с рисом, Боюань растворился в тумане, направляясь к дальней стене павильона, за которой находился заброшенный пруд с лотосами, поросший тиной. Дно там было глубоким и илистым. Идеальная могила, которая никогда не отдаст свои тайны.
Я откинулась на подушки, чувствуя, как ледяной пот катится по вискам. Мое дыхание было прерывистым. Мой ручной монстр снова вышел на охоту. Он убирал фигуры с доски Благородной супруги Вэй одну за другой. Тихо, беспощадно, не оставляя следов.
Прошло около часа. Тишина вновь воцарилась над миром.
Вдруг я услышала едва уловимый скрип половицы в соседней комнате. Он вернулся.
Я плотно закрыла глаза, притворившись спящей, и постаралась выровнять дыхание. Вдох. Выдох.
Дверь моей спальни беззвучно отворилась. Я почувствовала сквозняк, от которого исходил запах тумана, сырой земли и… смерти. Он вошел в мою комнату. Шаги были абсолютно неразличимы, но я кожей чувствовала, как он приближается к моей постели.
Мужчина остановился у самого края. Тень упала на мое лицо.
Я лежала неподвижно. Мое сердце колотилось так сильно, что мне казалось, оно проломит ребра. Зачем он пришел? Зачем стоит здесь, во мраке, нависая надо мной?
Время растянулось в бесконечность. Он не шевелился, просто смотрел на меня. В этой темноте, наедине с убийцей, чьи руки были еще влажными от ночной росы и чужой смерти, я должна была испытывать дикий животный ужас. Я должна была молить богов о спасении.
Но сквозь страх, пронзающий меня насквозь, прорастало нечто совершенно безумное. Чувство абсолютной, непоколебимой безопасности.
В мире, где мой отец использовал меня как пешку, где брат готов был растоптать, а мачеха — отравить, этот изуродованный, немой убийца был единственным существом на земле, которое добровольно встало между мной и бездной. Он убивал ради меня. Он окрашивал свои руки кровью, чтобы мои оставались чистыми.
Медленно, не в силах больше выносить это напряжение, я открыла глаза.
В полумраке его лицо казалось высеченным из темного камня. Наши взгляды встретились. Он знал, что я не сплю, знал, что я видела всё.
Я не отвела взгляд и не закричала.
Я лишь медленно вытащила руку из-под одеяла и положила ладонь поверх одеяла, ладонью вверх. Жест открытости и принятия.
Грудь Боюаня судорожно дернулась, словно ему не хватало воздуха. Он медленно опустился на колени у моей кровати. Его огромная рука, покрытая бинтами, потянулась к моей. Он не взял ее, просто положил свою тяжелую ладонь рядом с моей, не смея коснуться, но и не в силах отстраниться.
Так мы и остались в тишине предрассветного часа. Принцесса и ее цепной пес. Я смотрела на его шрамы, а он смотрел на меня так, как фанатик смотрит на свой единственный алтарь.
Граница между защитой и одержимостью окончательно стерлась. И я шагнула за нее добровольно, позволяя тени поглотить меня целиком.

----------

Глава 6

Глава 6
Утро встретило Запретный Дворец густым туманом, который полз от Императорских прудов, скрывая очертания павильонов и изогнутые крыши, украшенные фигурами мифических зверей.
Я сидела перед туалетным столиком, глядя в бронзовое зеркало. Мое лицо казалось бледнее обычного, а под глазами залегли едва заметные тени. Ночь не принесла мне отдыха. Всякий раз, когда я закрывала глаза, перед моим мысленным взором всплывала одна и та же картина: исполинская фигура, выныривающая из мрака, хруст ломающихся позвонков и желтый сверток с проклятием, исчезающий за пазухой моего безмолвного стража.
Мы стали соучастниками. Эта мысль должна была вселять леденящий ужас, но вместо этого она вызывала странное, будоражащее чувство защищенности. В этом насквозь фальшивом мире, где родной брат мог подарить сестре изувеченного раба ради насмешки, а мачеха — подослать убийцу с отравленным чаем, кровь на руках Сунь Боюаня казалась мне самым честным проявлением преданности из всех возможных.
Сяолин хлопотала вокруг меня, закрепляя в моих волосах простые шпильки из темного дерева.
— Ваше Высочество, — щебетала она, стараясь не смотреть в сторону дверей, где возвышалась неподвижная фигура Боюаня. — Сегодня во Дворце столько разговоров о пропаже. Старший евнух из Зала Небесной Чистоты не явился на утреннее построение. Говорят, его постель пуста, а вещи не тронуты. Слуги шепчутся, будто духи забрали его за дурные помыслы.
Мой взгляд в зеркале инстинктивно скользнул к отражению Боюаня.
Он стоял, прислонившись широкой спиной к резному косяку. Темные хлопковые одежды делали его похожим на сгусток ночной тени, случайно забытый рассветом в моих покоях. Его лицо, исполосованное шрамами, оставалось непроницаемым каменным изваянием. Лишь когда слова о духах слетели с губ служанки, его ресницы едва заметно дрогнули.
Встретившись со мной взглядом через отражение в бронзе, он не отвел глаз. В его черных омутах плескалось тяжелое, темное удовлетворение. Духи не имели к этому никакого отношения. Всю грязную работу в Павильоне Одинокого Лотоса отныне выполнял демон, принявший облик человека.
— Меньше слушай дворцовых сплетниц, Сяолин, — спокойно произнесла я, поправляя широкие рукава своего платья цвета грозового неба. — Возможно, евнух провинился и тайно сбежал из столицы, страшась гнева своего господина. Нас это не касается. Принеси утреннюю трапезу.
Служанка поклонилась и упорхнула. Я осталась наедине со своим хранителем.
Тишина, повисшая в комнате, больше не была гнетущей. Она была плотной, насыщенной, словно воздух перед летней грозой. Я медленно поднялась и подошла к низкому столику у окна, где лежали свитки с трактатами по истории Девяти Провинций.
Я чувствовала на себе его взгляд. Он следовал за каждым моим движением, изучал изгиб моей шеи, скользил по линии плеч. Это не был взгляд слуги на госпожу. Так смотрит голодный волк на единственную добычу, которую он решил не разрывать на части, а спрятать в своей пещере от всего остального мира.
Когда Сяолин вернулась в сопровождении двух младших служанок, несущих подносы с едой, Боюань впервые за это утро сдвинулся с места.
Он шагнул вперед, преграждая им путь к моему столу. Девушки испуганно пискнули, едва не выронив фарфоровые пиалы с горячей рисовой кашей, маринованными овощами и паровыми булочками. Боюань возвышался над ними непреодолимой стеной.
— Что ты делаешь? — нахмурилась я, хотя внутри меня уже шевельнулась догадка.
Он не удостоил служанок и взглядом, его внимание было приковано к подносам. Огромная, покрытая свежими бинтами рука потянулась к еде. Служанки вжались в пол, не смея протестовать.
Боюань взял серебряную палочку, лежавшую на краю подноса. В Запретном Дворце серебро использовали для проверки пищи на наличие мышьяка и других простых ядов — металл должен был потемнеть. Но мужчина не стал проверять еду палочкой. Вместо этого он отломил кусок от каждой паровой булочки и отправил себе в рот. Затем зачерпнул немного каши и сделал глоток чая прямо из моей пиалы.
Он проверял еду на себе.
Сяолин в ужасе прикрыла рот ладонью. Поступок раба был немыслимым нарушением всех законов этикета. Пробовать пищу Императорской дочери до того, как она к ней прикоснется, мог только специально обученный старший евнух, и то лишь с помощью специальных приборов. Осквернить посуду госпожи своими губами — за это полагалась смертная казнь на месте.
Но Боюань плевать хотел на законы Империи. Для него существовал лишь один закон — моя безопасность. После случая в Саду Безмятежности он больше не собирался полагаться на волю случая. Если в этой еде таился редкий яд, не оставляющий следов на серебре — он умрет первым, но не позволит мне сделать ни глотка.
Мужчина медленно проглотил пищу. Подождал несколько долгих мгновений, прислушиваясь к ощущениям в своем теле. Затем он взял поднос из дрожащих рук Сяолин, развернулся и поставил его на мой стол.
— Оставьте нас, — приказала я служанкам, чей ужас уже грозил перерасти в обморок.
Когда двери за ними плотно закрылись, я посмотрела на Боюаня. Он стоял у стола, ожидая, пока я приступлю к трапезе.
— Если ты продолжишь в том же духе, — тихо сказала я, опускаясь на подушку, — слухи о твоем безумии дойдут до Императора раньше, чем зайдет солнце. Ты не можешь пить из моей чаши на глазах у других.
Его челюсти упрямо сжались, в черных глазах вспыхнул протест. Он не собирался отступать. В его искаженной картине мира любая чаша, любой кусок шелка, любой человек, приближающийся ко мне, представлял смертельную угрозу, которую нужно было либо устранить, либо проверить на себе.
Я взяла пиалу с чаем, из которой он только что отпил. Мои пальцы легли ровно на то место, которого касались его губы. Я увидела, как его взгляд замер на моих руках, как судорожно дернулся кадык на его горле.
Я поднесла пиалу к губам и сделала глоток. Чай был терпким, с привкусом лотоса. Но мне казалось, что я пью его дыхание.
— Хорошо, — выдохнула я, ставя чашку на стол. — Отныне ты проверяешь мою пищу. Но делай это так, чтобы никто, кроме Сяолин, этого не видел. Если ты умрешь от яда, спасая меня… кто тогда будет стоять за моей спиной?
Слова прозвучали почти как признание. Признание того, что я больше не представляю своей жизни без его незримого присутствия. Боюань шумно втянул воздух через ноздри. Его огромные кулаки сжались и тут же разжались. Если бы он не был немым, я уверена, он бы поклялся прямо сейчас сровнять с землей весь этот проклятый Дворец, лишь бы я больше никогда не говорила о его смерти.
После завтрака я решила покинуть Павильон. Затворничество могло вызвать лишние подозрения у шпионов Благородной супруги Вэй. Мне нужно было показать, что я спокойна и безмятежна, словно гладь горного озера.
— Я направляюсь в Императорское Хранилище Свитков, — сообщила, накидывая на плечи плащ из тонкой шерсти. — Мне нужно найти трактат мастера Сунь-цзы. Ты пойдешь со мной. Иди на три шага позади. И умоляю тебя, Боюань, — я остановилась и посмотрела ему прямо в глаза. — Никого не убивай.
Уголок его губ дрогнул, едва не сложившись в кривую, пугающую усмешку. Он склонил голову на долю цуня. Это было почти поклоном, почти согласием.
Путь к Хранилищу лежал через Внешний двор, где кипела жизнь чиновников, стражников и евнухов-посланников. Мое появление в сопровождении изуродованного гиганта вызывало волну перешептываний. Люди расступались перед нами, словно перед прокаженными. Аура темной, тяжелой угрозы, исходившая от моего стража, заставляла даже бывалых гвардейцев отводить глаза и нервно сжимать рукояти мечей.
Хранилище Свитков было огромным зданием из красного дерева. Полки тянулись к высокому потолку, теряясь в полумраке. Здесь было тихо и прохладно.
Я прошла между стеллажами, скользя пальцами по корешкам древних фолиантов. Боюань тенью следовал за мной. В этом пространстве, среди мудрости ушедших эпох, его молчание казалось особенно естественным.
Но нашему уединению не суждено было продлиться долго.
Тяжелые входные двери со скрипом отворились, впуская в Хранилище шум внешнего мира и резкий, властный голос.
— Мне нужны архивы налоговых сборов северных провинций за прошлый год! Живее, ленивые псы!
Я замерла, почувствовав, как внутри все холодеет. Это был мой старший брат, наследный принц Лян Цзянь. В сопровождении четверых личных гвардейцев в золоченых доспехах он уверенно вышагивал между стеллажами.
Мой взгляд метнулся к Боюаню. Его тело мгновенно стало напряженным. Звериный инстинкт подсказал ему приближение того, кто когда-то держал его на цепи.
Я хотела отступить в тень, затеряться среди книжных полок, но было поздно. Цзянь заметил меня.
Его высокомерное лицо вытянулось от удивления, а затем губы скривились в издевательской усмешке. Он взмахнул рукой, приказывая гвардейцам остановиться, и направился прямо ко мне.
— Какая неожиданная встреча, пятая сестра, — протянул он, останавливаясь в нескольких шагах от меня. Его глаза брезгливо скользнули по фигуре Боюаня, застывшего за моим левым плечом. — Я вижу, ты все еще таскаешь за собой эту помойную псину. Удивительно, что он еще не здох от дворцовой пищи.
Я сложила руки в почтительном приветствии и слегка поклонилась.
— Приветствую наследного принца. Этот скромный страж прекрасно справляется со своими обязанностями, брат. Твой дар оказался воистину неоценимым.
Лицо Цзяня потемнело. Моя невозмутимость всегда раздражала его больше, чем открытые слезы или гнев. Он сделал шаг вперед, нарушая дозволенную этикетом дистанцию.
— Неоценимым? — он зло рассмеялся. — Моя мать, Благородная супруга Вэй, жаловалась, что твой пес едва не сорвал ее чаепитие. Он дикий, Цзинъи. Необучаемый кусок мяса. Если ты не можешь держать его в узде, возможно, мне стоит забрать его обратно и отправить на живодерню?
С этими словами Цзянь резко выбросил руку вперед, намереваясь схватить меня за подбородок, чтобы заставить смотреть ему в глаза — жест крайнего пренебрежения и унижения.
Но его пальцы так и не коснулись моей кожи.
Воздух в Хранилище внезапно стал таким плотным, что стало трудно дышать, пространство словно исказилось.
Боюань не сделал ни единого шага. Он даже не поднял рук. Но невидимая, чудовищная волна внутренней Ци, которую он скрывал в своем даньтяне, вырвалась наружу. Эта энергия не была яркой или горячей. Она была подобна ледяной воде глубоководного разлома — темная, сокрушительная, несущая в себе концентрированную жажду убийства.
Гвардейцы принца, закаленные в боях воины, дружно попятились, инстинктивно хватаясь за мечи. Их лица побледнели от необъяснимого ужаса.
Рука Цзяня замерла в воздухе, словно натолкнувшись на невидимую стену. Его зрачки расширились. Он медленно, преодолевая оцепенение, перевел взгляд с моего лица на Боюаня.
Раб стоял неподвижно, но его черные глаза горели адским пламенем. Он смотрел на наследного принца так, словно уже видел его мертвым, расчлененным на куски и брошенным на съедение воронам. В этом взгляде было столько первобытной, ничем не сдерживаемой ярости, что наследный принц Империи — человек, перед которым склонялись миллионы, физически содрогнулся.
Его убийственная аура кричала громче любого боевого рога:
«Коснись ее, и я вырву твое сердце прямо здесь, на этих книжных свитках, и мне плевать на последствия» .
Цзянь судорожно сглотнул, и опустив руку сделал шаг назад, отступая в безопасную зону. На его лбу блестела испарина. Он не мог понять, что именно напугало его до дрожи в коленях — грязный, изуродованный калека или нечто незримое, скрывающееся под его шкурой.
— Ты… ты играешь с огнем, сестра, — его голос дрогнул, потеряв всю свою былую властность. Он попытался презрительно сплюнуть на пол, но во рту у него пересохло. — Когда эта тварь перегрызет тебе горло во сне, не жди, что я стану оплакивать твою глупость.
Круто развернувшись, так, что полы его парадного халата взметнулись в воздух, принц почти бегом покинул Хранилище. Его гвардейцы поспешили за ним, то и дело озираясь с первобытным страхом.
Я стояла, не в силах пошевелиться. Тишина вновь обрушилась на древние стеллажи, но теперь она звенела от напряжения. Давящая, удушливая аура Боюаня исчезла так же внезапно, как и появилась, втянувшись обратно под его изуродованную кожу.
Я повернулась к нему, мои колени слегка дрожали. Я поняла, что только что произошло. Это была не просто звериная злоба, а проявление истинного мастерства боевых искусств — способность проецировать свою Ци, подавляя волю противника на расстоянии. Мой немой страж не был простым гладиатором с арены. Он был скрытым мастером, чья сила превосходила понимание обычных людей.
— Кто ты такой, Боюань? — прошептала я одними губами.
Он опустил голову, пряча взгляд за упавшими на лицо черными прядями волос. Зверь снова спрятался в свою клетку, притворившись покорным псом, но я больше не верила этой маске.
Подойдя к нему вплотную, я осторожно коснулась его предплечья. Под грубой тканью мышцы были твердыми, как гранит. Он вздрогнул от моего прикосновения, но не отстранился.
— Ты спас меня, — тихо произнесла я. — Снова. Но однажды твоя сила выдаст тебя. И тогда на нас обрушится гнев всего Дворца.
Мужчина медленно поднял голову. В его взгляде не было страха перед Императорским гневом. Там была лишь непоколебимая, пугающая преданность и готовность сжечь этот мир дотла, если в его пепле мне будет безопаснее.
В тот день, возвращаясь в свой павильон по каменным плитам Внутреннего двора, я окончательно осознала свою судьбу. Я привела в дом монстра. Монстра, который медленно, день за днем, выстраивал вокруг меня невидимую, непроницаемую стену. Он готов был убивать тех, кто угрожал мне из тени, и готов был в открытую противостоять наследникам престола.
Я держала в руках поводок дракона, который притворялся цепным псом лишь потому, что ему нравился запах моих рук. И с каждым днем мне становилось все яснее: однажды этот поводок разорвется. И тогда кровь зальет Запретный Дворец, а мне останется лишь смотреть, как мой тихий убийца превращает империю в руины ради одного моего взгляда.

----------

Глава 7

Глава 7
Говорят, что человеческое тело подобно дворцу: если стены крепки, то ни один враг не проникнет внутрь, но стоит лишь дать трещину духовному равновесию, как злые ветра немедленно ворвутся в покои.
Стычка с наследным принцем в Хранилище Свитков не прошла для меня бесследно. В тот момент, когда я стояла перед Цзянем, защищенная лишь пугающей аурой моего немого стража, я держала спину неестественно прямо. Моя воля была подобна натянутой тетиве лука, но когда мы вернулись в Павильон Одинокого Лотоса, тетива лопнула.
Отравленный чай, убитая служанка, ночной визит шпиона, столкновение с братом — яд дворцовых интриг медленно, капля за каплей, отравлял мою кровь. А сырой, пронизывающий до костей туман, клубившийся над Императорскими прудами все эти дни, завершил начатое.
К вечеру того же дня я почувствовала странную тяжесть в затылке. Воздух в моих покоях, обычно наполненный тонким ароматом сандала, вдруг показался удушливо-густым, словно перед пыльной бурей. Я сидела за низким столиком, пытаясь разобрать иероглифы в свитках, но тушь расплывалась перед глазами, превращаясь в бессмысленные черные пятна.
— Ваше Высочество, вы бледны, — голос Сяолин донесся до меня словно сквозь толщу воды. — Позвольте этой рабе принести вам горячего отвара из корня имбиря.
Я хотела кивнуть, но движение отозвалось тупой болью в висках.
— Да, Сяолин. И закрой окна. Мне… мне холодно.
Служанка поспешила выполнить приказ. Тяжелые створки захлопнулись, отсекая шум вечернего сада. Но холод никуда не исчез. Он зарождался где-то глубоко внутри, в самых костях, и ледяными волнами расходился по телу. Мои пальцы, сжимавшие бамбуковую кисть, дрожали.
Я подняла взгляд. Сунь Боюань находился в комнате. Он стоял у стены, скрестив руки на широкой груди, но его поза больше не выражала спокойствия. Его темные глаза неотрывно следили за мной. Он уловил перемену в моем дыхании еще до того, как я сама осознала свою слабость.
Я попыталась встать, чтобы дойти до постели за бумажными ширмами. Оперлась ладонями о столешницу, и в этот момент пол ушел из-под ног.
Комната резко накренилась. Бронзовая курительница, стопки свитков, испуганное лицо Сяолин — всё слилось в серый водоворот. Я не успела даже вскрикнуть, как тьма милосердно накрыла мое сознание.
Но удара о жесткие деревянные доски не последовало.
Меня подхватили. Чьи-то руки, сильные и твердые, подхватили мое падающее тело с такой легкостью, словно я была не тяжелее опавшего лепестка магнолии. Сквозь мутную пелену полуобморока я почувствовала запах полыни, чистого хлопка и едва уловимый аромат стали.
Боюань.
Его скорость была нечеловеческой.
— Ваше Высочество! — истошно пронзила тишину Сяолин. Послышался звон разбитой пиалы — служанка выронила поднос с имбирным отваром. — Боги, она горит! Я побегу во Дворец Долголетия и позову Императорского лекаря!
— Нет! — это слово вырвалось из моего горла сухим, хриплым кашлем. Я с трудом приоткрыла глаза, цепляясь непослушными пальцами за темную ткань на груди моего стража. — Никаких лекарей. Никто не должен знать.
Бледная Сяолин замерла в дверях.
— Но Ваше Высочество, у вас сильная лихорадка! Если злая Ци проникнет в сердце…
— Лекарь из Дворца Долголетия подчиняется Благородной супруге Вэй, — прошептала я, чувствуя, как слова режут пересохшее горло. — В моем отваре от простуды… случайно окажется аконит. Никого не впускай. Запри ворота павильона. Принеси… холодную воду и чистые ткани.
Сяолин всхлипнула, но ослушаться не посмела. Она метнулась прочь, шурша юбками.
Я снова закрыла глаза, обессиленно откинув голову на сгиб локтя Боюаня. Мое тело пробивала крупная дрожь, зуб на зуб не попадал от внутреннего холода, но кожа при этом пылала.
Боюань не произнес ни звука, но я кожей ощущала его напряжение. Его грудь под моей щекой вздымалась тяжело и часто, словно он пробежал десять ли без передышки. Мужчина осторожно, с пугающей для его габаритов бережностью, понес меня за ширмы.
Его шаги были абсолютно бесшумными. Он опустил меня на шелковую постель, но не убрал рук сразу. На мгновение он замер, нависая надо мной в полумраке алькова. Его дыхание коснулось моего горящего лба.
Вернулась Сяолин с медным тазом, полным колодезной воды, и стопкой льняных полотенец.
Боюань резко выпрямился, загораживая меня от служанки. Он протянул руку и властным, не терпящим возражений жестом забрал у нее таз. Затем он указал ей на дверь.
— Я не могу оставить госпожу! — возмутилась Сяолин, хоть голос ее и дрожал от страха перед гигантом. — Кто будет менять ей компрессы? Кто разденет ее? Ты — мужчина, ты не смеешь касаться ее одежд!
Боюань медленно повернул голову. В полумраке спальни его глаза блеснули так зловеще, что служанка поперхнулась собственными словами. В его взгляде читался ясный приказ: уйди или умри. Он не собирался доверять мою жизнь никому, даже преданной глупышке Сяолин. Мой верный страж помнил отравленный чай, помнил мертвого евнуха. Для него каждый человек в этом дворце был потенциальным убийцей.
— Иди, Сяолин, — с трудом проговорила я, не открывая глаз. Жар усиливался, затуманивая рассудок. — Стой на страже… у внешних дверей. Не пускай никого.
Служанка с тихим плачем попятилась и скрылась за дверью, плотно затворив ее за собой. Задвижка щелкнула и мы остались одни.
Мой павильон превратился в изолированный остров посреди бушующего океана дворцовых интриг. И на этом острове не было никого, кроме меня и моего личного демона.
Я слышала плеск воды. Боюань смочил кусок ткани и выжал его. Затем я почувствовала, как его грубые, покрытые мозолями и шрамами пальцы коснулись воротника моего верхнего платья.
По правилам этикета это было неслыханным преступлением. Раб, мужчина, снимающий одежды с незамужней принцессы императорской крови. За одно это прикосновение его должны были четвертовать на городской площади. Но в этот момент, объятая лихорадкой, я не чувствовала стыда или гнева. Я чувствовала лишь абсолютную покорность его силе.
Мужчина действовал удивительно деликатно. Ни одно резкое движение не потревожило мое больное тело. Он развязал шелковый пояс, снял тяжелое верхнее платье, оставив меня лишь в тонких нижних одеждах из белого шелка. Его руки ни разу не коснулись моей голой кожи там, где это не было необходимо.
Влажная, прохладная ткань легла на мой пылающий лоб. Затем он осторожно обтер мои запястья и шею. Контраст между жаром моей лихорадки и прохладой колодезной воды заставил меня судорожно вздохнуть.
Время потеряло свой счет. Часы сливались в единый, тягучий кошмар, где холод чередовался с невыносимым пеклом. Я металась по постели, путаясь в шелковых простынях. Мне снились тени из прошлого, шепот наложниц, пустые глаза убитого евнуха, смех брата.
Но сквозь этот бред якорем, удерживающим меня в мире живых, оставалось присутствие Боюаня. Всякий раз, когда я открывала глаза, я видела его. Он сидел прямо на полу у моей постели, не смыкая глаз. Изуродованный, страшный, неподвижный.
В середине ночи лихорадка достигла своего пика. Я задыхалась. Моя одежда насквозь пропиталась потом, волосы прилипли к лицу. Мне казалось, что внутри меня развели костер из сухих сосновых ветвей.
Я непроизвольно застонала, сжимая в кулаках простыни.
Боюань отбросил в сторону теплую ткань. Он понял, что обычная вода больше не помогает. Внешний холод не мог справиться с темным жаром, сжигающим мои меридианы.
Я почувствовала, как матрас прогнулся под его тяжестью. Он не лег, но придвинулся вплотную, сев на край кровати. Его огромная рука, забинтованная чистым хлопком, скользнула под мою спину, приподнимая меня. Вторая рука легла мне на грудь, прямо над солнечным сплетением.
Сквозь тонкий шелк моей рубашки я ощутила жар его ладони. Но это был другой жар. Не разрушающий, а созидающий.
Боюань закрыл глаза, его челюсти крепко сжались. Он использовал свою внутреннюю Ци. Ту самую энергию, которую годами скрывал, притворяясь обычным невольником. Он начал медленно, по капле, перекачивать свою жизненную силу в мое измученное тело.
Это было интимнее любого физического прикосновения. Я почувствовала, как теплая, пульсирующая волна проникает сквозь мою кожу, течет по венам, вытесняя злую болезнь, растворяя ледяные сгустки в суставах. Его энергия была темной, тяжелой, с привкусом железа и грозы, но для меня она стала живой водой.
Физическое напряжение в спальне стало осязаемым. Мы были слишком близко. Его лицо находилось в нескольких цунях от моего. Я видела каждую линию его страшных шрамов, каждую тень от ресниц на его скулах. На его лбу выступили крупные капли пота — передача Ци требовала колоссальных усилий и концентрации.
Подчиняясь какому-то дикому, полубессознательному порыву, вызванному лихорадкой, я подняла слабую, дрожащую руку. Мои пальцы коснулись его щеки. Там, где кожа была стянута грубым рубцом.
Он резко распахнул глаза, поток энергии дрогнул.
Мы смотрели друг на друга в неверном свете единственной догорающей свечи. В моих глазах плескалась слабость и отчаянная, болезненная нужда в его защите. А в его глазах…
В глазах Сунь Боюаня бушевала бездна. Это больше не была просто преданность телохранителя. Это была глухая, жадная, всепоглощающая одержимость. Он смотрел на мои губы, на мою пульсирующую вену на шее, на мои спутанные волосы так, словно хотел поглотить меня целиком, спрятать внутри себя, чтобы никто и никогда не смог причинить мне боль.
— Не уходи, — прошептала я в бреду, сама не понимая, к кому обращаюсь — к нему или к угасающей жизни. Мой голос был слабым. — Они… они убьют меня, если ты уйдешь.
Эти слова стали искрой, брошенной в пороховой погреб.
Боюань издал глухой, утробный звук — нечто среднее между рыком зверя и сдавленным стоном человека, которому вырывают сердце. Он перехватил мою руку, лежавшую на его щеке. Его пальцы, способные крошить камень, сжались на моем тонком запястье с пугающей силой, но тут же ослабили хватку, боясь оставить синяк.
Мужчина прижал мою ладонь к своим губам.
Не поцеловал. Просто прижался твердыми, горячими губами к центру моей ладони, закрыв глаза. Его плечи мелко дрожали. В этом жесте было столько отчаяния и темной, болезненной любви, что мое сердце пропустило удар. Он клялся мне в верности. Без слов и обещаний. Клялся своей кровью, своей душой и тем, что от нее осталось, что скорее небеса упадут на землю, чем он позволит кому-то забрать меня у него.
И я, принцесса Империи, дочь Небесного Владыки, слабея от лихорадки, поняла, что эта клятва немого монстра значит для меня больше, чем все императорские эдикты мира.
Тепло его Ци окончательно убаюкало меня. Жар начал спадать. Проваливаясь в глубокий, исцеляющий сон без сновидений, я чувствовала, как его тяжелая рука продолжает бережно удерживать мою ладонь.
Я засыпала в объятиях чудовища, зная, что нахожусь в самом безопасном месте во всех Девяти Провинциях.

----------

Глава 8

Глава 8
Болезнь отступила так же внезапно, как и началась.
Когда я открыла глаза, сквозь бумажные окна Павильона Одинокого Лотоса уже пробивались золотистые лучи утреннего солнца, рассеивая остатки серого тумана. Моя голова была ясной, а тело, хоть и слабое, больше не горело в адском пламени лихорадки.
Я повернула голову на шелковой подушке.
Сунь Боюань сидел на полу, прислонившись спиной к деревянному столбу кровати. Его глаза были закрыты, дыхание выровнялось, но лицо осунулось, а скулы заострились так сильно, что шрамы казались вырезанными в камне. Он отдал мне слишком много своей внутренней Ци. Я видела темные круги под его глазами — свидетельство того, что он не спал несколько суток, удерживая меня на краю бездны.
Я медленно приподнялась на локтях. Шорох шелка заставил его мгновенно распахнуть глаза. Никакой сонливости. Звериный инстинкт сработал быстрее, чем мысль. Увидев, что я сижу сама, он шумно выдохнул, и в его черном взгляде промелькнуло такое глубокое, неприкрытое облегчение, что у меня заныло сердце.
— Я в порядке, — мой голос еще хрипел, но в нем вернулась былая твердость. — Спасибо тебе.
Он не кивнул. Лишь медленно поднялся на ноги, возвышаясь надо мной исполинской тенью, и отступил на шаг, возвращаясь к своей роли безмолвного стража. Но после той ночи, после того, как его губы касались моей ладони, между нами исчезла последняя преграда. Мы оба знали, что эта дистанция — лишь видимость для остального мира.
Спустя три дня, когда я уже могла совершать короткие прогулки по саду, опираясь на руку Сяолин, Дворец нанес свой следующий удар.
Это случилось в час Змеи, когда солнце стояло высоко в зените. Врата моего павильона с грохотом распахнулись, впуская процессию евнухов в парадных одеждах. Впереди вышагивал старший евнух из Зала Высшей Гармонии, неся перед собой на вытянутых руках свиток желтого шелка, расшитый летящими драконами.
— Императорский указ! — пронзительно возвестил он.
Сяолин ахнула и бросилась на колени, прижимаясь лбом к каменным плитам двора. Я почувствовала, как ледяной коготь тревоги сжал внутренности. Указы на желтом шелке означали лишь одно: воля Небесного Владыки, не подлежащая обсуждению.
Я медленно опустилась на колени, расправляя подол платья. Краем глаза я видела, как Боюань, стоявший у колонны, опустился на одно колено. Его движения были тяжелыми, неохотными. Для него Император был не божеством, а кровным врагом.
— По воле Небес, Император повелевает, — затянул евнух нараспев, разворачивая свиток. — Пятая принцесса Лян Цзинъи, достигнув возраста цветения, проявила добродетель, скромность и сыновнюю почтительность. Дабы укрепить процветание Империи и вознаградить верных слуг трона, мы даруем ей благословенный союз. Пятая принцесса станет законной женой господина Яо Чэня, старшего сына Министра Правого Крыла Яо. Свадебные дары будут доставлены через десять лун, а церемония состоится в первый день осеннего равноденствия. Трепещите и повинуйтесь!
Яо Чэнь.
В глазах потемнело. Если бы я не умела держать лицо, я бы закричала от ужаса. Семья Яо была древней и невероятно влиятельной, а Министр Яо был главным союзником Благородной супруги Вэй. Но хуже всего был сам жених.
Господину Яо Чэню было за сорок. Он славился изысканными манерами, писал прекрасные стихи и… до смерти забивал своих наложниц во внутренних покоях своего поместья. Официально его предыдущие три жены «скончались от внезапной болезни». Неофициально весь Дворец шептался о его извращенной жестокости и пристрастиях, от которых стыла кровь. Отдать меня ему означало запереть меня в пыточной камере, из которой я выйду лишь вперед ногами.
Это была месть Благородной супруги. Чистая, идеальная месть. Она не могла отравить меня, не могла обвинить в колдовстве, поэтому убедила Императора, что этот политический союз укрепит власть династии. А мой отец, никогда не питавший ко мне теплых чувств, с легкостью разменял дочь на лояльность могущественного министра.
— Эта недостойная дочь благодарит Небесного Владыку за его безграничную милость, — мой голос прозвучал спокойно, хотя ногти впились в ладони до полумесяцев-следов. Я низко поклонилась, принимая из рук евнуха тяжелый желтый свиток.
Когда процессия покинула двор, я осталась стоять на коленях, невидящим взором глядя на золотых драконов, вышитых на шелке. Этот шелк был моим погребальным саваном.
Внезапно свет солнца померк, надо мной нависла тень Боюаня.
Я подняла голову. Его лицо было бледным, а глаза напоминали две черные бездонные дыры, в которых клубился первобытный мрак. Он слышал каждое слово указа. Мой страж не знал придворных сплетен, но по моему остекленевшему взгляду он безошибочно понял: этот указ — смертный приговор.
Его огромная рука дернулась к свернутому шелку в моих руках, словно он хотел вырвать указ и разорвать его в клочья. Это было бы государственной изменой.
— Нет, Боюань, — резко прошептала я, перехватывая его запястье. Его кожа была ледяной. — Одно неверное движение, и нас казнят обоих. Помоги мне встать.
Он повиновался, но я чувствовала, как дрожит от едва сдерживаемой ярости каждая мышца в его теле. В тот день он не отходил от меня ни на шаг.
Испытание на прочность наступило на следующий день.
Благородная супруга Вэй устроила неофициальную встречу в Саду Радости, пригласив меня и моего «будущего супруга», чтобы мы могли выразить друг другу почтение. Отказаться было невозможно.
Я надела парадное платье глубокого сапфирового цвета, расшитое серебряными лотосами. Сяолин густо напудрила мое лицо, чтобы скрыть мертвенную бледность. Поверх моего пояса, как знак моего статуса, висел короткий церемониальный кинжал в богато украшенных ножнах. Точно такой же кинжал, только с рукоятью из темного дерева, я вчера официально даровала Боюаню, закрепив его статус моего личного стража — чтобы он имел право носить оружие в моем присутствии.
Когда мы вошли в Сад Радости, воздух был пропитан ароматом цветущей вишни и сладких благовоний. В центральной беседке, украшенной шелковыми лентами, восседала Благородная супруга Вэй. Рядом с ней стоял мужчина.
Яо Чэнь.
Он был высок, одет в безупречный шелковый халат с вышивкой журавлей. На его бледном лице играла улыбка, но узкие глаза напоминали глаза змеи, оценивающей мышь. От него густо пахло мускусом и чем-то неуловимо приторным, похожим на запах гниющей древесины.
— А вот и наша невеста, — пропела госпожа Вэй, лениво обмахиваясь веером. Ее глаза торжествующе блестели. — Цзинъи, подойди ближе. Поприветствуй своего будущего господина.
Боюань остановился у входа в беседку, как того требовал этикет. Я сделала несколько шагов вперед, чувствуя его прожигающий спину взгляд.
— Приветствую господина Яо, — я сложила руки и слегка поклонилась, не поднимая глаз.
— Принцесса прекрасна, как луна в Праздник Середины Осени, — голос Яо Чэня был мягким, елейным, от него по коже поползли мурашки.
Он сделал шаг ко мне. Я заставила себя стоять на месте, хотя инстинкт самосохранения вопил о том, чтобы бежать прочь.
— Я слышал о вашей... скромности, Ваше Высочество, — продолжил он, подходя непозволительно близко. — Говорят, вы предпочитаете тишину. В моем поместье очень тихо. Внутренние покои надежно изолированы от внешнего мира. Ни один крик не проникает за высокие стены. Вам там... понравится.
В его словах звучала откровенная, садистская угроза, завуалированная под заботу. Он знал, что я знаю о его репутации. И ему доставляло садистское удовольствие видеть, как я пытаюсь скрыть свой страх.
Господин Яо медленно поднял руку.
— У вас в волосах застрял лепесток, принцесса, — мурлыкнул он.
Его пальцы, унизанные тяжелыми перстнями, потянулись к моему лицу. Он хотел коснуться моей щеки.
В этот момент за моей спиной раздался едва уловимый скрип половицы.
Аура, ударившая в спину, была настолько чудовищной, что воздух в беседке мгновенно стал разреженным. Дышать стало больно. Птицы в ветвях вишни замолкли, словно парализованные ужасом.
Яо Чэнь замер, его рука зависла в воздухе. Змеиная улыбка сползла с его лица. Он уставился поверх моего плеча.
Я медленно повернула голову.
Боюань стоял на прежнем месте. Он не сделал ни шага вперед, но его тело преобразилось. Казалось, он стал вдвое шире в плечах. Темные глаза смотрели на Яо Чэня с такой концентрированной, больной ненавистью, что даже мне, знающей его, стало страшно. Это был взгляд демона из преисподней, выбирающего, с какой части тела начать свежевать жертву.
Его левая рука лежала на рукояти церемониального кинжала, висевшего на поясе.
Он не обнажал клинок. Обнажить оружие перед министром и Благородной супругой — верная смерть. Но его хватка...
Огромные, покрытые шрамами пальцы Боюаня сжались на резной рукояти и металлических ножнах с такой нечеловеческой, неистовой силой, что деревянная гарда жалобно хрустнула.
Он сжимал ножны, вымещая на неживом металле то, что жаждал сделать с шеей господина Яо.
Я видела, как резные края бронзовых ножен впились в его ладонь. Металл прорезал плоть, но Боюань даже не моргнул, продолжая сжимать кинжал, побелевшими костяшками.
Из-под его пальцев показалась тонкая красная линия.
Кровь.
Она медленно стекла по ножнам, собираясь в тяжелую каплю на кончике металла.
Кап. Алая капля упала на белоснежный мраморный пол беседки.
Кап. Кап.
Звук падающей крови бил по нервам. Боюань не чувствовал боли. Он чувствовал лишь одно — непреодолимое желание разорвать этого человека на куски. Его собственная кровь была единственным, что удерживало его в рамках реальности, не давая сорваться с цепи и устроить резню прямо здесь, на глазах у всех.
Яо Чэнь побледнел. Его рука, тянувшаяся к моему лицу, дрогнула и поспешно опустилась. Он был жестоким человеком, любившим мучить слабых, но перед лицом истинного, первобытного безумия, перед хищником, готовым умереть ради того, чтобы перегрызть ему глотку, его трусливая душонка сжалась в комок.
— Кажется... — голос жениха дрогнул, — ваша собака не обучена манерам, принцесса. Он... он истекает кровью в присутствии Благородной супруги. Это дурной знак.
Благородная супруга Вэй вжалась в спинку своего резного кресла. Она тоже почувствовала эту ауру убийства.
— Цзинъи, — ее голос сорвался на визг. — Убери отсюда это чудовище! Немедленно!
Я не стала медлить. Я не стала кланяться, развернулась и быстро подошла к Боюаню. Его глаза все еще были прикованы к Яо Чэню, а рука продолжала крошить рукоять кинжала в кровавую щепку.
— Отпусти, — приказала я ему шепотом, становясь так, чтобы загородить ему обзор на жениха.
Он не слышал меня. Зверь взял верх над рассудком.
Тогда я сделала то, что не должна была делать. Я подняла свои руки и накрыла ими его огромный, окровавленный кулак, сжимающий ножны. Мои пальцы испачкались в его крови, горячей и липкой.
— Посмотри на меня, — произнесла я, вкладывая в свой голос всю силу, на которую была способна. — Боюань, посмотри на меня.
Он вздрогнул, словно пробуждаясь от транса. Его взгляд медленно сфокусировался на моем лице. Черный, тяжелый морок начал отступать, сменяясь глубокой, отчаянной тоской.
Его пальцы медленно разжались. Изуродованная ладонь была превращена в кровавое месиво.
— Идем, — я не отпускала его руку. Плевать на этикет. Плевать на взгляды госпожи Вэй и Яо Чэня, полные омерзения и страха. Я сжала его окровавленную ладонь в своей и потянула за собой, прочь из этой отравленной беседки.
Он последовал за мной, покорный, как сломленный великан, оставляя на белом мраморе алые капли.
Мы шли по саду, не разбирая дороги, пока не оказались под прикрытием плакучих ив у дальнего пруда, скрытые от чужих глаз. Только там я отпустила его руку.
Мое дыхание сбилось. Я вытащила из рукава чистый шелковый платок и начала торопливо, дрожащими руками, перевязывать его изрезанную ладонь.
— Ты безумец, — мой голос сорвался, из глаз хлынули злые слезы бессилия. — Ты понимаешь, что ты сделал? Ты понимаешь, что если бы ты обнажил клинок, от тебя бы не осталось даже пепла?! Ты хочешь умереть, Боюань?!
Я затягивала узел на его руке, когда внезапно он перехватил мои запястья.
Он привлек меня к себе, заставляя поднять голову. Его грудь тяжело вздымалась, а в глазах горел такой огонь, что я обожглась.
Он отрицательно покачал головой, быстро и отчаянно.
Мужчина не хотел умирать. Он хотел жить, чтобы стоять между мной и этим миром.
Он медленно поднял свою раненую, перевязанную моим платком руку и коснулся того места на моих волосах, куда хотел дотронуться Яо Чэнь. Его прикосновение было легким, как дуновение ветра. Затем его взгляд опустился к моему лицу, к моим губам.
В его молчании больше не было покорности раба. Была лишь мрачная, неизбежная клятва.
«Он тебя не получит. Я убью его. Я убью Императора, утоплю эту столицу в крови, но ты не войдешь в его покои» .
Я смотрела в глаза своего телохранителя и понимала, что обратного пути нет. Политика, дворцовые интриги, воля Небесного Владыки — все это потеряло смысл в тот момент, когда кровь моего монстра смешалась с моим шелком. Мы вступили в войну в которой не будет победителей, но которую мой безмолвный страж доведет до конца, даже если ему придется прорубить путь к моей свободе через горы трупов.
И самое страшное заключалось в том, что я была согласна на эту цену.

----------

Глава 9

Глава 9
Возвращение в Павильон Одинокого Лотоса прошло как в тумане.
Я не помнила, как мы миновали Лунные Врата, как прошли мимо кланяющихся стражников Внешнего двора. Моя рука все еще сжимала ледяные, напряженные пальцы Сунь Боюаня. Шелковый платок, которым я наскоро перевязала его ладонь, пропитался насквозь, превратившись в тяжелый багровый комок.
Только когда тяжелые створки дверей моих покоев захлопнулись за нами, отсекая любопытные взгляды слуг, я отпустила его руку и, обессиленно прислонившись спиной к резному дереву, медленно сползла на пол.
Мое сапфировое платье, расшитое серебряными лотосами, помялось, а подол испачкался в пыли, но мне было все равно. Я смотрела прямо перед собой невидящим взором.
Указ Небесного Владыки. Брак с Яо Чэнем.
В Империи Лян воля отца — закон, а воля Императора — само Небо. Воспротивиться указу означало не просто смерть. Это означало позор для всего рода матери, уничтожение табличек с именами предков в родовом храме. Я была птицей, выросшей в золотой клетке Запретного Дворца, и теперь эту клетку собирались передать в руки живодера, который будет с наслаждением вырывать из меня перья по одному, упиваясь моей болью.
Я закрыла лицо руками. Дрожь, мелкая и противная, била меня изнутри.
Вдруг свет, падающий от бумажных окон, померк, надо мной нависла исполинская тень.
Я отняла руки от лица и подняла голову. Боюань опустился передо мной на одно колено. Его грудь тяжело вздымалась, словно он только что закончил изнурительный бой, но на его изуродованном лице не было и тени усталости. Там горел лишь мрачный, всепоглощающий огонь.
Мужчина смотрел на мои дрожащие губы, на влажные от невыплаканных слез ресницы. Его здоровая рука медленно поднялась. Огромные, покрытые застарелыми шрамами пальцы замерли в волосе от моей щеки. Он не смел коснуться меня, но жар, исходящий от его ладони, был почти осязаемым. В этом незаконченном жесте сквозило такое отчаянное желание защитить, укрыть, спрятать меня от всего мира, что мне стало нечем дышать.
— Сяолин! — мой голос прозвучал хрипло, разорвав тишину комнаты.
Служанка, ожидавшая в соседнем покое, мгновенно предстала передо мной, низко кланяясь. Увидев меня, сидящую на полу, и кровь, капающую с перевязанной руки моего стража, она испуганно ахнула.
— Ваше Высочество! Что случилось? Почему кровь…
— Принеси воду и чистые бинты. Порошок из корня саньци, мазь из мирры и драконьей крови, — произнесла, с трудом поднимаясь на ноги. Боюань инстинктивно подался вперед, готовый подхватить меня, но я устояла. — И подготовь курительницу. Быстро.
Сяолин умчалась, шурша юбками.
Я подошла к низкому столику у окна и указала Боюаню на подушку.
— Садись.
Он повиновался беспрекословно. Вся его звериная ярость, чуть не выплеснувшаяся в Саду Радости, теперь была плотно запечатана внутри. Он сидел с прямой спиной, неподвижный, как каменный страж усыпальницы, и не сводил с меня тяжелого, темного взгляда.
Когда Сяолин принесла все необходимое, я отослала ее прочь.
— Никого не впускать. Даже если прибудут евнухи от Благородной супруги Вэй с дарами — скажи, что я нездорова и молюсь Будде в уединении.
Оставшись наедине с Боюанем, я опустилась напротив него. Воздух в комнате сгустился, наполнившись запахами трав, железа и его мужским, диким ароматом полыни и грозы.
Я осторожно взяла его левую руку. Мой шелковый платок присох к ране.
— Будет больно, — тихо предупредила я, смачивая ткань теплой водой из медного таза.
Лицо Боюаня оставалось бесстрастным. Он даже не моргнул, когда я начала отмачивать и снимать окровавленный шелк.
Рана была ужасной. Металлические резные края ножен глубоко вспороли грубую кожу на ладони и пальцах, добравшись почти до кости. Как он вообще мог сжимать кинжал с такой силой? Какая нечеловеческая воля скрывается за его молчанием?
Я промыла рану отваром софоры, вымывая свернувшуюся кровь. Мои пальцы, бледные и тонкие, казались хрупкими веточками на фоне его массивной, израненной ладони.
— Ты мог погубить нас обоих, — заговорила я, не поднимая глаз, сосредоточенно нанося целебный порошок из корня саньци, чтобы остановить кровотечение. Мой голос звучал спокойно, но в нем проскальзывала горечь. — Если бы ты обнажил сталь в присутствии Яо Чэня и госпожи Вэй, гвардия изрубила бы тебя на куски прямо там. А меня бы обвинили в покушении на жизнь сановника.
Я ждала, что он отведет взгляд, покажет хоть каплю раскаяния или понимания своей оплошности. Но когда я подняла голову, то столкнулась с его глазами.
Черные омуты. Непроницаемые, глубокие, поглощающие свет.
Он не жалел ни о чем.
Боюань медленно, превозмогая боль в изрезанной ладони, перевернул свою руку так, что его пальцы легли поверх моих. Его здоровая рука накрыла мои запястья, мягко, но непреклонно заставляя меня прекратить работу.
Он склонился ко мне через столик. Расстояние между нашими лицами сократилось до ничтожного. Я чувствовала тепло его дыхания на своих губах.
В его взгляде больше не было покорности. Там была абсолютная, непреодолимая собственническая уверенность. Он смотрел на меня так, словно хотел выжечь на моей душе клеймо:
«Ты принадлежишь мне» .
Его губы дрогнули. Он не произнес ни звука, но его глаза кричали:
«Я бы убил его до того, как гвардия успела бы обнажить мечи. Он не коснется тебя. Никто не коснется тебя, пока я жив».
Мое сердце пропустило удар, а затем забилось как сумасшедшее, ударяясь о ребра. Эта первобытная, темная одержимость пугала меня, но в то же время... она была моим единственным щитом в этом прогнившем насквозь мире. Мой отец продал меня садисту ради влияния. Мой брат смеялся над моей участью. И только этот немой, обезображенный шрамами убийца был готов разорвать небеса на части ради моего покоя.
Я не отдернула руки. Выдержав его тяжелый взгляд, я медленно высвободила пальцы и продолжила наносить густую мазь из драконьей крови, а затем туго перебинтовала ладонь белоснежным хлопком.
— Ты должен научиться терпению, Боюань, — прошептала я, завязывая узел. — Гнев — это меч без рукояти. Им можно убить врага, но ты изрежешь собственные руки. Брак назначен на первый день осеннего равноденствия. У нас есть время. Я найду выход.
Я солгала. Я не видела выхода. Но мне нужно было успокоить зверя внутри него, пока он не натворил бед, которые невозможно будет исправить.
Он опустил взгляд на свои перебинтованные руки, затем медленно кивнул. Один короткий, жесткий кивок. Он принял мои слова, но я знала, что его терпение будет недолгим.

----------

Глава 10

Глава 10
Следующие несколько дней превратились в изощренную психологическую пытку.
Дворец готовился к Празднику Цветения Сливы, но для меня время остановилось. Каждое утро начиналось с прибытия подарков от семьи Яо. Это был старинный обычай — жених задаривал невесту шелками, нефритом и золотом, демонстрируя богатство своего рода.
Слуги вносили в мой павильон тяжелые лакированные сундуки. Я приказывала открывать их, сохраняя на лице вежливую, холодную полуулыбку.
Там были отрезы редчайшего южного шелка цвета запекшейся крови. Массивные золотые шпильки, украшенные жемчугом, которые были настолько тяжелыми, что от них болела бы шея. Резные шкатулки из сандалового дерева, наполненные благовониями с удушливо-сладким, плотным ароматом.
Каждый подарок был посланием. Яо Чэнь словно говорил мне:«Мое богатство безгранично. Твоя клетка будет сделана из чистого золота, но это все равно клетка. И ты из нее не выберешься».
Боюань ненавидел эти дары.
Он стоял в углу комнаты, скрестив руки на груди, и его аура становилась настолько черной и давящей, что младшие служанки, приносившие сундуки, начинали задыхаться и спешили покинуть покои. Мужчина не прикасался к вещам Яо Чэня, словно они были заражены проказой. Но каждый раз, когда я вынуждена была брать в руки очередное ожерелье или примерять нефритовый браслет, желваки на его изуродованном лице ходили ходуном, а глаза сужались в щелки.
Кульминация наступила на пятый день после оглашения указа.
В час Обезьяны евнух из Внешнего двора принес небольшую шкатулку, обтянутую черным бархатом.
— Особый дар от господина Министра Яо Чэня лично для Пятой принцессы, — произнес евнух, низко кланяясь.
Когда за ним закрылась дверь, я медленно подошла к столику, на котором стояла черная шкатулка. Внутри меня всё сжалось от дурного предчувствия. Яо Чэнь любил символизм.
Я откинула крышку.
На подложке из белоснежного шелка лежало ожерелье. Оно было невероятной красоты и такой же невероятной жестокости. Тяжелое, отлитое из чистого золота, оно было выполнено в виде змеи. Ее чешуйки были инкрустированы черным агатом, а вместо глаз горели два рубина цвета свежей крови. Но пугало не мастерство ювелира. Пугала форма. Ожерелье представляло собой жесткий, негнущийся обруч с хитроумным замком, который, защелкнувшись на шее, было бы невозможно снять без ключа.
Это был не подарок, а ошейник.
Мое дыхание перехватило. Пальцы задрожали, когда я смотрела на рубиновые глаза золотой рептилии. Он прислал мне ошейник, чтобы напомнить, кем я стану в его доме — бесправной рабыней на золотой цепи.
Боюань оказался рядом со мной так стремительно, что я не уловила его движения. Его огромная рука метнулась к шкатулке.
— Нет! — я попыталась остановить его, но было поздно.
Он выхватил золотую змею с шелковой подложки. Его лицо исказила гримаса такой первобытной, животной ярости, что я отшатнулась. Это была не просто злость телохранителя. Это была ярость мужчины, чью женщину посмели заклеймить чужим именем.
Ошейник. Яо Чэнь прислал мне то, что долгие годы сковывало шею самого Боюаня. Символ абсолютного унижения.
Боюань сжал золотое ожерелье в своих огромных кулаках. Мышцы на его предплечьях вздулись. Я услышала противный, скрежещущий звук. Чистое, толстое золото начало гнуться.
Он не использовал внутреннюю Ци. Это была чистая, грубая физическая сила. Мой телохранитель ломал золотую змею с таким остервенением, словно это была шея самого Яо Чэня. Рубиновые глаза вылетели из оправ и со стуком покатились по полу. Чешуйки из черного агата с хрустом крошились под натиском его пальцев.
За считанные мгновения бесценное произведение ювелирного искусства превратилось в бесформенный, искореженный кусок золота.
Боюань тяжело дышал, его грудь ходила ходуном. Он швырнул изуродованный кусок металла обратно в шкатулку. Звук удара заставил меня вздрогнуть.
Затем мужчина повернулся ко мне.
В его глазах стояла тьма, густая, как деготь. Он сделал шаг ко мне. Я отступила назад, пока не уперлась спиной в холодную стену. Мне некуда было бежать, да я и не хотела.
Боюань подошел вплотную. Опираясь обеими руками о стену по обе стороны от моей головы, он заключил меня в непреодолимую ловушку своего тела. Я оказалась в кольце его рук, чувствуя жар его кожи, запах его ярости и слыша оглушительный стук собственного сердца.
Мужчина наклонил голову. Его лицо, перечеркнутое жуткими шрамами, оказалось на одном уровне с моим. Я видела каждую крапинку в его бездонных черных глазах.
Он не собирался причинять мне вред. Наоборот. Его поза, нависающая фигура, его тяжелое дыхание — все это было криком, безмолвной клятвой, которая обрушилась на меня лавиной.
Мой верный страж медленно поднял правую руку и кончиками грубых, мозолистых пальцев коснулся моей шеи. Там, где должна была сомкнуться золотая змея Яо Чэня.
Его прикосновение было обжигающим. Пальцы скользнули по моей коже, едва ощутимо, но с такой невыносимой нежностью, что у меня перехватило дыхание. Он обвел линию моей челюсти, затем большим пальцем нежно провел по пульсирующей венке на шее.
«Никто не наденет на тебя ошейник. Я скорее разорву собственную плоть зубами, чем позволю ему коснуться тебя».
Я закрыла глаза, не в силах выносить напряжение этого момента. Мои руки сами собой потянулись к нему. Я ухватилась за жесткую ткань его одежд на груди, сминая плотный хлопок. Это был жест капитуляции. Я сдавалась его защите, принимала его одержимость.
В этот момент, стоя прижатой к стене в кольце рук своего немого убийцы, среди растоптанных даров моего высокопоставленного жениха, я осознала пугающую истину.
Я больше не боялась Яо Чэня. Не боялась гнева Императора или интриг Благородной супруги.
Потому что в моем павильоне жил монстр, который был страшнее их всех вместе взятых. И этот монстр, не знающий пощады и законов, любил меня так сильно, что готов был погрузить весь мир в хаос, лишь бы я продолжала дышать.

----------

Глава 11

Глава 11
POV Баюань
Сон — это непозволительная роскошь для того, чья жизнь стоит меньше горсти медных монет. Сон притупляет инстинкты, делает тело мягким, а разум — медлительным. За годы, проведенные на арене и в железном ошейнике, я научился спать с открытыми глазами, позволяя отдыхать лишь половине сознания, в то время как вторая половина всегда вслушивалась в темноту, ожидая удара.
Но в эту ночь я не спал вовсе.
Я сидел на полу у изножья ее кровати, скрестив ноги в позе лотоса. Мое дыхание было ровным, беззвучным, сливающимся с тишиной Павильона Одинокого Лотоса. Но внутри меня бушевал ураган из черного пламени.
Сквозь тонкие щели резных ширм пробивался бледный свет луны. Он падал на ее лицо. Лян Цзинъи спала, ее дыхание было глубоким и спокойным.
Я опустил взгляд на свою левую руку, туго перебинтованную белым шелком. Ткань слабо пахла целебными травами, миррой и ею — тонким, сводящим с ума ароматом жасмина. Боль от глубоких порезов на ладони пульсировала в такт ударам сердца, но эта боль была сладкой. Она была осязаемым доказательством того, что ее руки касались меня. Что она сама, добровольно, омывала мою кровь.
В складках моей темной одежды лежал кусок искореженного золота. Я забрал обломок того ошейника, который прислал ей Министр Яо Чэнь. Я забрал его, чтобы помнить. Чтобы не позволить ярости угаснуть ни на мгновение.
Когда этот жирный боров в Саду Радости потянулся к ней своими потными, унизанными перстнями пальцами, мне стоило колоссальных усилий не вырвать ему кадык. Моя внутренняя Ци взбунтовалась, требуя выхода, требуя разорвать его плоть. Я остановился только потому, что увидел в ее глазах страх. Не за себя, а за меня.
Она боялась, что гвардейцы Императора убьют меня.
Глупая, наивная принцесса.
Я закрыл глаза, концентрируя Ци в даньтяне и направляя ее по меридианам, чтобы ускорить заживление раненой руки. В моем воображении Запретный Дворец предстал не как скопище величественных зданий с изогнутыми крышами, а как шахматная доска, как план идеальной бойни.
Три тысячи гвардейцев Внешнего двора. Пятьсот элитных воинов Императора во Внутреннем дворе. Десятки скрытых мастеров теней, охраняющих покои Небесного Владыки и Благородной супруги Вэй.
Я убивал и больше. В те времена, когда мой клан еще существовал, я выходил один против десятков лучших мечников Девяти Провинций. Но тогда мне не нужно было никого защищать. Защищать всегда сложнее, чем убивать.
Если я просто перережу горло Яо Чэню в его постели, Император обрушит свой гнев на Цзинъи. Ее обвинят в организации убийства, потому что мотив слишком очевиден. Благородная супруга Вэй не упустит такого шанса и подстроит все так, чтобы пятая принцесса выпила отравленное вино до заката следующего дня.
Значит, тайное убийство министра не решит проблему, оно лишь ускорит ее гибель.
В темноте моей души начала вырисовываться иная картина. Куда более масштабная, и кровавая.
Мне не нужно убивать одну змею, вместо этого нужно сжечь все змеиное гнездо. Этот Дворец, этот Император, этот трусливый наследный принц — все они гнилые. Они смеют использовать ее как разменную монету. Они смеют отправлять ее в дом садиста, прекрасно зная, что ее там ждет.
Мои губы изогнулись в холодной, лишенной веселья усмешке.
В глубине души я был им благодарен. Да. Я был благодарен Благородной супруге Вэй и самому Императору. Их жестокость отрезала Цзинъи от мира. С каждым их ударом, с каждым предательством она все больше понимала, что никому не нужна. Никому, кроме своего цепного пса.
Я хотел, чтобы они отвернулись от нее. Жаждал того момента, когда она поймет, что во всем подлунном мире не осталось ни одного безопасного места, кроме тени за моей спиной. Когда она поймет это, она больше никогда не попытается уйти, и сама вложит свою судьбу в мои окровавленные руки.
И тогда я уничтожу их всех.
Я открыл глаза. Ночной дозорный вдалеке пробил в колотушку час Быка. Время, когда тени становятся самыми длинными.
Я бесшумно поднялся на ноги. Мои шаги по деревянному полу не издали ни звука, словно я ступал по воздуху. Я подошел к окну и, приоткрыв створку ровно настолько, чтобы проскользнуть в щель, растворился в ночном тумане.
Влажный, холодный воздух ударил в лицо. Я использовал технику легких шагов, концентрируя Ци в ногах. Одним движением я взмыл на изогнутую черепичную крышу павильона. Ни одна черепица не скрипнула под моим весом. Я слился с ночью, став ее частью.
Мне нужно было проверить патрули. Я знал расписание дворцовой стражи, но привычка не доверять никому и ничему заставляла меня проверять все самому.
Передвигаясь по крышам, перепрыгивая от одного здания к другому с грацией дикого кота, я запоминал. Двое стражников у Лунных Врат сменяются каждые два шичэня. Они ленивы, часто зевают, их копья опущены. Перерезать им горло займет половину вздоха.
Я скользнул к восточной стене, ближе к покоям Благородной супруги Вэй. Здесь охраны было больше. Патрули из пяти человек с фонарями. Их шаг размерен. Я наблюдал за ними с высоты векового кедра, скрытый густыми ветвями.
И вдруг мое внимание привлекло движение внизу, в тени Зала Совершенной Чистоты.
Кто-то крался. Человек в темных одеждах, сливающихся с мраком, двигался профессионально. Он избегал света фонарей, перебегая от колонны к колонне. Это был не обычный евнух и не вор, его пластика выдавала воина, обученного скрытности.
Он направлялся в сторону Павильона Одинокого Лотоса.
Моя кровь превратилась в лед. Инстинкт хищника взвыл, заглушая все остальные мысли.
Я спрыгнул с ветки кедра, не издав ни малейшего шума при приземлении. Тенью я скользнул следом за нарушителем, расстояние между нами быстро сокращалось.
Незнакомец остановился у глухой стены, отделяющей Внутренний двор от садов, прилегающих к павильону Цзинъи. Он достал из-за пазухи моток тонкой веревки с крюком на конце.
Шпион Яо Чэня? Или убийца, посланный Благородной супругой Вэй, чтобы закончить то, что не смог сделать отравленный чай?
Не имеет значения, он умрет здесь.
Человек замахнулся, чтобы забросить крюк на стену.
Я оказался за его спиной быстрее, чем бьет молния. Моя здоровая рука метнулась вперед. Я не стал использовать оружие — звук падающего тела или лязг металла могли привлечь патруль.
Два пальца, твердые как сталь, с чудовищной силой ударили в акупунктурную точку у основания его черепа. Точка Фэн-чи — Врата Ветра. Удар заблокировал поток Ци и мгновенно разорвал связь между мозгом и телом.
Незнакомец обмяк, не успев даже выдохнуть. Крюк выпал из его расслабленной руки, но я перехватил его в воздухе, не дав звякнуть о камни.
Я подхватил тяжелое тело убийцы и затащил его в густые заросли дикой сливы.
Положив его на землю, быстро обыскал его одежды. В потайном кармане лежал небольшой бамбуковый тубус, запечатанный воском. Сломав печать ногтем, я вытащил тонкую полоску рисовой бумаги.
В тусклом свете луны я разобрал иероглифы.
«Семья Яо требует гарантий. Девчонка должна быть изолирована до свадьбы. Убери ее цепного пса. Если не выйдет — сломай ей ноги. Скажем, что упала с лестницы. В дом мужа можно внести и калеку».
Печати не было, но почерк был мне знаком. Я видел этот надменный, размашистый стиль в Хранилище Свитков. Наследный принц Лян Цзянь.
Они спелись. Брат решил помочь будущему мужу укротить строптивую сестру. Сломать ей ноги, чтобы она не могла сбежать, не могла сопротивляться.
Я смотрел на эту записку, и в моей груди зарождался смех. Абсолютно беззвучный и страшный смех безумца.
Они думают, что играют в политику. Думают, что передвигают пешки на доске. Они понятия не имеют, что доска уже горит, а фигуры вот-вот превратятся в пепел.
Мой взгляд опустился на парализованного шпиона. Он был еще жив. Его глаза, полные дикого, животного ужаса, метались из стороны в сторону. Он не мог пошевелить ни единым мускулом, не мог закричать. Шпион просто смотрел на возвышающегося над ним демона с изуродованным лицом.
— Ты хотел сломать ей ноги, — прошептал я. Мой голос, который никто не слышал уже много лет, был хриплым и глубоким.
Шпион расширил глаза до предела. Немой заговорил. Осознание того, что перед ним не просто раб, а кто-то куда более страшный, отразилось на его лице предсмертной маской.
Я медленно опустился перед ним на корточки.
— Передай повелителю преисподней Яньло-вану, что скоро у него будет много работы, — так же тихо произнес я и положил ладонь на его грудь, прямо над сердцем.
Короткий, безжалостный импульс внутренней Ци пронзил его плоть. Сердце шпиона взорвалось изнутри, не оставив ни единого следа на коже.
Смерть была мгновенной.
Я смял записку в кулаке, стирая бумагу в пыль. Труп я оставил там же, в кустах сливы. Завтра утром его найдут патрульные. Лекари не обнаружат ран или яда и решат, что сердце воина просто остановилось от внезапной болезни или проклятия. Лян Цзянь поймет, что его посланник мертв, но ничего не сможет доказать. Это посеет в его душе страх. Пусть боится теней и вздрагивает от каждого шороха.
Я вернулся в Павильон Одинокого Лотоса тем же путем, скользя по крышам, словно мстительный дух.
Когда я проскользнул в окно спальни, небо на востоке только начало окрашиваться в тусклый серый цвет. Скоро рассвет.
Я подошел к кровати. Цзинъи по-прежнему спала, свернувшись калачиком под шелковым одеялом, ее лицо было таким умиротворенным.
Я опустился на колени рядом с ней. От меня пахло ночной сыростью, убитым человеком и холодом. Но когда я оказался рядом с ней, этот запах отступил, растворяясь в аромате ее жасмина.
Эта девочка думала, что нашла способ выжить, приручив меня. Она думала, что ее доброта исцелит мои раны и сделает меня послушным оружием в ее руках.
Я наклонился так близко, что мои губы почти коснулись ее виска.
Моя прекрасная, гордая принцесса. Я не твой щит. Я твоя золотая клетка, только прутья ее выкованы из моей плоти и крови. Я уничтожу любого, кто попытается причинить тебе боль, это правда. Но также уничтожу любого, кто попытается отнять тебя у меня.
Брак в день осеннего равноденствия не состоится. Дом семьи Яо сгорит дотла. Реки крови зальют ступени Зала Небесной Гармонии. Я вырежу этот Дворец под корень и уничтожу династию, которая причиняла тебе боль, и на этих руинах я построю для тебя новый мир.
Мир, в котором будешь только ты и я.
Я протянул руку и осторожно, кончиком указательного пальца, коснулся пряди ее черных волос, разметавшихся по подушке.
— Спи, моя госпожа, — беззвучно, одними губами прошептал в предрассветную тишину. — Пока ты спишь, твой монстр пишет план конца этого мира.

----------

Глава 12

Глава 12
Утро принесло во Внутренний двор не свежесть, а удушливый страх.
Едва первые лучи солнца коснулись изогнутых крыш Павильона Одинокого Лотоса, как тишину разорвал приглушенный переполох. Сяолин, бледная и дрожащая, вбежала в мои покои, забыв о правилах приличия, предписывающих служанкам двигаться бесшумно.
— Ваше Высочество! — задыхаясь, прошептала она, падая на колени у моего туалетного столика. — В кустах дикой сливы, у восточной стены… нашли мертвого стражника. Лекари говорят, что его сердце остановилось само по себе, но гвардейцы шепчутся, что это дело рук демонов. У него лицо искажено таким ужасом, словно он заглянул в саму преисподнюю!
Моя рука, державшая костяной гребень, на мгновение замерла в воздухе. Я медленно перевела взгляд на зеркало, отполированное до идеального блеска. В его бронзовой глади отражалась не только моя бледная кожа и темные, собранные в строгую прическу волосы. Там отражалась тень.
Сунь Боюань стоял у дверного проема, неподвижный, как древнее божество войны. Его руки были сложены на груди, а лицо не выражало абсолютно ничего. Но когда наши взгляды встретились в зеркале, я увидела на дне его черных глаз знакомый, тяжелый мрак.
Демоны , подумала я, и по моей спине пробежал холодок.Гвардейцы не так уж и ошибаются.
— Дворцовая жизнь полна неожиданных смертей, Сяолин, — мой голос прозвучал на удивление спокойно. Я продолжила расчесывать волосы. — Возможно, он прогневал духов предков. Вели слугам не болтать об этом. Пусть каждый занимается своим делом.
Когда служанка ушла, я отложила гребень и повернулась к Боюаню. В комнате повисла тишина. Мы не произнесли ни слова, но между нами протянулась невидимая нить понимания. Он убирал фигуры с доски. Кто бы ни послал этого человека — Благородная супруга Вэй или мой названный брат, наследный принц, Боюань перерезал им горло быстрее, чем они успевали сделать шаг.
С каждым днем кольцо вокруг меня сжималось. Дата свадьбы с Яо Чэнем приближалась, как неотвратимая грозовая туча. Дворец гудел от приготовлений, евнухи сновали туда-сюда с рулонами красного шелка, а я чувствовала себя пленницей, ожидающей казни в камере, украшенной золотом.
Мне не хватало воздуха. Запах благовоний, который круглосуточно курился в жаровнях, казался мне приторным запахом разложения.
— Мне нужно выйти, — тихо произнесла я, поднимаясь с места. — В Старую Бамбуковую Рощу на западной границе павильона. Там нас никто не потревожит.
Боюань лишь коротко кивнул. Он всегда был готов.
Бамбуковая роща была самым заброшенным местом в моем крыле Дворца. Высокие, гладкие зеленые стебли росли так плотно, что почти не пропускали солнечный свет, создавая вечный зеленоватый полумрак. Под ногами шуршали сухие листья, а ветер, гуляющий между стволами, издавал протяжный, жалобный звук, похожий на плач забытых наложниц.
Я шла медленно, чувствуя, как с каждым шагом напряжение в плечах немного спадает. Здесь не было шпионов и шепота за спиной. Была только первозданная тишина и тяжелая, массивная поступь моего стража.
Я остановилась у небольшого каменного грота, поросшего изумрудным мхом. Когда-то здесь был искусственный водопад, но вода давно иссякла, оставив после себя лишь прохладную сырость. Я оперлась рукой о холодный камень и закрыла глаза, вдыхая запах влажной земли и бамбука.
Боюань остановился в двух шагах позади меня. Я кожей чувствовала его присутствие — густое, плотное, обволакивающее. С того самого дня, как он уничтожил золотой ошейник, наша невидимая граница начала стираться. Он все чаще нарушал этикет, подходя ближе дозволенного, его взгляды становились тяжелее, а в каждом движении сквозила подавляющая, собственническая защита.
Я повернула голову, чтобы посмотреть на него. В зеленоватом полусвете рощи его шрамы казались еще более рельефными, пугающими, но для меня в них больше не было уродства. Я видела в них историю его выживания.
— Зачем ты рискуешь собой ради меня? — этот вопрос вырвался из моих губ прежде, чем я успела его обдумать. — Если ты способен убивать императорских стражей так, что лекари не находят следов... почему ты не сбежишь? Ты мог бы покинуть Запретный Дворец, раствориться в Девяти Провинциях, и стать свободным.
Его челюсти сжались. Он шагнул ко мне, преодолев разделяющее нас расстояние. Его грудь оказалась в нескольких цунях от моего лица. Я чувствовала исходящий от него жар.
Мужчина поднял здоровую руку, его пальцы, грубые и мозолистые, осторожно отвели упавшую на мое лицо прядь волос. В его глазах полыхнуло темное, болезненное пламя. Он не мог ответить словами, но его взгляд кричал:
«Какая свобода? Без тебя весь этот мир — лишь огромная, пустая клетка» .
Внезапно атмосфера в роще изменилась.
Это было неуловимо для обычного человека. Ветер не стих, бамбук продолжал шуршать, но Боюань мгновенно напрягся. Вся нежность, только что сквозившая в его прикосновении, испарилась, сменившись ледяной, убийственной концентрацией.
Его зрачки сузились. Он резко и грубо схватил меня за плечи и рванул на себя, меняя нас местами с нечеловеческой скоростью.
Тонкий, едва различимый свист рассек воздух.
Вжух.
Маленькая, как сосновая игла, стальная стрела, выпущенная из духовой трубки, вонзилась в ствол бамбука ровно в том месте, где долю секунды назад находилась моя шея. Кончик иглы зловеще блестел темно-фиолетовым ядом.
Ассасин.
Я даже не успела испугаться. Боюань действовал на инстинктах, выкованных в пережитом аду. Он не стал выхватывать кинжал. Одной рукой мужчина толкнул меня за свою широкую спину, вглубь каменного грота, укрывая от возможного второго выстрела, а второй — сделал неуловимое движение запястьем.
Я не видела, что именно он метнул. Возможно, это был камень, поднятый с земли, или гладкий нефритовый шарик, который он носил в рукаве. Но предмет, напитанный чудовищной разрушительной Ци, с воем разорвал воздух.
В глубине бамбуковой чащи раздался глухой хруст, за которым последовал тяжелый звук падающего тела.
Все было кончено за один удар сердца. Нападавший был мертв, прежде чем успел понять, что его обнаружили.
Но для Боюаня бой не закончился. Угроза моей жизни стала последним толчком, который разрушил остатки его самоконтроля.
Он резко развернулся ко мне. В полумраке грота его фигура казалась огромной, закрывающей весь свет. Его грудь вздымалась так тяжело, словно он задыхался. Темные глаза были совершенно безумными, в них бушевал первобытный, животный ужас — не от вида убийцы, а от того, насколько близко смерть подобралась ко мне.
Мужчина набросился на меня, прижимая спиной к холодной, поросшей мхом стене грота. Его огромные ладони судорожно заскользили по моим плечам, рукам и шее. Он проверял, не задета ли я. Его руки дрожали — впервые с момента нашего знакомства я видела, как этот неуязвимый монстр дрожит.
— Боюань… я цела, — попыталась сказать, но мой голос сорвался на прерывистый выдох. — Я не ранена. Игла не коснулась меня.
Он не слышал. Паника яндере, осознавшего хрупкость своего единственного сокровища, полностью затопила его разум. Его покрытые шрамами пальцы обхватили мое лицо, большие пальцы скользнули по скулам, стирая невидимую пыль. Он дышал тяжело, рвано, его лицо находилось так близко, что наши носы почти соприкасались.
Я видела, как в его почерневших глазах ломаются все барьеры. Этика, разница в статусе, клятвы безмолвия — всё это сгорело дотла в пламени адреналина и темной одержимости.
Он посмотрел на мои губы, и в этот миг я поняла, что сейчас произойдет.
Я могла оттолкнуть его, могла напомнить ему, что я принцесса, а он раб. Но я не сделала этого. Потому что в ту секунду, когда он заслонил меня собой от отравленной иглы, я осознала, что принадлежу ему так же сильно, как он принадлежит мне.
Его губы обрушились на мои.
Это не был робкий поцелуй или нежное признание. Это было нападение. Отчаянное, жестокое, собственническое клеймение. Он целовал меня так, словно хотел выпить мою душу, словно хотел вплавить меня в свое тело, спрятать под своими ребрами, чтобы ни один ассасин, ни один принц, ни один министр больше никогда не смог до меня добраться.
Его руки заскользили на мою спину, с силой вжимая меня в свою твердую грудь. Я задохнулась от напора, мои пальцы инстинктивно впились в ткань его накидки на плечах. От него пахло кровью, сталью и дикой, мужской силой, которая полностью подавляла волю.
Я приоткрыла губы, сдаваясь, и он немедленно углубил поцелуй. Вкус терпкого чая, который он пил утром, смешался со вкусом горькой полыни. Его язык был таким же бескомпромиссным, как и его клинок, он исследовал, захватывал, подчинял. В этом было столько боли и сдерживаемого годами голода, что у меня закружилась голова. Я отвечала ему, путаясь пальцами в его жестких черных волосах на затылке, притягивая его еще ближе.
Мужчина застонал — низкий, рокочущий звук в самом горле, вибрирующий в моей груди.
Его рука переместилась на мой затылок, жестко фиксируя голову. Поцелуй стал почти невыносимо грубым. Он прикусил мою нижнюю губу. Я тихо вскрикнула в его рот, когда острая вспышка боли пронзила нежную кожу, и на языке расцвел солоноватый вкус железа.
Кровь, моя кровь.
Боюань слизнул ее. Этот солоноватый вкус стал для него катализатором. Я почувствовала, как его мышцы закаменели, а дыхание стало еще более прерывистым. Он целовал меня, смешивая мою кровь со своим дыханием, и в этом акте было нечто первобытное, страшное, похожее на ритуал приношения клятвы в древнем храме темных божеств.
«Моя. Моя. Моя».
Это слово не звучало вслух, но оно билось в каждом движении его губ, в каждом судорожном вздохе, в том, как его руки сжимали мою талию, готовясь сломать меня пополам, если я попытаюсь уйти.
Я таяла в его руках, понимая, что пересекаю черту, за которой нет возврата. Я должна была выйти замуж за высокопоставленного сановника, но прямо сейчас, я позволяла изуродованному убийце пить мою кровь и клеймить меня как свою собственность.
И самое ужасное — мне это нравилось. Меня пьянила его дикая, ничем не сдерживаемая одержимость. В мире фальшивых улыбок и ядовитого чая его жестокая, кровавая страсть была единственным настоящим, что у меня осталось.
Наконец, когда воздух в моих легких закончился, и я начала терять сознание от нехватки кислорода и переполнявших меня эмоций, он с трудом оторвался от моих губ.
Боюань не отступил ни на цунь. Его лоб прижался к моему лбу. Грудь тяжело, со свистом втягивала воздух. Я видела, как бешено бьется жилка на его шее. Глаза мужчины были чернее ночи, зрачки затопили радужку, оставляя лишь узкий ободок.
Его большой палец медленно, почти благоговейно скользнул по моей припухшей, кровоточащей губе, стирая алую каплю. Он смотрел на эту кровь на своем пальце так, словно это была величайшая драгоценность Империи.
Я тяжело дышала, глядя на своего ручного монстра. Моя грудь высоко вздымалась под слоями шелка. Мои шпильки сбились, волосы растрепались, падая на плечи. Я больше не была холодной и недосягаемой Пятой принцессой Лян. Я была добычей хищника, и я сама позволила ему сомкнуть челюсти на моем сердце.
Он медленно опустил руку и закрыл глаза, пытаясь успокоить взбесившуюся Ци, которая грозила вырваться наружу и уничтожить всё вокруг.
— Мы должны уйти, — прошептала, чувствуя, как дрожат мои губы от его укуса. — Если кто-то найдет тело в роще…
Боюань открыл глаза. Морок страсти медленно отступал, уступая место холодному, расчетливому разуму убийцы. Он коротко кивнул.
Мой верный страж отстранился от меня, хотя это движение далось ему с видимым трудом. Затем он снял свою верхнюю темную накидку и набросил ее мне на плечи, чтобы скрыть смятые одежды и укрыть от сырости. Запах его тела, смешанный с запахом крови, окончательно окутал меня, отрезая от остального мира.
Он не пошел проверять труп ассасина, так как знал, что его удар был смертельным. Сейчас для него было важнее всего увести меня в безопасное место, запереть в Павильоне Одинокого Лотоса и никого не подпускать.
Когда мы возвращались по бамбуковой роще, он не шел позади. Боюань шел вплотную ко мне, его рука почти касалась моей, готовая в любую секунду выхватить клинок или принять на себя удар.
В моей голове царил хаос. Законы дворца, грядущая свадьба, месть Благородной супруги Вэй — всё это померкло на фоне того, что произошло между нами. Я прикоснулась пальцами к прокушенной губе.
Я вырастила одержимого мной мужчину. Я вскормила его преданность своей добротой, а теперь эта преданность мутировала в темную, неконтролируемую жажду обладания. Он не отдаст меня Яо Чэню. Боюань не отдаст меня никому.
И глядя на его напряженное и готовое к бою тело, я молила богов лишь об одном: когда начнется резня, пусть его клинок будет быстрее, чем стрелы императорской гвардии. Потому что теперь, если он умрет, я не смогу дышать.

----------

Глава 13

Глава 13
Кровь на моих губах давно высохла, но ее металлический привкус, смешанный с горечью полыни, въелся в самую душу.
Прошло два дня с того момента, как мы покинули Старую Бамбуковую Рощу. Два дня вязкой, тяжелой тишины, в которой каждое движение, каждый взгляд казались громче удара в храмовый колокол.
Я сидела перед туалетным столиком из красного дерева, бездумно перебирая костяные шпильки. Сяолин стояла позади меня, осторожно расчесывая мои волосы. Ее руки слегка дрожали, служанка то и дело бросала испуганные взгляды на мое отражение в бронзовом зеркале, но не смела проронить ни слова.
Она видела мою припухшую, надорванную нижнюю губу. Я сказала ей, что оступилась на покрытых мхом камнях грота и прикусила губу от неожиданности. Но Сяолин, выросшая среди дворцовых интриг и тайн наложниц, знала, как выглядят следы чужой, грубой страсти. И она знала, кто был со мной в той роще.
Ее страх перед Сунь Боюанем перерос в панический, суеверный ужас. Особенно после того, как евнухи обнаружили в бамбуковой чаще тело чужака.
Смерть ассасина потрясла Внутренний двор. Императорские лекари, осмотрев труп, развели руками: на теле не было ни единой раны, ни следов яда, ни признаков удушения. Но грудная клетка убийцы была проломлена изнутри, а внутренние органы превратились в кровавое месиво. В Запретном Дворце зашептались о демонах, охраняющих Павильон Одинокого Лотоса. Слуги теперь обходили мои покои десятой дорогой, боясь навлечь на себя гнев невидимых духов.
Но я знала имя этого духа, и он стоял прямо за моей спиной.
Боюань больше не скрывался в тенях у дверей. После случившегося, он словно уничтожил невидимую цепь, удерживавшую его на почтительном расстоянии. Теперь он находился всегда рядом, на расстоянии вытянутой руки. Его присутствие стало настолько плотным, что казалось, будто он вытесняет из комнаты весь остальной воздух.
Я подняла взгляд на зеркало и встретилась с его черными глазами.
Он смотрел на мою губу, в его взгляде не было раскаяния за ту боль, что он мне причинил. Там была лишь темная, собственническая гордость. Это было клеймо. Он пометил меня, и теперь каждый раз, когда я касалась языком саднящей ранки, я вспоминала его.
— Оставь нас, Сяолин, — тихо приказала я. — И не приходи, пока я не позову.
Служанка поспешно положила гребень, низко поклонилась и буквально выбежала из комнаты, плотно затворив за собой резные створки.
Как только мы остались одни, пространство между нами мгновенно наэлектризовалось. Я отложила шпильки и медленно повернулась к нему.
Боюань сделал шаг, затем еще один. Его массивное тело, облаченное в темные одежды из плотного хлопка, двигалось с пугающей, хищной грацией. Он подошел вплотную, так близко, что подол моего шелкового платья коснулся его сапог.
Я закинула голову, чтобы смотреть в его изуродованное лицо. Мое сердце начало отбивать рваный ритм. Я должна была чувствовать гнев за его дерзость, должна была указать рабу его место, но вместо этого по моим венам разливалось странное, пьянящее тепло.
Он медленно, словно давая мне время отстраниться, поднял свою здоровую руку. Его пальцы скользнули по моей шее, забираясь под тяжелую массу распущенных волос. Большой палец лег на пульсирующую жилку под моей челюстью.
Я шумно выдохнула, прикрыв глаза.
Его прикосновение было твердым и властным. Он не ласкал меня в привычном понимании этого слова. Мужчина проверял мой пульс, вслушивался в биение моей жизни, удостоверяясь, что я дышу, что моя кровь бежит по венам, что я реальна. Это было проявлением его глубочайшей паранойи и неисцелимой одержимости.
— Они не остановятся, — прошептала, не открывая глаз, наслаждаясь тяжестью его руки на моей шее. — Смерть этого убийцы лишь разозлит Благородную супругу. Брат понял, что его люди исчезают. До осеннего равноденствия осталась всего неделя. Яо Чэнь уже шлет повозки с красным шелком для свадебного паланкина.
Пальцы Боюаня на моей шее едва заметно сжались, а затем он медленно провел большим пальцем по моей нижней губе. Прямо по тому месту, которое сам же и прокусил.
От этого жеста, полного болезненной нежности и скрытой угрозы всему миру, у меня перехватило дыхание. Я перехватила его руку своей. Ладонь мужчины была горячей и шершавой, я опустила ее, но не отпустила, переплетя свои тонкие, бледные пальцы с его.
Он напрягся, словно от удара током, но пальцы не разжал, наоборот, мой верный страж сжал мою руку так крепко, что кости едва не хрустнули. Мужчина, будто боялся, что я исчезну, если он ослабит хватку.
Вдруг снаружи, за бумажными окнами, послышался резкий, крикливый голос евнуха:
— Посланник от наследного принца Лян Цзяня! Пятая принцесса, примите дар!
Я вздрогнула, иллюзия нашего уединения разбилась вдребезги. Боюань мгновенно превратился из одержимого любовника в ледяного убийцу, он отпустил мою руку и сделал полшага назад, загораживая меня своим телом, его рука, скрытая длинным рукавом, легла на то место, где под одеждой был спрятан кинжал.
— Впустите его, — громко сказала я, возвращая на лицо маску холодного безразличия.
Двери открылись и в комнату семенящим шагом вошел старший евнух из дворца моего брата, держа в руках небольшую, изящную клетку, сплетенную из золотой проволоки.
— Наследный принц шлет своей драгоценной сестре пожелания долголетия и радости, — елейным голосом пропел евнух, низко кланяясь. Его маленькие, бегающие глазки быстро оглядели комнату, задержавшись на массивной фигуре моего телохранителя. При взгляде на него евнух судорожно сглотнул. — Его Высочество надеется, что этот скромный дар скрасит ваши дни в ожидании счастливого бракосочетания.
Евнух поставил клетку на низкий столик и, пятясь, покинул покои.
Я подошла к столику. Боюань тенью последовал за мной, готовый в любой момент отшвырнуть клетку, если в ней таилась опасность.
Внутри золотой клетки сидела птица, крошечный, невероятно красивый соловей с оперением цвета лазурита. Но он не пел, лежал на дне клетки, тяжело дыша.
Я присмотрелась и почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.
Крылья птицы были переломаны, кости неестественно торчали из-под прекрасных перьев. Соловья искалечили перед тем, как посадить в золотую клетку. Под его телом, я заметила небольшой клочок рисовой бумаги.
Боюань опередил меня, не позволив мне коснуться клетки. Одним щелчком пальцев мужчина сломал золотой замок, вытащил записку и протянул ее мне, а сам продолжал смотреть на умирающую птицу.
Я развернула бумагу, там был всего один иероглиф, написанный красной тушью, похожей на кровь.
«Покорность».
Свиток выпал из моих рук. Брат послал мне предельно ясное послание. Он знал о смерти своего шпиона, знал, что я сопротивляюсь, и решил показать мне, что сделает со мной Яо Чэнь, если я попытаюсь расправить крылья. Меня сломают, изувечат и бросят на дно золотой клетки, чтобы я могла лишь хрипеть, но не петь.
Комната закружилась перед глазами, удушливая волна паники накрыла меня с головой. Я представила покои Яо Чэня, его влажные и холодные руки на моем теле. Представила, как эти двери закроются за мной навсегда, и никто не услышит моих криков.
Я попятилась, споткнувшись о край ковра, и чудом не упала.
Боюань подхватил меня.
Его руки сомкнулись на моей талии, жестко и нерушимо. Мужчина прижал мою спину к своей груди, и я почувствовала, как размеренно и тяжело бьется его сердце.
Он посмотрел поверх моего плеча на клетку, и его аура стала чернее самой безлунной ночи. Воздух вокруг нас начал искрить от переизбытка убийственной Ци.
Боюань протянул руку. Он не стал добивать птицу, сгреб золотую клетку в кулак и начал сжимать ее. Толстая золотая проволока гнулась и ломалась под его пальцами, пока не превратилась в бесформенный, сплющенный комок металла. Птица внутри была мертва — он прекратил ее мучения мгновенно, не пролив ни капли крови наружу.
Мой верный страж отшвырнул искореженный металл в угол комнаты, а затем развернул меня к себе.
Его лицо было страшным. Шрамы побелели, а в глазах метались демоны преисподней. Мужчина взял мое лицо обеими руками, его ладони, горячие и жесткие, легли на мои щеки, заставляя смотреть только на него. Пряча меня от мертвой птицы, от угроз брата, от всего Императорского дворца.
— Я не хочу туда, — прошептала я, и первая слеза, горячая и соленая, скатилась по моей щеке, впитываясь в его бинты. Я сломалась, маска невозмутимой принцессы исчезла, обнажив до напуганную девчонку. — Я не хочу к нему, Боюань. Убей меня лучше сам, пожалуйста. Дай мне яд, перережь мне горло своим кинжалом, но не отдавай меня им.
Его глаза расширились, мои слова о смерти от его руки ударили по нему сильнее, чем удар отравленного меча.
Мужчина издал глухой, звериный рык, полный невыносимой боли. Его пальцы судорожно зарылись в мои волосы, а губы прижались к моему лбу. Он дышал так часто, словно пробежал тысячу ли.
Он отрицательно замотал головой.
«Нет. Нет. Никогда».
Его руки заскользили по моим плечам, рукам, словно он пытался удержать воду, утекающую сквозь пальцы. Боюань прижал меня к себе с такой отчаянной силой, что мне стало трудно дышать, но я не сопротивлялась, наоборот, вцепилась в его плотные одежды, пряча лицо на его широкой груди, вдыхая его запах, который стал для меня таким родным.
Мужчина отстранил меня ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза.
В его взгляде больше не было покорности или сомнений, в нем был смертный приговор целому миру. Мужчина поднял свою забинтованную руку и прижал ее к своей груди, туда, где билось его сердце, а затем протянул ее ко мне, коснувшись грубой тканью бинтов места, где билось мое.
Это была клятва крови, последняя и самая страшная.
Он убьет их всех, не станет ждать дня свадьбы. Боюань не позволит им даже прикоснуться ко мне. Я видела, как в его темном, изуродованном болью разуме выстраивается план резни. Он готовился погрузить Запретный Дворец в кровавую реку, зная, что, скорее всего, погибнет сам, но унесет с собой каждого, кто посмел угрожать мне.
И самое страшное — я не хотела его останавливать.
Вечером того же дня небо над столицей разразилось небывалой грозой. Тяжелые свинцовые тучи заволокли Императорский дворец, молнии пронзали небеса, освещая изогнутые крыши своим светом, а раскаты грома сотрясали стены моего павильона. Ливень стоял стеной, отсекая нас от внешнего мира.
Слуги разбежались по своим каморкам, напуганные непогодой и дурными предзнаменованиями. Мы с Боюанем остались совершенно одни.
В комнате горела лишь одна масляная лампа, отбрасывая дрожащие, причудливые тени на бумажные ширмы.
Я сидела на своей постели, скинув верхние одежды, оставшись лишь во внутренних шелковых одеяниях цвета лотоса, мои волосы тяжелым черным шелком рассыпались по плечам.
Боюань стоял у окна, глядя на бушующую стихию, его профиль в свете редких молний казался высеченным из темного мрамора. Он был спокоен. Это было затишье перед тем, как зверь сорвется с цепи.
— Иди ко мне, — мой голос прозвучал тихо, но в шуме дождя он услышал его отчетливо.
Мужчина медленно повернулся, его взгляд скользнул по моей фигуре, по обнаженным ключицам, по рассыпанным волосам. В его глазах вспыхнул тот самый голод, который он сдерживал в себе с первого дня нашей встречи.
Мой верный страж подошел к кровати, возвышаясь надо мной исполином, он не смел присесть, ожидая моего приказа. В нем все еще жила привычка раба, несмотря на то, что он давно уже стал моим хозяином.
Я похлопала ладонью по краю матраса.
— Сядь, Боюань.
Он опустился на край постели, деревянные балки глухо скрипнули под его тяжестью.
Я подвинулась ближе. Пространство между нами исчезло, я чувствовала исходящий от него жар, видела, как напряглись мышцы на его шее. Мужчина сидел неподвижно, боясь спугнуть меня, боясь, что одно его неверное движение разрушит эту хрупкую близость.
Я протянула руку и коснулась его лица.
На этот раз это не было случайным жестом в пылу лихорадки, сейчас это было осознанное, медленное прикосновение. Мои кончики пальцев прошлись по глубокому, рваному шраму на его левой щеке. Я вела линию от скулы до линии челюсти, чувствуя под пальцами неровную, жесткую плоть.
Его дыхание сбилось, он инстинктивно прикрыл глаза, словно мое прикосновение причиняло ему невыносимую, сладкую боль.
— Тебя били за то, что ты смотрел на них, — прошептала я, вспоминая слова наследного принца в день совершеннолетия, мой палец переместился к его губам. — Тебе выжгли спину за то, что ты не хотел сдаваться.
Я наклонилась к нему, мое лицо оказалось в волоске от его лица. Я чувствовала запах его кожи.
— Кем же ты был в своей прошлой жизни, мой молчаливый страж? Чей род ты защищал до того, как они сломали тебя?
Он открыл глаза, в них стояла такая бездонная, черная скорбь, что у меня перехватило дыхание. Боюань не мог сказать мне свое истинное имя, не мог рассказать о вырезанном клане и уничтоженных меридианах. Но его взгляд говорил больше, чем тысячи слов. Он потерял всё, и я была единственным, что удерживало его от окончательного падения в безумие.
Я опустила руку с его лица и положила ее на его широкую грудь, прямо над сердцем.
— Мне всё равно, кем ты был, — тихо сказала я, глядя прямо в эти бездонные омуты. — Теперь ты принадлежишь мне. И я... я принадлежу тебе.
Эти слова разрушили последние барьеры.
Боюань издал глухой стон и подался вперед, его огромные руки обвили меня, поднимая с постели и усаживая к себе на колени. Я ахнула от неожиданности, оказавшись прижатой к его горячему, твердому телу. Мои шелковые одежды заскользили по его плотным хлопковым штанам.
Он зарылся лицом в мои волосы, вдыхая мой запах так жадно, словно это был последний глоток воздуха перед казнью, его руки блуждали по моей спине, собственнически и властно, сминая шелк. Мужчина обнимал меня так крепко, что мне стало больно дышать, но я лишь крепче обняла его за шею, прижимаясь всем телом.
Я чувствовала каждый шрам на его теле сквозь одежду, чувствовала его силу, но я знала, что этот монстр готов разорвать мир на куски ради меня.
В ту ночь мы сидели обнявшись, пока за окном бушевала гроза.
Никаких слов не было произнесено, никаких планов не было озвучено, но в тишине моей спальни, под звуки раскатов грома, Сунь Боюань принял решение, которое навсегда изменит историю Империи Лян.
Завтра прольется кровь, и он умоет в ней этот Дворец ради моей улыбки.

----------

Глава 14

Глава 14
Утро после великой грозы принесло Запретному Дворцу не очищение, а пугающую тишину.
Дождь прекратился еще до рассвета, оставив после себя густой, холодный туман, который змеился между колоннами и стелился по вымощенным камнем дорожкам. Я сидела на краю постели, глядя на бумажные окна, сквозь которые пробивался тусклый, серый свет.
Сунь Боюань стоял у дверей, он не сомкнул глаз ни на мгновение. Его поза выражала крайнюю степень напряжения — так замирает горный барс перед тем, как совершить смертельный прыжок. Он вслушивался в тишину Дворца, и то, что он там слышал, делало его ауру с каждой минутой всё темнее.
Я не стала звать Сяолин, чтобы она помогла мне одеться. Мои руки сами потянулись к простому, темному платью из плотного шелка. Никаких длинных парадных шлейфов, никаких сложных причесок и тяжелых нефритовых шпилек, сковывающих движения. Я собрала волосы в тугой узел на затылке, закрепив его простой деревянной палочкой. Инстинкт самосохранения, дремавший во мне все эти годы, кричал, что сегодня красота может стать смертным приговором.
— Что-то не так, — прошептала, подходя к столику.
Обычно в час Дракона Внутренний двор уже кипел жизнью. Слышались шаги патрулей, перекличка евнухов, звон посуды из императорских кухонь. Сегодня же Дворец казался вымершим. Не пели птицы, не шелестела листва. Воздух был неподвижным и тяжелым.
Вдруг я уловила запах.
Это был не привычный аромат сандала или утренней росы. Это был едкий, горьковатый запах гари. Он просачивался сквозь щели и оседал на языке вкусом пепла.
Боюань резко повернул голову в сторону окна, его ноздри расширились, он тоже почувствовал это.
И в этот момент тишину разорвал звук.
БУМ.
Низкий, вибрирующий гул прокатился по земле, отдаваясь дрожью в половицах Павильона Одинокого Лотоса. Это был удар в Великий Барабан Тайхэ, расположенный на главной площади Внешнего двора.
БУМ. Второй удар, а за ним и третий.
На мгновение я перестала дышать. Великий Барабан били только в двух случаях: смерть Небесного Владыки или прорыв вражеской армии за стены столицы.
— Боги, — выдохнула я, хватаясь ледяными пальцами за край стола.
Боюань оказался рядом со мной в мгновение ока. Он не смотрел на дверь, мужчина смотрел на меня, и в его глазах читалась абсолютная, кристальная ясность. Он ждал этого.
В коридоре послышался топот. Кто-то бежал так быстро, что спотыкался на поворотах. Двери моих покоев с грохотом распахнулись.
Это была Сяолин, но я едва узнала свою личную служанку. Ее лицо было перемазано сажей и кровью, роскошные волосы растрепались, а шелковое платье на плече было разорвано. Она рухнула на колени, задыхаясь от бега и истеричных рыданий.
— Ваше Высочество! — закричала она, срывая голос. — Измена! Мятеж!
Я бросилась к ней, опускаясь на пол и хватая ее за трясущиеся плечи.
— Сяолин, говори связно! Что горит? Кто поднял мятеж?
Служанка давилась слезами, ее глаза были безумными от пережитого ужаса.
— Ворота Шэньу прорваны! Стража Внешнего двора… они убивают друг друга! Министр Яо… господин Яо привел личную армию из северных провинций! Они в черных доспехах… Они вырезают императорскую гвардию!
Слова Сяолин выстраивали в моей голове чудовищную картину. Яо Чэнь. Благородная супруга Вэй. Наследный принц.
Это был не просто дворцовый переворот. Это был тщательно спланированный захват власти. Они не собирались ждать моей свадьбы. Зачем плести интриги и травить конкурентов ядом, если можно просто утопить их в крови?
— А отец? — мой голос дрогнул. Каким бы холодным ни был Император, он оставался моим отцом и правителем этой земли. — Где Император?!
— Дворец Небесной Чистоты в огне! — всхлипнула Сяолин, размазывая кровь по лицу. — Говорят, Наследный принц Лян Цзянь объявил, что Император внезапно скончался от болезни прошлой ночью. Принц зачитал указ о передаче трона, но гвардейцы генерала Ли отказались верить… Тогда армия Яо Чэня ударила им в спину! Они убивают всех, кто не преклонил колени! Благородная супруга Вэй приказала запереть всех наложниц и принцесс в их павильонах. Кто попытается бежать — расстреливать из арбалетов!
Картина стала предельно ясной.
Император мертв, убит собственным сыном и любимой наложницей. Семья Яо обеспечила военную поддержку переворота, а взамен, очевидно, потребовала абсолютной власти и контроля над новым, марионеточным Императором — моим братом.
А я… я была уже даже не пешкой, а трофеем, обещанным призом для Министра Яо Чэня.
— Ваше Высочество, мы должны бежать! — Сяолин вцепилась в мои рукава. — Они идут сюда! Солдаты Яо уже прорвались во Внутренний двор. Они не щадят слуг! Евнухов режут, как скот…
За окном, подтверждая ее слова, раздался многоголосый крик, звон скрещивающихся клинков и жуткий, нечеловеческий вопль, который оборвался так же внезапно, как и начался. Запах гари стал гуще. Павильон Благоуханных Трав, находившийся в соседнем крыле, уже горел.
Я медленно поднялась на ноги. Мои колени дрожали, но разум, воспитанный в ледяном холоде дворцовых интриг, внезапно стал неестественно ясным.
Бежать было некуда. Запретный Дворец — это лабиринт из высоких стен и запертых ворот. Если армия Яо уже здесь, они перекрыли все выходы. Мы оказались в ловушке.
Я повернулась к Сунь Боюаню.
Он стоял посреди комнаты, словно воплощение самого бога Смерти. Его огромная фигура излучала такую плотную, чудовищную жажду крови, что воздух вокруг него, казалось, искажался. Мужчина не смотрел на Сяолин, он смотрел сквозь стены, его звериный слух вычленял из хаоса битвы нужные звуки: тяжелую поступь солдатских сапог, лязг доспехов, голоса командиров.
Он знал, что они идут.
Боюань медленно поднял руки и стянул с себя верхнюю хлопковую накидку, оставаясь в плотной, облегающей тело черной рубахе без рукавов. Его исполосованные шрамами бугры мышц перекатывались под кожей при каждом движении.
Он подошел к столу и спокойным, почти будничным жестом смахнул с него всю посуду и свитки. Затем он достал из-за пояса свой кинжал, который я подарила ему, и положил его на очищенную поверхность. Но кинжала ему было мало, поэтому он опустился на колено у резного сундука, одним рывком сорвал тяжелый замок и достал оттуда то, что прятал всё это время.
Короткий, тяжелый меч-дао с широким лезвием. Трофей, который он забрал у одного из подосланных убийц.
Боюань встал, сжимая рукоять меча, металл зловеще блеснул в сером свете утра. Зверь больше не скрывался. Маска немого покорного раба была сброшена окончательно. Перед нами стоял истинный воин, мастер убийства, готовый принять свой последний бой.
— Ты не сможешь убить их всех, — прошептала я, подходя к нему. — Их сотни, Боюань. Это целая армия.
Мой верный страж опустил взгляд на мое лицо. В его глазах не было ни страха, ни сомнений, в нем была лишь темная, непоколебимая решимость. Он поднес левую руку, туго перебинтованную белым шелком, и коснулся моей щеки.
Его пальцы, грубые и теплые, мазнули по моей коже, стирая невидимую пыль.
«Мне не нужно убивать их всех» , — говорили его глаза. —«Мне нужно убить лишь тех, кто попытается войти в эту дверь».
— Ваше Высочество! — Сяолин забилась в угол, закрывая уши руками. — Они близко!
Снаружи, во дворе Павильона Одинокого Лотоса, послышался топот множества кованных сапог. Грубые голоса раздавали приказы.
— Оцепить павильон! Никого не выпускать! Господин приказал взять Пятую принцессу живой и невредимой! Любого, кто посмеет оказать сопротивление — рубить на месте!
Это был голос командира личной гвардии Яо Чэня.
Сердце в моей груди бешено забилось. Они пришли. Мой жених не стал ждать алтаря, и пришел забрать свою собственность прямо по трупам моей семьи.
Шаги приблизились к парадным дверям.
— Пятая принцесса Лян Цзинъи! — раздался громкий, властный голос снаружи. — По приказу нового Небесного Владыки Лян Цзяня, вы передаетесь под защиту Министра Правого Крыла Яо Чэня! Откройте двери и выходите добровольно! В противном случае мы выломаем их!
Я стояла посреди комнаты, не в силах пошевелиться. Мой взгляд был прикован к тяжелым дубовым створкам, которые сейчас казались единственной преградой между мной и преисподней.
Боюань не издал ни звука. Он сделал шаг вперед, задвигая меня за свою широкую спину. Это движение было таким естественным, таким непреложным, словно он был монолитной скалой, а я — цветком, выросшим в ее тени.
Мой телохранитель подошел к дверям и мощным движением задвинул тяжелый деревянный засов. Это не остановит армию, но даст нам несколько лишних мгновений.
Затем он повернулся ко мне.
В полумраке его изуродованное лицо казалось прекрасным в своей ужасающей, первобытной ярости. Он указал мне свободной рукой на дальний угол комнаты, за резные ширмы кровати.
Спрячься.
Я покачала головой, чувствуя, как по щекам катятся непрошеные слезы.
— Я не спрячусь, — мой шепот сорвался. — Я не оставлю тебя одного. Если они убьют тебя... мне незачем жить. Я не сдамся ему.
Я потянулась к поясу и вытащила небольшой церемониальный кинжал. Мои руки дрожали, но я крепко сжала рукоять, и приставила холодное лезвие к своей шее.
— Если ты упадешь, Боюань, я перережу себе горло прежде, чем они коснутся меня. Я клянусь прахом матери.
Глаза Боюаня расширились. Ужас, отразившийся в них, был во сто крат сильнее того, что он испытал бы перед лицом тысячной армии. Он ненавидел саму мысль о моей смерти. Моя угроза ранила его больнее любого меча.
Он бросился ко мне, отшвырнув свой дао на пол. Его огромные руки обхватили мои запястья, с нечеловеческой силой, но с точностью отводя лезвие кинжала от моей пульсирующей вены.
Он дышал рвано, с присвистом, его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на меня так, словно я была сумасшедшей, словно я собиралась уничтожить единственный смысл его существования.
Его губы дрогнули, гортань судорожно дернулась. Он попытался издать звук. Это был мучительный хрип, вырвавшийся из горла.
Он отчаянно замотал головой.
«Нет, не смей. Ты будешь жить».
Он вырвал кинжал из моих ослабевших пальцев и отбросил его в сторону, а затем привлек меня к себе, сжимая в объятиях с такой отчаянной, болезненной силой, что мне показалось, он хочет сломать мне ребра и спрятать мое сердце внутри своей грудной клетки.
Мужчина поцеловал меня. Не в губы — он прижался жесткими губами к моему лбу, к моим вискам, к моим волосам. Это было прощание и клятва одновременно.
— Выламывайте двери! — раздался приказ снаружи.
БАХ!
Тяжелое бревно или таран ударили в дубовые створки, из-за чего засов жалобно скрипнул.
Боюань резко отстранился. Вся нежность, вся человечность мгновенно испарились из его облика. Он снова стал монстром, орудием для убийства.
Он поднял свой меч с пола и встал в боевую стойку, слегка согнув колени, концентрируя колоссальный объем внутренней Ци. Его аура стала настолько плотной и ледяной, что Сяолин в углу потеряла сознание от животного ужаса, просто не выдержав этого давления.
БАХ!
Второй удар сотряс павильон. Дерево треснуло, посыпались щепки.
Я отступила на шаг, глядя на широкую спину моего верного стража. Его мышцы были напряжены до предела, он сжимал меч так, что металл рукояти жалобно стонал.
БАХ!
Засов с оглушительным треском переломился пополам. Тяжелые двери распахнулись внутрь, сорвавшись с петель, и в Павильон Одинокого Лотоса ворвался серый свет утра, дым от пожарищ и десяток солдат в черных доспехах с обнаженными мечами.
Они с победным ревом ворвались в комнату, ожидая увидеть дрожащую, беззащитную принцессу.
Вместо этого их встретил демон.
Боюань не стал ждать и ринулся вперед. Его движение было не просто быстрым — оно было невидимым для человеческого глаза. Мужчина пересек комнату в один быстрый рывок, и прежде чем первый солдат успел поднять щит, меч Боюаня описал кровавую дугу.
Голова в черном шлеме слетела с плеч, фонтанируя кровью.
Тишина Дворца была окончательно разорвана, началась резня, и мой ручной монстр, годами скрывавший свою истинную суть, наконец-то позволил зверю вдоволь напиться крови.

----------

Глава 15

Глава 15
Голова первого солдата с глухим, влажным стуком ударилась о полированные доски пола и покатилась к резным ножкам моего туалетного столика. Из обрубка шеи ударил фонтан густой, багровой крови, орошая разорванные бумажные ширмы. Обезглавленное тело по инерции сделало еще полшага вперед и рухнуло на колени, а затем завалилось набок, заливая ковер.
В Павильоне Одинокого Лотоса повисла тишина.
Длилась она не больше вздоха, но для меня это время длилось бесконечно. Оставшиеся девять солдат семьи Яо замерли на пороге. В их глазах, еще секунду назад горевших торжеством хищников, загнавших добычу в угол, отразился первобытный ужас. Они ожидали встретить перепуганных служанок, кричащих евнухов и рыдающую принцессу, но никто не предупредил их, что у дверей покоев Пятой принцессы их будет ждать сам Владыка Преисподней Яньло-ван.
Сунь Боюань не дал им времени осознать происходящее, зверь был спущен с цепи. Годы избиений, унижений, железного ошейника на шее и подавленной внутренней Ци вырвались наружу единым, сокрушительным взрывом.
Мужчина шагнул вперед, прямо в гущу врагов, широкий меч в его руке превратился в размытую черную дугу.
Второй солдат успел лишь поднять щит, обтянутый кожей носорога. Для обычного меча это была бы непреодолимая преграда, но Боюань напитал свой клинок разрушительной Ци, из-за которой металл засветился призрачным светом. Удар был нанесен с ужасающей силой. Меч разрубил щит пополам, прошел сквозь нагрудник и рассек грудную клетку воина от ключицы до противоположного ребра.
Кровь брызнула во все стороны, но Боюань двигался так стремительно, что ни одна капля не успела коснуться его лица.
— Убить его! — истошно завопил командир отряда, отступая на шаг. — Навалитесь все вместе! Он один!
Солдаты бросились на него со всех сторон, пытаясь взять числом. Копья и мечи сверкали в сером утреннем свете. Но то, что происходило дальше, было невозможно назвать боем. Это был танец смерти, исполняемый великим мастером, для которого человеческая жизнь не стоила и горсти пепла.
Боюань скользил между клинками с грацией призрака, техника перемещений была безупречной — он оказывался именно там, где лезвие врага только что разрезало пустоту. Мой верный страж не тратил силы на красивые, размашистые выпады, которым обучали столичных гвардейцев. Каждое его движение было прагматичным, экономным и абсолютно смертоносным.
Короткий шаг влево, перехват летящего копья голыми пальцами здоровой руки, резкий рывок на себя — и лезвие его дао вскрывает горло третьего нападавшего. Разворот на месте — и тяжелый удар ногой ломает колени четвертому с таким громким хрустом, что меня замутило. Солдат рухнул с пронзительным воплем, но Боюань оборвал его крик, не глядя вонзив меч ему в затылок.
Я стояла в дальнем углу спальни, вжавшись спиной в стену. Мои руки сжимали шелк платья на груди так сильно, что ткань трещала. Я не могла отвести взгляд, хотя должна была кричать, и от страха закрыть глаза, столкнувшись с такой концентрированной жестокостью.
Но я продолжала смотреть на своего немого телохранителя, и в моей груди расцветало странное и пугающее чувство защищенности.
Каждый взмах его меча, каждая оборванная жизнь были ради меня. Он возводил вокруг меня стену из трупов, чтобы ни одна грязная рука больше не посмела коснуться моей кожи. Запах крови, вскрытых внутренностей и железа затопил комнату, вытесняя сладковатый аромат благовоний. Сяолин, так и не пришедшая в себя, лежала в беспамятстве у изножья кровати.
— Дайте мне арбалет! — в панике закричал командир, осознав, что ближний бой против этого монстра равносилен самоубийству.
Один из солдат, оставшийся в коридоре, вскинул тяжелый самострел. Железный болт, способный пробить каменную кладку, был направлен прямо в широкую спину Боюаня, который в этот момент был занят двумя мечниками.
— Боюань, сзади! — крик сорвался с моих губ прежде, чем я успела осознать, что делаю.
Его реакция была нечеловеческой, мужчина не стал оборачиваться, звериный инстинкт и мое предупреждение слились воедино. Он резко ушел вниз, позволяя тяжелому болту со свистом пролететь над его головой.
Но траектория полета стрелы изменилась, и болт полетел прямо туда, где стояла я.
Время для меня на мгновение остановилось. Я видела темное оперение, вращающееся в воздухе, и понимала, что не успею увернуться.
Но Сунь Боюань успел.
Мужчина не мог блокировать стрелу мечом, так как был слишком далеко, поэтому сделал единственное, что мог. Находясь в неестественном положении, мой верный страж оттолкнулся от пола с такой силой, что деревянные доски под его сапогами разлетелись в щепки, и бросился наперерез.
Он закрыл меня собой.
Раздался глухой, отвратительный звук рвущейся плоти.
Тяжелый арбалетный болт вонзился ему в левое плечо, пробив плотную ткань и мышцы. Удар был такой силы, что Боюаня отбросило назад и он врезался в меня, впечатав мою спину в стену. Мы оба едва не осели на пол, но он устоял, упираясь здоровой рукой в деревянную панель над моей головой.
Его грудь судорожно вздымалась, я чувствовала, как по моей щеке скользнуло его горячее дыхание. Опустила взгляд и увидела окровавленный наконечник болта, торчащий из его спины — стрела прошла навылет. Горячая кровь пропитывала черные одежды моего стража и капала на мой шелк.
— Нет... — прошептала я, и мир вокруг начал меркнуть. Мой монстр был ранен из-за меня.
Боюань медленно поднял голову и наши глаза встретились. В его взгляде не было боли, была только ярость, от которой стыла кровь в жилах. То, что они посмели стрелять в мою сторону, стало последней каплей.
Мой верный страж медленно отстранился от меня, завел правую руку за спину, ухватился за окровавленный железный наконечник торчащего болта и одним резким, беспощадным движением выдернул стрелу из своего плеча.
Я не услышала ни единого стона, только утробное рычание.
Мой верный страж отбросил окровавленный болт на пол, кровь хлестала из раны, но он словно не замечал этого. Боюань перекрыл поток Ци к плечу, останавливая кровотечение усилием воли, а затем повернулся к оставшимся солдатам.
Командир гвардии попятился, выронив свой меч, его лицо побледнело. Он осознал, что они совершили роковую ошибку, и разозлили не человека, а разгневали бога резни.
Боюань растворился в воздухе, оставив после себя лишь смазанный черный силуэт, а уже в следующее мгновение материализовался прямо перед командиром. Его огромная рука сомкнулась на горле воина, поднимая его в воздух одной рукой.
Ноги командира судорожно задергались, он захрипел, хватаясь за пальцы Боюаня. Мой верный страж посмотрел ему в глаза, а затем медленно, с леденящим душу хладнокровием, сжал пальцы.
Раздался хруст ломающихся хрящей и позвонков, голова командира неестественно запрокинулась назад. Боюань брезгливо разжал пальцы, и безжизненное тело рухнуло в лужу собственной крови.
Оставшиеся солдаты, потеряв последние крупицы рассудка, с воплями бросились бежать в коридор.
Боюань не стал их преследовать. Он знал, что это лишь первый отряд. Снаружи, во дворе, слышались крики и топот десятков ног, сюда стягивались основные силы Яо Чэня.
Обернувшись, он подошел ко мне. Комната была залита кровью, повсюду лежали истерзанные тела, но мой телохранитель ступал осторожно, словно боялся испачкать меня одним своим видом. Рука пробитая болтом безвольно висела вдоль тела, черная ткань на плече промокла насквозь.
— Твоя рана... — потянулась к нему, мои руки дрожали так сильно, что я едва могла контролировать свои движения. Коснулась его плеча, и мои пальцы окрасились красным. — Боюань, ты истечешь кровью, ее нужно срочно остановить!
Мой верный страж перехватил мои дрожащие руки своей здоровой ладонью и прижал их к своей груди, туда, где бешено колотилось сердце, он лихорадочно изучали мое лицо, ища малейшие признаки страха и, возможного, отвращения.
Но я не отводила взгляд, продолжая смотреть на залитого кровью убийцу, и видела в нем единственное спасение.
Боюань тяжело выдохнул, убедившись, что я не боюсь его, а затем отпустил мои руки, наклонился и одним рывком сорвал с постели шелковое покрывало.
Он обернул его вокруг моих плеч, укрывая меня с головой, но не для того чтобы мне было теплее, а чтобы скрыть меня от чужих глаз. Мужчина не хотел, чтобы другие солдаты видели мое лицо и фигуру, не хотел, чтобы я смотрела на ту кровавую жатву, которую ему предстояло совершить за порогом.
Мужчина наклонился к моему уху, и тут я услышала его хриплый голос, в котором звучала несокрушимая воля.
— Не отходи от меня ни на шаг, Принцесса, смотри только на мою спину.
Я замерла, забыв, как дышать, смотрела на него открывая и закрывая рот, не зная как реагировать на происходящее. Казалось, что мир вокруг на долю секунды перестал существовать, вытесненный одним невозможным фактом: он заговорил.
— Ты... — прошептала дрожащим голосом, резко вскинув голову, пытаясь заглянуть ему в глаза из-под тяжелой ткани покрывала. — Ты можешь говорить?
Боюань не отстранился, в его темных глазах бушевал первобытный, смертоносный огонь.
— Всегда мог, — произнес он.
Его глубокий, рокочущий, с властной хрипотцой голос пробирал до самых костей. Это был голос безжалостного воина, а не сломленного пленника.
— Но почему... столько времени... — мои пальцы сами собой вцепились в его одежду. Разум отказывался верить в происходящее.
— Мое молчание было моим оружием, Принцесса, но сегодня оно нас не спасет, — его ладонь легла мне на затылок, жестко, но пугающе бережно прижимая к себе, в этом жесте не было ни капли прежней покорности, только абсолютный контроль. — Если хочешь выжить делай то, что я говорю. Поняла меня?
Я судорожно кивнула, кутаясь в покрывало.
Боюань подобрал свой меч. Раненой рукой он крепко обхватил меня за талию, прижимая к своему боку. Это было безумием — он лишал себя подвижности, становясь уязвимым, ограничивая свои маневры, но для него оставить меня хотя бы на расстоянии вытянутой руки было равносильно смерти.
Мы перешагнули через порог Павильона Одинокого Лотоса, оставляя Сяолин в относительной безопасности спальни, где ей вряд ли кто-то заинтересуется среди груды трупов.
Внутренний двор встретил нас хаосом.
Серый туман смешался с черным дымом. Запах горящего дерева и жареной плоти бил в ноздри. Прекрасный сад с плакучими ивами и прудом, где плавали парчовые карпы, был истоптан сапогами и залит кровью, повсюду валялись тела императорских гвардейцев и слуг, которые не успели спрятаться.
У парадных ворот павильона нас ждали.
Больше трех десятков солдат в черных доспехах семьи Яо перегородили выход. Впереди, верхом на вороном коне, возвышался помощник Министра.
Увидев нас, выходящих из дверей, он победно оскалился, но его улыбка исчезла, как только он разглядел фигуру Боюаня, покрытого кровью с ног до головы, и трупы своих лучших людей, устилающие порог.
— Взять девчонку! — рявкнул помощник, выхватывая меч. — А этого пса разрубить на куски! Господин щедро наградит того, кто принесет его голову!
Солдаты с боевым кличем бросились на нас, сомкнув щиты и выставив копья.
Мой верный страж лишь крепче прижал меня к себе. Его хватка была сильной, но не причиняла боли. Я спрятала лицо в складках его черной одежды на груди, зажмурившись.
Я не видела, что происходило, но прекрасно слышала.
Слышала лязг стали о сталь и жуткий, чавкающий звук разрубаемой плоти. Слышала крики боли, которые обрывались бульканьем крови в перерезанных глотках.
Боюань сражался как несокрушимый ураган. Мужчина не отступал ни на шаг, прорубая нам путь сквозь живую стену, используя свой меч не как изящное оружие, а как тяжелый тесак мясника. Каждый его взмах уносил жизнь, а каждый шаг вперед оставлял за собой искалеченные тела.
Меня бросало из стороны в сторону, но он держал меня так крепко, что ни одно оружие не могло пробиться сквозь его защиту. Мой телохранитель подставлял под удары свою спину и плечи, только бы оградить меня от смертоносной стали.
Горячая кровь врагов брызгала на шелковое покрывало, укрывающее меня. Я чувствовала ее запах и металлический вкус на губах. Мир сузился до стука сердца мужчины, бившегося прямо под моим ухом, и непрекращающегося звона мечей.
Мой верный страж был чудовищем, монстром из самых страшных легенд Девяти Провинций, но в этом кошмаре мой монстр был моим единственным ангелом-хранителем.
Внезапно раздалось истошное ржание лошади.
Боюань прорвался сквозь строй пехоты и одним сильным ударом перерубил передние ноги коня помощника Министра, животное рухнуло, придавив всадника.
Боюань наступил кованным сапогом на грудь помощника, пригвоздив его к земле.
— Где... он? — хрипло пророкотал Боюань.
Помощник, харкая кровью и глядя в глаза демона, обмочился от ужаса.
— Зал... Зал Небесной Гармонии! — прохрипел мужчина. — Они там... Министр и Наследный принц... Они принуждают министров подписать эдикт!
Боюань не стал тратить время на слова, с силой опустил сапог, ломая грудную клетку помощника, и шагнул вперед, прямо по его телу.
Путь к парадным воротам был свободен. Тридцать человек элитной гвардии Яо Чэня были уничтожены одним-единственным воином, который сражался с пробитым плечом и одной занятой рукой.
Мы вышли за пределы Внутреннего двора.
Дворец горел, но Боюань не искал пути к отступлению. Не искал потайных ходов, чтобы вывести меня из столицы.
Мой верный страж повернул в сторону площади Тайхэ, к Залу Небесной Гармонии.
Я приоткрыла глаза и посмотрела на его профиль снизу вверх. Челюсти мужчины были сжаты так сильно, что желваки казались высеченными из камня, а в глазах горела непреклонная, темная решимость.
— Боюань, — прошептала, цепляясь непослушными пальцами за его воротник. — Мы не сможем сбежать через центральную площадь. Там тысячи солдат.
Он остановился на секунду и опустил взгляд, встретившись с моими глазами. В его взгляде больше не было покорности или безумия, в нем была уверенность человека, который принял свое предназначение.
Телохранитель нежно провел здоровой рукой по моим волосам, растрепавшимся под покрывалом.
— Мы не убегаем, Принцесса, — голос прозвучал тихо. — Я сказал, что никто не наденет на тебя ошейник. Я вырву его сердце и брошу к твоим ногам.
Мое дыхание перехватило.
Он шел не спасать меня, а мстить, и все это ради меня. Мой верный страж собирался войти в самый центр мятежа, в тронный зал, где сидели узурпаторы в окружении тысячной армии, чтобы убить человека, посмевшего прислать мне золотую клетку.
И самое страшное заключалось в том, что глядя в его полные тьмы глаза, я верила, что у него это получится.
Я сильнее прижалась к груди мужчины, обхватив его за шею.
— Тогда идем, я буду смотреть на твою спину, мой страж, до самого конца.

----------

Глава 16

Глава 16
Небо над нашими головами стало багрово-черным от густого дыма. Величественные павильоны с изогнутыми крышами, крытыми золотистой черепицей, полыхали, как факелы. Огонь жадно сжигал роспись с киноварных колонн, а треск горящего кедра сливался с криками умирающих.
Я прятала лицо на груди Боюаня, укрытая тяжелым шелковым покрывалом, но даже сквозь ткань чувствовала невыносимый жар пожара.
Шаги Сунь Боюань были размеренными, тяжелыми и неотвратимыми, как поступь самого рока. Он не крался в тенях, не искал обходных путей, а шел прямо по центру широкой вымощенной белым камнем дороги, ведущей к мостам через реку Золотой Воды.
Раненой рукой он прижимал меня к себе, словно я была величайшим сокровищем Девяти Провинций, а в другой сжимал окровавленный меч. Кровь стекала по широкому лезвию, капая на безупречно белые плиты площади, оставляя за нами багровый след.
Мятежники семьи Яо были повсюду. Солдаты в черных доспехах добивали остатки верной Императору гвардии, сгоняли слуг в кучи и грабили сокровищницы.
Но стоило им заметить исполинскую фигуру, бредущую сквозь дым, как их торжествующие крики застревали в глотках.
— Это тот демон! — истошно завопил кто-то из командиров, указывая на нас окровавленным копьем. — Он убил помощника Министра! Взять его! Министр Яо обещал вес золота за девчонку!
Нас окружили, около полусотни солдат сомкнули кольцо, выставив вперед алебарды и копья. Их лица были искажены алчностью и страхом. Они видели, что Боюань ранен — рукав его черной одежды пропитался кровью, а ткань была разорвана там, где прошел арбалетный болт. Они думали, что раненый зверь — легкая добыча.
Но они сильно ошибались
Боюань остановился и посмотрел на меня. Сквозь щель в шелковом покрывале я видела его глаза. В них бушевал такой первобытный, ледяной мрак, что у меня перехватило дыхание. Он словно спрашивал разрешения спустить с цепи ту часть своей души, которую скрывал даже от меня.
Я едва заметно кивнула, крепче вцепившись пальцами в его воротник.
Его челюсти сжались и воздух на площади уплотнился до такой степени, что стало больно дышать.
Внутренняя Ци Боюаня, которую он годами копил и сдерживал, хлынула по его меридианам с ревом прорвавшейся плотины. Это не было светлой, праведной энергией мастеров благородных кланов. Это была Ци чистого разрушения — темная, тяжелая, пропитанная смертью и жаждой крови. Она вырвалась наружу невидимой ударной волной, сминая каменную пыль под его сапогами.
Лошади под командирами дико заржали, вставая на дыбы и сбрасывая всадников. Несколько солдат в первых рядах рухнули на колени, не выдержав чудовищного духовного давления, их из носа и ушей пошла кровь.
А затем Боюань ударил.
Мужчина не стал дожидаться, пока они нападут и бросился вперед с такой скоростью, что его фигура размылась в воздухе. Меч в его руке издал пронзительный, потусторонний вой, рассекая пространство.
Первый взмах — и три алебарды, выставленные вперед, разлетелись на куски вместе с руками тех, кто их держал, второй взмах — лезвие, напитанное темной Ци, прошло сквозь черные железные нагрудники так легко, словно это был тонкий шелк. Кровь брызнула фонтаном, окрашивая серый туман в багровые тона.
Я зажмурилась, меня мутило от звуков разрываемой плоти, от предсмертных хрипов и хруста костей, но сквозь весь этот ужас я чувствовала тепло его тела. Я чувствовала, как осторожно он двигается левой стороной, чтобы ни один мой волосок не пострадал, чтобы меня даже не тряхнуло от его смертоносных выпадов.
В какой-то момент тяжелое шелковое покрывало, укрывавшее меня, слегка сползло, обнажив мою босую ступню в белой шелковой туфельке.
Один из раненых солдат, ползущий по земле в луже собственной крови, поднял затуманенный болью взгляд и уставился на мою ногу.
Боюань заметил это краем глаза.
Его реакция была пугающе несоразмерной. Зверь внутри него, помешанный на мне, воспринял этот жалкий взгляд как смертельное оскорбление. Боюань мог бы просто перешагнуть через умирающего, но он остановился и опустил свой тяжелый кованый сапог прямо на лицо солдата, с тошнотворным хрустом вминая его череп в каменные плиты, превращая голову в кровавое месиво.
Затем он бережно, словно поправляя лепесток орхидеи, здоровой рукой натянул покрывало обратно на мою ногу, полностью скрывая меня от этого мира.
— Вы не имеете права смотреть на нее, — прорычал мой верный страж.
Солдаты начали убегать бросая оружие, они боялись безумного демона, которого невозможно было убить.
Мы пересекли площадь и подошли к мостам через Золотую Воду. За ними возвышалась трехуровневая мраморная терраса, на вершине которой стоял Зал Небесной Гармонии — самое большое и величественное здание Империи. Именно там решалась судьба трона, и туда направлялся мой верный страж.
Но нам преградила дорогу элитная гвардия под названием «Черная Черепаха», личные цепные псы Яо Чэня. Более сотни воинов в тяжелых доспехах, с арбалетами и гуаньдао, выстроились плотной стеной, перекрывая доступ к мраморным ступеням.
Боюань тяжело дышал, дыхание мужчины сбилось, а рубаха на спине намокла от пота и крови. Рана на плече, которую он заморозил своей Ци, начала открываться от чудовищного напряжения. По моей руке, прижатой к его боку, потекла теплая, липкая струйка.
Он остановился за Стеной Девяти Драконов — массивным барельефом, который на мгновение скрыл нас от глаз лучников.
— Боюань, стой, — прошептала, сбрасывая с головы покрывало.
Мой верный страж не хотел меня отпускать, его рука сжалась на моей талии, но я посмотрела ему прямо в глаза, и он подчинился, ослабив хватку ровно настолько, чтобы я могла повернуться к нему лицом.
Его губы были плотно сжаты, лицо побледнело от кровопотери, но в глазах горел тот же фанатичный огонь.
— Ты истекаешь кровью, — мой голос сорвался. Я видела, как багровая клякса на его плече расползается все шире.
Я не стала раздумывать. Дворцовый этикет, стыд, страх — все это сгорело в пламени мятежа. Я ухватилась за край своей нижней шелковой рубашки — тончайшего, драгоценного шелка, который касался моей голой кожи, и с силой рванула ткань. Раздался громкий треск. Я оторвала длинную, широкую полосу белого шелка.
Боюань судорожно сглотнул, глядя на то, как я рву на себе одежду ради него. В его глазах мелькнуло что-то похожее на благоговейный ужас. Для него я была божеством, а он — грязью под моими ногами, и то, что божество пачкает руки в его крови, разрушало его картину мира.
Я придвинулась вплотную, от него пахло железом и потом, но в этот момент для меня не было запаха роднее.
Я пропустила шелковую полосу под его подмышкой и туго перетянула рану на плече, мои пальцы испачкались в его крови. Когда я затягивала узел, мужчина тихо, сквозь зубы, зашипел от боли.
— Потерпи, — прошептала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Мой глупый, жестокий страж... Зачем ты идешь туда? Мы могли бы спрятаться, затеряться в дыму и сбежать из Дворца. Тебе не нужно умирать ради мести.
Я подняла руки и обхватила его лицо. Мои ладони, испачканные его кровью, легли на его покрытые шрамами щеки. Я смотрела прямо в его черные, как бездна, глаза.
Он замер, его дыхание на мгновение остановилось, а затем он поднял свою здоровую правую руку и накрыл мою ладонь своей.
В его взгляде была такая глубина, такая темная, невыразимая скорбь и любовь, что слова потеряли всякий смысл, а затем он медленно покачал головой.
Мой верный страж не мог отступить. Если бы мы просто сбежали, Яо Чэнь никогда бы не прекратил поиски. Семья Яо обладала неограниченной властью, они бы преследовали нас до края света, посылая наемников каждый день. Я бы никогда не смогла спать спокойно, и всю жизнь вздрагивала бы от каждого шороха, боясь, что за мной пришли, чтобы вернуть в золотую клетку.
Сунь Боюань знал это.
Одержимость мужчины не терпела полумер. Он не хотел для меня жизни в бегах, жизни загнанной лани, поэтому решил уничтожить саму угрозу. Мой верный страж хотел вырвать корень зла, чтобы я могла дышать свободно, даже если за эту свободу ему придется заплатить собственной жизнью.
Он прижался губами к моей ладони. Жестко, отчаянно, оставляя на моей коже кровавый след.
— Я уничтожу этот мир для тебя, — прорычал мой страж, а затем отстранился, взял шелковое покрывало и снова заботливо, почти нежно укрыл меня с головой.
Мы вышли из-за Стены Девяти Драконов.
Командир «Черной Черепахи» поднял руку.
— Арбалетчики, целься! — разнеслось над площадью.
Сотня тяжелых арбалетов с щелчком поднялись вверх, нацеленные прямо на нас.
Боюань не остановился, не ускорил шаг, а продолжал идти так же размеренно и неотвратимо, прижимая меня к своему боку. Его внутренняя Ци вспыхнула с новой, пугающей силой, она окутала нас обоих почти осязаемым черным куполом.
— Огонь!
Воздух наполнился треском спускаемых тетив. Сотня стальных болтов, способных пробить доспехи, устремились к нам смертоносным дождем.
Я инстинктивно сжалась в комок.
Но Боюань не дрогнул, взмахнул мечом и использовал древнюю, запретную технику — «Танец Тысячи Теней». Его меч превратился в сплошной серебряный щит из вращающейся стали.
Звон! Звон! Звон!
Арбалетные болты отскакивали от невидимой преграды, разлетаясь в щепки, те стрелы, что прорывались, вязли в плотной ауре его Ци, теряя силу своего удара и падали к нашим ногам.
Гвардейцы замерли. Они смотрели, как человек, истекающий кровью, идет сквозь смертоносный ливень, не получив ни единой царапины. Гвардейцы начали верить, что перед ними действительно божество смерти.
Когда мы достигли середины моста, Боюань перешел в наступление.
Он оттолкнулся от белого камня, и каменные перила моста треснули от высвобожденной энергии, а затем врезался в строй «Черной Черепахи» подобно метеориту.
Лязг стали оглушал.
Я чувствовала, как напрягаются мышцы Боюаня при каждом ударе. Он был ранен и истощен, но его вела вперед абсолютная, темная преданность. Он рубил щиты, ломал копья, втаптывал в мрамор лучших воинов Империи.
Кровь текла по ступеням рекой, белоснежный мрамор трехуровневой террасы Тайхэ, символизирующий чистоту Небесного Мандата, покрылся скользкой багровой коркой.
Они попытались ударить меня, один из гвардейцев, извиваясь на земле со вспоротым животом, выбросил вперед кинжал, целясь в край моего шелкового платья.
Боюань заметил это краем глаза, и не просто отбил удар, а наступил на руку солдата, дробя кости в пыль, а затем вонзил свой меч прямо в лицо гвардейца, проворачивая лезвие с особой жестокостью.
— Не позволю! — прохрипел он, вырывая меч из трупа.
Мы поднимались всё выше, ступень за ступенью, труп за трупом.
Боюань дышал со свистом, кровь из его левого плеча пропитала мою повязку насквозь и теперь капала на мрамор. Его шаги стали чуть тяжелее, движения потеряли легкость, но обрели нечто более страшное — неотвратимость лавины.
Когда мы достигли третьего, верхнего уровня террасы, перед нами остались лишь массивные, вырезанные из цельного дерева и обитые бронзой двери Зала Небесной Гармонии.
Охрана у дверей была мертва — их убили сами мятежники, когда захватывали Тронный Зал. За этими дверями скрывались те, кто разрушил мою жизнь. Мой брат-предатель и мой несостоявшийся муж, Министр Яо Чэнь.
Боюань остановился перед гигантскими створками и тяжело оперся на свой окровавленный меч, вонзив его острие в щель между мраморными плитами. Его грудь ходила ходуном, он медленно опустил левую руку, которой всё это время прижимал меня к себе.
Я сбросила шелковое покрывало. Мое платье было перепачкано чужой кровью, волосы растрепались, но я не чувствовала страха. Смотрела на двери Тронного Зала, и в моей груди разгоралась холодная, мстительная ярость, вскормленная аурой моего телохранителя.
Боюань повернулся ко мне.
Его лицо было бледным, как у мертвеца, шрамы выделялись багровыми рубцами. Мужчина тяжело дышал, глядя на меня. Он достиг цели, привел меня к сердцу мятежа.
Мой верный страж поднял свою израненную руку и вложил ее в мою, пальцы были липкими от крови, но я сжала их так крепко, как только могла.
За дверями слышались голоса.
— Подписывай указ, старый дурак! — донесся до нас искаженный гневом голос моего брата, Наследного принца Цзяня. — Или я прикажу вырезать всю твою семью до десятого колена!
А следом прозвучал мягкий, елейный голос Яо Чэня:
— Не стоит так горячиться, Ваше Величество, как только мои гвардейцы доставят сюда Пятую принцессу, мы отпразднуем рождение новой Империи...
Глаза Боюаня вспыхнули адским, черным огнем, как только он услышал голос Яо Чэня.
Зверь был готов к своему последнему броску.
Боюань вырвал меч из мрамора, отпустил мою руку и сделал шаг к бронзовым створкам.
Поднял ногу и сокрушительным ударом, вложив в него всю свою чудовищную Ци и ненависть, ударил в центр двустворчатых дверей.
БААААХ!
Массивные бронзовые петли треснули, огромные двери сорвались с креплений и с оглушительным грохотом рухнули внутрь Тронного Зала, поднимая облако пыли.
Свет пожара ворвался в Зал Небесной Гармонии, освещая залитую кровью фигуру моего ручного демона.
Министры, прижатые к колоннам, Наследный принц на ступенях трона и Министр Яо Чэнь, стоявший в центре с указом в руках — с ужасом смотрели на изрезанного, истекающего кровью гиганта и на меня, бесстрастно стоящую за его широкой спиной.
Сунь Боюань перешагнул через двери.
Настало время мести.

----------

Глава 17

Глава 17
Пыль, поднятая рухнувшими бронзовыми створками, медленно оседала в лучах тревожного, серого света, проникающего снаружи.
Зал Небесной Гармонии — сердце Империи Лян, место, где вершились судьбы миллионов, предстал перед моими глазами искаженной, чудовищной пародией на самого себя. Запах тысячелетних благовоний смешался с густым, медным смрадом свежей крови и желчи.
Мой взгляд метнулся к возвышению в центре зала, к Трону Дракона.
У подножия нефритовых ступеней, раскинув руки в расшитых золотом одеждах, лежал мой отец, Император Девяти Провинций. Его лицо было искажено предсмертной мукой. Из его груди торчала рукоять кинжала с фамильным гербом Благородной супруги Вэй.
Я не почувствовала ни слез, ни разрывающей боли. Мое сердце, казалось, заледенело. В этом Дворце любовь была редкостью, а привязанность — слабостью. Отец продал меня садисту ради призрачного покоя, и этот же покой убил его самого.
На самом троне, попирая ногами священные символы власти, сидел мой сводный брат Лян Цзянь. На его плечи был накинут Императорский желтый халат, явно снятый с плеч еще живого отца — на подоле виднелись темные пятна крови. Лицо Цзяня было бледным, покрытым испариной безумия и вседозволенности.
А у подножия трона, сжимая в руках свиток с поддельным эдиктом, стоял Министр Яо Чэнь, мой так называемый жених.
Его личная элитная гвардия — около сорока человек в тяжелых, украшенных чеканкой доспехах, кольцом окружала возвышение. На полу у колонн жались перепуганные министры, которых согнали сюда, чтобы заставить признать нового узурпатора.
Когда бронзовые двери с грохотом рухнули внутрь, все звуки в зале оборвались.
Цзянь вздрогнул, едва не выронив из рук нефритовую печать. Яо Чэнь резко обернулся. Его глаза расширились от шока, когда он увидел, кто именно разрушил вход в самую охраняемую цитадель Империи.
Сунь Боюань перешагнул через искореженную бронзу.
Он был страшен. С ног до головы покрытый чужой и своей кровью, с пробитым левым плечом, на котором алела моя наскоро повязанная шелковая лента. Его темные волосы спутались, шрамы на лице казались черными провалами, в руке он сжимал дао, с которого на полированный пол со стуком капала кровь.
— Ты... — прохрипел Цзянь, вскакивая с трона. Его голос сорвался на визг. — Как это животное прошло через площадь?! Где генерал Ли?! Где охрана террасы?!
— Охрана мертва, Ваше Величество, — процедил Яо Чэнь. Его лицо исказилось от ярости, но в уголках глаз затаился страх. Он посмотрел на меня, и его губы скривились в омерзительной ухмылке. — Принцесса Цзинъи. Какая... преданность. Вы привели своего цепного пса прямо на бойню.
Яо Чэнь взмахнул рукой, обращаясь к своим гвардейцам.
— Убить раба! Девчонку взять живой, она нужна мне для закрепления союза!
Но Боюань не стал ждать, пока они нападут.
Одним мощным движением он отшвырнул тяжелый бронзовый засов, валявшийся на полу, и, вложив в удар всю свою нечеловеческую силу, вогнал его между обломками дверных петель и каменным косяком, заклинив проход.
Он запер нас внутри, вместе с ними.
Зверь захлопнул ловушку, чтобы ни одна из его жертв не смогла сбежать.
Мужчина повернул голову ко мне, всего на долю секунды. Его взгляд, лихорадочно-темный и собственнический, скользнул по моему лицу.
Стой здесь. Не смотри.
Затем он развернулся к Трону Дракона.
Воздух в Зале Небесной Гармонии сгустился до такой степени, что пламя свечей в огромных бронзовых подсвечниках пригнулось к фитилям, словно лишенное кислорода. Внутренняя Ци Боюаня, мрачная, давящая и абсолютно безжалостная, затопила пространство.
Гвардейцы Яо Чэня с боевым кличем бросились вперед. Их алебарды и гуаньдао сверкали в полумраке.
Боюань встретил их как стихийное бедствие.
Первый удар его тяжелого меча рассек сразу двоих воинов, разрубив их доспехи от плеча до пояса. Звук ломающихся ребер и рвущейся плоти эхом отразился от высокого, расписанного драконами потолка.
Боюань двигался с гипнотической грацией. Он не замечал своей раны, боль для него давно перестала существовать — она была лишь топливом, разжигающим его ярость. Мужчина был одержим одной-единственной целью: стереть в порошок каждого, кто посмел угрожать мне.
Я стояла у входа, прижимаясь ледяными ладонями к стене. Мое дыхание стало прерывистым.
Элитные гвардейцы падали один за другим. Они пытались взять его в кольцо, кололи копьями, били мечами, но Боюань был неуязвим. Его Ци создавала непробиваемый панцирь вокруг его тела. Когда один из солдат чудом увернулся от его дао и попытался вонзить кинжал ему в бок, Боюань даже не стал уклоняться, он просто перехватил руку нападавшего своей израненной рукой и сжал ее с такой силой, что кости вылезли через кожу. Солдат закричал, но Боюань оборвал его крик, раздробив ему череп рукоятью своего меча.
Кровь заливала киноварные колонны. Дорогие шелковые ковры хлюпали под сапогами моего стража. Он не просто убивал, а уничтожал их с показательной, неистовой жестокостью. Он мстил за каждую слезу, которую я пролила, за каждый час моего страха.
Министры, сбившиеся в кучу, рыдали, закрывая головы руками, моля богов о пощаде.
Спустя, казалось, целую вечность, хотя прошло не больше четверти часа, звон стали прекратился.
Сорок лучших воинов Министра Яо были мертвы, они лежали у подножия нефритовых ступеней растерзанными грудами мяса.
Сунь Боюань стоял посреди этого кровавого озера. Он тяжело и хрипло дышал, грудь ходила ходуном. Кровь стекала по его лицу, заливая глаза, капала с подбородка и кончиков пальцев. Он был страшен и одновременно прекрасен в своем чудовищном, неземном гневе.
На возвышении остались только двое. Лян Цзянь и Яо Чэнь.
Цзянь попятился, споткнувшись о край Императорского халата, и с жалким визгом рухнул на ступени.
— Не подходи! — завизжал мой брат, выставляя перед собой трясущиеся руки. — Я Император! Я Сын Неба! Стража! Убейте его!
Но убивать было некому.
Боюань начал медленно подниматься по нефритовым ступеням. Звук его тяжелых, влажных от крови шагов был единственным звуком в огромном зале. Шлеп. Шлеп. Яо Чэнь оказался трусом, осознав, что его армия уничтожена, он попытался юркнуть за колонну, чтобы сбежать через заднюю дверь для евнухов.
Боюань не удостоил его даже взглядом, просто метнул свой тяжелый дао.
Меч со свистом рассек воздух и вонзился Яо Чэню в правое бедро, пробив его насквозь и пригвоздив ублюдка к деревянной панели стены.
Яо Чэнь взвыл, забившись как приколотая булавкой бабочка, его руки тщетно пытались вырвать лезвие из плоти.
Боюань не остановился и подошел к Цзяню. Мой брат, человек, подаривший мне раба ради забавы, человек, убивший собственного отца, теперь рыдал у ног этого самого раба.
— Цзинъи! — завопил Цзянь, увидев меня у входа. — Сестра! Прикажи своей собаке остановиться! Я пощажу тебя! Я дам тебе всё! Только прикажи ему!
Я стояла неподвижно. В моих глазах не было ни капли жалости. Я вспомнила мертвую птицу со сломанными крыльями в золотой клетке. Я вспомнила яд в чашке чая.
— Мой пес не слушает приказов, брат, — мой голос эхом разнесся по залу, холодный и безжалостный. — Он слушает только свое сердце.
Боюань посмотрел на Цзяня. Огромная, покрытая запекшейся кровью рука опустилась на макушку узурпатора, пальцы сжались на его черепе.
Цзянь закричал, но крик прекратился, когда Боюань без малейшего усилия провернул руку. Раздался громкий хруст, тело моего брата обмякло и скатилось по нефритовым ступеням, остановившись у ног мертвого отца. Династия пала.
Остался только один.
Боюань медленно спустился к стене, где корчился от боли Яо Чэнь.
Министр, садист, любивший мучить беззащитных женщин, теперь сам оказался в роли жертвы. Его лицо посинело, на губах выступила пена.
— Ты... ты не понимаешь, что наделал, — прохрипел Яо Чэнь, глядя на надвигающегося демона. — Моя армия... она всё еще в городе... Они убьют вас...
Боюань подошел вплотную и вырвал свой меч из бедра Яо Чэня. Министр истошно завопил, кровь хлынула на пол.
Но Боюань не стал убивать его быстро. Этого человека он ненавидел больше всех на свете. Этот человек смел смотреть на меня, смел присылать мне ошейник, смел думать, что может коснуться моей кожи.
Боюань ухватил Яо Чэня за правую руку, которой он тянулся ко мне в Саду Радости.
Один взмах меча, и рука Министра упала на пол.
Яо Чэнь зашелся в диком, нечеловеческом визге.
Боюань хладнокровно, словно мясник на рынке, поднял руку Яо Чэня. Второй взмах, вторая рука присоединилась к первой.
Затем он вонзил меч в грудь Министра, но не в сердце, а в легкое, чтобы тот задыхался собственной кровью, умирая долго и мучительно. Яо Чэнь сполз по стене, издавая влажные, булькающие звуки, пока его глаза окончательно не остекленели.
Всё было кончено.
Зал Небесной Гармонии погрузился в тишину. Министры в углах потеряли сознание от ужаса. Повсюду лежали истерзанные тела, реки крови текли по узорам на полу, заливая золотых драконов.
В самом центре этого безумия, среди расчлененных трупов и запаха смерти, стоял Сунь Боюань.
Он разжал пальцы и тяжелый меч-дао с лязгом упал на окровавленный мрамор.
Его плечи опустились, внутренняя Ци, поддерживавшая его всё это время, начала угасать, оставляя после себя чудовищную усталость и боль от ран. Но он не упал.
Мужчина медленно повернулся и посмотрел на меня.
Я стояла у дверей, не в силах пошевелиться. Меня трясло. Не от страха перед мертвецами, а от того невероятного, невозможного осознания, что этот человек ради меня только что стер с лица земли правящую верхушку Империи. Он вырезал их всех, как свиней на бойне, не задумываясь о последствиях.
Он пошел ко мне.
С каждым его шагом мое сердце билось всё быстрее. Он ступал по крови, оставляя за собой красные следы. Его лицо было бледным, искаженным шрамами и усталостью, но глаза горели темным, собственническим, фанатичным пламенем. Пламенем, которое сожгло весь мой мир.
Боюань подошел ко мне вплотную. Я чувствовала исходящий от него жар. Запах крови и полыни окутал меня, отрезая от остального зала.
Он не стал обнимать меня, не посмел испачкать. Мужчина просто навис надо мной, загораживая своей огромной фигурой весь этот кровавый ад. Его тяжелый, немигающий взгляд изучал мое лицо, искал в нем отвращение, осуждение.
Но я смотрела на него снизу вверх, и мои губы дрожали. Мой ручной пес оказался волком, проглотившим луну. Я больше не была принцессой Лян Цзинъи. У меня не осталось семьи, не осталось Империи. Остался только он.
— Кто ты? — этот вопрос вырвался из моей груди хриплым, жалким шепотом. Я спрашивала не о его имени. Я спрашивала о том, что за древнее божество разрушения я приютила в своем павильоне.
Боюань замер.
Его грудная клетка судорожно вздымалась, он смотрел на мои дрожащие губы. В его глазах что-то сломалось. Последняя печать, которую он наложил на себя много лет назад, рухнула под тяжестью того, что он совершил ради меня.
Мужчина поднял свою израненную, дрожащую руку. Его пальцы, перемазанные в чужой крови, осторожно, едва касаясь, скользнули по моей щеке.
Затем он медленно открыл рот.
— Я тот, кто убил их всех, чтобы ты смотрела только на меня, — произнес он.
Его пальцы на моей щеке дрогнули, а глаза вспыхнули такой невыносимой, удушающей любовью и одержимостью, что я почувствовала, как земля уходит из-под ног.
Он склонился еще ниже, так, что его губы почти коснулись моего уха. И его хриплый голос, пропитанный кровью и безумием, прошептал:
— Не бойся, Принцесса. Я немой только для других. Для тебя я буду кричать.
Эти слова разрушили последние остатки моего мира. Я стояла в центре золотого зала, усеянного трупами, вдыхая запах смерти, и понимала одну страшную, неизбежную истину.
Мой защитник-монстр спас меня из золотой клетки Императора лишь для того, чтобы запереть в своей собственной. Я больше не была свободна. Я стала пленницей его больной, всепоглощающей страсти, выкованной в крови и пепле.
И, глядя в бездну его черных глаз, я поняла, что больше никогда не захочу из нее выбираться.

----------

Глава 18

Глава 18
«Для тебя я буду кричать».
Мои пальцы, перепачканные его кровью, всё ещё лежали на его щеке. Я инстинктивно скользнула ладонями ниже, к его горлу, туда, где бился пульс.
Я смотрела в его черные, как безлунная ночь, глаза и задыхалась.
Вокруг нас лежал в руинах мой прежний мир. Мой отец, Небесный Владыка, был мертв. Мой брат, предатель и узурпатор, лежал со сломанной шеей. Жестокий садист Яо Чэнь истекал кровью без обеих рук. Династия Лян погибла из-за собственной алчности. А в центре этого кровавого озера стоял изувеченный раб, который только что возложил к моим ногам целую Империю.
Внезапно со стороны площади послышался многоголосый гул, топот тысяч ног и лязг металла.
В выломанный проем Тронного Зала ворвался серый свет и густой дым. На пороге появились гвардейцы Императорской Армии в красных доспехах. Они остались верны короне и всё это время сражались с мятежниками семьи Яо во Внешнем дворе. Впереди, сжимая окровавленную гуаньдао, тяжело дышал генерал Ли — старый, седой воин, преданный моему отцу до последней капли крови.
Генерал Ли ворвался в зал с криком: «Защитить Небесного Владыку!», но его крик оборвался на полуслове.
Отряд из сотни лучших воинов Империи замер на пороге, парализованный открывшейся перед ними картиной. Они опоздали. Зал Небесной Гармонии превратился в бойню. Генерал Ли переводил ошарашенный взгляд с трупов гвардейцев Яо на мертвого Императора у подножия трона, затем на свернутую шею Наследного принца.
И, наконец, его взгляд остановился на нас.
На гиганте в пропитанных кровью черных одеждах, с пробитым плечом, который одной рукой прижимал к себе Пятую принцессу, а второй — всё ещё сжимал рукоять дао, с которого капала кровь.
— Ваше... Ваше Высочество? — хрипло выдохнул генерал Ли, не в силах поверить своим глазам, его гуаньдао дрогнула. — Что здесь... Кто это сделал?!
Солдаты позади него начали поднимать арбалеты и копья, инстинктивно реагируя на фигуру Боюаня, от которого исходила почти осязаемая аура смерти.
Мое сердце пропустило удар. Боюань был истощен, его внутренняя Ци была на исходе, рана от арбалетного болта всё ещё кровоточила под моей шелковой повязкой. Если генерал Ли отдаст приказ атаковать, Боюань вступит в бой. Он убьет многих, но в конечном итоге они задавят его числом.
Я открыла рот, чтобы приказать генералу опустить оружие, чтобы сказать, что этот человек спас меня от узурпаторов.
Но Сунь Боюань опередил меня.
Мужчина не стал прятаться за моим статусом, он медленно убрал руку с моей талии и сделал шаг вперед, заслоняя меня своей широкой, израненной спиной.
Он поднял голову, в его глазах больше не было ни капли той покорности, которую он демонстрировал, будучи моим телохранителем. Это был взгляд истинного правителя. Взгляд хищника, который только что отвоевал свою территорию и теперь готов перегрызть глотку любому, кто осмелится на неё ступить.
— Они мертвы, — произнес он низким, рокочущим голосом.
Генерал Ли отшатнулся, словно от физического удара. Солдаты в ужасе переглянулись. Никто из них никогда не слышал, чтобы раб говорил, да ещё и с такой подавляющей властностью. То, как он проецировал свой голос, выдавало в нем мастера высочайшего уровня.
— Семья Яо подняла мятеж, — продолжил Боюань. — Наследный принц убил Императора, и я убил их всех.
В зале повисла тишина, нарушаемая лишь треском пожаров снаружи. Никто не смел вздохнуть. Боюань не оправдывался, он констатировал факт. Мужчина признавал себя палачом правящей династии прямо в лицо главнокомандующему Императорской армией.
— Ты... ты грязный раб! — генерал Ли побагровел от ярости, осознав масштабы катастрофы. Империя осталась без правителя. — Ты посмел пролить священную кровь Небесного Владыки?! Взять его! Изрубить на куски!
Солдаты дернулись вперед.
Воздух в зале мгновенно заледенел.
Боюань не поднял меч, он лишь немного согнул колени и высвободил остатки своей убийственной ауры. Но пугало не это, а то, как он посмотрел на генерала Ли. В этом взгляде читалось обещание:
«Вы можете убить меня. Но прежде чем я упаду, я вырву твое сердце, генерал, и заберу с собой в ад половину твоих людей» .
Гвардейцы инстинктивно остановились, столкнувшись с этой стеной черной Ци. Они были храбрыми воинами, но они не были самоубийцами. Они видели, что этот демон сделал с элитой семьи Яо. Зал был усеян доказательствами его непобедимости.
— Стой! — мой крик разорвал напряжение. Я вышла из-за спины Боюаня, отбросив окровавленное шелковое покрывало.
Мое платье было перепачкано, на шее и лице виднелись следы сажи и крови, но моя спина была прямой, во мне говорила кровь Императоров Лян.
— Генерал Ли! — мой голос звенел сталью, которой я научилась у своего стража. — Наследный принц совершил цареубийство и продал Империю семье Яо! Если бы не этот человек, я была бы уже мертва, а трон перешел бы в руки узурпаторов! Он действовал по моему приказу!
Это была ложь. Боюань никогда не подчинялся моим приказам, если они противоречили его инстинктам, но мне нужно было дать генералу Ли повод сохранить лицо и не отдавать самоубийственный приказ.
Генерал Ли замер. Логика боролась в нем с военной выучкой. Пятая принцесса Лян Цзинъи осталась единственным живым представителем правящей ветви прямого наследования, находящимся в столице. Если он убьет её защитника, а затем и её саму — он погрузит Империю в пучину междоусобиц на долгие десятилетия.
— Ваше Высочество... — хрипло произнес генерал, опуская гуаньдао. — Дворец в огне. Мятежники семьи Яо еще сопротивляются во Внешнем дворе. Что вы прикажете?
Я посмотрела на Боюаня.
Его плечи опустились, как только угроза миновала, как только генерал Ли опустил оружие, чудовищное напряжение, державшее моего стража на ногах, начало спадать. Он покачнулся, меч-дао с глухим стуком выпал из его ослабевших пальцев.
Я бросилась к нему, не заботясь о том, как это выглядит со стороны. Я подхватила его под здоровую руку, принимая на себя часть его огромного веса. Мужчина был горячим, как раскаленная печь, рана на плече кровоточила всё сильнее.
— Подавите мятеж, генерал Ли, — приказала я, не сводя глаз с бледного лица Боюаня. — Убейте каждого, кто носит цвета семьи Яо. А нам... нам нужно безопасное место. Павильон Одинокого Лотоса разрушен.
Генерал Ли кивнул, его лицо стало суровым.
— Дворец Небесной Чистоты сгорел, но Башня Затаившегося Дракона на северной скале не тронута. Это старая зимняя резиденция Императора, к ней ведет только один подвесной мост. Там вы будете в абсолютной безопасности, Ваше Высочество. Я выставлю лучшую охрану у подножия, ни одна живая душа не пройдет туда без вашего позволения.
Башня Затаившегося Дракона. Я знала это место. Высокая, неприступная цитадель из черного камня, нависающая над обрывом. Мой отец использовал её для медитаций и тайных встреч. Там не было лишних слуг, не было переходов и тайных коридоров. Это была идеальная крепость.
— Мы идем туда, — сказала я.
Боюань с трудом перевел дыхание. Он посмотрел на солдат, затем на генерала Ли. В его глазах вспыхнуло мрачное, торжествующее пламя. Он понял, что именно предложил генерал. Крепость с одним входом. Идеальное убежище, идеальная клетка.
Он не позволил гвардейцам помочь себе. Когда двое солдат попытались приблизиться, чтобы взять его под руки, Боюань издал такое глухое, утробное рычание, что они в ужасе отпрянули.
Мужчина опирался только на меня.
Путь к Башне Затаившегося Дракона казался бесконечным. Мы шли сквозь дым и пепел, поднимаясь по крутым каменным ступеням, вырубленным прямо в скале. Ветер с севера приносил прохладу, но она не могла остудить жар, исходивший от тела моего стража.
С каждым шагом он становился всё тяжелее. Я чувствовала, как его кровь пропитывает мое шелковое платье, приклеивая ткань к коже. Мои мышцы горели от напряжения, но я упрямо тащила его вверх. Я не отдам его смерти, не после того, что он сделал для меня.
Когда мы пересекли подвесной мост, раскачивающийся над пропастью, генерал Ли и его гвардейцы остались на той стороне.
— Охраняйте мост! — приказала я, оборачиваясь. — Пришлите лекаря и припасы. Но лекарь должен оставить всё у дверей и уйти. Никто не смеет входить внутрь.
Я знала, что Боюань убьет любого чужака, который попытается к нему прикоснуться, даже если это будет Императорский целитель.
Мы вошли в Башню.
Внутри было прохладно и тихо. Толстые каменные стены из черного базальта полностью отсекали звуки горящего Запретного Дворца. Воздух здесь пах старой бумагой, сандалом и горным снегом. Это место было пропитано одиночеством и властью.
Как только тяжелые, окованные железом двери Башни закрылись за нами, Боюань отстранился от меня.
Он пошатнулся, его здоровая рука потянулась к массивному железному засову на двери. Засову, который был настолько тяжелым, что его обычно закрывали двое евнухов.
Боюань сдвинул его одной рукой.
КЛАЦ.
Только после этого, убедившись, что внешний мир окончательно отрезан, Боюань позволил себе сдаться. Его колени подогнулись, и он рухнул на каменный пол, покрытый шкурами снежных барсов.
— Боюань! — я бросилась к нему, падая на колени рядом с его огромным, неподвижным телом.
Его глаза были полузакрыты, дыхание стало поверхностным и частым. Он потерял слишком много крови.
В Башне было всё необходимое — отец всегда держал здесь запасы чистой воды, бинтов и редких лекарственных трав на случай отравления или осады. Я метнулась к резным шкафам из темного дерева. Мои руки тряслись, когда я доставала медный таз, кувшины с водой, порошок из женьшеня для поддержания сил и мазь на основе паучьей лилии, останавливающую кровотечение.
Я вернулась к нему.
Мне нужно было снять с него одежду. Мои пальцы, испачканные в крови, судорожно развязывали узлы на его черной рубахе. Ткань присохла к ранам, и мне пришлось использовать небольшой нож для резки бумаги, который я нашла на столе отца, чтобы разрезать плотный хлопок.
Когда я обнажила его торс, у меня перехватило дыхание. Не от ужаса перед раной на плече, хотя арбалетный болт вырвал изрядный кусок плоти, пройдя навылет, а от того, что я увидела на его теле.
В малой купальне, в день нашего знакомства, я видела старые шрамы. Следы от кнута, клейма, порезы мечей, но сегодня его тело было покрыто свежими, кровоточащими ранами, полученными в бою на площади Тайхэ. Его грудь, бока, предплечья были исполосованы скользящими ударами копий и алебард. Мужчина не был неуязвим, он принимал эти удары на себя, пропуская их вскользь, только для того, чтобы ни одно лезвие не достигло меня.
Каждая рана на его теле была моей сохраненной жизнью.
Я сглотнула слезы, подступающие к горлу. Я должна была быть сильной, сейчас не время для слабости.
Я промывала его раны холодной водой, стирая грязь, сажу и чужую кровь. Когда я коснулась раны на левом плече, он глухо застонал и его мышцы инстинктивно дернулись.
— Тише, мой смелый страж. Тише, — шептала я, нанося жгучую лечебную мазь прямо в открытую плоть. — Я здесь, никто больше не причинит тебе боли.
Я туго перебинтовывала его плечо и грудь длинными полосами чистого хлопка. Мои движения были быстрыми и точными. Страх за его жизнь вытеснил все остальные эмоции. Я забыла о том, что я принцесса, а он убийца. Я видела перед собой лишь человека, который стал для меня всем.
Спустя два часа изнурительной работы, когда на улице уже сгустились сумерки, я без сил опустилась на пол рядом с ним.
Раны были обработаны, кровотечение остановлено. Боюань лежал на шкурах, его грудь мерно вздымалась под белоснежными бинтами. Жар начал спадать.
Я сидела, прислонившись спиной к основанию массивной нефритовой колонны, и смотрела на его спокойное лицо. Во сне, когда его черные, поглощающие свет глаза были закрыты, он казался почти нормальным. Шрамы на щеке не выглядели такими пугающими. Он был просто израненным, невероятно уставшим мужчиной.
Но я знала правду.
Я обвела взглядом просторный круглый зал Башни Затаившегося Дракона. Высокие, узкие окна-бойницы, сквозь которые виднелось лишь чернеющее небо. Массивная дверь запертая железным засовом. Никаких слуг и придворных интриг.
Я поняла, что мужчина не хотел захватывать трон Империи для себя. Власть над Девятью Провинциями была ему отвратительна. Он уничтожил Императора, Наследного принца и Министра Яо не ради короны, а ради того, чтобы выжечь саму возможность угрозы.
Он привел меня сюда, в эту неприступную цитадель на краю обрыва, потому что это было единственное место в мире, которое он мог полностью контролировать. Он запер дверь изнутри, отделив нас от всего остального человечества. Генерал Ли и его армия остались снаружи — они будут охранять мост, думая, что защищают последнюю наследницу династии, но на самом деле они стали стражниками моей клетки.
Мой ручной монстр создал идеальную пустоту, в которой существовали только он и я.
Я не была спасена, я была похищена. Похищена тем, кто добровольно истекал кровью у моих ног.
Я услышала глубокий вдох.
Боюань открыл глаза, морок бессознательного состояния отступил. Его взгляд, всё ещё мутный от боли и кровопотери, мгновенно заметался по залу, ища меня.
Увидев, что я сижу рядом, на расстоянии вытянутой руки, он шумно выдохнул. Его здоровые пальцы скребнули по каменному полу, он попытался приподняться.
— Лежи, — строго сказала я, подаваясь вперед и кладя ладонь на его здоровую грудь, удерживая его на месте. — Ты потерял слишком много крови, тебе нельзя двигаться.
Мужчина подчинился, но его рука медленно поднялась и накрыла мою ладонь. Его пальцы, горячие и мозолистые, переплелись с моими.
Он смотрел на меня. В полумраке Башни, освещаемой лишь неверным светом луны из окон-бойниц, его глаза казались двумя безднами, в которых тонули все мои страхи и надежды.
В его взгляде не было вины за то, что он сделал. Не было раскаяния за кровь моей семьи. Там была лишь темная, торжествующая одержимость.
Он провел большим пальцем по моему запястью, нащупывая пульс. Убеждаясь, что я жива, что я здесь, что я никуда не исчезну.
Затем он заговорил.
Его голос был ещё слабее, чем в Тронном Зале, но он вибрировал в тишине башни, заполняя её собой целиком. Хриплый, собственнический шепот, от которого у меня по коже побежали мурашки.
— Никто не войдет сюда, — произнес он, не сводя с меня глаз. — И ты никогда не выйдешь отсюда, Принцесса.
Мужчина не спрашивал моего согласия, а констатировал факт. Он построил эту золотую клетку из трупов и крови, и теперь он был её полноправным хозяином.
Я смотрела в глаза своего убийцы, своего спасителя, своего тюремщика. Мое сердце забилось быстрее, но не от страха, а от чего-то гораздо более темного, пугающего и глубокого.
Я медленно наклонилась и прижалась губами к его горячему, испариной покрытому лбу.
— Я знаю, Боюань, — прошептала в ответ. — Я знаю.

----------

Глава 19

Глава 19
Время в Башне Затаившегося Дракона текло иначе. Здесь не было ни солнечных часов, ни переклички ночных дозорных, ни звона колоколов, отмеряющих шичэни. Был лишь завывающий в узких окнах-бойницах северный ветер да мерное, тяжелое дыхание мужчины, ставшего моим единственным миром.
Прошло три дня с тех пор, как тяжелый железный засов отрезал нас от пылающей Империи.
Генерал Ли сдержал слово, его люди разбили лагерь у подножия скалы, за подвесным мостом. Каждое утро они оставляли у тяжелых дверей башни корзины с пресной водой, лепешками, рисом и чистыми бинтами, после чего поспешно удалялись. Они боялись приближаться. Демон, вырезавший элиту семьи Яо, внушал им ужас больший, чем гнев новых правителей, кем бы они ни были.
За эти три дня я увидела чудо, неподвластное обычным лекарям.
Сунь Боюань исцелялся с пугающей скоростью. Рана от арбалетного болта, которая убила бы обычного человека воспалением и горячкой, затянулась плотной багровой коркой уже на вторые сутки. Его внутренняя Ци, больше не сдерживаемая печатями рабства, циркулировала по меридианам с невероятной мощью, восстанавливая разорванную плоть.
Но изменилось не только его тело, а сам воздух вокруг него.
Раньше, даже убивая ради меня, мужчина сохранял тень покорности. Он опускал глаза и ждал моего разрешения, он стоял у дверей, как верный цепной пес. Теперь цепь исчезла.
В тесном, изолированном пространстве Башни он больше не был рабом, а стал хозяином.
Я чувствовала это в каждом его взгляде. Когда я передвигалась по круглому залу, перебирая старые свитки отца или расставляя плошки с едой на низком столике, его черные глаза неотрывно следили за мной. В них больше не было робкого благоговения. Это был тяжелый, собственнический, давящий взгляд хищника, который запер свою добычу в логове и теперь неспешно изучает её перед тем, как поглотить.
Наступила четвертая ночь.
Воздух в Башне остыл, пропитавшись горным холодом. В центре зала, в бронзовой чаше, глухо потрескивали угли — я разожгла небольшой огонь, чтобы согреть воду.
Я устала. Мое шелковое платье, некогда прекрасное, было безнадежно испорчено чужой кровью и сажей, и я сменила его на простые нижние одежды из тонкого, жемчужно-белого шелка, которые нашла в старых сундуках. Ткань струилась по телу, почти не скрывая изгибов, но мне было не до стыда, в этом изолированном мире стыд потерял всякий смысл.
Боюань сидел на горе из шкур снежных барсов, брошенных у дальней стены. Он был без рубахи, на мужчине были только темные хлопковые штаны. Его могучий, исполосованный старыми и новыми шрамами торс блестел в тусклом свете углей. Он опирался спиной о холодный базальт стены, вытянув длинные ноги, и молча наблюдал за тем, как я наливаю теплую воду в медный таз.
Я взяла кусок чистой ткани, намочила его и провела по своей шее, смывая въевшуюся пыль, тонкий шелк моей рубашки намок, прилипнув к ключицам.
Пространство между нами внезапно натянулось до предела, зазвенев, как перетянутая струна гуциня.
Я спиной почувствовала, как изменилось его дыхание. Оно стало глубже, медленнее.
Шорох. Он поднялся со шкур.
Мои руки с влажной тканью замерли. Я не обернулась, но слух обострился до предела. Его босые ноги ступали по каменному полу абсолютно бесшумно, но я ощущала приближение его чудовищной ауры. Жар его тела окутал меня со спины прежде, чем он успел коснуться меня.
Мужчина остановился так близко, что я почувствовала, как его широкая грудь едва заметно касается моих лопаток при каждом вдохе.
— Вода... быстро остывает, — мой голос дрогнул, выдавая волнение, охватившее меня.
Боюань не ответил, вместо этого его огромная, покрытая грубыми мозолями рука медленно легла на мою талию.
Я судорожно выдохнула, выпустив влажную ткань в таз, медная посудина тихо звякнула.
Его пальцы сжались на моем животе сквозь тонкий шелк. Хватка была жесткой и властной. Он притянул меня к себе, вжимая мою спину в свой твердый, как гранит, торс. Я почувствовала каждый бугорок его шрамов сквозь свою тонкую одежду. И я почувствовала нечто иное — откровенное, твердое, пульсирующее доказательство его мужского голода, прижавшееся к моим бедрам.
— Ты дрожишь, — его голос прозвучал над самым моим ухом.
Этот звук всё ещё сводил меня с ума. Низкий, хриплый, надтреснутый баритон, словно рокочущий обвал в горах. Голос, который годами молчал, чтобы теперь заговорить только со мной.
— От холода, — солгала я, прикрыв глаза, когда его вторая рука скользнула по моей шее, забираясь под тяжелую массу распущенных волос.
— Нет, — коротко, бескомпромиссно отрезал он.
Его губы коснулись моей шеи, прямо под мочкой уха. Это был не нежный поцелуй, а горячее, влажное клеймо. Он втянул воздух, вдыхая запах моей кожи, и я услышала его глухой, полузвериный стон.
— Ты дрожишь, потому что понимаешь, где ты находишься, Принцесса, — его хриплый шепот обжигал. — Здесь нет твоей стражи, нет правил, нет министра, который мог бы тебя купить. Здесь есть только я.
Я резко развернулась в его руках. Мне нужно было посмотреть ему в лицо.
Его черные глаза полыхали темным, безумным пламенем. Морок покорности рассеялся окончательно. Предо мной стоял мужчина, который годами копил в себе жажду, и теперь источник воды был всецело в его власти.
— Я не боюсь тебя, Боюань, — произнесла я, хотя мое сердце бешено колотилось в груди. Я задрала голову, встречая его давящий взгляд. — Если бы я боялась, я бы позволила Яо Чэню забрать меня. Я сама пришла в твою клетку.
Его челюсти сжались. В глазах мелькнула вспышка чистой, первобытной ярости, смешанной с такой же сильной одержимостью. Упоминание имени Яо Чэня подействовало на него как удар хлыста.
— Ты не знаешь, на что подписалась, — прорычал он.
Его руки метнулись к моим плечам. Пальцы с пугающей легкостью впились в тонкий шелк моей рубашки. Одно резкое движение — и драгоценная ткань с громким треском разорвалась пополам, обнажая мои плечи и грудь.
Я ахнула, инстинктивно подавшись назад, но он не дал мне отступить.
Он подхватил меня на руки так легко, словно я ничего не весила. Мои ноги оторвались от пола. Я вцепилась пальцами в его широкие плечи, стараясь не задеть заживающую рану, и мое дыхание сбилось от ощущения его необузданной силы.
Боюань пересек зал в несколько широких шагов и бросил меня на гору из шкур снежных барсов.
Мех был мягким, но под ним скрывался твердый, безжалостный камень Башни. Я едва успела приподняться на локтях, как он навис надо мной, полностью перекрывая свет от тлеющих углей.
Мужчина опустился на колени между моих бедер. Его огромные руки обхватили мои запястья и жестко вжали их в мех по обе стороны от моей головы. Я оказалась абсолютно, беспомощно распята под его массивным телом.
Я посмотрела на него снизу вверх. Его лицо, пересеченное жуткими шрамами, было искажено голодом, который он больше не мог контролировать. Желваки ходили ходуном. Он смотрел на мое полуобнаженное тело так, словно хотел сожрать меня заживо, впитать в свою кровь, чтобы никто больше не смел даже взглянуть в мою сторону.
— Ты думала, что приручила дикого пса? — его голос вибрировал от сдерживаемой страсти, переходя в рокот. — Ты думала, что твоя доброта и чистые бинты сделали меня твоим верным щитом?
Он наклонился ближе, его тяжелое, прерывистое дыхание обжигало мои губы.
— Я не щит, Цзинъи, — он впервые назвал меня по имени, без титулов, без «Принцесса». И это звучало так властно, словно он заявлял права на саму мою душу. — Я — твой палач. Я убил весь твой мир. И я не остановлюсь, пока не выжгу из тебя всё, кроме себя.
Он не стал ждать моего ответа. Его губы обрушились на мои с такой жестокой, сокрушительной силой, что я тихо вскрикнула ему в рот.
Он сминал мои губы, его язык по-хозяйски, бескомпромиссно вторгался внутрь, пробуя меня на вкус, забирая мое дыхание.
Мои запястья затекли от его стальной хватки. Я попыталась дернуться, просто из инстинкта, но его пальцы сжались ещё сильнее, доказывая, что любое сопротивление бесполезно. Моя слабость только разжигала его.
Мужчина оторвался от моих губ, оставив их припухшими и горящими, и проложил дорожку влажных, обжигающих поцелуев по моей челюсти к шее. Его небритая щека царапала мою нежную кожу, но эта легкая боль тонула в море нарастающего, дикого наслаждения.
Он добрался до пульсирующей жилки на моей шее и прикусил её.
Я выгнулась дугой, издав сдавленный, прерывистый стон. Его зубы жестко, собственнически оставили на моей коже наливающийся кровью след. Он помечал свою территорию, вытравливал из моей памяти прикосновения шелков, нефритовых украшений и фальшивых улыбок Дворца.
— Моя, — глухо прорычал он в мою шею, слизывая шершавым языком пульсирующую под кожей кровь. — До последней капли, до последнего вздоха.
Его левая рука выпустила мое запястье, но лишь для того, чтобы разорвать остатки шелковых одежд на моем теле. Ткань разлетелась в клочья, и я осталась абсолютно обнаженной перед ним, на холодных шкурах.
Мое тело покрылось мурашками. Я никогда в жизни не была так уязвима. Принцесс воспитывают в строжайших правилах приличия, скрывая каждый цунь их кожи под многослойными халатами, но перед этим израненным монстром все правила рассыпались в прах.
Его взгляд медленно скользнул по моей груди, талии, бедрам. Его грудь тяжело вздымалась. Боюань смотрел на меня так, словно я была божественным откровением, которое он собирался осквернить.
Его огромная, мозолистая рука легла на мою грудь. Грубая кожа, покрытая старыми рубцами от мечей, контрастировала с моей бледной, нежной плотью. Он не был деликатным. Мужчина сжал мою грудь, его большой палец грубо, дразняще провел по затвердевшему соску.
Очередной стон сорвался с моих губ. Мое тело, никогда не знавшее мужских ласк, отзывалось на его первобытную грубость с пугающей готовностью. Тепло внизу живота скрутилось в тугой, пульсирующий узел.
— Боюань... — прошептала я, мое дыхание сорвалось. Я подняла освободившуюся руку и зарылась пальцами в его жесткие, спутанные черные волосы. Я потянула его на себя. — Пожалуйста...
Моя мольба окончательно сорвала сорвала последние барьеры в его больном, одержимом разуме.
Он одним рывком избавился от своих штанов, отбрасывая их в сторону. Его огромное, напряженное до предела тело нависло надо мной, жар его плоти был нестерпимым.
Мужчина раздвинул мои колени своими бедрами. Никаких прелюдий или сладких слов. Он был воином, бравшим крепость.
Боюань ухватил меня за бедра, его пальцы жестко впились в мою кожу, оставляя синяки, которые будут сходить неделями. Он притянул меня к себе, насаживая на свою твердую, пульсирующую плоть.
Резкая, пронзительная боль разорвала меня пополам. Я вскрикнула, до боли сжимая пальцами его плечи, запрокинув голову назад. Слезы хлынули из глаз, мое нетронутое тело сопротивлялось его чудовищным размерам.
Боюань замер.
Его челюсти сжались так, что казалось, кости треснут. Он вошел лишь наполовину, но его грудь ходила ходуном от усилия, которое мужчина прилагал, чтобы не вонзиться в меня до самого конца, не разорвать меня на части.
Он тяжело, хрипло задышал, глядя на мое искаженное от боли лицо. В его темных глазах на секунду мелькнула паника — он причинил боль своему единственному сокровищу.
Его рука медленно поднялась и легла на мою щеку, мужчина стер скатившуюся слезу своим грубым большим пальцем.
— Посмотри на меня, — его голос стал чуть тише, но не потерял своей пугающей властности. — Цзинъи, посмотри в мои глаза.
Я с трудом распахнула влажные ресницы, встречаясь с его взглядом.
— Ты сама выбрала тень, — прошептал он, и в этих словах была вся тьма его души. — Теперь прими её.
С этими словами он резко, бескомпромиссно толкнулся вперед, входя в меня до самого основания.
Боль вспыхнула с новой силой и тут же начала растворяться в удушающей, горячей волне первобытного наслаждения. Я выгнулась, сдавленно крича, но этот крик потонул в его губах. Он снова поцеловал меня, поглощая мою боль, слизывая мои слезы.
Боюань начал двигаться.
Это не было похоже на описания любви из дворцовых свитков. Это был ритм битвы. Жесткий, собственнический, безжалостный. Каждый его толчок вколачивал меня в шкуры, выбивая из легких воздух, его бедра с глухим, влажным звуком ударялись о мои, и этот звук эхом разлетался по пустынной, холодной башне.
Я царапала его спину, оставляя на ней новые шрамы поверх старых. Я кричала, уже не сдерживаясь.
Он доминировал надо мной абсолютно. Мужчина перехватил обе мои руки одной своей ладонью и закинул их мне за голову, лишая малейшей возможности сопротивляться. Вторая его рука блуждала по моему телу, сжимая, сминая, клеймя каждую пядь моей кожи.
— Ты моя! — рычал он с каждым толчком, и его хриплый голос заполнял всё мое сознание. — Только моя! Ни один ублюдок в этой Империи не посмеет даже дышать в твою сторону!
Темная, тяжелая аура его внутренней Ци окутала нас обоих. Я чувствовала, как его энергия смешивается с моей, как мы становимся одним целым, сплетаясь в этой кровавой, безумной страсти.
Напряжение внизу живота свернулось в тугую пружину. Движения Боюаня стали быстрее и агрессивнее, он потерял последние крохи контроля. Мужчина больше не сдерживался, вбиваясь в меня с такой животной силой, что я чувствовала его у самого своего сердца.
Волна ослепительного, невыносимого экстаза прошила мое тело насквозь. Я сорвала голос, выкрикивая его имя в пустоту каменных стен, содрогаясь в его жестких руках.
Боюань издал оглушительный, горловой рев. Он толкнулся в меня в последний, сокрушительный раз, и я почувствовала, как горячий поток его семени изливается глубоко в мое лоно, наполняя меня, помечая меня изнутри.
Он обмяк, обрушиваясь на меня всей своей огромной тяжестью.
Его лицо было зарыто в изгиб моей шеи, грудь судорожно вздымалась, пытаясь восстановить дыхание, его пот смешался с моим.
Я лежала под ним, распятая, опустошенная, чувствуя тупую, но сладкую боль во всем теле. Мои запястья ныли от его хватки, на шее горели следы его укусов, бедра были покрыты синяками.
Я медленно высвободила руки из-под его ослабевшей ладони и обняла его за широкую, покрытую рубцами спину. Мои пальцы скользили по влажной коже, успокаивающе поглаживая моего монстра.
Мужчина шумно выдохнул, перенося часть своего веса на локти, чтобы не раздавить меня, но не вышел из меня ни на цунь, он оставался внутри, подтверждая свое право владеть мной.
Боюань приподнял голову и посмотрел в мои глаза.
В его взгляде больше не было безумной ярости. Тьма улеглась, оставив после себя лишь фанатичную, глубокую, пугающую привязанность. Он смотрел на меня так, как фанатик смотрит на свой божественный идол, который он только что окропил кровью.
— Я никогда тебя не отпущу, — прохрипел он, его голос был едва слышен. — Даже если небеса рухнут, даже если мне придется убить каждого живого человека за этими стенами. Ты останешься здесь, со мной.
Я смотрела в глаза человека, который разрушил мою жизнь, чтобы стать ею. Я была заперта в башне над пропастью, в руках убийцы, чья любовь была страшнее ненависти.
Я медленно подняла руку и коснулась его губ.
— Я знаю, Боюань, — прошептала я, чувствуя, как на губах расцветает темная, отчаянная улыбка. — И я никуда не уйду.
В ту ночь, под завывание северного ветра в Башне Затаившегося Дракона, Империя Лян навсегда потеряла свою последнюю принцессу, а я навсегда стала собственностью своей тени.

----------

Глава 20

Глава 20
POV Баюань
Я не спал.
Сон — это маленькая смерть, потеря контроля, брешь в обороне, сквозь которую враг может просунуть лезвие кинжала. За годы, проведенные в ямах невольничьих рынков и на пропитанном кровью песке арен, я отучил свое тело от нужды в глубоком сне. Я дремал урывками, подобно дикому коту, всегда готовому вскочить и вцепиться в глотку тому, кто нарушит мой покой.
Но этой ночью, в Башне Затаившегося Дракона, я не сомкнул глаз ни на один фэнь. Я не мог позволить себе пропустить ни единого мгновения этой новой, невозможной реальности.
Лян Цзинъи спала на моей груди.
Ее дыхание, ровное и тихое, щекотало мою кожу, покрытую жесткой сетью старых рубцов. Ее длинные, черные как смоль волосы разметались по шкурам снежных барсов, переплетаясь с моими собственными спутанными прядями. Одеяло из тяжелого шелка наполовину сползло, обнажая изгиб ее бледной спины.
В тусклом свете остывающих в бронзовой чаше углей я видел каждый синяк, который оставил на ее алебастровой коже. Темные, наливающиеся лиловым цветом отметины от моих жестких пальцев на ее талии и бедрах. Яркий, почти кровавый след от моих зубов на пульсирующей жилке ее шеи.
Обычный человек, увидев это, испытал бы вину. Он бы проклинал себя за то, что причинил боль хрупкому созданию, которое доверилось ему.
Но я не был обычным человеком. Я был монстром, выкованным из боли и ненависти, и, глядя на эти отметины, я чувствовал лишь темное и первобытное удовлетворение, от которого сводило челюсти.
Она была помечена, заклеймена, растерзана и собрана заново моими руками.
Ни один мужчина в Девяти Провинциях больше не сможет посмотреть на нее, не увидев моей тени. Ни один Император, ни один министр не посмеет назвать ее своей. Вчера я вырезал ее прошлое, затопив Зал Небесной Гармонии кровью ее так называемой семьи, а сегодня ночью я выжег из нее всё, кроме самого себя. Я проник в нее так глубоко, что теперь моя кровь, мое семя и сама моя суть стали частью ее тела.
Моя огромная, мозолистая рука медленно, боясь разбудить, скользнула по ее обнаженной спине. От лопаток, вдоль позвоночника, к изгибу бедра. Мои пальцы, способные крошить камень и ломать человеческие шеи, едва касались ее кожи, словно она была соткана из тончайшего утреннего тумана.
Девушка тихо вздохнула во сне и неосознанно прижалась ко мне плотнее, утыкаясь носом в мою ключицу.
От этого крошечного, инстинктивного жеста доверия внутри меня что-то оборвалось. Моя внутренняя Ци, бушевавшая последние несколько суток, внезапно затихла, свернувшись тугим, горячим клубком в даньтяне.
Она не боится.
В это было невозможно поверить. Я был чудовищем. Мое лицо изуродовано шрамами, от которых в ужасе отворачивались закаленные в боях стражники. Мои руки по локоть в крови. Я убил ее брата, разрушил ее империю. Я запер ее в каменной башне над пропастью, отрезав от всего мира. И я взял ее силой, грубо, подчиняясь лишь своему животному голоду, не заботясь о правилах и церемониях.
И всё же она лежала здесь, в моих объятиях, и ее дыхание было безмятежным. Она сама потянулась ко мне, сама попросила меня об этом.
Эта мысль пьянила сильнее самого крепкого вина из южных провинций. Она порождала в моем больном разуме такую фанатичную, удушающую преданность, что я готов был бросить вызов самим Небесам, лишь бы это мгновение длилось вечно.
Я осторожно, по миллиметру, высвободил свою руку из-под ее тела. Левое плечо, пробитое арбалетным болтом, отозвалось тупой, тянущей болью, но я лишь стиснул зубы. Боль была ничем, она лишь напоминала о том, что я жив, и что моя защита не была напрасной.
Я должен был проверить периметр.
Перенеся ее голову на мягкую шкуру барса, я бесшумно поднялся на ноги. Ночной холод Башни Затаившегося Дракона лизнул мою обнаженную кожу, но я не обратил на него внимания. Натянув темные хлопковые штаны, я подобрал с пола свой меч-дао. Окровавленное лезвие я давно очистил, но запах смерти въелся в самую сталь.
Я ступал по черным базальтовым плитам, не издавая ни звука. Башня была круглой, без внутренних перегородок, только массивные нефритовые колонны, поддерживающие купол. Идеальное пространство для обороны. Никаких слепых зон и потайных ходов, через которые могли бы пробраться ассасины.
Я подошел к тяжелой, окованной железом двери.
Массивный засов из черной стали был задвинут до упора. Я положил на него ладонь, посылая импульс Ци, чтобы проверить металл на наличие микротрещин. Идеально цел. Ни один таран не пробьет эти створки без того, чтобы не обрушить саму скалу.
Генерал Ли и его люди стояли лагерем на той стороне ущелья. Я слышал их. Мой слух, обостренный практиками, улавливал звон их оружия, треск костров и приглушенные разговоры. Они не пытались перейти подвесной мост. Они боялись, и правильно делали.
Если хоть один человек в красных доспехах ступит на доски моста, я не стану ждать, пока он подойдет к дверям. Я выйду и сброшу его в бездну, а затем перебью веревки, отрезая эту башню от остального мира навсегда. Нам не нужна их еда. В подвалах Башни отец Цзинъи хранил запасы вяленого мяса, зерна и воды, которых хватит на несколько лет, а когда они закончатся...
Мои губы тронула мрачная, кривая усмешка.
Когда они закончатся, я найду способ прокормить ее. Я буду спускаться по отвесной скале ночью, как призрак, и забирать то, что нам нужно, оставляя после себя лишь трупы. Я превращусь в ночной кошмар, в легенду, которой будут пугать детей в новой Империи.
Но я никогда, ни за что на свете, не позволю этим дверям открыться.
Я подошел к узкому окну-бойнице, вырубленному в толще камня. Ночь уже начала отступать, уступая место бледно-серому рассвету. Вдали, за рекой Золотой Воды, всё ещё курились дымки над руинами Запретного Дворца.
Я смотрел на этот пепелище, и в моей груди не было ни капли сожаления. Я уничтожил золотую клетку, в которой ее держали, только для того, чтобы построить свою собственную, высеченную из черного камня и моей фанатичной любви.
— Боюань...
Тихий, заспанный голос разорвал тишину Башни.
Я мгновенно отвернулся от окна. Все мысли об армиях, генералах и продовольствии исчезли, стертые одним звуком ее голоса.
Она приподнялась на локтях среди шкур. Тяжелый шелк соскользнул с ее плеч, обнажая хрупкие ключицы и темные синяки, оставленные моими пальцами. Ее волосы были растрепаны, губы припухли от поцелуев. В бледном свете рассвета девушка казалась неземным божеством, по нелепой случайности оказавшимся в логове чудовища.
Ее темные глаза щурились спросонья, пытаясь сфокусироваться на мне в полумраке. В них не было паники, не было ужаса осознания того, что произошло ночью. Была лишь тревога от того, что она проснулась, а меня не оказалось рядом.
Я отложил меч на каменный подоконник и в несколько широких шагов пересек зал, опускаясь перед ней на колени.
— Я здесь, — мой голос прозвучал хрипло и низко.
Я протянул здоровую руку и осторожно коснулся ее щеки. Мои грубые, мозолистые пальцы скользнули по ее нежной коже. Она не отстранилась, наоборот, подалась вперед, прижимаясь щекой к моей ладони, и прикрыла глаза, тяжело выдохнув.
Этот жест абсолютного подчинения и принятия прошил меня насквозь. Мое сердце забилось так сильно, что, казалось, проломит ребра.
Я не смог сдержаться. Одержимость, пульсирующая в моих венах, требовала постоянного подтверждения того, что она моя, что это не сон, который исчезнет с лучами солнца.
Я наклонился вперед и жестко впился в ее губы поцелуем.
В этом поцелуе не было утренней нежности. В нем была лишь жадная, собственническая потребность. Я обхватил ее затылок, не давая ей отстраниться, мой язык властно проник в ее рот, напоминая о каждой секунде прошлой ночи. Я хотел, чтобы она чувствовала мою власть каждую секунду своего существования.
Она тихо застонала, и этот звук стал для меня сладчайшей музыкой. Ее тонкие руки, бледные на фоне моей темной кожи, поднялись и обвили мою шею. Она отвечала мне, неумело, но с такой искренней, отчаянной отдачей, что я едва не потерял рассудок снова.
Я с трудом оторвался от ее губ, тяжело дыша. Мой лоб уперся в ее лоб.
— Тебе больно? — прохрипел я, опустив взгляд на ее обнаженные плечи и синяки на ключицах. Моя рука скользнула ниже, по ее руке, нащупывая пульс на запястье.
Она медленно покачала головой, хотя я видел, как она слегка поморщилась, когда попыталась пошевелиться. Ее нетронутое тело не было готово к той первобытной жестокости, с которой я взял ее. Я был слишком крупным, слишком одержимым, слишком диким.
— Немного, — прошептала она, глядя мне прямо в глаза. — Но это не имеет значения.
— Имеет, — отрезал я, и мой голос прозвучал резче, чем я планировал.
Я отстранился от нее и поднялся на ноги. Вчера в старых сундуках я нашел не только чистый шелк, но и нефритовые баночки с целебными мазями, которые Император использовал для своих наложниц. Мази из цветков сливы, жемчужной пудры и змеиного яда, снимающие боль и заживляющие синяки.
Я подошел к резному шкафу, достал небольшую баночку белого нефрита и кувшин с чистой родниковой водой. Вернувшись к ней, я опустился на колени у самого края шкур.
— Ложись, — приказал я.
Она повиновалась, откинувшись на спину и позволив шелковому одеялу окончательно соскользнуть вниз. Мой взгляд скользнул по ее обнаженному, идеальному телу. Моя кровь снова начала вскипать, концентрируясь внизу живота, но я заставил себя подавить этот порыв. Сначала я должен позаботиться о том, что принадлежит мне.
Я смочил кусок чистого льна в холодной воде и начал осторожно, с невыносимой нежностью обтирать ее кожу. Я смывал следы нашего пота, следы моей несдержанности.
Затем я открыл баночку с густой мазью, которая пахла сладким миндалем и лотосом. Паста легла на мои грубые пальцы.
Я прикоснулся к ее правому бедру, там, где моя хватка оставила самые темные, лиловые следы.
Она прерывисто вздохнула, когда прохладная мазь коснулась ее разгоряченной кожи. Я начал втирать лекарство медленными, круговыми движениями. Мои пальцы, привыкшие держать клинок и ломать кости, действовали нежно, боясь причинить лишнюю боль.
Я обрабатывал каждый синяк, каждую ссадину на ее коленях, каждый след от моих зубов на ее шее и ключицах.
И с каждым моим прикосновением я чувствовал, как невидимые цепи, связывающие нас, становятся всё толще и крепче.
Она смотрела на меня сверху вниз, пока я склонялся над ее бедрами. В ее глазах не было ни стыда, ни страха перед моей огромной, пугающей фигурой. В мире за стенами Башни я был исчадием ада, мясником, утопившим династию в крови. А здесь, на шкурах снежных барсов, я сидел на коленях и благоговейно смазывал мазью синяки на теле своей госпожи.
— Что будет дальше, Боюань? — тихо спросила она, когда я закончил и закрыл нефритовую баночку.
Я поднял взгляд.
— Ничего, — ответил я ровно, без тени сомнения. — Мир за этими дверями перестал существовать.
Я отложил лекарства в сторону и лег рядом с ней, притягивая ее к себе так, чтобы ее спина была прижата к моей груди. Я обнял ее обеими руками, скрестив их на ее животе.
— Генерал Ли не уйдет просто так, — ее голос дрогнул, выдавая затаенную тревогу. — Они будут ждать. Возможно, они попытаются выморить нас голодом. Или пришлют переговорщиков.
— Пусть ждут, — я зарылся носом в ее темные волосы, вдыхая аромат жасмина, который теперь смешался с моим собственным запахом полыни. — Тот, кто попытается выломать эту дверь, умрет прежде, чем успеет сделать шаг внутрь. А если они решат осаждать нас годами... значит, мы проведем эти годы здесь.
Я сильнее прижал ее к себе, чувствуя, как бьется ее сердце под моими ладонями.
— Ты больше не пешка в их играх, Цзинъи. Тебе не нужно выходить замуж за министров. Тебе не нужно кланяться Императору. Тебе не нужно носить тяжелые парадные платья и бояться яда в своей чашке.
Я перекатился на спину, увлекая ее за собой, так что она оказалась лежащей на моей груди. Я посмотрел в ее темные, бездонные глаза, в которых отражались тлеющие угли.
— Твоя единственная обязанность теперь — дышать и смотреть на меня. Всё остальное — моя забота.
Я видел, как осознание глубины моей одержимости отражается на ее лице. Она поняла, что я говорю абсолютно серьезно. Я превратил эту башню в гробницу для всего мира и в храм для нее одной. Я готов был вечно питаться крысами и пить дождевую воду, готов был сойти с ума в четырех каменных стенах, лишь бы она принадлежала только мне.
Она не стала спорить. Не стала кричать о свободе или о долге перед Империей. Принцесса просто опустила голову на мою здоровую грудь, прямо над тем местом, где билось мое сердце.
Ее рука скользнула по моим жестким волосам.
— Мой безумный страж, — прошептала она, и в ее голосе звучала такая темная, отчаянная нежность, что она окончательно сковала мою волю.
Я закрыл глаза, обнимая ее так крепко, словно пытался вдавить ее в свою плоть.
Мое больное, искалеченное счастье было абсолютным. Я убил тысячи людей, чтобы заполучить её, и, если бы мне пришлось, я бы сжег весь этот проклятый мир ещё раз, лишь бы не отпускать её из своих рук.

----------

Глава 21

Глава 21
Время в Башне Затаившегося Дракона утратило свой привычный ход. Дни сливались с ночами, а ночи растягивались в бесконечность, отмеряемые лишь завыванием северного ветра за узкими бойницами да стуком сердца человека, спящего рядом со мной.
Я не знала, сколько лун сменилось на небе с того дня, как железный засов отрезал нас от остальной Империи. Дворец, интриги Благородной супруги Вэй, жестокость Яо Чэня, кровь моего отца на нефритовых ступенях — всё это казалось теперь далеким, полузабытым кошмаром из чужой, прошлой жизни.
Реальностью были только эти круглые базальтовые стены. Реальностью был запах сандала, въевшийся в старые свитки, вкус пресной воды и преданность монстра, который стал моим единственным божеством.
Генерал Ли и его гвардейцы всё ещё стояли лагерем на той стороне ущелья. Раз в несколько дней они оставляли у дверей корзины с провизией — рис, сушеное мясо, целебные травы. Боюань забирал их только глубокой ночью. Он приоткрывал створку ровно настолько, чтобы просунуть руку, двигаясь абсолютно бесшумно, ни на секунду не выпуская из рук свой окровавленный дао. Мой монстр не доверял им, и проверял каждую горсть риса, каждую каплю воды, прежде чем позволить мне прикоснуться к еде.
Его паранойя не слабела, она лишь пускала всё более глубокие корни. Но странное дело: эта удушающая, маниакальная опека больше не пугала меня.
Я сидела на горе из шкур снежных барсов, поджав под себя босые ноги. На мне были надеты просторные мужские одежды черного цвета — чистые вещи, которые Боюань нашел в одном из сундуков отца. Мои собственные шелка давно истлели или были разорваны. Темная, плотная ткань пахла полынью и им, и этот запах действовал на меня как сильнейший успокаивающий отвар.
Боюань сидел у бронзовой жаровни, спиной ко мне. Его плечо, некогда пробитое арбалетным болтом, почти полностью зажило, оставив после себя лишь уродливый, багровый рубец — еще один шрам в его жуткой коллекции.
В руках мужчины был небольшой кусок сандалового дерева и короткий, остро отточенный нож. Он что-то вырезал. Его движения, обычно такие смертоносные и стремительные, сейчас были медленными, размеренными и невероятно точными. Стружка бесшумно падала на каменный пол.
Я наблюдала за тем, как играют мышцы на его широкой спине. В полумраке башни он казался вырубленным из темного камня. Несокрушимый, опасный для всего живого, убийца, чьи руки по локоть в крови.
Но когда я смотрела на него, я не видела убийцу.
Разум говорил мне, что я должна ужасаться, должна оплакивать свою семью, биться в запертые двери и умолять генерала Ли спасти меня из лап безумца. Так поступила бы любая добродетельная принцесса из древних свитков.
Но моя добродетель сгорела в Зале Небесной Гармонии. Я поняла страшную истину: Империя, которой меня учили поклоняться, была насквозь фальшивой. Моя семья готова была продать меня на растерзание. А этот изувеченный, жестокий зверь — единственный, кто по-настоящему ценил мою жизнь, единственный, кто поставил меня выше самого Небесного Мандата.
Я приняла его демоническую суть, приняла его тьму, потому что именно эта тьма стала моим светом.
— Боюань, — тихо позвала я.
Нож в его руке замер. Он немедленно отложил дерево и клинок, повернулся и в одно плавное движение оказался рядом со мной. Его глаза, черные и поглощающие свет, лихорадочно ощупали мое лицо.
— Тебе холодно? Хочешь пить?
— Нет, — я покачала головой и протянула руку, касаясь его напряженного запястья. — Что ты делаешь?
Он опустил взгляд, словно только что вспомнил о деревяшке, оставленной у жаровни. Его губы дрогнули, он потянулся назад, взял вырезанный предмет и бережно вложил его в мою ладонь.
Это была шпилька для волос.
Не золотая, инкрустированная рубинами, какими меня одаривал Яо Чэнь. Не холодная нефритовая, какие носили наложницы во Дворце. Это была простая, идеально отполированная деревянная шпилька, вершина которой была вырезана в форме полураспустившегося бутона лотоса. На каждом лепестке виднелись крошечные, ювелирные прожилки.
Я смотрела на деревянный лотос, и к горлу подступил горячий комок.
— Твои волосы, — тихо произнес он, садясь передо мной на колени. Он поднял руку и осторожно пропустил сквозь пальцы мои длинные, спутанные пряди. — У тебя больше нет украшений. Я не могу дать тебе золото, Принцесса. Но я... я могу вырезать для тебя весь сад, если ты захочешь.
В его словах звучала такая болезненная преданность, что я едва могла дышать. Он, разрушивший Империю, чувствовал вину за то, что не может подарить мне блестящие безделушки. Он не понимал, что эта деревянная шпилька, впитавшая тепло его рук, для меня дороже всей императорской сокровищницы.
Я сжала шпильку в кулаке и прижала её к груди.
— Мне не нужно золото, Боюань, — мой голос дрогнул. Я подалась вперед, так близко, что наши дыхания смешались. — Золото было тяжелым и резало кожу. Твой лотос... он особенный.
Его зрачки расширились, поглотив почти всю радужку. Мужчина смотрел на мои губы с голодом, который никогда в нем не угасал, но он сдерживал себя. После той первой, дикой и кровавой ночи на шкурах он стал осторожным. Боюань прикасался ко мне так нежно, он боялся своей собственной тьмы, боялся, что его зверь навредит мне.
Но я больше не хотела этой осторожности.
Я отложила шпильку на край меха. Подняла руки и обхватила его изуродованное лицо. Мои большие пальцы скользнули по жестким шрамам на его щеках.
— Перестань сдерживать себя, — прошептала я, глядя прямо в глубину его черных глаз.
Он судорожно сглотнул, желваки на его скулах напряглись.
— Цзинъи... я могу причинить тебе боль. Мой зверь не знает пощады. Ты слишком хрупкая для моей тени.
— Я выжила в Запретном Дворце, Боюань. Я видела смерть своего отца и брата, — я говорила жестко, не позволяя ему отвести взгляд. — Я сильная. И я твоя. Целиком и полностью, с тьмой, кровью и безумием. Я принимаю тебя всего. Не прячь от меня своего демона. Я хочу его.
Последняя нить контроля, удерживавшая его, с треском разорвалась. Он издал глухой, утробный рык, полный отчаяния и невыносимого обожания. Его огромные руки обхватили меня за талию, отрывая от шкур, и он с силой прижал меня к своей широкой груди.
Его губы обрушились на мои. Он целовал меня глубоко, властно, его язык исследовал мой рот. Я отвечала ему с не меньшей страстью, путаясь пальцами в его густых, жестких волосах на затылке. Вкус его дыхания, терпкий и горячий, стал моим любимым вкусом в этом мире.
Мужчина отстранился лишь на мгновение, чтобы стянуть с меня темную рубаху. Ткань соскользнула с моих плеч, оставляя меня совершенно обнаженной перед его пылающим взглядом. Воздух башни коснулся моей кожи, но я не чувствовала холода. Жар, исходящий от его огромного тела, согревал меня лучше любого огня.
Боюань смотрел на меня сверху вниз. В его глазах стояли слезы — не от слабости, а от чудовищного переизбытка эмоций, с которыми его израненная психика едва справлялась. Он опустился на колени у моих ног, глядя на мое тело как на величайший алтарь.
— Моя госпожа... моя жизнь... — хрипло зашептал он, словно читал древнюю, священную мантру.
Мой любимый монстр склонился и прижался губами к моему животу. Его горячее дыхание обожгло нежную кожу. Его руки, такие огромные и смертоносные, скользили по моим бедрам с невероятным благоговением. Он покрывал поцелуями каждый сантиметр моего тела, исцеляя своими губами те невидимые раны, которые оставил во мне Дворец.
Я задыхалась от удовольствия и нежности, запрокинув голову на мех. Мои руки зарылись в его волосы, направляя, прижимая его к себе. Когда его губы коснулись внутренней стороны моего бедра, я выгнулась дугой, издав тихий, прерывистый стон.
— Боюань... прошу... — мой голос сорвался, моля о большем.
Он поднялся, одним движением избавляясь от своей одежды. В свете тлеющих углей его исполинское тело, испещренное сотнями шрамов, казалось совершенным. Он был воплощением мужской силы и непоколебимой воли.
Мужчина навис надо мной, опираясь на руки по обе стороны от моей головы. Его лицо было искажено отчаянным желанием, но он всё ещё заглядывал в мои глаза, ища подтверждения, ища того самого принятия, о котором я говорила.
Я улыбнулась ему, искренней, чуть влажной от подступивших слез улыбкой. Я приподнялась и прижалась губами к самому страшному рубцу на его груди, прямо над сердцем.
— Я люблю тебя, мой безумный страж, — прошептала я в его кожу. — Войди в меня.
Эти слова разрушили последние остатки его вселенной. Он задрожал. Великий воин, уничтоживший армию, дрожал в моих руках от моего признания.
Боюань перехватил мои руки, переплетая свои мозолистые пальцы с моими, и прижал их к мехам над моей головой. Его бедра подались вперед. Он вошел в меня медленно, глубоко, заполняя меня до краев. В этот раз не было боли, было лишь ослепительное, пульсирующее чувство абсолютной наполненности. Я задохнулась от восторга, чувствуя, как мы становимся единым целым, неразделимым существом из плоти, крови и тьмы.
Он замер внутри меня, закрыв глаза, его грудь судорожно вздымалась. Он ловил каждый мой вдох, наслаждаясь самим фактом нашего слияния.
А затем он начал двигаться.
Это не было похоже на ярость первой ночи. Это был ритм глубокого, вдумчивого поклонения. Каждый его толчок был признанием. Каждое скольжение его бедер — клятвой. Он заставлял меня чувствовать себя так, словно я центр его вселенной, единственная причина, по которой в его легкие всё ещё поступает кислород.
Я извивалась под ним, отвечая на каждое его движение. Мои ноги обвили его напряженные бедра, прижимая его еще ближе, требуя большей глубины. Я хотела чувствовать его всего, хотела впитать его одержимость, чтобы она стала моей собственной.
— Цзинъи... моя Цзинъи... — шептал он, как в бреду, его губы скользили по моей шее, щекам, губам.
С каждым его толчком напряжение внутри меня закручивалось всё туже. Жар распространялся по венам, сжигая остатки разума. Я царапала его спину, оставляя красные полумесяцы на его твердых мышцах, и он лишь сильнее вжимал меня в шкуры, отвечая стоном на каждое мое прикосновение.
Связь между нами в этот момент была почти телепатической. Он улавливал малейшее сокращение моих мышц, меняя угол, ускоряя темп именно там, где это было нужно, доводя меня до грани сладчайшего безумия.
Экстаз обрушился на меня внезапно, подобно водопаду из чистого света. Я выгнулась, срываясь на громкий, неконтролируемый крик, выплескивая в холодный воздух Башни всю накопившуюся страсть и боль. Мое тело содрогалось в его руках, сжимаясь вокруг него спазмами невыносимого наслаждения.
Боюань почувствовал мой оргазм, и это стало для него последней каплей. Он резко, жестко толкнулся в меня несколько раз, издавая глухой рык, и я почувствовала горячий, пульсирующий поток его семени, изливающийся в самое мое естество. Он отдавал мне всего себя, без остатка.
Мужчина обессилено рухнул на меня, зарываясь лицом в мои спутанные волосы. Его огромный вес вдавливал меня в шкуры, но я не чувствовала дискомфорта.
Я обняла его, поглаживая по влажной от пота спине. В Башне Затаившегося Дракона воцарилась тишина, прерываемая лишь нашим тяжелым дыханием.
Спустя долгое время он приподнялся на локтях. В его глазах больше не было тревоги, тьма в них улеглась, свернувшись уютным клубочком на дне его зрачков. Он смотрел на меня с нежностью, которая казалась невозможной для такого жестокого лица.
Он потянулся и взял шпильку. Осторожно, умелыми движениями он собрал мои разметавшиеся волосы и закрепил их своим творением.
— Она никогда не сломается, Принцесса, — хрипло произнес он, касаясь деревянного цветка в моих волосах. — Как и я.
Я улыбнулась, касаясь кончиками пальцев его губ.

----------

Глава 22

Глава 22
Наступила осень.
Сквозь узкие окна-бойницы тянуло пронзительно-свежим ветром, несущим запах увядающей листвы и первого горного инея. Дни становились короче, а ночи — длиннее, укутывая нашу каменную гробницу непроницаемыми тенями. Я не знала, сколько лун сменилось с того дня, как тяжелый железный засов отделил нас от пылающей столицы. Время здесь измерялось не ударами в Великий Барабан, а ритмом дыхания Сунь Боюаня.
Моя жизнь сузилась до размеров одного круглого зала из черного базальта. И, к моему собственному удивлению, я не испытывала ни малейшего желания раздвигать эти границы.
Скорее всего лекари сказали бы, что мой разум сломался, пытаясь защититься от ужаса пережитой резни, и потому я привязалась к своему мучителю.
Но они бы ошиблись.
Боюань не был моим мучителем. Он был моим абсолютным, бескомпромиссным спасением. В мире, где отец готов был швырнуть меня в постель садиста ради политической выгоды, а родной брат — переломать мне ноги, чтобы удержать в повиновении, этот покрытый жуткими шрамами убийца оказался единственным существом, чья преданность была чище горного хрусталя. Да, его любовь была больной и эгоистичной, собственнической, выжженной каленым железом на костях его врагов, но она была настоящей.
Я сидела перед бронзовой жаровней, протянув руки к тлеющим углям. На моих плечах была наброшена тяжелая, подбитая мехом накидка, которую Боюань нашел в старых сундуках Императора.
Сам он находился у дверей.
Наступил час Змеи — время, когда генерал Ли и его гвардейцы, всё ещё разбившие лагерь у подвесного моста, оставляли нам провизию. Это был наш единственный контакт с внешним миром.
Я наблюдала за Боюанем. Он двигался абсолютно бесшумно, его мышцы перекатывались под плотным черным хлопком рубахи. В его руке был зажат верный меч-дао, он никогда не расставался с оружием, даже во сне кладя его под шкуры.
Мужчина осторожно, на долю цуня, сдвинул железный засов. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы он мог просунуть руку и втащить внутрь плетеную корзину.
Щелчок, засов вернулся на место, и мир снова исчез.
Боюань опустился на одно колено и начал проверять содержимое корзины. Он разламывал каждую лепешку, осматривая мякиш, брал серебряную иглу, которую мы нашли в сундуках, и опускал её в кувшин с пресной водой и в глиняные горшочки с рисом. Он пробовал всё сам, выжидая время, прежде чем позволить мне прикоснуться к еде.
Но сегодня его привычный ритуал прервался.
На дне корзины, под связкой сушеных трав, лежал небольшой бамбуковый тубус, запечатанный красным воском.
Спина Боюаня мгновенно окаменела. Воздух в башне стал плотным и тяжелым, его аура, обычно спокойная в моем присутствии, внезапно ощетинилась тысячами невидимых игл. Зверь почуял угрозу.
Он взял тубус. Его огромные, мозолистые пальцы сжали гладкий бамбук так сильно, что тот едва не треснул.
— Что там, Боюань? — тихо спросила я, поднимаясь с меха и подходя к нему.
Он не ответил, его немигающий взгляд был прикован к красной печати. Печати главнокомандующего Императорской армией.
Резким движением он сломал воск и вытащил туго свернутый свиток рисовой бумаги. Развернув его, он пробежал глазами по аккуратным рядам иероглифов.
Я видела, как желваки на его скулах начали ходить ходуном. Шрамы на лице мужчины налились кровью, став пугающе-багровыми. Его дыхание стало прерывистым, а пальцы до побеления сжали рукоять дао.
— Читай вслух, — приказала я, нежно, но настойчиво накрывая его руку своей.
Он посмотрел на меня. В его черных глазах бушевал ураган, в котором был страх — не перед армией, а перед тем, что было написано на этой проклятой бумаге.
Его горло судорожно дернулось. Голос, всё ещё хриплый и надтреснутый, прозвучал глухо:
— «Главнокомандующий Ли обращается к Пятой принцессе Лян Цзинъи. Мятеж семьи Яо полностью подавлен. Предатели казнены, столица очищена от скверны. Империя обезглавлена и скорбит. Совет Министров, ввиду гибели всех наследников по мужской линии, постановил...»
Боюань замолчал, бумага в его руках задрожала.
— Читай дальше.
Он сглотнул.
— «Постановил просить Ваше Императорское Высочество взойти на Трон Дракона в качестве правящей Императрицы. Мы умоляем вас выйти из укрытия. Армия присягнет вам на верность. Что касается...» — он скрипнул зубами, едва выдавливая из себя следующие слова. — «Что касается раба Сунь Боюаня, спасшего вашу жизнь ценой крови Императора, Совет готов даровать ему полное помилование и должность командующего личной гвардией в обмен на его лояльность и покорность короне».
Они предлагали мне весь мир, абсолютную власть, богатство, шелка и нефрит. Они предлагали мне выйти из моей каменной клетки и стать богиней на земле, а моему демону они предлагали цепь — золотую, почетную, но всё же цепь командующего, обязанного склонять голову перед троном.
Боюань медленно поднялся на ноги.
Свиток в его руке смялся, превратившись в жалкий комок. Его грудь тяжело вздымалась, он возвышался надо мной, огромный, израненный, дышащий отчаянием и первобытной яростью.
Мужчина думал, что я соглашусь.
В его искаженном болью разуме не укладывалось, что кто-то может отказаться от Империи ради него. Он был рабом, убийцей, изуродованным калекой, а я была дочерью Неба. И теперь это Небо звало меня обратно.
— Боюань... — начала я, делая шаг к нему.
— Нет! — его голос сорвался на рык. Он отступил назад, выставляя перед собой руку, словно защищаясь от невидимого удара.
Впервые с момента нашего заключения он отстранился от меня. Его тело била дрожь.
— Ты пойдешь туда? — прохрипел он, и в этом вопросе была бездна боли. — Ты наденешь желтый халат? Ты сядешь на трон, вокруг которого я сложил горы трупов?
— Послушай меня...
— Если ты выйдешь за эти двери, Цзинъи, — он перебил меня, его глаза лихорадочно блестели. Он поднял свой меч, лезвие дрожало в его руке. — Если ты решишь стать Императрицей... они заберут тебя у меня. Рано или поздно, Министры найдут тебе мужа и потребуют наследников. Они заставят тебя забыть эту башню. Я не смогу быть твоим цепным псом. Я не позволю ни одному ублюдку стоять рядом с тобой у алтаря!
Он задыхался. Его паранойя, его маниакальная одержимость достигли своего пика. Он был готов прямо сейчас выйти на мост и в одиночку броситься на тысячную армию генерала Ли, лишь бы уничтожить тех, кто посмел позвать меня обратно в этот прогнивший мир.
— Я убью их, — процедил он сквозь сжатые зубы, направляясь к тяжелому засову на двери. — Я спущусь в долину и вырежу Совет Министров до последнего человека. Никто не предложит тебе трон, если некому будет предлагать.
— Остановись!
Я бросилась к нему, преграждая путь к двери.
Мужчина замер, его грудь тяжело вздымалась, обдавая меня жаром. Его безумный взгляд был прикован к моему лицу. Боюань мог бы сдвинуть меня одним пальцем, но он застыл, не смея применить силу.
Я протянула руку и вырвала из его сжатого кулака смятый свиток с посланием генерала Ли.
Не отрывая взгляда от черных, поглощающих свет глаз Боюаня, я медленно подошла к бронзовой жаровне и разжала пальцы.
Рисовая бумага упала на красные угли. Она вспыхнула мгновенно, с тихим шелестом превращаясь в черные хлопья пепла. Огонь сожрал предложение стать Императрицей Девяти Провинций за считанные секунды.
Боюань стоял неподвижно, как изваяние. Его дыхание оборвалось, он смотрел на пепел в жаровне с таким выражением лица, словно только что увидел, как небеса поменялись местами с землей.
Я вернулась к нему. Мои шаги по каменному полу были мягкими и уверенными. Я подошла вплотную, задрав голову, чтобы смотреть в его изуродованное, но ставшее для меня самым родным лицо.
— Мне не нужна их Империя, Сунь Боюань. Империя убила мою мать и сделала из моего отца чудовище. Империя подарила мне тебя в цепях, чтобы посмеяться над нами обоими.
Я подняла руки и обхватила его жесткое лицо, проводя большими пальцами по шрамам. Он судорожно выдохнул, прикрыв глаза, когда мои прикосновения коснулись его кожи.
— Зачем мне Трон Дракона, если у меня есть ты? — прошептала я, чувствуя, как наворачиваются слезы — не от грусти, а от пронзительной, ослепительной ясности моего выбора. — Ты — мой трон, а твои руки — моя корона. Эта башня — всё королевство, которое мне нужно. Я никуда не уйду, никогда тебя не оставлю. Пусть они там внизу сгниют в своих интригах. Мы останемся здесь. Навсегда.
Его глаза распахнулись, в них больше не было безумия или страха потери. Там была лишь чистая, концентрированная, всепоглощающая любовь — такая огромная и тяжелая, что она могла бы раздавить обычного человека.
Меч-дао со звоном выпал из его руки, ударившись о базальт.
Он обнял меня, его руки сомкнулись на моей талии, отрывая меня от пола. Мой любимый монстр уткнулся лицом в изгиб моей шеи, вдыхая мой запах, и я почувствовала влагу на своей коже.
Мой безжалостный убийца, мой демон, не знающий пощады, плакал. Беззвучно, содрогаясь всем своим огромным телом, плакал от невыносимого счастья, которое я только что ему подарила, выбрав его, а не весь остальной мир.
— Моя... — хрипел он, как заклинание, целуя мою шею, плечи, подбородок. — Только моя. Навсегда. Моя жизнь. Мой свет.
Я зарылась пальцами в его густые, жесткие волосы, прижимая его к себе. Мои собственные слезы текли по щекам, смешиваясь с его.
Он понес меня к шкурам снежных барсов. Его шаги были твердыми, в них вернулась былая грация хищника, но теперь это был хищник, который окончательно обрел свой покой.
Он опустил меня на мягкий мех, нависая сверху. Его черные глаза светились во тьме башни, полные такого неистового обожания, что у меня перехватило дыхание.
Его мозолистые пальцы медленно, с благоговением развязали пояс моей черной рубахи, обнажая мое тело в тусклом свете углей. Он стягивал мою одежду так осторожно, словно разворачивал священный свиток.
Его губы коснулись моей кожи. Каждый поцелуй был длинным, глубоким, обжигающим. Он целовал пульс на моем запястье, внутренний сгиб локтя, ключицы. Его шершавый язык вычерчивал невидимые узоры на моей груди, заставляя меня выгибаться дугой и издавать тихие, прерывистые стоны.
— Ты сжигаешь меня, Принцесса, — прошептал он, его голос вибрировал от сдерживаемой страсти. — Каждый твой взгляд, каждый вздох... я болен тобой.
— Так болей, — выдохнула я, притягивая его лицо к себе и впиваясь в его губы поцелуем, полном ответного голода.
Он сбросил свою одежду. Жар его обнаженного, мускулистого тела, покрытого шрамами, накрыл меня. Я чувствовала твердость его плоти, прижимающуюся к моему бедру, его нетерпение, которое он изо всех сил пытался сдержать ради меня.
Он раздвинул мои колени своими бедрами. Его руки переплелись с моими, жестко фиксируя их над моей головой. Он посмотрел мне прямо в глаза, устанавливая незримую связь, от которой плавился разум.
Мужчина вошел в меня. Медленно, дюйм за дюймом, растягивая наслаждение.
Я шумно втянула воздух сквозь стиснутые зубы. Ощущение его абсолютной, горячей полноты внутри меня было одурманивающим.
— Смотри на меня, — хриплый приказ сорвался с его губ.
Я не могла отвести взгляд, его черные глаза гипнотизировали. Он начал двигаться. Ритм был тягучим, глубоким, выверенным до миллиметра. Каждый его толчок отдавался пульсацией в самом центре моего существа. Он задевал каждую чувствительную точку, заставляя мое тело отзываться волнами нарастающего экстаза.
Мое дыхание сбилось на короткие, частые вдохи. Жар внизу живота концентрировался, превращаясь в раскаленный шар. Я извивалась под ним, мои ноги инстинктивно обвили его поясницу, притягивая его ближе, требуя больше, жестче, глубже.
Он уловил мою безмолвную мольбу. Его движения ускорились. Тягучая медлительность сменилась мощными, властными толчками, вбивающими меня в меха. Звук наших сталкивающихся тел гулким эхом отражался от базальтовых стен башни.
Я кричала. Мой голос, полный наслаждения, срывался, переходя в стоны. Я царапала его плечи, впивалась ногтями в его спину, оставляя следы на его шрамах. Мне хотелось раствориться в нем, впитать в себя его тьму, его силу, его всепоглощающую одержимость.
Связь между нашими телами и душами в этот момент стала почти осязаемой. Ци, циркулирующая в наших меридианах, слилась в единый поток.
Волна невыносимого, ослепительного экстаза накрыла меня. Перед глазами вспыхнули искры. Я содрогнулась в его руках, выкрикивая его имя в пустоту каменного зала. Мои внутренние мышцы сжались вокруг него спазмами сладчайшей агонии.
Боюань ответил на мой оргазм низким, утробным рыком. Он сделал последний, самый глубокий толчок, напрягшись всем телом, и я почувствовала, как обжигающий поток его семени заполняет меня до краев.
Мужчина рухнул на меня, со свистом втягивая воздух. Его грудь, блестящая от пота, скользила по моей. Я чувствовала бешеный стук его сердца, бьющегося в унисон с моим.
Мои руки безвольно упали на его широкую спину, медленно, успокаивающе поглаживая влажную кожу.
Мы лежали в тишине. Огонь в жаровне почти погас, оставив лишь слабое, рубиновое свечение углей.
Боюань приподнял голову и посмотрел на меня. Его лицо было спокойным, впервые за всю его жизнь, в его взгляде не было ни тени тревоги, ни готовности к бою. Только абсолютный, глубокий покой человека, который нашел свой дом.
Он медленно наклонился и поцеловал меня в лоб, затем в закрытые веки, и, наконец, нежно прижался к моим губам.
— Я вырежу для тебя сад из сандалового дерева, Принцесса, — прошептал он мне в губы, его голос звучал как молитва. — Я построю для тебя мир внутри этих стен.
— Я знаю, — ответила я, обнимая его и закрывая глаза, чувствуя себя самой счастливой пленницей во всех Девяти Провинциях.

----------

Глава 23

Глава 23
Зима обрушилась на горы внезапно, укутав Башню Затаившегося Дракона плотным саваном из белого снега и колючего льда.
Северный ветер, проносящийся над ущельем, выл подобно тысяче голодных духов, но внутрь нашего убежища этот холод пробраться не мог. Сунь Боюань превратил холодную каменную гробницу в место, где царило вечное лето нашей уединенной жизни.
Я сидела на расстеленных шкурах, наблюдая за тем, как в бронзовой чаше тлеют угли. Воздух был пропитан ароматом сандала и свежей древесной стружки.
Боюань сдержал свое слово, за эти долгие недели изоляции он вырезал для меня сад.
Весь пол вокруг нашей постели был усыпан деревянными лотосами. Большие и маленькие, полураспустившиеся и с тугими бутонами, они были вырезаны с такой маниакальной, невероятной детализацией, что казались живыми. Боюань тратил на них часы, сидя у огня с коротким ножом. Каждый лепесток был отполирован его грубыми пальцами до шелковистого блеска. Он создавал для меня мир внутри этих стен, доказывая, что мне больше никогда не понадобится выходить наружу.
Мой любимый монстр сидел рядом со мной, скрестив ноги, обнаженный по пояс, его кожа блестела в свете углей. Левой рукой он придерживал кусок сандалового дерева, а правой уверенно срезал тонкую стружку.
Я протянула руку и коснулась уродливого, бугристого шрама на его левом плече — следа от арбалетного болта.
Его рука с ножом мгновенно замерла. Он не отстранился, напротив, слегка подался навстречу моему прикосновению, прикрыв глаза, словно большой дикий кот, ласкающийся к руке хозяина. Его дыхание выровнялось, стало глубоким и спокойным.
— Генерал Ли не приносил провизию уже три дня, — тихо нарушила я тишину башни. Мой голос не выражал страха, лишь констатацию факта. За эти месяцы я научилась читать тишину так же хорошо, как и мой страж.
Боюань открыл глаза, в их черных, бездонных глубинах мелькнула ледяная искра.
— Они ждут, пока мы ослабнем, — его хриплый, низкий голос вибрировал в груди. Мужчина отложил нож и деревянный бутон, поворачиваясь ко мне всем телом. — Совет Министров, должно быть, понял, что я не открою дверь. Они думают, что холод и голод сделают то, что не смогла сделать армия.
— У нас достаточно запасов, — я скользнула ладонью от его плеча к груди, чувствуя под пальцами твердые мышцы и переплетение рубцов.
— На два года, — кивнул он, перехватывая мою руку и поднося её к своим губам. Он прижался поцелуем к центру моей ладони. — А когда они закончатся, я выйду ночью и заберу их припасы. Никто не уморит тебя голодом, Принцесса.
Он по-прежнему называл меня Принцессой, хотя Империи больше не существовало. Для него это был не политический титул, а имя его личного божества.
Внезапно атмосфера в башне неуловимо изменилась. Пламя на углях странно дернулось, словно кто-то невидимый выдохнул на них.
Боюань замер. Его губы всё ещё касались моей ладони, но его тело мгновенно стало напряженным. Он перестал дышать, прислушиваясь. Зверь, дремавший в нем последние недели, мгновенно пробудился, обнажив клыки.
Я тоже затаила дыхание.
Сквозь вой ветра снаружи пробился едва различимый, неестественный звук.
Цок. Скрежет. Цок.
Это был звук железа, впивающегося в обледенелый базальт.
Кто-то поднимался по отвесной, неприступной скале со стороны пропасти, минуя подвесной мост и охрану генерала Ли. Это могли быть только ассасины высочайшего класса. Осколки двора узурпаторов, наемники «Скрытого Клинка» с северных границ, чьи кланы присягали на верность погибшему Яо Чэню. Они пришли отомстить.
Ассасины поднимались к окнам-бойницам, расположенным под самым куполом башни.
Боюань не произнес ни слова. Он действовал с нечеловеческой скоростью. Одним текучим движением мужчина поднялся на ноги, подхватывая с пола свой тяжелый меч-дао. Второй рукой он схватил меня за талию и рывком увлек за собой, в самый дальний, темный угол башни, за массивную нефритовую колонну.
— Стой здесь. Не издавай ни звука, — беззвучно, одними губами приказал он.
Его глаза потемнели, аура вспыхнула убийственной, черной Ци, заполнив пространство.
Но прежде чем он успел сделать шаг к центру зала, в два узких окна-бойницы одновременно влетели небольшие глиняные сферы. Они ударились о каменный пол и разбились.
Из осколков с шипением вырвался густой, желтоватый дым.
«Слеза Черного Дракона». Древний, невероятно дорогой паралитический яд в виде благовоний. Один вдох этой дряни блокировал меридианы, разрушая циркуляцию Ци и превращая мышцы в камень. Наемники знали, что в открытом бою с Боюанем им не выстоять и решили отравить логово зверя.
Желтый туман начал стремительно заполнять башню.
Боюань находился ближе к разбитым сферам и мгновенно оценил угрозу. Он не бросился бежать или задерживать дыхание, его реакция была продиктована исключительно его больной, всепоглощающей преданностью.
Мужчина метнулся ко мне.
Прежде чем облако яда успело коснуться моего лица, Боюань накрыл меня своим огромным телом и прижал меня к колонне, а сам повернулся спиной к залу. Одной рукой он сорвал со своей шеи плотный хлопковый платок, которым утирал пот во время тренировок, и грубо прижал его к моему носу и рту.
— Дыши через ткань! Не смей делать глубоких вдохов! — прорычал он.
Но сам он оказался полностью открыт ядовитому дыму. Чтобы защитить меня, он использовал свою внутреннюю Ци, создавая вакуумный купол вокруг нас, отгоняя желтый туман. При этом он был вынужден вдыхать отравленный воздух.
Я видела, как расширились его зрачки, а желваки на скулах дрогнули. Яд начал проникать в его кровь. Мощнейшая Ци, которая делала его неуязвимым, начала давать сбои, мерцая и угасая.
В этот момент в окна-бойницы проскользнули тени.
Пятеро наемников в облегающих черных костюмах, с лицами, скрытыми масками. Они спустились на веревках, бесшумно приземлившись на каменный пол. В их руках тускло блестели короткие парные мечи, смазанные ядом.
Они увидели Боюаня.
— Зверь отравлен! — гортанно выкрикнул предводитель. — Убить его! Девчонку забрать живой! Семья Яо щедро заплатит за её слезы!
Они бросились на нас.
Боюань медленно, превозмогая сковывающий мышцы паралич, отстранился от меня. Он оставил платок на моем лице, прижав его моей собственной дрожащей рукой.
— Не выходи из-за колонны, Цзинъи, — прохрипел он. Это было первый раз, когда его голос дрогнул от физической слабости.
Он шагнул навстречу пятерым ассасинам.
Я стояла вжавшись в ледяной нефрит, задыхаясь сквозь плотную ткань, и смотрела, как рушится мой мир.
Боюань вступил в бой. Обычно он убивал врагов до того, как они успевали осознать собственную смерть, но сейчас яд «Слезы Черного Дракона» сковал его рефлексы. Его огромный дао рассекал воздух на долю секунды медленнее, чем должен был.
Ассасины были быстры, как гадюки. Они кружили вокруг него, избегая прямых столкновений, нанося быстрые, режущие удары исподтишка.
Звон стали оглушал.
Боюань парировал удар первого наемника, с трудом отбив его в сторону, и тут же перерубил ему горло обратным взмахом. Кровь брызнула на каменный пол, смешиваясь с желтым туманом.
Но пока он добивал первого, второй ассасин скользнул ему за спину и полоснул коротким мечом по его правому бедру.
Боюань глухо зарычал, не издав ни стона боли. Он развернулся на месте, используя инерцию своего массивного тела, и буквально снес второго наемника ударом ноги в грудь. Хруст сломанных ребер эхом разнесся по башне, убийца отлетел к стене и больше не поднялся.
Их осталось трое. Боюань тяжело дышал, кровь текла по его ноге, яд впитывался в кровь, замедляя поток Ци. Он истекал кровью, но стоял между ними и мной, как нерушимая каменная стена.
Предводитель наемников понял, что даже отравленный и раненый, этот демон убьет их всех в ближнем бою и изменил тактику.
Он отдал короткий приказ жестом и двое ассасинов бросились на Боюаня одновременно, атакуя его с двух сторон, заставляя его поднять меч и полностью раскрыться.
Предводитель не стал атаковать его, вместо этого он сделал рывок в сторону колонны, прямо ко мне.
Мое сердце на мгновение остановилось.
Боюань увидел это. Ярость, затмившая его разум, была поистине первобытной. Он взвыл — страшным, нечеловеческим голосом, и игнорируя клинки двух нападающих, попытался бросится наперерез предводителю.
Один из ассасинов воспользовался этим, и его короткий меч глубоко вонзился в бок Боюаня, пробив плоть чуть ниже ребер.
Мой страж захрипел, но не остановился. Он не обратил внимания на сталь в своем теле, рукой схватил нападавшего за лицо и с чудовищной силой впечатал его голову в гранитный пол, дробя череп. Смерть была мгновенной.
Но время было упущено.
Предводитель наемников оказался передо мной. Его узкие глаза за маской холодно блеснули. Он замахнулся, чтобы ударить меня по голове рукоятью меча и лишить сознания.
Я не закричала, не сжалась в комок, ожидая удара.
За месяцы, проведенные в этой башне, в постели монстра, вырезавшего династию, во мне умерла благочестивая, покорная принцесса. Рядом с моим мужчиной я впитала его тьму. Я видела, как клинок вонзился в бок человека, которого я любила больше жизни. Человека, который прямо сейчас умирал ради меня.
И я сделала свой выбор.
На полу, у самого основания колонны, лежал короткий церемониальный кинжал, который я когда-то подарила Боюаню.
Моя рука метнулась вниз. Когда предводитель наемников сделал последний шаг, занося руку для удара, я выбросила кинжал вперед.
Стальное лезвие с мерзким, влажным звуком вонзилось в неприкрытую шею ассасина, прямо под челюстью.
Глаза наемника расширились. Он поперхнулся собственным криком, его рука с мечом бессильно опустилась. Горячая, липкая кровь хлынула фонтаном, обдавая мое лицо и руки, пропитывая тонкий шелк моей рубашки.
Я не отпустила рукоять. Задыхаясь от адреналина и желтого дыма, я провернула лезвие и с силой выдернула его.
Труп ассасина рухнуло к моим ногам.
В башне воцарилась тишина. Яд «Слезы Дракона» медленно рассеивался, вытягиваемый сквозняком в окна.
Последний оставшийся в живых наемник, увидев, как девчонка-принцесса хладнокровно перерезала горло его командиру, впал в ступор. Этот секундный ступор стоил ему жизни.
Сунь Боюань, истекающий кровью, с мечом, торчащим из бока, медленно выпрямился. Он подошел к последнему ассасину и одним коротким, безжалостным взмахом снес ему голову.
Бой был окончен.
Дао с лязгом упал на камни. Боюань пошатнулся, силы покинули его окончательно. Он опустился на колени среди трупов и деревянных лотосов, раскиданных по полу во время драки. Его грудь судорожно вздымалась, он зажимал рану на боку огромной, окровавленной ладонью.
Но мужчина не смотрел на свои раны, он смотрел на меня.
Я вышла из-за колонны. Кинжал выпал из моих дрожащих пальцев. Мое лицо, руки и белая шелковая рубаха были залиты алой кровью человека, которого я только что убила.
Я убила, отняла жизнь другого человека.
Осознание этого должно было сломить меня. Но когда я встретилась взглядом с Боюанем, я не почувствовала ни страха, ни отвращения к себе.
В глазах моего любимого монстра бушевала буря, неподвластная описанию. Он смотрел на меня, измазанную кровью, стоявшую над трупом врага, и в его взгляде не было ужаса от того, что его нежный цветок запятнал себя убийством.
Там был всепоглощающий триумф.
В этот момент я окончательно стала его.
Я переступила черту, возврата из-за которой не было, и я сделала это ради него.
Я бросилась к нему, не замечая скользкого от крови пола, и упала на колени рядом с ним, обхватывая его широкие плечи.
— Боюань! — мой голос срывался от слез. — Боюань, ты ранен... яд...
Он не позволил мне договорить. Его огромная рука, перепачканная в его собственной крови, поднялась и жестко обхватила мой затылок.
Мужчина притянул меня к себе с такой неистовой, отчаянной силой, словно пытался вдавить меня в свои ребра. Его губы обрушились на мои поцелуем, в котором смешались вкус крови, желтого ядовитого дыма и абсолютного безумия.
Он целовал меня так, как хищник целует свою пару, которая только что доказала свою способность убивать вместе с ним.
— Моя... — хрипел он мне в губы, его язык глубоко, властно проникал в мой рот, задыхаясь от ошеломляющего коктейля из боли, яда и страсти. — Моя темная Принцесса... Моя жизнь...
Я отвечала ему с не меньшей дикостью. Адреналин от совершенного убийства и животный страх потерять его кипели в моей крови. Мои руки зарылись в его спутанные волосы, я прижималась к его горячему, израненному телу, не обращая внимания на липкую кровь, которая пачкала нас обоих.
Он оторвался от моих губ со свистом втягивая воздух. Его лицо было бледным от потери крови и действия яда, но черные глаза пылали так ярко, что освещали полумрак башни.
Мужчина посмотрел на мои окровавленные руки. Затем перевел взгляд на мое лицо, на котором застыли красные капли.
— Ты убила ради меня, — его голос, низкий, вибрирующий, сорвался. В нем звучало такое фанатичное благоговение, словно я только что сотворила чудо.
— Я не позволю никому отнять тебя у меня, — произнесла дрожащим голосом.
Боюань зарычал. Забыв о ране в боку и яде, циркулирующем в венах, он подхватил меня на руки. Звериный инстинкт, разожженный запахом крови и моим признанием, требовал немедленного, полного обладания. Он должен был убедиться, что я жива, что я здесь, что принадлежу ему до последней капли души.
Он донес меня до нашей постели из шкур и грубо, но не причиняя боли, бросил на меха. Деревянные лотосы со стуком разлетелись в стороны.
Мужчина навис надо мной. Его дыхание было прерывистым. Он одним рывком разорвал на мне окровавленный шелк рубахи, оставляя меня совершенно обнаженной. Мое тело было чистым, но лицо и руки были перепачканы кровью ассасина.
Боюань не стал ничего смывать.
Он наклонился и прижался губами к моей шее. Его горячий, шершавый язык скользнул по моей коже, слизывая чужую кровь с моих ключиц. В этом было нечто глубоко извращенное, темное и невыносимо интимное. Он очищал меня, забирая грех моего первого убийства себе.
— Моя... — твердил он, как заведенный, покрывая мою грудь, живот и бедра обжигающими поцелуями.
Я извивалась под ним, охваченная той же животной лихорадкой. Боль от его раны и усталость после боя только разжигали наше сумасшествие. Я потянулась к поясу его штанов, помогая ему избавиться от последней преграды между нами.
Когда он вошел в меня — резко, глубоко, до самого основания, я выгнулась, издав громкий, несдержанный крик наслаждения, который эхом отскочил от базальтовых стен.
Он двигался жестко, ритмично, вколачивая меня в меха с такой силой, словно хотел стереть границу между нашими телами. Боль в его ране делала его движения еще более отчаянными. Это был акт утверждения жизни на самом краю смерти.
Мы занимались любовью посреди трупов, в зале, пропитанном ядовитым дымом и запахом крови, на деревянных цветах, которые он вырезал для меня. И это было самым прекрасным, что я когда-либо испытывала.
Мои ногти впивались в его здоровую кожу, я кусала его плечи, отвечая на его грубость своей собственной. Напряжение свернулось в тугой узел, заставляя мир перед глазами вспыхивать красными и черными пятнами.
— Боюань! — выдохнула я, чувствуя, как волна сокрушительного экстаза прошивает мое тело насквозь.
Он замер на долю секунды, его лицо исказилось от невыносимого наслаждения. С глухим, горловым стоном он сделал последний, мощный толчок, и я почувствовала горячий поток его семени, пульсирующий глубоко внутри меня.
Он рухнул на меня, его огромный вес придавил меня к шкурам. Дыхание его было хриплым, сердце билось как сумасшедшее.
Я обняла его, прижимаясь щекой к его влажным от пота волосам. Мои окровавленные руки лежали на его спине.
Яд и потеря крови всё же взяли свое. Тело Боюаня обмякло, он потерял сознание прямо в моих объятиях, окончательно сдавшись своему истощению.
Но я не паниковала. Я знала, что он выживет. Он слишком сильно меня любил, чтобы умереть. Я медленно, с трудом высвободилась из-под его тяжелого тела, уложила его на спину и потянулась за чистыми бинтами и целебной мазью.
Мне предстояла долгая ночь.

----------

Глава 24

Глава 24
Тишина, воцарившаяся в Башне Затаившегося Дракона после того, как Боюань потерял сознание, была оглушительной.
Она не походила на умиротворенный покой уединенных храмов. Это была тишина склепа, нарушаемая лишь завыванием северного ветра за окнами-бойницами да хриплым, прерывистым дыханием мужчины, лежащего на шкурах снежных барсов.
Я сидела на коленях рядом с ним, совершенно нагая, перепачканная кровью, и смотрела на его обескровленное лицо. Мое тело всё ещё дрожало от пережитого экстаза и адреналина недавней бойни, но разум был холодным и ясным.
Я убила человека. И я бы сделала это снова, не задумываясь ни на секунду, если бы кто-то посмел приблизиться к моему стражу.
Но сейчас мой враг был невидимым. Яд «Слезы Черного Дракона» циркулировал в венах Боюаня, смешиваясь с кровью, вытекающей из глубокой раны в его боку. Его внутренняя Ци, истощенная боем и нашим безумным соитием, больше не могла сдерживать отраву. Желваки на его лице сводило судорогой, а на лбу выступила испарина.
Я заставила себя подняться. Слабость в ногах грозила повалить меня на каменный пол, но я стиснула зубы. Сейчас я не имела права быть слабой Пятой принцессой. Я была хозяйкой этого демона, и я должна была вытащить его с того света.
Натянув чистые мужские одежды из плотного хлопка, я бросилась к резным шкафам, где отец хранил свои запасы. Мои руки летали по полкам, сметая нефритовые баночки, пучки сушеных трав и рулоны чистого бинта. Мне нужен был корень безоара, толченый рог носорога и семена кровавого лотоса — сильнейшие противоядия, известные дворцовым лекарям.
Я бросила травы в медную ступку и начала яростно толочь их пестиком. Звук ударов эхом разносился по круглому залу, сливаясь со свистом ветра. Смешав порошок с чистой родниковой водой и каплей крепкого рисового вина, я получила густую, горько пахнущую пасту.
Вернувшись к Боюаню, я опустилась рядом с ним.
— Боюань, — позвала я, похлопывая его по ледяной щеке. — Боюань, открой глаза. Тебе нужно это проглотить.
Он не реагировал. Яд начал парализовать его дыхательные пути, грудь мужчины вздымалась всё реже, с пугающим, булькающим звуком.
Паника резанула по сердцу, если он не сможет проглотить лекарство, он умрет.
Я не стала медлить. Набрав в рот горькую лечебную пасту, я наклонилась и плотно прижалась губами к его губам. Я разжала его челюсти своими пальцами и силой протолкнула спасительный отвар в его горло, массируя кадык, пока не убедилась, что он проглотил жидкость, подчиняясь глотательному рефлексу.
Вкус безоара и крови осел на моем языке, но я не обращала на это внимания.
Теперь рана. Короткий меч наемника пробил плоть чуть ниже ребер, чудом не задев жизненно важные органы, но разрез был широким и рваным. Я промыла рану крепким вином. Боюань даже не застонал, находясь в глубоком обмороке.
Мне пришлось зашивать его. Мои руки, созданные для того, чтобы перебирать струны гуциня и вышивать шелком, теперь держали изогнутую костяную иглу и нить. Каждый прокол его плоти отдавался болью в моем собственном теле. Я стягивала края раны, обливаясь слезами, но мои движения были точными. Закончив, я густо смазала шов мазью из змеиного яда и туго перебинтовала его торс.
Ночь превратилась в бесконечную борьбу за его дыхание.
Яд боролся с противоядием. Боюаня начала бить жесточайшая лихорадка. Его огромное тело, испещренное шрамами, сотрясалось от судорог. Он металсся по шкурам, издавая глухие, гортанные звуки, словно сражался с невидимыми демонами в своей голове.
— Нет... не отдам... — хрипел он в бреду, его пальцы скребли по меху, пытаясь нащупать рукоять меча. — Кровь... всё в крови... Цзинъи...
— Я здесь, — я легла рядом с ним, наплевав на то, что он может случайно ударить меня в беспамятстве.
Я обхватила его руками и ногами, прижимаясь всем телом, пытаясь согреть его ледяную кожу своим теплом. Я гладила его по спутанным, влажным от пота волосам, целовала его искаженное мукой лицо и непрерывно шептала ему на ухо.
— Я здесь, мой страж. Я никуда не ушла. Двери заперты, никто нас не найдет. Слышишь? Я с тобой. Твоя Принцесса с тобой.
Мой голос был единственным, что удерживало его душу в этом мире. Всякий раз, когда я начинала говорить, его судороги становились слабее. Он подсознательно тянулся к звуку моего голоса, утихая в моих объятиях.
Я не сомкнула глаз до самого рассвета. Когда серый, стылый свет пробился сквозь окна-бойницы, лихорадка наконец отступила. Дыхание Боюаня выровнялось, стало глубоким и спокойным. Яд был побежден.
Обессиленная, я уткнулась лицом в его здоровую ключицу и провалилась в тяжелый, темный сон без сновидений.
************************************************************
POV Боюаня
Тьма была густой, вязкой, похожей на болотную жижу. Она тянула меня на дно, туда, где не было ни боли, ни света, только бесконечная пустота.
Я помнил вкус яда. Помнил, как паралич сковывал мои конечности, как меч наемника вонзился в мой бок. Но ярче всего я помнил её. Мою Принцессу, моё божество, с ног до головы перепачканное кровью ассасина.
Она убила ради меня.
Эта мысль пульсировала в угасающем сознании ярче любой боли. Она не отвернулась с отвращением, не сбежала, а стала такой же тьмой, как и я.
Я должен был умереть. Яд «Слезы Черного Дракона» не оставляет шансов тому, чья Ци истощена. Я был готов шагнуть в преисподнюю, Яньло-ван давно заждался мою проклятую душу. Но каждый раз, когда тьма почти смыкалась над моей головой, я слышал её голос.
«Я здесь, мой страж. Твоя Принцесса с тобой».
Этот голос тянул меня обратно. Её тепло, обволакивающее мое ледяное тело, не давало мне сорваться в бездну. Я цеплялся за её запах жасмина и крови, как утопающий за спасательную веревку.
Я открыл глаза.
Свет резанул по привыкшим к темноте зрачкам. Башня Затаившегося Дракона была наполнена холодным утренним воздухом. Я попытался пошевелиться, и тело мгновенно отозвалось острой, режущей болью в боку.
Я жив.
Я медленно повернул голову.
Цзинъи спала, свернувшись калачиком, плотно прижавшись ко мне. Моя огромная, забинтованная грудь служила ей подушкой. На ней была надета моя старая черная рубаха, которая была ей безнадежно велика. Её волосы разметались по моим шрамам. Лицо было бледным, под глазами залегли глубокие темные тени от истощения.
Мой взгляд скользнул по её тонким, хрупким пальцам, которые во сне судорожно сжимали край моего одеяла. На её ногтях всё ещё виднелись следы засохшей крови.
Я окинул взглядом башню. Трупы наемников были оттащены в дальний конец зала, к самым дверям, и накрыты какими-то старыми циновками. Пол там, где мы сражались, был грубо, наспех замыт водой из медного таза. В бронзовой жаровне мерцали новые угли, поддерживая тепло.
Она сделала всё это сама. Моя хрупкая принцесса, которая раньше не знала, как налить себе чай, в одиночку перетаскивала мертвые тела, зашивала мои раны и боролась с моей лихорадкой, пока я валялся в бреду.
Моя девочка не просто смирилась с золотой клеткой, а стала её полноправной хозяйкой. Она защитила наше логово.
Чувство, которое затопило меня в этот момент, было страшнее и глубже любой одержимости, которую я испытывал до этого. Это было абсолютное, сокрушительное преклонение.
Я приподнял руку и осторожно, едва касаясь, убрал упавшую на её глаза прядь волос. Мои грубые, покрытые мозолями пальцы дрожали.
Я был монстром, который запер её здесь. Я убил её семью и уничтожил её мир, я привязал её к себе сексом и кровью. И всё же она осталась и боролась за меня с самой смертью.
— Цзинъи... — выдохнул я одними губами.
Она мгновенно проснулась. Дворцовые привычки чуткого сна никуда не делись.
Её темные глаза распахнулись. Секунду в них читалась дезориентация, но затем её взгляд сфокусировался на моем лице. Увидев, что я в сознании, что мои глаза ясные, а не затуманенные лихорадкой, она издала тихий, надломленный всхлип.
Моя Принцесса приподнялась на локтях, нависая надо мной.
— Ты очнулся, — прошептала она, и её руки легли на мои щеки. — Боюань, ты жив.
— Благодаря тебе, ты спасла меня, Принцесса.
Она покачала головой, её глаза блестели от невыплаканных слез.
— Я не могла позволить тебе уйти. Если бы ты умер... я бы открыла эти двери и бросилась со скалы. Мне нечего делать в этом мире без моей тени.
Её признание ударило в самое сердце. Я подался вперед, превозмогая боль в зашитом боку, и обхватил её лицо своими огромными ладонями.
— Ты убила человека, — проговорил я, вглядываясь в её глаза, ища там раскаяние или страх перед тем, кем она стала.
— Он хотел убить нас, — её ответ был безжалостным. В её глазах не было раскаяния. В них плескалась та же первобытная тьма, что и в моих. — Никто не смеет трогать то, что принадлежит мне.
Моя губы дрогнули в сумасшедшей, темной улыбке.
Я притянул её к себе, впиваясь в её губы поцелуем, который был полон благодарности, обожания и жажды, не утоленной даже после вчерашней ночи. Мой язык скользил по её языку, заставляя её отвечать мне, подчиняться моему ритму.
Она застонала, отвечая мне с той же отчаянной страстью. Её руки заскользили по моей груди, бережно избегая свежих швов и бинтов.
— Тебе нельзя двигаться, — прошептала она, с трудом отрываясь от моих губ, тяжело дыша, её щеки порозовели. — Швы могут разойтись. Ты потерял слишком много крови.
— Я не чувствую боли, когда ты рядом, — прорычал я, опрокидывая её на шкуры так, чтобы оказаться сверху, но перенося весь свой вес на локти и здоровое колено.
Я не собирался отступать. Мой зверь, едва не погибший от яда, требовал немедленного подтверждения того, что мы живы. Требовал впитать её в себя, почувствовать её жар, её соки, её пульс вокруг моей плоти.
Она поняла это и в её глазах вспыхнул тот же огонь. Она не стала сопротивляться.
Принцесса сама потянулась к завязкам на своей груди безразмерной черной рубахи и потянула их, обнажая свою бледную кожу в холодном свете утра.
— Тогда позволь мне быть сверху, — её голос был низким, полным совершенно новой, властной уверенности. — Позволь мне забрать твою боль, Боюань.
Я замер.
Ни одна женщина никогда не смела приказывать мне в постели. Всю свою жизнь я был тем, кто доминирует, кто берет силой, кто контролирует каждый аспект бытия. Но глядя на её решительное, прекрасное лицо, я понял, что готов отдать ей всё. Свою жизнь, меч и власть.
Я медленно перекатился на спину, ложась на мягкие шкуры барса, открывая перед ней свое истерзанное тело.
Цзинъи сбросила рубаху. Её идеальное тело с темными синяками — следами моей жесткости, возвышалось надо мной. Она оседлала мои бедра. Её колени по обе стороны от моего торса дрожали, но движения были уверенными.
Девушка наклонилась вперед. Её длинные волосы щекотали мою грудь. Она смотрела мне прямо в глаза, когда её тонкие, изящные пальцы обхватили мою напряженную, раскаленную плоть. Я шумно втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Одно её прикосновение посылало по моим меридианам разряды такой мощи, что яд казался детской забавой.
Она медленно опустилась на меня.
Дюйм за дюймом она вбирала меня в себя. Это было пыткой. Медленной, тягучей, невыносимо сладкой пыткой. Я хотел рвануться навстречу, посадить её на себя до самого основания одним мощным толчком, но я заставил себя лежать неподвижно, сжимая кулаки. Я отдал ей контроль.
Когда она опустилась до конца, полностью поглотив меня, мы оба издали синхронный, сдавленный стон.
Она выпрямилась, закинув голову назад. Её грудь вздымалась, соски затвердели от холода башни и возбуждения. Она была невероятно красива в этой своей первобытной, властной позе.
Она начала двигаться.
Сначала медленно, плавно, позволяя нашим телам привыкнуть к ритму. Затем быстрее и жестче. Я видел, как напрягаются мышцы на её бедрах, как капельки пота выступают на её лбу. Она не отводила от меня взгляда, контролировала каждый толчок, каждое скольжение, и в её глазах я читал абсолютное торжество.
— Цзинъи... — хрипел я, не в силах больше сдерживать свои руки. Я поднял их и обхватил её талию, помогая ей задавать темп, но не перехватывая инициативу. Мои пальцы скользили по её животу, лаская её там, где наши тела соединялись.
Она нагнулась вперед, опираясь ладонями о мою грудь.
— Я твоя хозяйка, Сунь Боюань, — прошептала она мне в губы, двигаясь всё быстрее, задыхаясь от нарастающего экстаза. — Ты принадлежишь мне. Твоя кровь — моя кровь.
— Я твой, — прорычал я в ответ, сжимая её бедра. — Приказывай мне. Владей мной.
Напряжение внутри меня закручивалось. То, как она брала меня, то, как она смотрела на меня, будучи сверху, ломало все мои внутренние барьеры. Я был абсолютным рабом своей одержимости ею.
Её движения стали рваными. Она вскрикнула, её ногти впились в мои плечи. Волна её оргазма накрыла меня, её внутренние мышцы жадно, судорожно сжались вокруг моей плоти, выжимая из меня всё до последней капли.
Я не смог сдержаться и подался бедрами навстречу её последнему толчку, изливаясь в неё мощным, горячим потоком, рыча её имя в пустоту башни.
Принцесса без сил рухнула на мою грудь, тяжело дыша. Я обнял её, прижимая к себе, чувствуя, как влага наших тел смешивается на коже.
Спустя долгое время, когда наше дыхание выровнялось, я заговорил, глядя в высокий, темный свод купола.
— Трупы наемников, — мой голос был тихим. — Сегодня ночью я сброшу их в ущелье.
Цзинъи приподняла голову и посмотрела на меня.
— Если генерал Ли найдет их у подножия скалы, он поймет, что кто-то пытался проникнуть в башню, — сказала она.
— Ну и пусть. Пусть весь Совет Министров знает, что я отрежу их предводителю голову и брошу её прямо на подвесной мост с запиской в зубах.
Она не стала спрашивать, что будет в записке, потому что и так это знала.
Я собирался передать им последнее послание от демона Запретного Дворца:
«Любой, кто посмотрит в сторону этой башни, разделит участь семьи Яо. Пятая принцесса мертва для вашего мира. Империи больше нет. Есть только моя территория».
Цзинъи улыбнулась. Темной, завораживающей улыбкой женщины, которая навсегда отказалась от света ради того, чтобы править во тьме вместе со своим чудовищем, а затем поцеловала меня в шрам на щеке.
— Тогда поспеши до ночи, мой страж. Я не хочу спать рядом с мертвецами, когда у меня есть живой демон.

----------

Глава 25

Глава 25
В ту ночь, когда яд окончательно покинул кровь моего стража, зима вступила в свои права.
Сквозь узкие окна-бойницы Башни Затаившегося Дракона задувал ледяной ветер, несущий с собой снежную крошку. Мы сидели у жаровни, в тепле шкур и нашей собственной, сплетенной воедино Ци. Боюань выполнил свое обещание. Трупы наемников исчезли, он сбросил их в бездонное ущелье, а отсеченную голову предводителя, зажавшую в посиневших зубах лоскут шелка с угрозой, швырнул прямо к кострам лагеря генерала Ли.
Мы ждали ответа, и он пришел.
В час Быка, когда тьма была самой густой, тишину нарушил пронзительный, низкий вой боевых рогов. Звук многократно отразился от скал, заставив вибрировать стены нашей башни.
Боюань мгновенно поднялся на ноги, его тело, еще не до конца окрепло после ранения и яда. Меч-дао уже был в его руке.
— Они не отступили, — рокочущий голос Боюаня прорезал полумрак, в его тоне не было удивления, лишь холодная констатация факта.
Я накинула на плечи меховую накидку и подошла к окну-бойнице, выходящему на сторону ущелья.
То, что я увидела, заставило мою кровь застыть в жилах.
Подвесной мост, соединяющий наш одинокий утес с остальным миром, осветился сотнями факелов. Но это были не гвардейцы генерала Ли в их красных доспехах, свет выхватил из темноты знамена с изображением Черной Черепахи и Белого Тигра. Остатки клана Яо, наемники северных провинций, узурпаторы, не пожелавшие сдаваться новому Совету Министров, объединили свои силы и пришли стереть нас с лица земли.
Внезапно ночное небо расчертили десятки огненных полос.
— Назад! — Боюань потянул меня от окна, накрывая своим телом.
Вжух! Звон!
Стрелы, обмотанные тканью и пропитанные горючим маслом, обрушились на Башню. Некоторые из них влетели в окна-бойницы, с шипением ударяясь о каменный пол и разбрасывая искры. Деревянные стропила под куполом начали тлеть.
Нападавшие притащили тяжелые арбалеты и осадные щиты. Они не собирались лезть по скале, как ночные ассасины, а намеревались прорваться через мост и выломать двери, или же сжечь нас заживо.
Боюань тяжело дышал. Его черные и бездонные глаза, в свете разгорающегося пламени огненных стрел казались двумя провалами в преисподнюю. Он посмотрел на тяжелые, окованные бронзой двери башни, а затем на меня.
В его взгляде появилось то, чего я никогда раньше не видела.
Это была не ярость, и не одержимая страсть, а чистая обреченность человека, который принял свое последнее решение.
— Цзинъи, — он шагнул ко мне, его рука легла на мою щеку. Прикосновение было обжигающе-горячим, грубым и до боли нежным. Он провел большим пальцем по моей скуле, словно пытался навсегда запечатлеть мое лицо на кончиках своих пальцев. — Они привели осадные машины. Эта дверь не выдержит тарана.
— Мы отобьемся, — мой голос дрогнул, паника скрутилась в животе. Я вцепилась в его запястье. — Мы будем убивать их по одному, когда они войдут...
— Их слишком много, Принцесса. Моя Ци еще не восстановилась, если они прорвутся внутрь, задавят меня числом. И тогда они доберутся до тебя.
Он произнес это так спокойно, что мне стало по-настоящему страшно.
— Что ты задумал, Боюань? — я попыталась заглянуть ему в глаза, но он отвел взгляд.
— Подвесной мост — единственная дорога сюда, он держится на четырех канатах из пеньки и железных цепей. Если разрубить их, мост рухнет в ущелье и башня станет абсолютно неприступной. Ни одна армия в Девяти Провинциях не сможет перебраться через пропасть и ты будешь в безопасности.
Мое сердце пропустило удар.
— Тогда давай разрубим их! Канаты закреплены с нашей стороны, у самого порога!
— Не успеем, — покачал он головой. — Авангард уже на мосту. Они прикрываются тяжелыми щитами и стреляют из арбалетов. Если я начну рубить канаты отсюда, они расстреляют меня до того, как я перерублю хотя бы половину. И мост уцелеет.
Он с силой притянул меня к себе, зарываясь лицом в мои волосы. Его объятие было таким сокрушительным, что у меня затрещали ребра, но я лишь крепче обняла его в ответ.
— Я должен выйти им навстречу, — прошептал он мне в макушку. — Я встречу их на середине моста и отвлеку их боем. Их вес и мой удар сделают то, что нужно. Я перерублю несущие канаты под их ногами.
Смысл его слов доходил до меня мучительно долго.
— Нет... — я отшатнулась, с ужасом глядя на него. — Нет! Если ты разрубишь мост, находясь на нем, ты упадешь вместе с ними и разобьешься!
Боюань не стал лгать, он смотрел на меня со спокойствием мученика.
— Моя жизнь — это лишь инструмент для твоей защиты, моя госпожа. Я обещал, что никто не наденет на тебя ошейник, и сдержу клятву. В подвалах достаточно воды и еды, чтобы ты жила долгие годы. Генерал Ли не даст тебя в обиду, когда враги будут мертвы, а мост исчезнет. Ты будешь жить.
Он развернулся и быстро зашагал к дверям.
— Боюань, стой! — я бросилась за ним, но не успела.
Мужчина сдвинул тяжелый внутренний засов и открыл одну створку. В башню ворвался рев битвы и свист ледяного ветра.
Он вышел на каменный карниз, нависающий над ущельем.
Я попыталась выбежать следом, но он резко обернулся. Его глаза сверкнули во тьме, одним неуловимым движением он вытащил из ножен свой кинжал и вонзил его в щель между дверью и косяком с наружной стороны, заклинив створку. Внутреннего засова было недостаточно — он запер меня снаружи.
— Стой там! — прорычал он. Это был приказ хозяина, не терпящий возражений. — Не смей смотреть!
Дверь захлопнулась перед моим лицом. Я осталась в полумраке башни, освещаемой лишь догорающими огненными стрелами на полу.
— Боюань! — я ударила кулаками в толстое, обитое железом дерево. — Открой! Ты не имеешь права! Ты мой!
Ответом мне был лишь свист ветра и боевые кличи наемников на мосту.
Мой ручной монстр решил умереть ради меня. Он решил принести высшую жертву, чтобы моя золотая клетка осталась целой. Он думал, что я буду благодарна, что я смогу дышать, зная, что его растерзанное тело гниет на дне пропасти.
Ярость, холодная и ослепительная, затопила мое сознание.
Он принадлежал мне! Его кровь, его шрамы, его дыхание — всё это было моим! Он не имел права распоряжаться своей жизнью без моего разрешения!
Я отступила от двери. Мой взгляд заметался по залу. Выломать эти створки было невозможно. Я побежала к окнам-бойницам. Они были слишком узкими, чтобы взрослый человек мог в них протиснуться.
Но было еще одно окно. Широкое, арочное окно под самым куполом, которое отец использовал для астрономических наблюдений. К нему вела узкая, полуразрушенная каменная лестница, вырубленная в стене.
Я сбросила меховую накидку, оставаясь лишь в просторных черных штанах и рубахе. Босиком, не обращая внимания на ледяной холод камня, я начала карабкаться по ступеням. Мои пальцы сдирались в кровь о неровный базальт, но я не чувствовала боли, в моих венах кипел тот же самый безумный адреналин, что делал Боюаня неуязвимым.
Добравшись до арки, я выглянула наружу.
От того, что я увидела, у меня перехватило дыхание.
Подвесной мост, раскачивающийся над черной, бездонной ущелья, превратился в мост из огня и крови. Десятки наемников в тяжелых доспехах медленно продвигались вперед, прикрываясь щитами.
А им навстречу, прямо по раскачивающимся доскам, шел Сунь Боюань.
Он был один против целой армии. Ветер трепал его черные волосы. Мужчина не пытался уклоняться от стрел. В его левом плече, рядом со старой раной, уже торчало короткое оперение арбалетного болта, но он не замечал его. Его меч-дао сверкал в свете факелов, отражая пламя.
Мужчина врезался в их строй на середине моста.
Удар его меча расколол первый щит пополам, сбросив двоих наемников в пропасть. Их истошные крики растворились во тьме. Боюань сражался с яростью обреченного, позволяя клинкам резать свою плоть, лишь бы нанести смертельный удар. Он был богом разрушения, пришедшим забрать свою кровавую дань.
Но их было слишком много, и мост раскачивался под их общим весом.
Боюань отступил на шаг. Один из наемников, сжимая тяжелую секиру, замахнулся для удара. Боюань уклонился, и секира с хрустом вонзилась в деревянный настил моста. Воспользовавшись заминкой, мой страж размахнулся своим дао и меч обрушился на толстый несущий канат с правой стороны моста.
ТРЕСК!
Правая сторона моста резко накренилась, несколько солдат, потеряв равновесие, с воплями сорвались вниз.
Боюань пошатнулся, скользя по обледенелым доскам, но устоял, цепляясь рукой за остатки перил. Он поднял меч, готовясь перерубить второй, последний несущий канат со своей стороны.
Если он сделает это, мост переломится пополам и он упадет вместе с ними.
— БОЮАНЬ!
Мой крик перекрыл вой ветра и звон стали.
Мужчина замер, его лезвие, занесенное для удара по канату, остановилось, он вскинул голову и посмотрел вверх.
Я стояла в арочном окне под куполом. В одной руке я сжимала обломок горящей стрелы, найденной на полу башни, пламя освещало мое перекошенное от ярости лицо. Мои волосы развевались на ветру подобно черным змеям.
Я не была испуганной принцессой, молящей о спасении. Я была его хозяйкой, и я была в бешенстве.
— Если ты перерубишь этот канат и упадешь, Сунь Боюань, я клянусь прахом предков, я прыгну вслед за тобой! Ты не посмеешь оставить меня одну!
Его глаза расширились. Лицо, искаженное кровожадностью битвы, мгновенно побледнело. Он знал, что я не лгу. Мужчина чувствовал мою тьму. Мой верный страж понял, что его жертва не спасет меня, а убьет нас обоих.
Это секундное замешательство едва не стоило ему жизни.
Наемник с секирой вырвал свое оружие из досок и наотмашь ударил Боюаня в грудь. Удар прошел вскользь, но лезвие глубоко распороло плоть. Боюань отшатнулся, падая на одно колено. Дао выскользнул из его ослабевших пальцев и упал в пропасть.
— Убейте его! — взревел командир наемников, бросаясь вперед с копьем.
Всё решилось за один удар сердца.
Я не стала смотреть, как он умирает, рядом со мной, в арочном проеме, был закреплен старый, тяжелый механизм, который отец использовал для подъема тяжелых грузов в башню. С него свисал толстый железный трос с массивным крюком на конце.
Я схватила трос обеими руками, и не думая о высоте и холоде, я оттолкнулась от каменного подоконника и прыгнула в пустоту.
Ветер оглушительно засвистел в ушах. Я летела вниз, раскачиваясь на железном тросе подобно маятнику. Мой вес и инерция превратили меня в живой таран.
Я метнула горящую стрелу, которую сжимала в руке, прямо в лицо командиру наемников. Он инстинктивно вскинул руки, закрываясь от огня.
В следующее мгновение я, раскачиваясь на тросе, на полной скорости врезалась в него обеими ногами. Удар был чудовищной силы. Командир отлетел назад, сбивая с ног еще троих наемников, и они всей толпой перевалились через накренившийся край моста, исчезая в темноте с протяжным воплем.
Я разжала руки и рухнула на обледенелые доски прямо перед Боюанем. От удара из легких выбило весь воздух, мои колени счесались до крови, но я мгновенно вскочила.
Боюань смотрел на меня так, словно увидел призрака. Его губы дрожали, ужас от того, что я прыгнула из башни, испугал его сильнее любого яда и оружия.
— Ты... ты сумасшедшая... — прохрипел он, пытаясь закрыть меня своим израненным телом от оставшихся наемников.
— Заткнись! — рявкнула я, перехватывая его за шиворот. — Вставай!
Я вытащила из-за пояса церемониальный кинжал. Мост угрожающе трещал, готовый обрушиться в любую секунду. Наемники, оправившись от шока, снова двинулись на нас.
Но я не собиралась сражаться с ними.
Я оттолкнула Боюаня к нашему краю пропасти, ближе к спасительному каменному карнизу башни.
— Держись! — крикнула я ему.
Я развернулась к последнему, нетронутому несущему канату со стороны вражеского лагеря. Точнее, к той его части, что находилась прямо под нашими ногами, отделяя нас от основной массы моста.
Я взмахнула кинжалом и с неистовой силой ударила по туго натянутой пеньке. Острое лезвие церемониального клинка глубоко вонзилось в волокна.
Наемники с воплями бросились к нам, пытаясь остановить меня, но было поздно.
Боюань вложил остатки своей Ци в один сокрушительный удар кулаком, и ударил по канату ровно в то место, где я сделала надрез.
РВАНЫЙ ТРЕСК.
Канат разорвался, мост, лишившись опоры с одной стороны, мгновенно переломился.
Гравитация взяла свое. Длинная, тяжелая конструкция из досок с оглушительным скрежетом ухнула вниз, увлекая за собой десятки кричащих наемников. Они летели в бездну, а мы остались висеть на обрывке моста, прикрепленном к каменному карнизу Башни. Нас с силой швырнуло на холодный базальт.
Боюань успел в последнее мгновение перехватить меня, перевернувшись в воздухе так, чтобы принять удар о камень на свою спину. Раздался глухой стук, мужчина застонал, выплевывая кровь, но его руки, сжимающие меня, даже не дрогнули.
Мы лежали на ледяном карнизе, в двух шагах от запертой двери башни. Внизу зияла черная пропасть ущелья, поглотившая наших врагов. Вражеский лагерь на той стороне остался ни с чем — мост был уничтожен, и добраться до нас было физически невозможно.
Но мне было плевать на мир снаружи.
Я высвободила руки из-под его груди и вцепилась в его воротник. Мое лицо было перекошено от адреналина и гнева. Я нависла над ним, тяжело дыша.
Мой любимый монстр смотрел на меня снизу вверх. Из раны на его груди сочилась кровь, лицо было бледным, как смерть, но его черные глаза поглощали меня с такой фанатичной, больной и абсолютной покорностью, что у меня закружилась голова. Он увидел мою тьму, и она оказалась под стать его собственной.
— Никогда, — прошипела я, тряхнув его за воротник так, что его голова стукнулась о камень. — Слышишь меня, Сунь Боюань? Ты никогда больше не посмеешь решать за меня, кому из нас умирать!
Я наклонилась так близко, что наши губы почти соприкоснулись. Моя кровь кипела. Я была измазана сажей, кровью и ледяной крошкой, но я чувствовала себя самой живой за всю свою жизнь.
— Ты мой! — мой голос сорвался на агрессивный шепот. — Твоя кровь — моя кровь. Твоя жизнь принадлежит мне. И если ты решишь сброситься в пропасть, я полечу за тобой и буду проклинать тебя до самого дна преисподней! Ты не имеешь права оставлять меня в этой клетке одну!
Мужчина судорожно сглотнул, желваки на его лице дернулись.
Осознание того, что я только что шагнула в пропасть ради него, что я готова была умереть, лишь бы не оставаться без него, окончательно сломило его маниакальное желание жертвовать собой. Он искал покорную принцессу, которую нужно защищать, а нашел королеву безумия, которая будет властвовать над ним даже в смерти.
Его изуродованные губы дрогнули в сумасшедшей, темной улыбке.
Огромная, мозолистая рука поднялась и жестко обхватила мой затылок. Он с силой притянул меня к себе.
— Моя... — прохрипел он, его голос вибрировал от невыносимого обожания. — Моя безумная, жестокая госпожа, моя богиня.
Он впился в мои губы поцелуем, полным крови, пепла и отчаяния.

----------

Эпилог

Эпилог
Говорят, время подобно великой реке Хуанхэ: оно безжалостно смывает целые города, стирает в песок имена Императоров и уносит в небытие людские страсти.
Но для Башни Затаившегося Дракона время остановило свой бег.
Сменилось пять зим с той ночи, когда подвесной мост с оглушительным треском рухнул в бездонную пасть ущелья, навсегда отрезав нас от остальной Империи Лян. Пять раз горные склоны покрывались ледяным панцирем, и пять раз оттаивали, покрываясь диким, упрямым вереском.
Для внешнего мира мы умерли.
Сначала, в первый год после переворота, генерал Ли и его гвардейцы пытались докричаться до нас с того берега пропасти. Они пускали стрелы с привязанными к ним посланиями на желтом шелке, умоляя меня, последнюю законную наследницу, вернуться и занять Трон Дракона. Совет Министров разрывался на части в междоусобицах, Империя истекала кровью без твердой руки.
Но мы не отвечали. Боюань выходил на каменный карниз лишь затем, чтобы перехватить летящие стрелы голыми руками и с презрением сбросить их в пропасть.
Вскоре они поняли, что Пятая принцесса Лян Цзинъи больше не принадлежит миру людей, она стала добровольной пленницей Демона Северной Скалы. О нас начали слагать легенды. Няньки пугали непослушных детей историей о немом чудовище, вырезавшем тысячную армию ради одного взгляда своей госпожи, и о принцессе, чье сердце было таким же черным и холодным, как базальт её гробницы.
Они ошибались, мое сердце не было холодным, оно пылало в вечном, неугасающем огне.
Я сидела перед огромным бронзовым зеркалом, отполированным до ослепительного блеска. На мне был свободный, струящийся халат из красного шелка — цвета, который во Дворце дозволялось носить лишь на свадебной церемонии. Но здесь, в нашем уединенном королевстве, я носила его каждый день. Это был мой личный символ того, что я навсегда обвенчана с безумием.
Я окинула взглядом круглый зал башни.
Он больше не был мрачной каменной тюрьмой, Сунь Боюань превратил его в храм. Весь пол, все свободные ниши в стенах, подножия нефритовых колонн были усыпаны деревянными лотосами. За пять лет он вырезал тысячи цветов из сандала, вишни и черного дерева. Их аромат пропитал всё пространство, смешавшись с запахом благовоний и терпким, диким запахом самого Боюаня.
Позади меня раздались едва уловимые шаги.
Боюань подошел со спины. В бронзовом зеркале отразилась его исполинская фигура. Пять лет не состарили его, а лишь высекли его черты еще резче. Шрамы на его лице и теле побелели, слившись в единую летопись нашей выживаемости. Он был одет в простые темные штаны, торс оставался обнаженным, демонстрируя бугры литых мышц и страшный рубец, который я зашивала своими руками.
Мой монстр остановился за моим стулом, его огромные, мозолистые ладони легли на мои плечи, бережно сминая красный шелк.
— Ты долго смотрела на юг, Принцесса, — его низкий, рокочущий голос, который он использовал только для меня, вибрировал в тишине зала. — Сквозь восточную бойницу, туда, где лежит столица.
Я откинула голову назад, прижимаясь затылком к его твердому животу.
Его паранойя никуда не исчезла, она лишь трансформировалась в глубокую, спокойную, но от того не менее абсолютную одержимость. Он всё ещё контролировал каждый мой вдох. Он знал, сколько времени я провожу у окна, какие свитки читаю, как часто бьется мое сердце.
— Я смотрела на дым, Боюань, — тихо ответила я, накрывая его руки своими. — В долине снова жгут сигнальные костры. Должно быть, генерал Ли всё-таки провозгласил новую династию.
Пальцы Боюаня на моих плечах едва заметно напряглись. Зверь внутри него всегда рычал, когда внешняя реальность осмеливалась напомнить о себе.
— Пусть провозглашает, — глухо отозвался он. — Пусть хоть сами Небеса упадут на их столицу. Это не наш мир.
— Я знаю, мой страж, — я улыбнулась, глядя на его отражение в зеркале. — Мне нет до них дела. Я лишь думала о том, какими глупцами они были. Они делили золото и власть, пока я забрала себе единственное истинное сокровище Девяти Провинций.
Эти слова подействовали на него как древнее заклинание. Напряжение покинуло его плечи, в черных глазах, устремленных на меня сквозь отражение, вспыхнул голодный, темный огонь, который не угасал ни на день.
Он наклонился, зарываясь лицом в мои распущенные волосы, горячее дыхание обожгло мою шею.
— Твои волосы пахнут горным ветром, — прошептал он, оставляя собственнический поцелуй под моим ухом. — И мной.
Боюань выпрямился, взял со столика костяной гребень и начал медленно расчесывать мои длинные пряди.
Это был наш вечерний ритуал. Величайший воин, чье имя заставляло содрогаться генералов, проводил вечера, заботливо распутывая волосы своей госпожи.
Я закрыла глаза, отдаваясь этому медитативному ритму. Каждое скольжение гребня, каждое легкое прикосновение его грубых пальцев к коже моей головы посылало по телу волны дрожи.
Закончив, он отложил гребень. В его руках появилась новая деревянная шпилька, вырезанная из редкого черного нефрита, который он добыл, спускаясь по отвесной скале в пещеры у подножия башни. Он собрал мои волосы в высокий, сложный узел и закрепил их.
Затем он обошел стул и опустился передо мной на одно колено.
Этот жест, который когда-то был знаком рабского подчинения, теперь стал высшим проявлением его абсолютной, добровольной преданности. Он был моим хозяином в постели, моим тюремщиком в этой башне, но в своей душе он навсегда остался моим верным стражем, моим защитником.
Его руки легли на мои колени, скрытые красным шелком.
— Ты счастлива здесь, Цзинъи? — вдруг спросил он. Этот вопрос он задавал мне каждый год, в день, когда выпал первый снег. В его глазах прятался затаенный страх того, что однажды золотая клетка наскучит мне, что я захочу увидеть бескрайние степи или людные улицы.
Я не стала отвечать словами. Слова — слишком дешевая валюта для того, чем мы стали.
Я подалась вперед, соскользнув со стула прямо на пол, усыпанный деревянными лотосами. Оказавшись с ним на одном уровне, я взяла его лицо обеими руками. Мои большие пальцы скользнули по грубым, побелевшим шрамам на его щеках.
— Посмотри на меня, Сунь Боюань, — мой голос был низким, полным той же вибрирующей, темной энергии, что и его собственный. — Моя жизнь началась в тот день, когда ты закрыл эти двери. Я не пленница твоей башни. Я сама заперла тебя здесь вместе с собой.
Я приблизила свое лицо к его лицу, так близко, что наши дыхания смешались в единый поток.
— Моя свобода — это твои руки на моем теле. Мой мир — это твой голос в темноте. Ты мой монстр, и я никогда, ни за что на свете не позволю тебе отпустить меня.
Его горло судорожно дернулось. Страх в его глазах растворился, уступив место сокрушительной, безумной волне обожания.
Боюань издал глухой, звериный стон, перехватывая мои запястья. Он рывком подмял меня под себя. Красный шелк моего халата разметался по деревянным цветам, устилающим холодный камень.
Его губы обрушились на мои. Его язык властно проник в мой рот, подчиняя. Я отвечала ему с не меньшей дикостью, впиваясь ногтями в его твердые плечи, кусая его губы, слизывая металлический привкус страсти.
Он отстранился лишь на мгновение, чтобы избавиться от мешающей одежды. Одним грубым движением он разорвал завязки моего красного халата, распахивая его, обнажая мое тело в тусклом свете жаровни.
Его горячий взгляд заскользил по моей коже. За эти годы я перестала быть хрупкой, бледной принцессой, мое тело окрепло, напиталось его энергией и страстью.
— Моя богиня... — хрипло выдохнул он, опускаясь губами к моей шее. Его зубы жестко, но не до крови прихватили пульсирующую венку. Он по-прежнему любил оставлять на мне следы, доказывая невидимым врагам, что я принадлежу только ему.
Его огромные, мозолистые ладони скользнули по моим бокам, талии, спустились к бедрам. Он раздвинул мои ноги, устраиваясь между ними. Жар его напряженной, пульсирующей плоти прижался к моему лону, дразня, доводя до исступления.
— Боюань... — простонала я, выгибаясь дугой навстречу его телу. Внутренний огонь сворачивался в тугую спираль внизу живота. — Сейчас. Прошу тебя.
Он не заставил меня ждать.
С глухим рыком мужчина вошел в меня. Резко, глубоко, до самого основания.
Ощущение его абсолютной, бескомпромиссной полноты внутри меня выбило из легких весь воздух. Я закричала, запрокинув голову назад. Деревянные лотосы под моей спиной врезались в кожу, но эта легкая боль лишь усиливала ослепительный экстаз.
Он замер на секунду, тяжело дыша, его грудь ходила ходуном над моим лицом, черные глаза были затуманены пеленой наслаждения.
А затем он начал двигаться.
Ритм был жестким, вбивающим, первобытным. Каждый его толчок отдавался во мне разрядом молнии.
— Только моя! — рычал он с каждым движением, его пот капал на мою кожу.
Его огромная рука обхватила мое горло. Не сжимая, не перекрывая дыхание, но фиксируя меня на месте, давая почувствовать его абсолютный контроль. Вторая рука жестко сжимала мое бедро.
Я была полностью в его власти, и от этого осознания мой разум плавился. Я обхватила его торс ногами, притягивая его еще ближе, принимая каждый его безжалостный толчок с благодарностью. Мои пальцы зарылись в его густые волосы, я тянула его к себе, покрывая беспорядочными, горячими поцелуями его лицо, шею и шрамы.
Темп нарастал, становясь почти невыносимым. Мир вокруг сузился до размеров его широких плеч, его сбитого дыхания и трения наших тел.
Я почувствовала, как волна приближающегося оргазма скручивает мои мышцы.
— Боюань! — я выкрикнула его имя, и этот крик разорвал тишину башни, отразившись от купола.
Мое тело содрогнулось в сокрушительной судороге. Экстаз был настолько сильным, что перед глазами вспыхнули белые искры. Я сжала его внутри себя изо всех сил, впитывая его наслаждение.
Боюань ответил на мой оргазм низким, гортанным ревом, его тело напряглось, мужчина сделал последний, самый глубокий толчок, и я почувствовала обжигающе-горячий, пульсирующий поток его семени, который он с неистовой силой излил глубоко в мое лоно.
Мужчина обессилено рухнул на меня. Его огромный вес вдавил меня в сандаловые цветы.
Я нежно обняла его, поглаживая по влажной, исполосованной шрамами спине.
Мы лежали так очень долго. Огонь в жаровне почти догорел, оставляя лишь рубиновое свечение углей, бросающее причудливые тени на каменные стены нашей гробницы.
Боюань медленно приподнялся на локтях, перенося часть веса, чтобы не раздавить меня, но не вышел из меня ни на цунь. Он не хотел разрывать эту физическую связь даже во время отдыха.
Он посмотрел в мои глаза. Тьма в них улеглась, сменившись глубоким, фанатичным покоем, который появлялся только тогда, когда он убеждался, что я полностью, безраздельно принадлежу ему.
Его пальцы нежно убрали прилипшую ко лбу влажную прядь волос.
— Я вырежу еще один лотос, — прохрипел он, целуя меня в лоб. — Для сегодняшней ночи.
— Их и так уже тысячи, мой безумный мастер, — я улыбнулась, чувствуя себя счастливой.
— Значит, их будут миллионы, — он ответил без тени улыбки, совершенно серьезно. — Я заполню ими всю эту башню до самого купола, прежде чем мое сердце остановится.
Я закрыла глаза, прижимаясь к его горячей груди.
Где-то там, далеко внизу, за неприступными скалами, рождались и умирали Империи, плелись интриги, генералы вели армии в бой за власть над пеплом, но нам не было до них никакого дела.
Здесь, в Башне Затаившегося Дракона, над облаками и пропастью, мы создали свою собственную вечность.
Они называли его монстром, лишенным человечности, а меня сломленной пленницей. Но они не знали истины. Истина заключалась в том, что в этом мире, полном фальши и предательства, только безумие способно любить по-настоящему.
Я добровольно надела его цепи, а он добровольно бросил к моим ногам весь мир, чтобы я никогда не захотела из них вырываться.
Я — клетка своего монстра, а он — моя абсолютная, непоколебимая свобода.

----------