Глава 1

АННА

«Интересно, он себе секретарш по размеру сисек подбирает?» — думаю я, невольно утыкаясь взглядом в роскошный бюст, обтянутый белой блузкой.

— Анна? — девушка поднимает глаза от монитора.

— Да, — отвечаю я. И хочу добавить, что красотка внизу на ресепшне уже спросила и даже — при мне — позвонила сюда и уточнила можно ли мне подняться.

Но прикусываю язычок.

В конце концов, у нее просто такая работа. А вдруг та Анна о которой предупредили, потерялась в двух коридорах? А я — какая-то еще неведомая девица, просочившаяся в этот шикарный особняк?

— Минуту, — секретарь выдает вежливую улыбку и снимает трубку внутреннего телефона.

Я перевожу взгляд и оглядываю приемную. Стильно, дорого, богато. Но не вычурно. Тут все — от входной группы и широкой лестнице с перилами из темного дерева до картин на стенах, которые явно не просто репродукции — говорит об одном: власть. Не громкая, не кричащая, а та, что не нуждается в доказательствах.

А еще, тому, кто обставлял этот роскошный офис, удалось сохранить дух старинного особняка.

Я обожаю и одновременно ненавижу такие дома.

Не потому что они красивые — они, черт возьми, прекрасны. Каменная кладка, кованые фонари, старинные ворота с узорами, тишина, несмотря на то что мы всего в десяти минутах от Тверской. Но это не просто памятник культуры, архитектуры и длиннющей истории Москвы. Это один из тех особняков на Бульварном кольце, где даже воздух пахнет деньгами и самоуверенностью.

Где каждый кирпич говорит: «Ты здесь лишняя».

Я хмыкаю — «а вот и нет, сегодня я не просто намерена чуть-чуть повосхищаться и пойти дальше в свою простую жизнь, сегодня я намерена откусить кусочек от этого пирога».

— Игорь Сергеевич, Анна пришла, — в голосе секретаря появляются бархатные нотки.

«Ну надо же как замурлыкала, что ж там за Игорь Сергеевич такой?», — пролетает мысль.

— Да, конечно. Сейчас.

Она встает, открывает дверь и приглашает меня войти жестом, будто я королева. И я невольно улыбаюсь. А может девчонка и ничего? Может я просто позавидовала? Кто же виноват, что природа не оделила меня четвертым размером?

— Удачи, — говорит она, как будто почувствовав мои мысли. И аккуратно закрывает за мною дверь.

Кабинет — просторный, светлый, с панорамным окном и видом на внутренний сад. Все продумано до мелочей: кожаный диван цвета кофе с молоком, полки с книгами. Не декоративные — некоторые корешки чуть потерты, их явно читали. На столе — ноутбук, блокнот, ручка Montblanc.

И он.

Игорь Сергеевич.

Он сидит за массивным столом, откинувшись на спинку кресла. Белая рубашка без галстука, рукава закатаны до локтей — видны сильные предплечья. Волосы — темные, вьющиеся, непослушные, будто отказываются подчиняться и гелю, и авторитету. Глаза — карие. На запястье — часы, которые скорее всего стоят больше, чем мой годовой доход. Улыбается. Зубы белоснежные, улыбка идеальная.

«Тьфу ты господи, ну не мужик — а картинка, один сплошной глянец, — думаю я. — Надо заканчивать пялиться, он итак знает, что неотразим».

— Присаживайтесь, Анна, — голос — низкий, немного хрипловатый — возвращает меня в реальность.

Я прохожу, сажусь в кресло напротив. Спокойно и уверенно. Да, он красивый, холеный, но я таких не люблю. Слишком высокого мнения они о себе. Самовлюбленные индюки, а не мужчины!

— Зачем вам понадобился специалист по тонким материям? — спрашиваю прямо. Без вступлений, стеснения и жеманности. И радуюсь, что мой голос звучит как надо — без всяких этих придыханий и мяукания.

Он смеется. Коротко, легко.

— Про «материи» ничего не знаю. Мне нужна гадалка. Чтобы сопровождала меня на важное мероприятие.

— Какое мероприятие?

— День рождения дочери Владилена Рустамова.

Я чуть не вздрагиваю. Владилен Айнурович Рустамов. Тот самый. Владелец «Айнур Групп», человек, который строит электростанции в Сибири и покупает острова в Эгейском море. И, что важнее, — одержимый эзотерикой.

Вся Москва знает: он не подписывает контракты без благословения своего астролога. Говорят, однажды отказал в сделке на полмиллиарда, потому что «Луна была в неправильном доме».

— У него же есть свои люди, — говорю я. — Целая команда «специалистов». Зачем ему я?

— Вы ему не нужны, это верно. Вы нужны мне. Потому что мне… — он выдает очередную ослепительную улыбку — Мне нужно показать, что я разделяю его увлечения. Что я человек, который понимает… как вы сказали… — показательно щелкает пальцами, — Что я понимаю «тонкие материи» и… эмммм… «язык звезд».

Я кривлю губы в ответной улыбке.

Ну что ж, удивительно конечно, но похоже он не только чертовски красив, но еще и не совсем дурак.

— Все ясно, — произношу я, стирая с лица усмешку. — Какой гонорар?

— Десятикратное увеличение от вашей обычной ставки, — говорит он. — Устраивает?

Я делаю паузу. Мои обычные сеансы — десять тысяч. Десять раз — сто. Хорошие деньги. Но недостаточно.

— Двадцать, — отвечаю я. — И я согласна.

Он приподнимает бровь, глаза становятся холодными. И я буквально вижу, как в его голове бегут цифры.

— Однаааако, — наконец произносит он. — Какая ты меркантильная. А говорят, что эзотерики должны быть великодушные и бескорыстные.

— Не «ты». «Вы». Не знаю кто и что говорит про «эзотериков», — я выделяю слово чуть насмешливой интонацией. — Но я знаю, чего стою!

— Ну да, ну да, — фыркает он. — Бескорыстная магия вряд ли сможет оплатить коммуналку.

— Ну если нет, то нет, — говорю я, вставая. Делаю шаг к двери. Сердце стучит быстрее, чем должно. Положа руку на это самое колотящееся сердце, мне нужен этот контракт. Потому что он, этот напыщенный индюк, прав — счета за коммуналку, а еще за съемную квартиру, шмотки, маникюр и прочие женские необходимости, да и просто деньги на еду никто не отменял.

— Стой, — говорит он тихо.

Я оборачиваюсь.

— Договорились.

Улыбка возвращается — но теперь в ней меньше иронии, больше чего-то другого. Уважения? Любопытства?

— Встретимся за полчаса до начала. Адрес пришлю. Обсудим подробности. И не опаздывай!

— Не опаздывай-ТЕ, — говорю я.

— Ну да, ну да, — он делает виноватую мину. — Забыл. На «вы».

— Может вам глицина попить? Для памяти, — вырывается из меня.

Он сжимает челюсть, и я понимаю — все пропало, не видать мне денег. Ну когда же я научусь сдерживаться⁈

Но тут он вдруг смеется — громко, весело, заразительно.

— Какая же «вы»…

— Какая?

— Мелкая пигалица, которая делает вид, что знает что-то о вселенной!

— Слушайте, Игорь Сергеевич!

— Погодите, — перебивает. — Дайте закончить… Про вас я свои мысли озвучил. А теперь про меня. Ну? Что вы там обо мне думаете? Пустышка на мешке с баблом?

Я хмыкаю.

— Но мы нужны друг другу, верно? — приподнимает одну бровь.

— Мелкую пигалицу я вам так и быть прощу… А вот про «пустышку» это прям в точку! — говорю я, скорчив рожицу.

Он фыркает.

— Ладно, «астрологиню» я вам сыграю, — продолжаю. — Но есть пара условий. Первое: вы не будете мне хамить. Второе: вы не будете шутить при Владилене Айнуровиче — ни про звезды, ни про меня. Третье: половина суммы авансом. Вторая половину сразу после банкета.

Он задумчиво морщит лоб. А потом вздыхает и произносит:

— Завтра. В полседьмого. И надень-ТЕ что-то поприличнее.

— Буду без опозданий, — произношу я ледяным тоном и выхожу, не оглядываясь.

Иду по коридору — и только на лестнице позволяю себе выдохнуть.

Контракт подписан. Деньги будут. Всё хорошо.

«Всё хорошо», — повторяю я себе. И почти верю.

Глава 2

ИГОРЬ

Дождь стучит по стеклу, как будто сама погода решила напомнить мне: довыпендривался, котик!

Я сижу в кресле отца — широком, кожаном, с выгравированными инициалами «С. А.» на подлокотнике — и чувствую себя мальчишкой, которого вызвали к директору за драку в столовой. Только вот мне уже двадцать пять, а вместо булки с повидлом — кредитный лимит, который вот-вот иссякнет.

— Ты не бизнесмен, Игорь, — говорит отец, не глядя на меня.

Он стоит у окна, спиной, в безупречно сидящем костюме, будто только что сошел с обложки Forbes.

— Ты потребитель. Потребитель чужих идей, чужих денег, чужого времени. И это меня утомило.

Я молчу. А что тут скажешь? Все, что я называл «моим бизнесом», — это его инвестиции, его связи, его терпение. А я? Я просто подписывал документы, улыбался на презентациях и тратил деньги на вечеринки, спорткары и недельные поездки в Монако. Я не строил компанию. Я играл в бизнес, как в компьютерную игрушку.

Ненавижу эти встречи!

Не потому, что боюсь отца — я давным-давно перестал его бояться. Я ненавижу их, потому что они всегда напоминали мне: я все еще не тот, кем должен быть. Но сегодня — сегодня будет по-другому!

Офис отца — это не просто кабинет. Это тронный зал. Темное дерево, полки с наградами, портреты в рамах, на которых он моложе, но уже такой же недоступный. Воздух здесь пахнет сигарами, дорогим одеколоном и… холодом. Точным, расчетливым, безжалостным. Как сам Сергей Николаевич Антипов. Ну что же — пора и мне таким стать, пожалуй.

— Два года, — говорит он, подходя к столу и усаживаясь в кресло. — Два года ты тратишь мои деньги на «стартапы». А по факту — на вечеринки, девчонок и офис в центре, где секретарш подбираешь, как модели на показ Prada.

Я выдаю кривую усмешку. Ну да, офис в центре, секретарши красивые. Как будто у него самого все по-другому. Яблоко от яблони…

— Я дал тебе шанс вырасти, — продолжает он, всматриваясь в меня. — Не как сыну, а как предпринимателю. Но ты выбрал роль мальчика, которому все позволено пока есть папа.

— У меня есть план, — говорю я спокойно.

Он смеется. Коротко, сухо.

— План? У тебя? Ты даже не можешь удержать в штате одного программиста больше месяца. Твой «план» — это очередная идея, которую ты подсмотрел Вконтакте?

— Нет, — отвечаю твердо. — Я собираюсь привлечь Владилена Айнуровича Рустамова.

На мгновение в комнате становится тихо. Даже часы на стене, кажется, перестают тикать.

— Ты серьезно? — спрашивает отец, медленно откидываясь на спинку кресла.

Я киваю. Сердце ускоряет бег, я чувствую его стук в висках. Рустамов — легенда. Самодельный миллиардер, основатель холдинга «Айнур Групп», человек, который начинал с продажи гаражных инструментов в Казани и теперь владеет половиной энергетического рынка.

— И как это будет? Ты хочешь зайти в дом одного из самых влиятельных людей страны и сказать: «Привет, я Игорь, дай мне денег»?

— Я не буду просить. Я предложу партнерство.

— Он не разменивается на таких, как ты, — говорит отец, и в его голосе — не насмешка, а почти жалость. — Он видит тебя насквозь. Он знает, что ты — продукт комфорта. А он — продукт голода. Вы из разных миров.

— Значит, я войду в его мир, — отвечаю. — Я готов начать играть по-крупному. И ты прав. Я уже давно не мальчик!

Он смотрит на меня долго. Потом вздыхает.

— Хорошо. Последний шанс. Если до конца месяца у тебя не будет подписи Рустамова — я отзываю все активы. Никаких исключений. Ты останешься с долгами, арендой и своей «командой» из трех человек, которые работают только ради зарплаты.

— Принято, — говорю я и встаю.

— Игорь, — останавливает он меня у двери. — Не позорь фамилию.

— Знаешь, отец, — произношу спокойно, по-деловому, — Я не меньше тебя горжусь… своей фамилией.

Он приподнимает бровь, а я киваю на прощание и выхожу из кабинета, где сразу утыкаюсь взглядом в роскошные формы его помощницы.

«И кто еще будет мне рассказывать про красивых секретарш» — хмыкаю.

— Всего хорошего, Игорь Сергеевич! — мурлыкает.

— И вам… не болеть!

Вернувшись в свой офис, я чувствую азарт, охватывающий каждую клетку моего тела.

У меня и правда есть план. Есть один нюанс, которым можно воспользоваться: Владилен ничего не делает без одобрения своего астролога. Да, именно так — астролога. Не юриста, не финансового аналитика, а человека, который смотрит на звезды и решает, стоит ли вкладывать триста миллионов в стартап доставки органических овощей. И это ключ, доступ к его телу. И его деньгам.

Я снимаю трубку и зову свою помощницу.

— Да? — она входит с той призывной улыбкой, с какой все девицы на меня обычно смотрят. Эх, взять бы да… прямо на столе… так чтобы ее грудь… как волны в шторм!

Я фыркаю и срочно прогоняю видение. Ни о том думаете Игорь Сергеевич! О деле надо думать!

— Кхм, — я прочищаю горло. — Важное задание. Найди мне штук пять гадалок. Резюме и фото.

— Гадалок? — в ее голосе непонимание.

— Да. Срочно. Час на все, — отрезаю я.

Через час передо мною пять файлов. Я просматриваю все и отбираю три.

— Юля!

— Да? — ее головка всовывается в дверь, как будто она там стояла и караулила.

— Этих трех ко мне на встречу, — я протягиваю листы.

— Срочно, — не спрашивает, а утверждает она.

— Именно, — улыбаюсь я.

Еще через пару часов я встречаюсь с мадмуазель Серафимой, госпожой Миленой и… просто Анной.

Думая о том, какой же ерундой я страдаю.

Серафима и Милена оказываются набитыми дурами. Красивыми, жеманными, но тупыми как пробки. А вот Анна… Анна оказывается занимательной штучкой.

Хотя первое впечатление было, честно говоря, не очень.

Рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, несколько выбившихся прядей обрамляют лицо. Хотя зеленые глаза вполне себе — умные и острые, как лезвие. На ней черное платье, простое, но сидит идеально. Она худая. Очень. И, честно говоря, плоская. Ни намека на те выпуклости, к которым я привык.

«Ну и ладно, — думаю я. — Мне она нужна не для постели. Мне она нужна на один вечер. Чтобы понравиться Владилену. А дальше… посмотрим».

— Присаживайтесь, — говорю я, указывая на кресло.

Она садится. Смотрит прямо, без страха. Без поклонения. И вожделения. Это… необычно.

— Так что там за «план»? — спрашивает она, не дожидаясь вопросов.

Я объясняю. Банкет. День рождения дочери. Владилен. Ее роль — моя персональная гадалка. И эту роль она должна сыграть идеально, так чтобы ни у кого не возникло сомнений, что она — великая и ужасная госпожа-мадмуазель-мамзель — вот это вот все.

Она на несколько минут задумывается, а потом запрашивает такой ценник, что у меня чуть не отваливается челюсть. Я открываю рот, чтобы выслать ее куда подальше, но понимаю, что на поиски времени больше нет. Ну и потом — Анна точно неглупа, вполне симпатична… Возможно с помощью этой гадалки у меня будет шанс.

— Договорились, — говорю я.

Она уходит. Без поклонов. Без улыбки. Просто закрывает дверь — и исчезает.

Я остаюсь один. Беру в руки телефон и набираю Крис. Сегодня мне точно нужно немного расслабиться.

А Крис — то, что надо. Учитывая все ее умения. Да и формы.

Которыми, в отличие от этой Анны, природа, вместе с пластическими хирургами конечно, ее не обидела.

Глава 3

АННА

Я сижу на подоконнике, как кошка, и смотрю, как Москва медленно тонет в вечернем тумане.

За окном — панельные дома, редкие фонари, машины, мчащиеся по проспекту, будто спасаются от чего-то. Здесь, на окраине, нет ни особняков, ни кованых фонарей, ни воздуха, пропитанного деньгами. Здесь пахнет выхлопами, дешевыми духами и усталостью. Но это — мой мир. И я его заработала сама.

А не так, как этот Игорь Сергеевич, который, судя по всему, даже не знает, сколько стоит билет в метро.

Я закрываю глаза и вспоминаю Ростов-на-Дону. Точнее — не город, а хутор за сто километров от него, где жила бабушка. Деревянный дом с резными ставнями, палисадник, заросший чабрецом и мать-и-мачехой, старый колодец с веревкой и ведром, которое всегда скрипело, как будто жаловалось на жизнь.

И она — бабушка Ксения Петровна. Но все называли ее Аксинья. По казачьи.

Бабулю я очень любила. И гордилась. Ее гордой осанкой, седыми косами, завязанными в узел, и глазами, которые видели все: прошлое, настоящее, и то, что еще не случилось.

Весь хутор ее побаивался. Не потому что она была злая — напротив, всегда помогала: кому травы от лихорадки, кому заговор от зубной боли, кому просто слово поддержки. Но знали: если Аксинья сказала — значит, так и будет. Она не гадала по картам для развлечения. Она чувствовала. Понимала язык ветра, шепот листьев, тревогу в глазах коровы перед грозой. И меня учила.

— Все живое слово свое вымолвить умеет, — говорила она, сажая меня на крыльцо. — Только слушать надо не ушами, а вот здесь. — И тыкала пальцем в грудь, прямо в сердце.

Я верила. Тогда — верила во все. В бабушкины заговоры, в приметы, в то, что если положить под подушку лепестки розы в ночь на Ивана Купалу — приснится суженый. Я была ребенком. А потом — подростком. А потом… приехала в Москву.

Родители не могли помочь. Мама — учительница литературы в школе, папа — инженер на заводе, который еле держался на плаву. Они отдали последнее, чтобы я поступила в педагогический.

«Станешь учителем, — говорила мама, — будет стабильность». Но я смотрела на нее и понимала: стабильность не кормит. Она всю жизнь пахала в школе и что?

Поэтому стабильность стабильностью, но жить-то хочется. Особенно когда ты молодая, а вокруг шумит Москва с ее дорогими магазинами, шмотками, тачками. И я решила — буду пробиваться. Авось что-то да получится. Сначала работала репетитором. Потом устроилась еще и официанткой. В приличный ресторан. Там и зарплата была неплохая. И чаевые перепадали. Но потом…

Я закрываю глаза и вижу все как наяву…

Были Святки и девчонки в общаге, где я жила, решили погадать. Кто-то принес воск, кто-то — зеркало, а я… достала колоду. Бабушкину. С потертой тканевой обложкой, с запахом полыни и ладана.

— Ого, гляньте! — завопила Светка. — Вот это карты! Я чур первая.

— Потом я, — подхватила Олька.

Так все и началось. С шутки. С простых раскладов. Но… каково же было мое удивление, когда все стало сбываться! У Светки встреча с мужчиной в форме — через месяц она познакомилась с курсантом. У Ольки — переезд: ей предложили работу в другом городе. У Наташки — потеря, но потом — обретение: мама ее сильно заболела, но к счастью все обошлось, и они даже стали намного ближе, оставив все свои бесконечные скандалы в прошлом

Девчонки смотрели на меня, как на чудо. А я… я крепко задумалась… И уже не убирала колоду в дальний угол чемодана.

Сначала я гадала бесплатно. Потом — за чашку кофе. Потом — за деньги. Сарафанное радио работает лучше любой рекламы. Люди приходили. Студентки, их подруги, подруги подруг. Я училась. Читала. Пробовала. Ошибалась. Но чаще — попадала в точку.

Так я сняла эту квартиру. Небольшую, с крошечной кухней и ванной. Но свою. Где я могу быть совсем-совсем одна. И это мне нравится.

Особенно после того как я чуть не вляпалась в одну историю. Хотя, что уж кривить душой. Я туда изрядно вляпалась….

Его звали Виталик. Высокий, симпатичный блондин, с обаятельной улыбкой и голосом, от которого мурашки. Мы познакомились в ресторане, где я продолжала подрабатывать, но уже не просто официанткой, а хостес. Работа не такая тяжелая — встречать и провожать гостей, принимать бронирование, да и платят лучше чем официантам.

Он пришел с друзьями. Но весь вечер не спускал с меня глаз. Потом пришел еще раз. И еще. А через пару недель заявился букетом и сидел, ждал несколько часов пока закончится моя смена, чтобы пригласить меня «на кофе». От кофе я отказалась, но от прогулки — не смогла…

Спустя несколько свиданий, он пригласил меня к себе. А потом… утром… с какой-то странной улыбкой вызвал мне такси и больше я его не видела.

Нет, нет, с ним ничего не случилось. Он просто написал, что «ночь была прекрасной, но больше мы не увидимся», потому что он — цитирую: «два раза с одной и той же телкой не спит». Типа принцип у него такой.

Я слезаю с подоконника и иду на кухню. Заварить себе чай. И чего я вдруг вспомнила про этого придурка?

А. Может быть потому что этот Игорь Сергеевич, с его улыбкой и хрипотцой, напомнил?

Не уверена конечно, что он придурок. Но он красив, богат и наверняка избалован. А с другой стороны, я же не собираюсь с ним спать!

Я фыркаю и качаю головой.

«Мда, дорогая Анна Александровна, что-то занесло вас».

Ладно, надо уже выпить чаю и тащить себя в душ. Завтра будет сложный день. Во-первых, надо купить себе что-то — для вечеринки самого Владилен Айнуровича у меня точно ни одного платья нет. Во-вторых, обновить маникюр. Работаю то я руками.

Но самое главное, мне нужен план.

Гонорар от Игоря — это прекрасно.

Но ведь у меня есть шанс войти в свиту Рустамова.

Такую золотую рыбку упускать никак нельзя!

Только вот золотые рыбки, как правило, исполняют три желания. А потом кусают за руку…

Глава 4

ИГОРЬ

Квартира встречает меня тишиной и запахом свежесваренного кофе — автомат включился по расписанию, как всегда. Я сбрасываю пиджак на диван, ослабляю манжеты и прохожу в ванную. Вода горячая, почти обжигающая — так я люблю. Я смываю с себя не только пыль дня, но и разговор с отцом, и мысли о завтрашнем вечере. Сегодня с меня хватит серьезных размышлений.

Я вытираюсь, натягиваю хлопковые штаны и футболку, наливаю большую чашку кофе. Похожу к окну. Москва мерцает внизу, как гигантская нейросеть, где каждый огонек — чья-то надежда, страх или амбиция. Огромный муравейник. Или вернее — человейник?

Я хмыкаю — ну надо же какие забавные мысли вдруг обуяли.

«Дин дон» — интерком возвещает о том, что время размышлений точно закончилось. Впереди — время удовольствий.

Подхожу к двери, тыкаю кнопку камеры. Да, я не ошибся.

— Привет, поднимайся.

Через пару минут в гостиной появляется Кристина. Блондинка, высокая, с идеальной фигурой, в темно-синем платье, которое стоит больше, чем месячная зарплата моей секретарши. В руках — бутылка Dom Pérignon. Улыбается, как рекламный щит: белоснежные зубы, томный взгляд, легкий изгиб брови.

— Привет, милый! — говорит она, ставя шампанское на стол. Подходит, целует в щеку. Запах ее духов — сладкий, дорогой, но немного навязчивый.

«Надо что ли ей новые духи подарить?» — думаю я, чуть отстраняясь.

— Откроешь? — она кивает на бутылку.

— Конечно. А что мы празднуем?

— Полгода, — отвечает она, как будто это очевидно. — С тех пор, как мы познакомились на вечеринке у Саши.

Я чуть не выпускаю пробку от шампанского. Полгода? Черт. Даже не задумывался. Обычно мои отношения длятся от недели до месяца. Максимум — два. А тут — полгода. И я… не сменил ее. Не потому что влюбился — нет, конечно. Просто… удобно. Она не требует внимания, не звонит каждые два часа, не устраивает сцен. Приходит, когда я зову. Уходит, когда я занят. Идеальный формат.

Я разливаю шипучку по бокалам, которые она добыла в шкафу.

— Ну, за нас?

— Ага!

Мы выпиваем. Шампанское холодное, игристое. Безупречное. Как и она.

— У меня для тебя подарок, — говорит Крис, опуская руку на мое колено. Голос — мягкий, соблазнительный.

— И какой же? — усмехаюсь я.

— Закрой глаза.

Я закрываю. И возвращаюсь к так удивившей меня мысли: я ведь действительно не замечал, сколько времени прошло. И не думал о ней как о «своей девушке». Интересно почему? Она красивая, ухоженная, не то чтобы глупая. Так-то вполне идеальная спутница. Да, на тусовки я ее почти не беру… Хотя это понятно — там слишком много других. Не то чтобы более ярких, а скорее просто… новых. А Крис — Крис уже «своя». Но при этом не «моя девушка» или, упаси боже, «моя невеста».

И вдруг я ловлю себя на мысли: интересно, а я когда-нибудь женюсь?

Не сейчас, конечно. Но когда-нибудь? Однажды?

Наверное да. Все мужчины из моего круга рано или поздно женятся. Не по любви — по расчету. Жена должна быть молодой, из хорошей семьи, без прошлого, без скандалов. Чтобы рожала детей, управляла домом, улыбалась на светских мероприятиях и не лезла в бизнес. Такой вот… аксессуар высшего класса.

Но это точно не Крис. Она слишком… опытная. Да и какая из нее жена? Я чуть не фыркаю в голос. Ей нужен не муж, а покровитель. Так что — все по-честному. Я даю деньги. Она…

— Открой глаза, — шепчет Крис, прерывая поток мыслей.

Я открываю.

И на мгновение теряю дар речи.

Она стоит передо мной в кружевном белье цвета слоновой кости. Тонкие ленточки, бантики, прозрачные вставки. Все продумано до мелочей — чтобы подчеркнуть, но не обнажить. Чтобы возбудить, но не шокировать. Она знает, что делает. Знает, что я люблю.

— Так… мой подарочек — это ты? — усмехаюсь я, хотя внутри все уже горит.

— Ага, — смеется она, приближаясь. — Только не испорти впечатление, как в прошлый раз.

— Ну порвал, — бормочу, уже развязывая первый бант, — Но ведь ты купила новое…

Она не отвечает. Просто кладет руки мне на плечи и целует. Поцелуй — уверенный, возбуждающий, терпкий. Да, стоит признать — она знает, что делает. Вернее так. Мы оба знаем. Наши тела понимают друг друга без лишних слов.

Я развязываю следующий бант. Потом еще один. Кружева сползают. Кожа — гладкая, теплая. Я провожу рукой по ее спине, чувствуя напряжение, ожидание. Она прижимается ко мне, и я слышу, как все быстрее и быстрее бьется ее сердце.

Я подхватываю ее на руки и несу в спальню. Укладываю на кровать. Она смотрит на меня — томно, игриво. Как положено.

Я целую ее шею, ключицу, грудь. Спускаюсь ниже. Она стонет, запуская руку мне в волосы. Я целую ее все ниже и ниже. Она ахает и выгибает спину.

А потом откидывается на подушки, тянет меня на себя, и я позволяю себе безоглядно нырнуть в эту бездну удовольствия, сосредотачиваясь на своем теле и ритме.

Глубже, глубже, глубже…

Еще, еще, еще…

Быстрее, быстрее, быстрее…

— О, о! — стонет она. — О, милый, о! Какой ты сильный!

Я чуть морщусь, а потом переворачиваюсь на спину и сажаю ее сверху.

Тут есть на что посмотреть. Грудь, талия. Господи, спасибо тебе за то, что ты создал такую красоту. Ну или кого там надо благодарить? Пластического хирурга?

Черт, о чем я думаю? Какая разница?

— Ну же, детка! Постарайся! Еще! Давай, давай! Дааааааа…

Мы оба замираем.

Да. Это было вполне неплохо… Умеет она, конечно… Все технично и точно… Как партию в бильярд разыгрывает — удар, удар, еще удар и вот уже мой шар в ее лузе по самое небалуйся…

Хотя причем тут бильярд? Хрен знает…

Я выдыхаю, а она бросается рядом со мною на кровать и прижимается головой к моему плечу.

Я целую ее в макушку. Сегодня она явно постаралась на славу.

— Останусь на ночь? — спрашивает она.

— Хорошо, — отвечаю я после секундной заминки, потому что обычно прошу уйти.

Она улыбается, закрывает глаза и моментально засыпает.

А я смотрю в потолок и думаю: надо бы тоже поспать. Я бросаю взгляд на Крис. А потом беру подушку и перемещаюсь на диван. Не люблю спать с кем-то. А мне надо хорошенько выспаться.

Завтра — банкет. Завтра я должен произвести впечатление на Владилена Айнуровича. Главное, чтобы эта рыжая бестия не подвела. Она чудная, конечно, но выбора у меня все равно уже нет.

Хотя — странно. Когда это у меня появилась привычка думать перед сном о женщинах мало того что плоскогрудых, так еще и таких, которые смотрят на меня как на пустое место?…

Глава 5

АННА

Утро начинается с кофе и списка. Я забиваю в заметки: платье, клатч, маникюр, макияж, укладка. Все должно быть идеально. Не красиво — идеально. Потому что сегодня я не Анна из общаги, не гадалка с окраины.

Сегодня я — «потомственная ведьма», доверенное лицо Игоря Сергеевича, человека, который, судя по всему, считает, что весь мир — его подиум. И возможно будущий советник самого Рустамова…

Но об этом лучше пока не мечтать. Все сложится так как должно.

Я еду в торговый центр. Не в тот, где шопятся жены олигархов, а в тот, где продают театральные костюмы, винтаж и одежду для тех, кто хочет выглядеть… значимо. Нахожу то, что нужно почти сразу: черное платье до щиколотки, с высоким воротом, длинными рукавами и тонкой кружевной отделкой по подолу и манжетам. Никакой открытости и сексуальности. Только тайна и власть через сдержанность.

Сверху — накидка. Темно-бордовая, почти черная, с капюшоном, слегка напоминающая монашескую мантию. Но без религиозного подтекста. Исключительно эстетика и образ. Примеряю. Смотрю в зеркало. Да. Отлично. Это не костюм. Это маска. А маски — мое оружие.

Потом — клатч. Маленький, кожаный, черный, с белой застежкой в виде полумесяца. И наконец крошечные черные лакированные балетки.

Еще раз оглядываю себя в зеркало. Бабушка бы одобрила. Она всегда говорила: «Внешность — это первое заклинание. Если ты не внушаешь уважения с порога — тебя не услышат».

Маникюр — френч. Чистота, строгость, сдержанная элегантность. Пальцы должны быть видны — когда я буду раскладывать карты, жестикулировать. Они должны выглядеть как инструменты, а не украшения.

Дома — легкий макияж. Тени — пудровые, подводка — тонкая, четкая, губы — матовые. Волосы — гладкий хвост. Никаких кудрей, романтичных волн. Порядок и контроль.

Ровно в половине седьмого такси подвозит меня к уютному ресторану, расположенному в центре небольшого загородного поселка. Судя по смске от Игоря, встречаемся мы здесь. А дальше — уже вдвоем — едем в поместье.

Ветер треплет край накидки. Я вижу, как на меня смотрят посетители ресторана — с любопытством, с недоверием, с насмешкой. Но мне все равно. Я здесь не для них.

Игорь ждет за дальним столиком. В дорогом костюме, с идеальной прической, с той самой улыбкой, от которой, наверное, девушки теряют голову. Он замечает меня — и на мгновение его глаза расширяются.

— Ну и что это? — спрашивает он, когда я опускаюсь на стул рядом с ним. — Вы что, собираетесь сжигать еретиков после банкета?

— А вы что, боитесь, что я начну с вас? — парирую, выдавая одну из своих самых очаровательных улыбок.

Он смеется. Громко. Слишком громко. Как будто пытается скрыть, что мой образ его задел. Или, может, впечатлил.

— Но только вас сжигать будет сложновато, — продолжаю.

— Это почему же? — щурится он.

— Золото не горит. Оно плавится.

— Золото?

— Ну вы же золотой мальчик, — говорю я, глядя прямо в глаза. — Хотя возможно это только обертка, под которой ничего особенного нет.

Его улыбка становится жестче. Он открывает рот, но выдает не грубость, которую я уже жду, а тихий смешок, за которым скрывается… уважение?

— Ладно, — он наклоняется ко мне. — Давайте обсудим…

— Стратегию? — встреваю я.

— Типа того. Итак, вы — моя гадалка. Не философ, не критик, не моралистка, — он фыркает.

— Отлично, — я растягиваю губы в улыбке. — А вы — мой клиент. Не принц, не бог, не хозяин вселенной.

— Да уж не хозяин, — усмехается в ответ.

И я понимаю, что тяжесть, которое давила на меня весь день, исчезает. Наступает время действия.

— Так вот, Игорь Сергеевич…

— Лучше — Игорь.

— Разумно. Так вот Игорь. Если разговор зайдет обо мне — а он зайдет, я не сомневаюсь, скажете Владилену, что вы давно интересуетесь эзотерикой. Что искали мастера, который работает не ради денег, а ради истины. Что вы чувствуете энергетику людей. Что вы верите в карму.

— Я во все это не верю, — ржет.

— А никто и не просит вас верить, — отвечаю. — Сыграйте. Убедительно. Как настоящий клиент гадалки. Не как человек, который купил услугу, а как… — я запинаюсь подбирая слово, — Как осознанная личность, которая в поиске истины.

Он таращится.

— Мы должна быть на одной волне, понимаете? — продолжаю я. — Вы — ищущий, я — знающая.

— А как же клиент и гадалка? — подмигивает.

— Это мелко для такого человека как Владилен, — вздыхаю. Все-таки он туповат что ли?

— А я в школе еще мечтал в какой-нибудь театрально постановке сыграть, — он мечтательно прикрывает глаза.

— Не взяли? — я приподнимаю бровь. — Такого красавчика?

— Взяли бы, — он хмурится. — Но было не до того.

Я озадаченно таращусь, мне показалось или в фразе промелькнула грусть? Хотя, какая разница. Не о том думаешь, детка!

— Зато теперь, — он улыбается широко и открыто, — Есть шанс поиграть!

— Вы думаете, эзотерика — это театр?

— А разве нет? — он хмыкает. — Вы же сами сказали, что оказываете услуги. Как… ну там… массажист. Или нотариус.

— Нотариус? — я чувствую, как мои глаза лезут на лоб.

— Ага, — он подмигивает.

— Так… — я чувствую, как опять начинаю заводиться.

— Время вышло, — хлопает по столу, — Нам пора.

Я хочу встать, но он неожиданно протягивает руку и прикасается к моим пальцам.

— Только, пожалуйста, не нужно на меня «так» смотреть.

— Как?

— Как будто я мусор, — произносит он, а потом отдергивает руку и встает. — Поехали, водитель на парковке.

Мы проходим к машине, он открывает передо мною заднюю дверь. А потом плюхается рядом сам.

— Мне нужно что-то еще знать? — спрашивает он, скосив на меня глаза.

Я произношу расхожие фразы, принятые в эзотерических кругах. Он пробует их практически «на зуб». Я поправляю интонацию, жесты, даже паузы. Он смеется — сначала насмешливо, потом — с интересом.

Пять минут и мы подъезжаем к большим кованым воротам, за которыми виднеется красивый особняк.

— И последнее, — говорю я прежде, чем выйти из машины, — Если Владилен спросит что-то личное — я отвечу так, как посчитаю нужным. И, пожалуйста, не вмешивайтесь.

Он пожимает плечами, а потом выходит из машины и подает мне руку.

Ну что же, надо признать, что если ума и маловато, то воспитание у Игоря Сергеевича по крайней мере есть.

Я опираюсь на руку и выпархиваю.

Только вот одна мысль не дает покоя: если это действительно начало новой прекрасной жизни — почему у меня все внутри сжимается?

Глава 6

ИГОРЬ

Ворота поместья распахиваются медленно, словно сам дом решает — достойны ли эти люди сюда зайти. За ними — аллея из старых лип, фонари в стиле XIX века и тишина, слышен лишь шелест колес по гравийной дорожке.

Да, умеет Рустамов жить. У моего папочки все сильно попроще. Хотя и состояние у Айнуровича сильно больше, чем наше.

Наконец машина паркуется, я выхожу и подаю руку «моей» гадалке. Ее зрачки чуть расширяются. Ага, не ожидала, что у «золотого мальчика» есть приличные манеры.

Впереди лестница, ведущая в центральные двери особняка. Я скашиваю глаза на Анну. Она идет рядом, прямая, собранная, с лицом, на котором не дрогнул ни один мускул. Только глаза — зеленые, как изумруды, — сверкают, скользя по фасаду особняка. Видно, что она удивлена. Масштабом. И, кажется, чем-то еще.

Мы заходим внутрь.

Хостес — девушка в черном платье — встречает нас с безупречной улыбкой.

— Добрый вечер Игорь Сергеевич.

— Добрый, — улыбаюсь я в ответ. — Моя спутница Анна.

— Очень приятно. Проходите пожалуйста.

Она делает незаметный жест, и к нам подлетает официант с подносом, заставленным бокалами с шампанским.

— Благодарю, — говорю я и беру пару бокалов. Один для себя, другой для Анны.

— Пусть все получится, — говорит она, а потом чокается со мной и делает крошечный глоток.

Мы проходим в гостиную.

— О, — фыркаю я. — А вы угадали с маскарадом! — и перевожу взгляд на группу гостей у дальней стены.

Она поворачивает голову. Уголки ее губ приподнимаются в смешливой улыбке. И я тоже невольно улыбаюсь, оглядывая компанию: длинные приталенные платья женщин напоминают дворцовые приемы какого-нибудь восемнадцатого века, на одном мужчине бархатный жилет, а на другом пиджак, смахивающий на камзол. Все это выглядит как смесь средневекового двора и эзотерического конвента.

— Похоже, это его «команда», — в полголоса произношу я, наклоняясь к ее розовому ушку. — Как там…? — я делаю вид, что задумался. — А, ну да: астрологи, нумерологи, энергетики… хотя нет: энергетик — это напиток.

Анна поджимает губы. Шутка видимо не зашла. А может она меня и не слушала вовсе. Я же вижу, как она напряжена, как ее пальцы слегка сжимают клатч… Или… нет. Не напряжена. Взволнована. И тут я понимаю — да она в предвкушении!

Я слежу за ее взглядом, который скользит по интерьеру. Не только роскошному. А… по-настоящему, до мелочей продуманному. На потолке — роспись, напоминающая созвездие, на полу — мозаика, похожая на мандалу. Я такие видел в Китае, когда ездил туда с бизнес-поездкой, закончившейся разгулом в пентхаусе. Даже свет — не освещение, а игра теней и отражений, специально рассчитанная, чтобы создавать определенное настроение.

— Это все… типа знаки? — спрашиваю я тихо.

— Да, — отвечает она, не отводя взгляда от одного из гобеленов. — Здесь… все закодировано. Символы защиты. Энергетические узлы. Это не дом. Это… храм. Для него.

Я не понимаю половины того, что она говорит. Но чувствую: она не врет. Она чувствует это место. Мда. Если она права — значит, Владилен Айнурович не только чудак с деньгами. Он — человек, который строит свою реальность по своим правилам. И если я хочу в нее войти, мне придется во все это играть. Без иронии. Без насмешки.

— Ты нервничаешь, — замечает Анна, не глядя на меня.

— А чего это «вы» мне говорите «ты», — парирую я, чтобы не признаваться, что она — увы — права.

— Не заметила. Но это хорошо, — она задумчиво качает головой. — Значит я готова сблизится. А это необходимо.

— Почему?

— Потому что ты нервничаешь, — повторяет она. — У тебя пульс на шее бьется, как у испуганного кролика.

Я смотрю на нее. И понимаю. Она не издевается. Она… наблюдает. Как профессионал. Как тот, кто знает, как устроены люди. И от этой мысли я почему-то успокаиваюсь.

— Ну вот и хорошо, — говорит она, заглядывая мне в глаза. — Похоже буря улеглась. Ты молодец. Быстро справился. Тут всем не по себе. Поверь.

— Почему? — спрашиваю я и понимаю, что этот вопрос я задаю снова и снова. Как попугай.

— Потому что пространство такое, — загадочно отвечает она. — А теперь думаю пора идти здороваться с хозяином дома.

Владилен Айнурович стоит у камина. Невысокий, плотный, стрижка под ноль, небольшая бородка с проседью. И пронзительные карие глаза. На нем — бархатный пиджак темно-бордового цвета, белая рубашка без галстука, на пальце — перстень с черным камнем. Он разговаривает с мужчиной в очках, но чувствует наше появление. Поворачивается. Смотрит. Сначала на меня. Потом — на Анну.

В его взгляде — проскальзывает любопытство и оценка.

— Какой у вас прекрасный дом, — говорю я совершенно искренне.

— Благодарю, — голос неожиданно высокий, резкий. — Год проект согласовывали, еще два — строили. И вот уже пять мы тут прекрасно живем.

— Это моя спутница Анна, — продолжаю я.

— Очень приятно, — Владилен протягивает руку и наклоняет голову.

— Анна, — повторяет он, пробуя имя на вкус. — Не часто встречаю тех, кто приходит сюда в настоящем обличье.

— Обличье? — переспрашивает она, подавая ему свою ладошку.

— Вы не переодеты под ведьму, — говорит он, пожимая ее руку. — Вы — и есть ведьма.

— Какая лестная оценка от «видящего», — Анна улыбается. — И соглашусь со своим спутником, ваш дом — произведение искусства!

— Я вложил сюда… — он чуть запинается. — … многое.

— Моя бабушка всегда говорила: «Если ты не вкладываешь все, если не веришь в то, что делаешь — мир не поверит в тебя».

Лицо Владилена теплеет.

— Мудрая женщина, ваша бабушка. Откуда она?

— Она жила на хуторе под Ростовом.

— А-а, — тянет. — Казачка, значит? Юг — земля силы. Там еще помнят, как говорить с ветром.

Они начинают разговаривать. О травах. О заговорах. О том, как животные чувствуют перемены в мире раньше людей.

А я стою рядом, как лишний. Но не злюсь. Скорее удивляюсь тому, как Анна «вписалась» в это все. И похоже Владилен это чувствует не хуже меня.

Прислушиваясь к их разговору и время от времени кивая, когда кто-то из них обращает взгляд на меня, я думаю, что он не только верит во всю эту чушь. Он реально строит на ней свою жизнь. И это напрягает, потому что я пока совсем не понимаю, как вести себя в мире, где решения принимаются по положению Луны.

Анна замечает мой дискомфорт. Бросает на меня короткий взгляд.

— Владилен Айнурович, — говорит она, — Игорь очень интересуется вашим подходом к бизнесу. Особенно тем, как вы сочетаете рациональное и интуитивное.

Он поворачивается ко мне.

— Так вы верите в интуицию, Игорь Сергеевич?

Я делаю паузу. Вспоминаю наставления Анны.

— Я думаю, что интуиция отличный помощник, — говорю я. — Особенно в сложных вопросах. Таких где нет возможности просчитать все риски, но есть необходимость опереться на себя и свою, так называемую, чуйку.

Он смотрит на меня долго.

— Хороший ответ. Но недостаточный. И это интересно, потому что есть о чем поговорить. А теперь извините меня, нужно пообщаться с новоприбывшими гостями.

Он разворачивается и отходит, оставив нас одних.

Я выдыхаю. Анна смотрит на меня.

— Ну что, золотой мальчик, — говорит она тихо, — теперь веришь, что это не театр?

— У него точно, — отвечаю я. — И хрен знает как со всем этим быть.

Она улыбается. Впервые — по-настоящему.

— Тогда держись за меня. Пока я рядом — ты не утонешь.

— Слушаюсь и повинуюсь, моя прекрасная ведьмочка, — фыркаю я. — Только прекрати называть меня «мальчиком».

— Договорились, — отвечает она. А потом протягивает свою тоненькую ручку, и крепко пожимает мою ладонь.

Тоненькая. Холодная. Сильная.

Я и не помню когда в последний раз кто-то жал мне руку вот так, как… равный?

Стою. Держу её руку. И никак не могу заставить себя отпустить…

Глава 7

АННА

Я не люблю толпы. Особенно когда эти толпы состоят из людей, которые считают, что их вкус в одежде — это божественное откровение, а их мнение о чужой жизни — священный долг. Но сегодня я не просто в толпе. Я — в центре внимания. Или, точнее, на грани этого центра: достаточно близко, чтобы быть замеченной, но не настолько, чтобы оказаться под микроскопом.

Игорь держится рядом. Он удивительно быстро адаптировался к роли «искренне заинтересованного эзотерикой». Его ирония никуда не делась, но теперь она приглушена, как свет в старинном фонаре — теплая, но не режущая глаз.

Он задает вопросы другим гостям, улыбается, слушает. И делает это так естественно, что даже я начинаю верить: может, он и правда когда-нибудь поймет, что в этом мире есть что-то большее чем мы способны увидеть и понять.

Мы обходим гостиную, здороваемся, болтаем ни о чем. Я ловлю на себе взгляды — любопытные, оценивающие, а еще… еще завистливые. Особенно от женщин. Они смотрят то на мое платье, то на Игоря, то снова на меня — и явно пытаются понять, кто я такая и почему я рядом с этим красавчиком, которого тут видимо знают.

А Игорь не спешит развеять туман сомнений. И это хорошо, мне это нравится. Клиентов среди этой толпы я искать не собиралась. У меня другая цель. К которой, правда, я пока не очень понимаю, как подступиться.

К той самой группе — у дальней стены — мы пока не подходим. Хотя я чувствую тяжелые изучающие взгляды, которые они время от времени на нас бросают. И энергию — плотную, напряженную, почти хищную. Они — свита. И они уже решили, что я чужая.

Как там Игорь сказал? Пигалица, которая думает, что что-то знает про вселенную. Вот-вот. Дурочка, желающая вторгнуться в их закрытый круг без приглашения.

Боюсь ли я их? Нет. Но липкое внимание, если уж совсем честно, бесит. И я решаю по возможности пока держаться подальше. Мне нужны не они, а их босс.

Но выбора не дают.

— Анна! — раздается голос Владилена. Я и не заметила, как он переместился к ним. И теперь машет мне рукой. — Подойдите, познакомьтесь!

Сердце замирает, но я не показываю. Улыбаюсь самой благожелательной улыбкой, и взяв Игорь под руку — ну а что, хоть какое-то плечо рядом, пусть и такое ненадежное — подхожу.

— Друзья, это Анна, — говорит Владилен с такой интонацией, будто представляет королеву.

— Анна? — протягивает женщина лет сорока в длинном темном платье, идеально подчеркивающем стройную, подтянутую фигуру. Ее лицо красиво, но все впечатление портят глаза — холодные, как лед. — Ну здравствуйте, Анна.

— Добрый вечер, — отвечаю я.

— И чем же вы нас удивите? — хихикает другая женщина, помоложе, с каштановыми кудрями и ярко-красными губами.

— Увы, — отвечаю я, — Даже не знаю. Как-то не приходилось раньше выступать в роли цирковой собачки.

— Марина, — почти мурлычетт Владилен, — Давайте будем помягче с коллегами по цеху.

— О, — брюнетка делает большие глаза. — Анна — наша коллега?

— Разве ты не чувствуешь? — Владилен хмыкает.

— Спасибо, Владилен Айнурович, — говорю я, — Здесь столько «сильных»… Не мудрено и… ошибиться в оценке.

— Возможно, — он бросает на меня оценивающий взгляд, пытаясь видимо понять: я хочу высказать уважение к его свите или же наоборот показать ему, что они не так уж и хороши.

— Ну и кроме того, — продолжаю я неожиданно даже для самой себя, — Та защита, которую вы совсем недавно установили по периметру… — я запинаюсь, подбирая слово, — Она искажает… влияет на восприятие…

Я чувствую, как Игорь кидает на меня удивленный взгляд, вижу, как прищуривается Владилен и чувствую, как «подбирается» вся его свита.

— Защита? — голос Владилена становится ниже, взгляд тяжелеет.

— Простите, — мне не приходится играть раскаяние, я и правда растеряна, и удивлена своим собственным словам. — Возможно мне не стоило говорить это… прилюдно.

— Любопытно, — Владилен щурится. — Ведь мне говорили, что…

Но продолжить он не успевает. Рядом с нами открывается дверь, ведущая куда-то внутрь дома, и в гостиную входит девушка. В белом платье с высоким воротом и длинными рукавами — скромном, почти монашеском, но невероятно красивом. Ее волосы собраны в аккуратный пучок, лицо — чистое, без макияжа, глаза — большие, темные, почти черные.

Рядом с ней — женщина лет пятидесяти. Строгая, с прямой спиной, в темно-синем платье, без единой яркой детали, за исключением тоненькой золотой цепочки, чуть посверкивающей в свете ламп.

— Добрый вечер, дорогие друзья! — улыбается женщина. — Рада всех вас видеть. С кем мы еще не знакомы: я — Ираида Петровна, а это наша именинница София.

Гости отзываются приветственным шумом.

— Ну что же, простите что заставили вас ждать, но ужин наконец-то накрыт и я прошу всех пройти за мною.

«Черт, а подарок-то, подарок?», — проносится в моей голове.

Пока гости начинают двигаться в столовую, я тяну Игоря в сторону.

— А ты подарок купил? — шепчу я. — У этой Софии день рождения же?

— Так ты — мой подарок, — как-то странно хихикая говорит он.

— В смысле?

— Ладно, ладно, не пугайся, — он похлопывает меня по руке. — Подарок не нужен. Это особо оговорено в приглашении.

— А, ну лаааааадно, — тяну я, — Хотя странно, конечно.

— Да ты же видишь, что тут все… странно.

— Она не видит, — раздается сзади голос Владилена.

Мы дружно поворачиваемся — он стоит прямо за нами.

— Я… — начинаю я, пытаясь понять, что сейчас сказать.

— Она чувствует, — говорит Владилен. — Так ведь?

Я делаю неопределенный жест. То ли подтвреждая, то ли сама не знаю что.

— Ну вот и прекрасно, — Владилен видимо считывает жест как «да». — Пойдем уже поедим. Что-то я проголодался.

— После вас, — Игорь галантно пропускает Владилена вперед.

— Спасибо, — тот делает несколько шагов. А потом оборачивается.

— Анна, — говорит он, глядя так, что у меня по телу пробегают мурашки. — Прошу вас немного задержаться по окончанию банкета. У меня к вам есть пара вопросов.

Я смотрю в его глаза. И понимаю: то ли я выиграла джекпот, то ли лоханулась так, что последствия будут крайне неприятными.

Интуиция молчит.

И само по себе ответ — только не тот, который хочется слышать.

Глава 8

ИГОРЬ

Рассадка в столовой — большой, красивой, стильной — оказалась как в банкетных залах — по кругу столы на шесть персон с полной сервировкой и свечами в витиеватых серебряных подсвечниках. И главный — с принимающим семейством — в центре.

Я сижу рядом с Анной. Почти весь вечер она помалкивает. И почти ничего не ест. Лишь церемонно пробует каждое новое блюдо, а потом откладывает приборы.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, когда очередную перемену тарелок унесли нетронутой. — Вкусно же, разве нет?

— Вкусно, — она пожимает плечами, продолжая пялиться в стол.

— Но ты не голодная?

Она досадливо морщится, чуть поведя плечами.

— Ты в столе дырку сейчас прожжешь, — пытаюсь пошутить я. — Или ты ждешь, что из-под скатерти выползет змея?

— Нет змей, — отвечает она коротко. — Только люди.

Я вздыхаю. Мда, к беседам, а тем более шуточкам, она явно не расположена. Сидит прямая как палка. В глаза раздражение. Или нет… не раздражение… концентрация. Как у хирурга перед разрезом.

Ладно, пусть сосредоточится. Побуду фоном, что поделать.

Но сидеть и «не отсвечивать» я не умею.

Поворачиваюсь к соседу справа — пожилому мужчине в дорогом, но слегка помятом костюме. Представился как Леонид Петрович, «бизнес-партнер» Владилена Айнуровича. Судя по тому, как он произносит это словосочетание, партнерство давно превратилось в покорность.

— Погода сегодня удивительно теплая для октября, — говорит он, словно только что открыл закон природы.

— Да. Почти как весной.

— Это знак, — вмешивается женщина слева. — Луна в соединении с Венерой. Энергия раскрытия. Владилен Айнурович специально выбрал этот день.

— Конечно, — улыбаюсь я, хотя так и хочется ляпнуть что-то вроде: «великий Владилен не только бизнесом, но и погодой управляет, да?».

— Как вам последние новости? — спрашивает Леонид Петрович.

— Какие именно? — вежливо интересуюсь.

Он начинает перечислять — то и се, пятое и десятое. Я поддакиваю. А дама про «Луну с Венерой» внезапно начинает рассказывать о новом ресторане в центре Москвы, а потом о том, как сложно найти хорошего массажиста.

Я делаю заинтересованный вид, но мои мысли уже далеко.

Интересно, зачем Владилен попросил Анну задержаться. А еще интереснее — что делать мне? Могу ли остаться и я тоже? Или он попросит меня уйти?

Эта мысль заставляет меня напрячься.

Я ведь привел ее сюда как свою… ну типа «свиту» тоже. Как атрибут. Чтобы показать: «Вот, я тоже в теме. Я уважаю ваш мир». А теперь она — центр внимания. Она — загадка. Она заинтересовала Владилена.

И если она войдет в его круг… если станет одной из этих «видящих»…

Черт.

Она получит доступ к телу. И влияние.

А я? Я останусь с пустыми руками и историей о том, как пытался подкатить к Рустамову, но в итоге оказался лишь звеном между ним и этой рыжей ведьмой. Звеном, которое их объединило. Но не получило от этого союза никаких дивидендов.

А дальше… дальше я иду к отцу и получаю шиш с маслом.

Я беру в руки бокал, чуть не расплескав вино. Дама-Луна удивленно приподнимает брови. Но ничего не говорит. В отличие от занудного дядьки.

— Вы нервничаете, Игорь Сергеевич? — спрашивает он.

— Нет, что вы, — я выдаю самую лучезарную улыбку, на которую способен. — Устал, — Последние дни… было… очень много работы.

— Ах, молодость, — вздыхает он. — Поверьте мне — нельзя столько работать, нужно уметь и отдыхать.

«Это уж я точно умею, — пролетает в голове мысль. — Только вот папаша не ободряет».

— Но, — продолжает Леонид Петрович, — Как я вас понимаю…

Он заводит очередную нудную шарманку — теперь уже о пользе «правильного» отдыха.

Я периодически киваю, надеясь, что попадаю в такт его рассказу.

И тут Анна придвигается ко мне.

— Не злись, — говорит тихо, так чтобы слышал только я. — Я помню о наших договоренностях.

Я моргаю.

— Если Владилен реально заинтересовался, — продолжает она, — я тебе помогу.

— А если нет?

Она наклоняет голову.

— Это я и пытаюсь осознать. Что именно он хочет. Понять кто я. Или же… — она чуть запинается. — Понять, откуда я знаю, например, про защиту. Может, он вообще думает, что ты притащил меня, чтобы выведать какие-то тайны. А я… лоханулась и проговорилась о том, о чем не стоило.

Я смотрю на нее.

— А откуда ты знаешь?

Она качает головой.

— Понятия не имею. Оно само как-то… вырвалось.

Я молчу. Пытаясь просчитать последствия обоих вариантов.

— Друзья! — голос Владилена вырывает меня из раздумий.

Я поднимаю глаза и вижу, что он стоит у своего стола с бокалом в руке. — Друзья, — повторяет он уже в полной тишине. — Давайте выпьем за мою дочь. За Софию. Сегодня важный рубеж — восемнадцатилетие. И я рад, что вы все смогли разделить наш праздник.

Я перевожу взгляд на девушку. Она сидит, опустив глаза, щеки пылают. Похоже ей не очень нравится всеобщее внимание. Хуже того, похоже если бы могла — она тотчас бы провалилась сквозь пол.

— За тебя, моя звезда, — говорит Владилен и целует ее в макушку.

Гости поднимаются, поднимают бокалы и произносят почти стройным хором: «За Софию!»

Боковые двери распахиваются, и официанты вкатывают тележку, на которой возвышается торт. Огромный, белоснежный, с серебряными узорами и живыми цветами. София берет нож — дрожащей рукой — и отрезает первый кусок. Отдает отцу.

Официанты быстро дорезают остальное и начинают разносить гостям. Потом еще быстрее разносят чай и кофе. И ужин как-то скоропостижно сворачивается. Еще минуту назад мне казалось, что он тянется как какой-то бесконечный сериал ни о чем, но — хоп — и вот уже все встали и идут к выходу.

Анна опирается на мою руку, и мы двигаемся за всеми. Почему-то опять в конце толпы. И опять — ровно, как и перед банкетом — сзади появляется Владилен.

— Анна?

Мы оборачиваемся.

— Уделите мне немного времени?

Она кивает, а потом переводит взгляд на меня, пожимает мне руку и идет за Владиленом.

Я опускаю голову. Похоже, меня не зовут. Вот же…

Но тут Владилен оборачивается.

— Игорь Сергеевич, — говорит он, — Ну что же вы застыли? Пойдемте.

Я поднимаю глаза.

Анна вопросительно приподнимает бровь. В ее взгляде — ни триумфа, ни страха. Только вопрос: «Ты идешь?»

Я делаю шаг вперед.

— Иду.

Глава 9

АННА

Кабинет Владилена Айнуровича — полная противоположность остальному дому.

Там, где в гостиной и столовой царит роскошь, продуманная до мельчайших деталей, здесь — почти монашеская строгость. Стол из темного дерева без единого украшения, два кресла, диван в углу, книжные полки с аккуратно расставленными томами.

— Прошу, — говорит Владилен, указывая на кресло напротив стола. — Присаживайтесь.

Я сажусь, Игорь держится чуть в стороне. И я спиной чувствую, как он напряжен. Но сейчас мне нужно думать не об Игоре.

— Чем вы пользуетесь? — спрашивает Владилен, садясь напротив меня. — Картами? Рунами? Хиромантией?

— Колода Таро, — отвечаю я. — От бабушки.

Он прищуривается. В глазах нет любопытства, только уверенность и сила.

— Я хочу, чтобы вы сделали мне расклад.

— Да, конечно, что именно вы хотите посмотреть?

— А можете без конкретного запроса? Общую энергию моих дел?

Я достаю колоду из клатча. Кожаный чехол, потертый по краям, с вышитым символом — полумесяц внутри круга. Руки привычно тасуют картинки, пока я настраиваюсь на Владилена. Минута, другая и да — я чувствую связь. Пора.

Я раскладываю карты на столе. Смотрю на расклад. Среди Малых и Средних Арканов — несколько Старших карт. И три из них: Сила, Повешенный, Башня перевернутые. Это плохо…

Я на секунду закрываю глаза. И начиню.

Я говорю. Он кивает. Иногда согласно, иногда вопросительно. Слова льются сами. Раньше я этого даже пугалась. Теперь принимаю как данность.

— Так что, — заканчиваю я, — Дела у вас в порядке. Но…

Зависаю.

— Но? — взгляд Владилена становится острым.

— У вас есть одна идея, — сглатываю ком. — Манящая, будоражащая. Но… это не просто идея. Это идея-фикс.

— Что такое «идея-фикс»? — вмешивается Игорь.

Я кидаю на него строгий взгляд: «Не лезь в чужой расклад!». Он делает больших глаза: «Простите-извините!».

— Это когда человек зацикливается на чем-то, — отвечаю Игорю, поворачиваюсь обратно и заглядываю прямо в темные глаза Владилена.

Может быть не стоило этого говорить? Или может быть стоило сочинить что-то… Бордрящее или успокаивающее. Но я не могу — я таролог и должна говорить как есть.

— Идея-фикс кажется необычайно важной, — решительно продолжаю, — Судьбоносной. Но на самом деле она не приносит плодов. Она — как корень, который растет внутрь, а не наружу. Если пытаться ее воплотить… в лучше случае ничего не получится. В худшем — результат будет прямо-противоположный запросу… Вы не хотите что-то отпустить. Но вам придется это сделать. Если не остановиться — придут последствия…

Владилен молчит. Смотрит на карты. На меня.

— И с чем же связана эта… идея?

Я протягиваю руку и указываю на Королеву Пентаклей.

— С женщиной. Она — источник зарождения этой идеи.

Он замолкает надолго. Так долго, что я уже думаю — он сейчас встанет, скажет, что я слишком много себе позволяю, и вышвырнет нас обоих.

— Знаете, Анна, — говорит наконец. — Я действительно привык проламывать пространство. И если я решил что-то сделать — я сделаю. Даже если весь мир говорит: «нет». Особенно если говорит «нет».

Я моргаю.

— Я рад, что вы сегодня нашли время и посетили наш небольшой домашний праздник, — продолжает он. — Думаю, что впереди нас ждет много интересного.

— И что же? — выдавливаю из себя улыбку.

Владилен улыбается в ответ. Спокойно, уверено. Как человек, который уже все решил. А потом встает, подходит к окну, смотрит на сад.

— Вы оба нужны мне, — бросает, не оборачиваясь. — По-разному. Но нужны.

Я смотрю на Игоря. Он не смотрит на меня. Он смотрит на Владилена. И на лице написано предвкушение.

И я чувствую, как внутри все сжимается. В висках начинает пульсировать. А картинка распадается на две половины. И я почти воочию вижу трещину. В этом доме. В этом человеке. В его плане.

Идея-фикс — опасна. Особенно когда за ней стоят миллиарды.

— Мне можно задать один вопрос? — спрашиваю я.

Владилен оборачивается.

— Конечно.

— Эта женщина… она знает, что вы хотите сделать?

Он смотрит на меня долго. Потом медленно качает головой. Да? Нет? Не лезь не в свое дело?

Я опускаю глаза. В голове — голос бабушки: «Не все, что кажется судьбой — путь. Иногда это — тень, обратная сторона пути».

— Ну что же, друзья мои, я благодарен за вашу компанию, — Владилен делат шаг к нам.

— Спасибо за гостеприимство — встает Игорь. Протягивет ему руку.

— Рад, всегда рад.

Несколько шагов и вот мы уже у двери. И тут Владилен произносит:

— Завтра в четыре жду вас в своем офисе.

— Что, простите? — я оборачиваюсь.

— Ну если вы не заняты, конечно.

— До завтра, — отвечает Игорь.

Берет меня под руку и буквально выволакивает из кабинета.

— Ну как мы его, а? — шепчет Игорь, едва мы оказываемся во дворе.

— И как? — я вижу триумф на его лице. Он уже уверен, что получил и доступ к телу, и будущее влияние.

— Я конечно нихрена не понял, что у вас там было про идею-фикс и какую-то там королеву. Но завтра я намерен заключить с ним сделку!

— Послушай, — я пытаюсь говорить мягко. — Ты намерен не сделку заключить, а ввязаться в игру, правила которой не знаешь. И Владилен — не тот, кто играет ради развлечения. Он играет, чтобы выиграть. Даже если для этого придется сломать… что-то или кого-то.

— Да ладно, — он улыбается, — Не нагнетай.

— Как скажешь, — говорю я, зябко поводя плечами. Ночь холодная. Звезды — яркие, как бриллианты.

Я смотрю на небо и думаю: что же ты затеял, Владилен Айнурович?

И почему именно мы с Игорем — твои фигуры на этой доске, в этой игре?

Глава 10

ИГОРЬ

Я сижу в углу кабинета Владилена, на диване, довольно далеко и от стола, и от Анны, и от самого Владилена. Но меня это устраивает — удобно наблюдать. Словно я не участник, а зритель. Хотя… нет. Сегодня я не только зритель. Сегодня я — часть чего-то большего. И это чувство одновременно пьянящее и тревожное.

Анна раскладывает карты. Медленно. Спокойно. Без всяких завываний, без театральных пауз, без «духовных трансов». Как человек, который делает свою работу. И все же… в этом простом движении есть что-то гипнотическое. Ее пальцы — тонкие, с короткими ногтями, без яркого лака — касаются колоды так, словно знают каждую карту наизусть. Не глазами. А кожей.

Я смотрю на нее и понимаю: она не играет. Это не маска. Это не роль. Это — она. Настоящая. Та самая, которую я увидел в своем офисе — прямую, дерзкую, с зелеными глазами, полными вызова. Только теперь в этих глазах — не вызов. А глубина. Такая, что хочется отвести взгляд, чтобы не утонуть.

Она говорит о «идее-фикс». О Королеве Кубков. О женщине, которая, видимо, стоит за всем этим. И Владилен слушает. Не как клиент. Не как скептик. А как человек, который услышал правду и пытается ее осмыслить.

И в этот момент я ловлю себя на странной мысли: она — древняя.

Нет, не старая. Черт, ей, наверное, лет двадцать с хвостиком. Но в ней — что-то… доисторическое. Как будто ее душа пережила сотни жизней, а сейчас она временно заняла это тело — худое, рыжее, с плоской грудью и острым языком.

Я фыркаю про себя. Древняя душа? Да ты совсем спятил, Игорь. Скоро начнешь верить в реинкарнацию и кармические долги.

Но… почему тогда у меня мурашки по спине? Почему я чувствую, как воздух в комнате стал плотнее, как будто мы все трое оказались внутри кокона, где время замедлилось?

А потом я понимаю, что в воздухе сгущается угроза.

Как в детстве. Когда мне было лет восемь.

Мы с отцом на даче. Я бегаю по саду, ловлю бабочек, и — останавливаюсь. Потому что вижу: под кустом смородины что-то шевелится. Не ветер. Не птица. Что-то темное, блестящее, извивающееся. Змея. Гадюка. Я стою, как вкопанный. Сердце бьется где-то в горле. И в этот момент — не страх. А предчувствие. Точное, холодное, как лезвие: если сделаешь резкое движение — укусит.

Сейчас то же самое.

«Опасность», — шепчет внутренний голос.

«Да ну ладно», — отвечаю я сам себе.

Что за чушь? Это же шанс! Настоящий, огромный, золотой шанс! Доступ к Рустамову и его миллиардам. Войти в его круг, стать одним из приближенных… Нет, не приближенных — партнеров! И — здравствуй моя новая жизнь!

К черту страхи, предчувствия. Это обстановка так влияет. Расклады эти все, карты…

Осталось всего-то: приехать завтра на встречу и договориться о сотрудничестве.

Мы выходим из кабинета. Проходим по коридору, мимо картин, мимо молчаливых охранников.

На улице свежо. Ночь. Луна. Тишина.

— Мне все это не нравится, — шепчет Анна.

Я оборачиваюсь. Она стоит, обхватив себя за плечи. Но ей холодно не от воздуха. От чего-то другого.

— Почему? — спрашиваю я. — Все прошло отлично! Он… кажется… проникся. На встречу завтра позвал.

— Именно поэтому и не нравится. Как то все очень… быстро. А мы не понимаем, как он собирается нас использовать…

— Так разберемся же! — смеюсь я. — И потом, ты взрослая девочка. И должна понимать, что люди только так и живут: используя друг друга. Главное во время понять чью сторону занять. Чтобы использовали нас во благо себе и нам. А не топали против.

Она смотрит на меня. Долго. Потом вздыхает.

— Ты такой… наивный.

— Я не наивный, — возражаю. — Я циничный. Но я не глупый. Я знаю, что это игра. И я готов играть.

Она молчит.

— Пойдем куда-нибудь, — предлагаю я. — Отметим.

— Не хочу, — говорит она.

— Почему?

— Устала.

— Ты просто голодная, — хмыкаю.

— Тоже верно, — щурится. — Во время банкета в меня вообще ничего не лезло.

— Я знаю отличное место. Поехали?

Она смотрит на меня. В ее глазах — усталость. Но и еще что-то. Может, смягчение?

— Обещаю хорошую еду и немного отличного вина.

— Ладно. Уговорил.

Я достаю телефон, вызываю такси. Через пять минут мы садимся на заднее сиденье и машина плавно стартует.

— Ты сегодня… — начинаю я, но не знаю, как закончить.

— Что? — спрашивает она.

— Ты была… настоящей.

Она поворачивается ко мне. Уголки губ чуть приподнимаются.

— А ты думал, я фальшивка?

— Я думал, ты актриса.

— Может, и актриса. Но не в том, что важно.

Я перевожу взгляд за окно. Особняк остался позади. А впереди… Да вот хрен знает, если честно, что там впереди. Оно пока совсем непонятно. Большое. И, возможно, опасное.

Но мне все равно.

Потому что впервые за долгое время я чувствую: я сам творю свою жизнь.

И, черт возьми, это чертовски приятно.

Приятно от Фонда. От Владилена. И — да — от… этой девицы, которая тихо сидит рядом.

Глава 11

АННА

Ресторан — тихий, полутемный, с приглушенным светом и легким джазом, льющимся из колонок. А еще — дерево, бархат и запах старого вина. Идеальное место, чтобы отдохнуть после вечера, где каждое слово могло стать ловушкой.

Мы сидим за дальним столиком, напротив друг друга. Игорь заказывает бутылку красного. Сухое, темное, с горчинкой. Я в винах не очень разбираюсь, но по ощущениям, оно редкое и, наверное, дорогое.

— Ну что, ведьма, — говорит он, забирая бутылку у официанта и самолично наливая мне бокал, — Довольна вечером?

Я поднимаю бровь.

— Ого, теперь ты готов признать, что я не дурочка в костюме?

Он кивает — нарочито, демонстративно, насмешливо. Но в его глазах я вижу не только смешливые искорки, но и что-то похожее на уважение.

— Ты оказалась лучше, чем я думал, — произносит он. — Гораздо лучше.

— Ничесе, — фыркаю я. — Это комплимент?

— Это констатация факта. Я думал, что ты… актрисуля.

— Да?

— Ну а что мне оставалось думать, когда ты надела на себя вот это, — он тыкает пальцем в мое платье. — Нормальные девушки так не одеваются.

— А как одеваются нормальные? — хихикаю я. — Разрез до пупа и длинна чуть ниже кружевных трусиков?

— Хммммм, — он прищуривается. — Я бы посмотрел…

— Не надейся, — я резко сжимаю губы, потому что мне вдруг захотелось показать ему язык. Вот же детский сад.

— Но тебе такое… вряд ли подойдет.

— Почему? — я слышу в своем вопросе обиженные нотки.

— Потому что ты…мелкая пигалица с острым языком и странными идеями о мире… но без больших сисек!

— Чееееегооо? — я аж подпрыгиваю.

— Ой, ой, — он откидывается на спинку стула в притворном ужасе. — Как я посмел сказать такое. Где мое воспитание?

— Сиськи — не главное, — выдаю я.

— Кому как, — отзывается он.

— Ты… ты… — я начинаю беситься уже всерьез.

— Я безмозглый дурак. В отличие от некоторых. Пусть и плоских, но очень умных, тонких, сильных личностей.

Я открываю рот, чтобы сказать ему очередную колкость, но неожиданно понимаю, что последние несколько слов он произнес совершенно серьезно.

— А еще… — он наклоняется ко мне, — Там, во время расклада, я подумал, что ты, как бы это сказать то… нууу… в общем… типа древняя душа.

— Что, прости? — я не верю своим ушам.

— Но потом, я, конечно, решил, что это все какая-то чушь, которую я подхватил от вас с Владиленом. Как вирус.

И тут я наконец-то смеюсь. Весело, громко, в голос. Выпуская все напряжение, скопившееся за вечер. Да что там за вечер? За два дня. Если считать с той минуты, как я пришла в кабинет этого несносного индюка.

— Ой, не надо про душу, хватит уже на сегодня эзотерических разговоров, — еле выговариваю между приступами смеха.

— Расскажи мне о себе, — он откладывает вилку. — Ты родилась на юге?

— Откуда ты знаешь?

— Ну ты упоминала. Про бабушку. И хутор.

— А, ну да, точно. Моя бабушка… — я умолкаю, подбирая слова.

— Ты ее любила, да?

— Она была моим самым близким человеком на свете, — говорю я тихо. — Единственным, кто верил в меня, даже когда я сама не верила. Она научила меня слушать не ушами, а сердцем. Говорила: «Все живое слово свое вымолвить умеет».

— Ее уже нет? — спрашивает он.

— Она ушла, да… Но… иногда я вижу ее во сне.

Он смотрит на меня. И внезапно произносит:

— Я понимаю, о чем ты. Когда… когда мама умерла… я как будто бы остался совсем один. Она ушла быстро. Жестоко. Рак. Полгода и все… А я… Остался… совсем-совсем один… Ну то есть…. У меня, конечно, есть отец. Но он… после всего этого стал другим. Сначала — замкнутым. Потом — холодным. А потом… бизнесменом. Он больше не был отцом. Он был владельцем компании, в которой я числился как «наследник».

— А ты… похож на нее?

Он закусывает губу.

— Говорят, что у меня ее глаза. Ее улыбка. А еще… Знаешь… Наверное… Ну я так думал, когда пытался его понять… Наверное отец не мог на меня смотреть. Потому что он видел ее. А это… больно.

Я чувствую, как ком подкатывает к горлу.

— Мне очень жаль, — говорю я искренне.

Он пристально смотрит мне в глаза.

— Ты чего? — спрашиваю я.

— Не знаю, — он пожимает плечами. — Странно… Я ведь никому и никогда не рассказывал…

— Ну, — улыбаюсь я, пытаясь сгладить напряжение, — Теперь у тебя есть ведьма. А ведьмы — лучшие слушательницы. Особенно если им платят.

Он смеется. По-настоящему. И я вижу, что его — как и меня буквально несколько минут назад — отпускает.

— За ведьм и наследников, — говорит он, поднимая бокал.

— Отличный тост, — поддерживаю я.

Мы едим. Пьем. Говорим. Не о бизнесе, не о звездах, не о картах. О книгах. О музыке. О том, какой Москва кажется огромной, но на самом деле — как она полна одиноких людей, которые боятся признать, что им плохо.

Наконец мы доедаем последнее блюдо — нежный кремовый мусс с черникой. Игорь расплачивается, переводит на меня взгляд и произносит:

— Я отвезу тебя домой.

— Нет, — отвечаю я. — Я вызову такси.

Кажется, что он хочет возразить, но — нет.

На улице свежо. Ночь. Фонари отбрасывают длинные тени.

Вот уже и такси показалось.

Я поворачиваюсь к Игорю, чтобы поблагодарить за ужин и тут он начинает наклоняться ко мне. Ближе. Ближе. Ближе.

Я замираю, а потом резко отстраняюсь.

Он удивленно вскидывает на меня глаза.

— Ты чего?

— А ты?

— Я хотел чмокнуть тебя в щеку, — говорит он, пожимая плечами.

— Прости, — я вздыхаю. — Я не поняла.

— Ладно, ладно. Больше не буду пытаться тебя поцеловать, честно слово! — он делает большие глаза.

— Договорились, — я протягиваю ему руку. — Впредь будем ограничиваться рукопожатиями.

— Принято, — его рука на секунду резко сжимает мою ладошку, и быстро отпускает. — До завтра?

— Пока, пока, — отвечаю я. И наконец-то усаживаюсь на заднее сиденье.

Машина трогается. Я смотрю в окно. Он стоит на тротуаре, засунув руки в карманы, и смотрит вслед.

По дороге домой я думаю о том, что сегодня произошло.

Владилен Айнурович с его «свитой», явно не желающей делить «хозяина» с кем-то еще.

Расклад и неведомые пока опасности, связанные с воплощением того, что задумал Рустамов.

Завтрашняя встреча и возможные последствия, которые могут быть любыми: и совершенно прекрасными, и адски ужасными.

И, конечно, Игорь.

Напыщенный индюк, богатый мажор, глянцевая картинка с раздутым самомнением и отсутствием мозгов? Или обычный человек, которому повезло родиться в рубашке, но эта рубашка оказалась смирительной. А вся его жизнь стала золотой клеткой, в которой нет ни одной живой, теплой, родной души.

«Он ведь совсем не бездушный», — пролетает в голове мысль.

«Не лезь», — говорю я себе строго.

Глава 12

ИГОРЬ

Четыре часа дня. Я сижу в кресле напротив Владилена Айнуровича и чувствую, как под лопатками намокает рубашка. Не от жары — тут идеальный климат-контроль. От ожидания и напряжения. От того, что именно сейчас в моей жизни может наконец-то произойти что-то стоящее.

Офис Владилена, располагается в круглой башне — многоэтажном строении на берегу Москвы-реки напротив Сити. На первых этажах — клерки, ведущие его многочисленные дела. А в пентхаусе — личное пространство Владилена: что-то среднее между библиотекой алхимика и кабинетом человека, который давно перестал доказывать свою значимость интерьерами.

Стены обиты темной тканью, на столе — ни одного гаджета, только блокнот и ручка. За спиной хозяина — окно во всю стену, за которым раскинулся потрясающий вид на: город лежит внизу, как карта, на которой он расставляет свои фишки.

Анна сидит рядом со мной. Молчит. И я чувствую как она сосредоточена.

— Игорь Сергеевич, — начинает Владилен. — Я изучил вашу историю.

«Историю. Звучит так, словно речь о криминальном прошлом», — думаю я.

— У вас было три проекта за последние два года, — продолжает он, глядя прямо на меня. — Приложение для поиска единомышленников. Платформа для локальных фермеров. И… что-то про виртуальные галереи.

Горло сжимается. Да, все верно. Три красивые идеи, три презентации перед инвесторами, три месяца агонии перед закрытием. Три раза отец говорил: «Я же предупреждал».

— Все они провалились, — констатирует Владилен, переводя взгляд на окно.

— Да, — выдавливаю я. — Не вышло.

— А знаете почему? — Он резко поворачивается. — Потому что вы строили бизнес для людей. А люди — хаос. Непредсказуемость. Эмоции. Вы пытаетесь упаковать хаос в бизнес-план. Это невозможно.

Я молчу. Он прав. Чертовски прав. Я всегда верил в идею, в команду, в то, что если сделать что-то хорошее — мир ответит благодарностью. Мир ответил долгами.

— Но есть другая сторона монеты, — говорит Владилен. — Не люди. А законы. Не видимые глазу, но ощущаемые кожей. Законы энергии. Времени. Пространства. То, что вы называете «тонкими материями».

Он делает паузу. Смотрит на Анну. Она чуть кивает — почти незаметно, но он замечает.

— Я предлагаю вам создать Фонд, — говорит он. — Фонд по изучению тонких материй. Не эзотерический салон для домохозяек. Не цирк с картами и кристаллами. А серьезная структура. Лаборатория. Где мы будем исследовать связь между энергетическими потоками и экономическими циклами. Между астрологическими конфигурациями и рыночными трендами. Между интуицией и принятием решений на уровне миллиардов.

Я сижу и не верю своим ушам. Это… это бред?

— Вы… вы серьезно? — выдыхаю я.

— Абсолютно, — улыбается он. — Да, у вас были провалы. Но это научило вас падать и подниматься. А теперь у вас появится компас, которого раньше не было.

Он откидывается на спинку кресла.

— Вместе мы свернем горы, Игорь Сергеевич. Не метафорически. Буквально. Потому что горы — тоже энергетические узлы. И их можно сдвинуть, если знать, куда надавить.

Я чувствую, как по телу разливается тепло. Азарт. И предвкушение;

— Я согласен, — говорю я. Голос звучит твердо, хотя внутри все дрожит.

— Ну вот и отлично. Все условия будут прописаны в договоре. Юристы подготовят документы. А пока… — он открывает ящик стола и достает оттуда большие тяжелые ключи. — Поедете с Анной посмотреть помещение для Фонда.

— Помещение? — переспрашиваю я. — Уже есть?

— Есть. Давно. Ждало подходящего момента. И подходящего человека.

Он протягивает мне связку. Металлические, старые, с резной биркой.

— Это в Подмосковье. Координаты скинет мой секретарь. Езжайте вместе. Потом расскажете как вам.

Мы выходим из офиса. Лифт везет нас вниз беззвучно, как по воздуху. Анна молчит. Я не выдерживаю:

— Ну что, ведьма? Видела, какой поворот? Владилен — не чудак с деньгами. Он гений. Он понимает, что мир строится не на цифрах, а на…

— На чем? — перебивает она, не глядя на меня.

— На энергии. На связи. На том, что за кулисами.

Она поворачивается. Ее зеленые глаза сужаются.

— Ты сегодня невыносим, — говорит она. — Прямо светишься. Как новогодняя елка.

— А ты чего злишься? Все же отлично! Никакой опасности. Никаких ловушек. Шанс. Огромный, золотой шанс.

— Еще вчера кто-то знать не знал, что такое энергия, а сегодня этот кто-то готов возглавить эзотерический фонд? — шипит она.

— Почему бы и нет, — сухо отвечаю я. — Могла бы порадоваться!

Я быстрым шагом выхожу из здания и иду к парковке. Анна семенит за мной.

Я сажусь за руль — на встречу я приехал на своей тачке. А эта несносная ведьмочка останавливается у пассажирской двери и зависает там.

— Садись давай, — говорю я, открывая стекло.

Она вздыхает, а потом плюхается на сиденье рядом.

Первые полчаса мы молчим. Она пялится в окно. Я на дорогу. Наконец я не выдерживаю.

— Послушай, — говорю я. — Мне очень нужен этот контракт. Даже если бы он позвал меня запускать летающие тарелки, что в целом близко к нынешнему предложению, я бы все равно согласился.

— Почему? — она поворачивается ко мне.

— Потому что я живу на деньги моего отца. И весь свой так называемый бизнес строю на них же. Только вот нихрена не вышло. С бизнесом. И теперь у меня остался последний шанс. Если до конца месяца у меня не будет какой-то, хоть самой завалящейся, сделки с Рустамовым — отец отзовет все. Я останусь с долгами и пустыми обещаниями.

— Почему ты не начал с этого? — спрашивает она. — Почему не сказал сразу, что тебе все это нужно не ради самоутверждения, а ради… ради выживания?

— Потому что… — я делает паузу, — потому что я привык быть тем, кем все меня считают. Уверенным. Холодным. Контролирующим. Признаться, что я ноль без палочки… перед какой-то там ведьмой, гадалкой? — я смеюсь, не слыша в своем смехе радость.

— Ох ты боже ты мой, — вздыхает она. — Авторитет боялся уронить, да? Как же на тебя такого красивого посмотрят, если денюшек-то и нет?

— Пожалуйста, — говорю я, — Не надо.

— Да, прости, — она протягивает руку и касается моей ладони, лежащей на руле. — Ты не понимаешь… Все только начинается. И мы понятия не имеем куда нас это приведет.

— Ну вот как раз и разберемся, — преувеличено воодушевленно говорю я.

Хотя ее слова и отдаются во мне спазмом, не предвещающим ничего хорошего, я делаю глубокий вдох и вытесняю все сомнения прочь.

Вытесняю. Почти получается.

Только вот спазм в груди — никуда не делся.

Глава 13

АННА

Машина Игоря пожирает асфальт, а я смотрю в окно, как за стеклом мелькают пригородные пейзажи — сначала торговые центры с их безликими вывесками, потом дачные поселки с заборами-«елочками», а дальше — только лес.

Через двадцать минут мы сворачиваем на асфальтовую дорогу, которая сначала сужается до одной полосы, а потом асфальт сменяется гравием, и вот он — дом.

Старинная деревянная постройка, двухэтажная, с резными наличниками, которые когда-то, наверное, были белыми. Теперь — серые, потрескавшиеся, местами ободранные до темной древесины. Крыльцо покосилось, перила обвисли, как плечи уставшего старика. Окна — пустые глазницы, за стеклами которых копится пыль веков. Но… дом не мертв. Он дышит. Тихо, едва уловимо, но дышит. Я чувствую это кожей — легкое давление в висках, мурашки по предплечьям.

— Ну что, — Игорь глушит мотор и поворачивается ко мне. — Впечатляет?

Я выхожу из машины, обхожу капот. Воздух здесь другой — густой. Пахнет мхом, гниющей листвой и чем-то сладковатым, почти медовым.

— Далековато от Москвы, — произношу я наконец. — И ремонта… дофига.

— Да уж, — он подходит, засунув руки в карманы. — Зачем ему этот сарай? У него же полно особняков в черте города. С бассейнами, саунами, видом на Кремль…

Я пожимаю плечами.

— Деньги девать некуда.

— С другой стороны… — произносит Игорь. — Такой Фонд, как он описывал, точно должен работать в тишине.

— И без свидетелей…

Последние слова вылетают сами, и я тут же кусаю губу. Игорь бросает на меня задумчивый взгляд.

— Ладно, не нагнетай. Пошли посмотрим.

Мы подходим ближе.

Я провожу ладонью по перилам крыльца. Дерево шершавое, влажное от недавнего дождя. И вдруг — вспышка. Не картинка. Ощущение. Холод в груди.

Я отдергиваю руку, как обожженная.

— Что? — Игорь настораживается.

— Ничего. Только… Холодно.

Он усмехается, но на лице — тревога. Он тоже чувствует. Хоть и не называет это словами.

— Зайдем внутрь?

— Не сегодня, — отрезаю я резче, чем хотела. — Нет смысла. Без инструментов, без замеров… Посмотреть на голые стены? Пустая трата времени.

Он кивает, но я вижу — он разочарован. Ему хотелось приключений. Детективной игры: «загадочный дом в лесу». А я отбила охоту.

Возвращаемся в машину. Дорога обратно кажется длиннее. Игорь включает радио, но музыка звучит фальшиво, неуместно — как смех на похоронах. Я смотрю в окно, а в голове крутится одна фраза бабушки: «Не все дома пусты. Некоторые ждут. И терпение у них — не человеческое».

Телефон Игоря вибрирует на центральной консоли. Он хватает его, прикладывает к уху.

— Юля?.. Да?.. Отлично… Нет, я через час в офисе… Хорошо, до встречи.

Опускает трубку. Лицо преображается — он улыбается как Чеширский кот.

— Что?

— Документы от Рустамова пришли. Двину в офис, все изучу.

— Рада за тебя, — говорю я, но голос звучит плоско.

— Выше нос! — он косится на меня. — Все идет как надо. Ну странный дом. Но и Владилен… товарищ не простой. Так что наверняка там есть какое-то объяснение.

— Наверняка, — повторяю я без энтузиазма.

Он не понимает. Или не хочет понимать. Ему важен результат — подпись, деньги, одобрение отца. А я… я чувствую трещину. Тонкую, почти невидимую, но уже разбегающуюся по всей этой картине. Игорь — часть плана Владилена. Я — тоже. Но зачем? Для чего этот Фонд? Для чего дом в лесу, который дышит и ждет? Я поднимаю глаза — за окном уже Москва.

— Слушай, — я поворачиваюсь, — Высади меня где-то тут, я хочу пройтись.

— Уверена?

— Да, спасибо.

Он останавливается у обочины. Я расстегиваю ремень, берусь за ручку двери.

— Анна, — он кладет руку мне на плечо. Легко. Не хватая. Останавливая. — Спасибо. За сегодня. За вчера. За все.

Я смотрю на него. В его глазах — не насмешка, не ирония, не «я — бог, ты — пигалица». А что-то настоящее.

— Не за что, — говорю я. — Ты платишь. Я работаю.

Он усмехается.

— Не в этом дело…

Но я уже выхожу из машины. Хлопаю дверью. Стою на тротуаре, пока его «Мерседес» растворяется в потоке. Смотрю ему вслед. И неожиданно ловлю себя на мысли: мне не все равно, что с ним будет.

Идиотская мысль.

Поворачиваюсь и иду к ближайшему кафе — маленькому, без вывески, с запотевшими окнами и запахом свежей выпечки. Заказываю американо и круассан. Сажусь у окна. Смотрю на улицу. Люди спешат — кто на работу, кто домой, кто — бежит от самого себя. Обычная московская суета. Обычная жизнь. Та, к которой я привыкла.

И тут — звонок.

Незнакомый номер. Но я знаю — это не спам. Чувствую по вибрации в ладони. По тому, как замедляется пульс.

— Алло?

— Анна? — женский голос. Спокойный, без эмоций. — Это Ирина, помощница Владилена Айнуровича. Он хотел бы видеть вас в своем офисе. Прямо сейчас. Если это возможно.

Я секунду молчу, а потом отвечаю:

— Буду минут через двадцать.

Такси, башня, лифт и вот я опять вхожу в офис Рустамова.

Владилен стоит у окна. Спиной ко мне.

— Анна, — произносит он, не оборачиваясь. — Спасибо, что приехали.

— Вы хотели поговорить наедине, — говорю я, закрывая за собой дверь. — Поэтому Игоря срочно вызвали читать документы.

Он поворачивается. Улыбается — тонко, почти незаметно.

— Вы умны. Это хорошо. Ум — редкость в наше время. Особенно у тех, кто видит то, чего не видят другие.

— Зачем я здесь? — спрашиваю прямо. Без вежливых реверансов. Без игры.

Он подходит к столу, садится. Жестом приглашает меня сделать то же самое.

Достает из ящика стола пульт. Нажимает кнопку. По комнате пробегает тихий гул — включается система шумоподавления.

— Петя! — произносит он довольно громко.

Сбоку открывается дверь. В кабинет входит мужчина.

Высокий, подтянутый, лет пятидесяти. Аккуратная седая бородка, дорогой мужской костюм цвета темного дерева, очки в золотой оправе. Движения плавные, выверенные. Он не ходит — скользит. Как тень. Как тот, кто привык быть незаметным. Но при этом — опасным.

— Анна, — говорит Владилен, — Это Петр. Моя правая рука по особым делам.

Петр слегка наклоняет голову. Не улыбается. Его глаза — серые, холодные, без единой искорки эмоций — скользят по мне. Оценивают. Взвешивают. Словно я не человек, а предмет. Инструмент.

— Мы нуждаемся в ваших способностях, Анна, — говорит Петр. — Но… не в том, чтобы гадать на картах.

— А в чем?

Петр смотрит на Владилена. Тот чуть кивает — разрешая.

— Вы видели сегодня… источник, — говорит Петр. — Верно?

Я хочу уточнить, о чем он, но потом вспоминаю холод, обжегший мою руку, когда я прикоснулась к перилам. Источник…

Петр щурится. И кажется, что он читает мои мысли.

— Так вот. Это не просто дом. Это сила. И вы поможете нам обуздать ее…

Я растягиваю губы в улыбке…

Глава 14

ИГОРЬ

Документы лежат передо мной на столе. Черный шрифт на белом фоне. Юридическая лаконичность, которая почему-то успокаивает больше, чем все эти глянцевые презентации с анимациями и 3D-моделями, которые я когда-то считал вершиной делового стиля.

Читаю внимательно. Строчка за строчкой. Даже те абзацы, которые обычно пропускал бы с пометкой «юристам разобраться». Но сегодня — нет. Сегодня каждое слово имеет вес. Потому что это не просто еще один провальный стартап. Это последний шанс. И я не позволю себе ошибиться из-за невнимательности.

Договор стандартный — на услуги управляющего Фондом. Владилен не стал мудрить с экзотическими формулировками. Никаких «энергетических квот» или «астральных обязательств». Только сухая юридическая проза: обязанности, сроки, финансирование, ответственность. Но в приложении — описание миссии Фонда. «Исследование взаимосвязи космических циклов и экономических трендов». «Разработка методологии прогнозирования рыночных кризисов через анализ астрологических конфигураций». «Создание лаборатории интуитивного принятия решений».

Читаю и думаю, что наконец-то я стою на пороге чего-то настоящего. Пусть и безумного.

Беру ручку. Montblanc, которую отец подарил на двадцать первый день рождения с сухим комментарием: «Пусть твои подписи хоть чем-то отличаются от твоих идей». Тогда я обиделся. Сейчас — усмехаюсь. Откручиваю колпачок. Прикладываю кончик к строке «Управляющий».

И ставлю подпись — четкую, размашистую, без дрожи. Игорь Сергеевич Антипов. Подпись управляющего Фондом тонких материй. Звучит абсурдно. Но впервые за два года — звучит как правда.

Ну что же, дело сделано!

Откидываюсь на спинку кресла. Потом беру в руки телефон.

Надо позвонить Анне. Рассказать, что я все подписал и мы начинаем.

И тут до меня доходит.

Черт. Я привязался.

Не к ней — нет, глупости. А… к ее присутствию. К тому, как она смотрит на меня — без восхищения, без желания, без расчета. А просто как… как на человека.

Это опасно.

Потому что привязанность — это слабость. А слабость в моем мире — билет в один конец к папиному презрению.

Нет уж.

Я открываю контакты. Хватит на сегодня ведьм. Мне нужно сбросить напряжение. А для этого у меня есть Крис.

Она отвечает на второй гудок — голос сонный, томный. Я ее разбудил? Вряд ли. Сейчас шесть часов вечера, и даже для нее это уже слишком поздно, чтобы вставать.

— Милый? — тянет она.

— Чем занимаешься? — спрашиваю я. Легко. Небрежно. Как всегда.

— Туплю, — вздыхает она. — А что?

— Поужинаем?

— Ой, конечно! — в голосе неподдельная радость.

— Тогда в «Сахалине» через час? Там новое меню.

— Обожаю морепродукты, — хихикает она. — Буду.

Через час я уже сижу за столиком в гламурном месте из стали, хрома, бетона, с запахом имбиря и моря.

Она появляется в дверях — в облегающем черном платье, с декольте, которое говорит «посмотри на меня». Ухоженная. Дорогая. Идеальная. Подходит, целует в щеку — губы влажные от помады, запах духов — сладкий, тяжелый.

— Привет, дорогой, — она садится напротив, оглядывает меня. — Как дела?

— Да норм, — отвечаю. — Я заказал белое, — покачиваю в руках бокал. — Не против?

— А можно мне бокал шампусика?

— Без проблем.

Я зову официанта, заказываю шампанское, закуски. Крис выбирает горячее. Официант все тщательно записывает и удаляется. А мы сидим и пялимся друг на друга.

— Ты сегодня какой-то…

— Какой?

— Задумчивый.

Усмехаюсь. Делаю еще один глоток вина.

— Бизнес, — говорю коротко. И ведь не вру.

Мы едим. Устрицы, сашими, что-то с трюфелями. Все вкусно. Все красиво. Но кроме еды, нам нечем скрасить это время. Раньше мне хватало ее улыбки, ее тела, ее готовности быть рядом, когда мне это удобно. А сейчас… сейчас мне хочется, чтобы она спросила: «У тебя ничего не случилось? У тебя все в порядке?»

Не «Как дела?» — это ритуал. А именно «Что случилось?».

Но она не спрашивает. Она рассказывает о новой сумке, о каких-то гламурных сплетнях, о том, как ее подруга вышла замуж за олигарха вдвое старше себя. Я улыбаюсь в нужные моменты. Но мне совсем неинтересно.

— Слушай, — прерываю ее треп, — а что ты думаешь об эзотерике?

Она замирает с вилкой в руке. Смотрит на меня, как на сумасшедшего.

— Ты что, милый, ТикТока насмотрелся?

Смеется. Громко. Слишком громко. И как то… Визгливо.

— Типа того, — я пожимаю плечами.

— Но вообще, сейчас это тренд, — она делает большие глаза. — Развелось этих эзотериков хоть жопой жуй. Карты, кристаллы, медитации… Но знаешь, что я думаю?

— Что?

— Это либо развод на бабло. Либо бабкины забавы для девочек, которые не могут найти нормального парня.

— Развод на бабло… — фыркаю я.

А сам вспоминаю руки Анны, раскладывающие карты. И Владилена, который смотрел на нее не как на шарлатанку, а как на равного.

— Может, и так, — говорю, прогоняя картинку из головы.

— Конечно так! — Крис наклоняется ближе, кладет руку на мою. — Ты же не повелся на эту чушь? Ты же умный мальчик.

«Мальчик». Снова это слово. Но от нее оно звучит не как вызов, а как поглаживание. Или как похлопывание по руке: «Умный мальчик, не слушай глупости».

Мне становится неприятно.

Потому что я понимаю: Крис не дура. Она знает правила игры. Знает, как себя подать. Вернее — продать. Подороже. И она не станет тратить время на то, что не приносит выгоды. Ни материальной, ни социальной.

А Анна…

Я отпиваю еще вина.

Что-то я слишком много думаю об этой рыжей ведьме.

Надо с этим заканчивать.

Я наливаю еще вина.

Но увы — оно не заканчивается…

Глава 15

АННА

Я сижу в кабинете Владилена. Прямо, спина не касается спинки, ноги плотно прижаты друг к другу. Но руки лежат свободно. Так бабушка учила: когда чувствуешь, что тебя втягивают в чужую игру, не сжимай кулаки. Открытые ладони — знак того, что ты не боишься, но и не доверяешь.

Владилен сидит за столом. Спокойный. Уверенный. Его пальцы перебирают край блокнота — не нервно, а ритмично, словно отсчитывают время до чего-то неизбежного. Петр ходит. Туда-сюда. Мягко, бесшумно. Кажется, что его подошвы не касаются паркета. Он не человек — он тень. Тень с глазами цвета зимнего неба и голосом, который не греет даже в самые теплые моменты.

— Анна, — начинает Петр, останавливаясь напротив меня. — Вы помните Ираиду и Софию?

— Ваших дочку и жену, Владилен Айнурович? Конечно, они были на банкете, — они правда думают, что я уже забыла по какому поводу вчера был праздник?

Петр усмехается. Не губами — глазами.

— Вы ошиблись. Ираида — не жена Владилена Айнуровича, — произносит он. — Она — Учитель.

— Какой учитель? — переспрашиваю, хотя уже понимаю, куда клонится разговор.

Петр продолжает ходить. Его шаги отсчитывают мое сердцебиение.

— Она показала нам то, что скрыто от глаз обычного человека, — говорит он, не глядя на меня. — Она увидела нити, по которым течет мир. Не деньги. Не власть. Энергия. Чистая, первородная. Ираида — та, кто придумал идею Фонда тонких материй.

Я перевожу взгляд на Владилена. Он не отводит глаз. В его взгляде — ни стыда, ни оправдания. Только принятие того, что в его жизни есть тот, кто умнее, дальновиднее, сильнее. И этот кто-то — не он.

— Она нашла тот самый дом, — продолжает Петр, — куда вы сегодня ездили с Игорем.

Я вспоминаю перекошенное крыльцо, резные наличники, пустые окна-глазницы. Вспоминаю, как мой пульс участился еще до того, как мы свернули с асфальта на гравийную дорогу. Как будто что-то внутри меня узнало это место. Не умом — костями. Кровью.

— Вы, наверное, удивились, что мы выбрали такой странный, заброшенный дом, — говорит Петр, останавливаясь прямо передо мной. — Но под этим домом — источник силы.

Я закрываю глаза на секунду. Вспоминаю: мои пальцы касаются шершавого дерева перил. И вдруг — ледяной удар в грудь. Не боль. Холод. Такой глубокий, что на мгновение перехватывает дыхание. Я отдергиваю руку. Игорь спрашивает: «Что?» Я отвечаю: «Ничего. Холодно». Но это неправда. Это был не холод воздуха. Это был холод чего-то живого. Спящего. Ждущего.

— Вы же это почувствовали? — выдергивает меня из воспоминаний Петр.

Я киваю. Медленно.

— Но прежде чем мы приступим к ремонту, — продолжает Петр, — нам нужно настроить этот источник на себя.

«Настроить». Как радиоприемник?

— И вы нам в этом поможете.

Я смотрю на него. Пытаюсь прочитать, что спрятано за маской спокойствия. Жадность? Страх? Вера? Но в его глазах — только пустота. Отполированная, безупречная пустота.

— Мы долго искали ту, что сможет это сделать, — голос Владилена звучит мягче, чем у Петра. Теплее. — И вот появилась вы.

— Ираида предсказала, — добавляет Петр, — что настоящая «видящая» появится на дне рождения Софии. И не ошиблась.

Я сглатываю ком в горле. Ведь все это случайность. Игорь нашел меня по объявлению… А дальше…. Может ли такое быть, что «случайность» оказалась «предопределением»?

— Но я ничего не знаю, — говорю я тихо. — Как это сделать. Как… настраивать источники.

Владилен улыбается ободряющей улыбкой. Ждал именно этого возражения?

— Ираида все подготовит, — говорит он. — Вам нужно будет только присутствовать при ритуале. Быть… проводником. Мостом между миром людей и тем, что скрыто под землей.

«Проводник». «Мост». Красивые слова. Но за ними — что? Ответственность? Опасность? Или роль в чужой игре, где я — пешка, а не игрок?

— Когда? — спрашиваю я.

— Через два дня будет полнолуние, — отвечает Петр. — Лучший момент. Энергия луны усилит вашу связь с источником. Мы все сделаем.

Он останавливается передо мной. Опирается на край стола. Смотрит сверху вниз — не свысока, а как учитель смотрит на ученика перед важным экзаменом.

— Вы поможете нам, Анна? — спрашивает он. — Мы вас отблагодарим. Но не деньгами.

Сердце стучит в висках — громко, настойчиво.

— Вы, вместе с Ираидой, возглавите все разработки Фонда, — говорит он. — Не как подчиненная. Как равная. Поверьте — это блестящая перспектива. Такое предложение бывает раз в жизни.

Я смотрю на него. Потом на Владилена. Их лица — спокойные, уверенные, ожидающие. Они не сомневаются в своем предложении. Для них это дар. Благословение. Шанс, за который другие бы убили.

И я понимаю: они правы. Это шанс. Возможность вырваться из мира чаевых, съемных квартир и вечной нехватки денег. Возможность стать кем-то. Не гадалкой на окраине, а… чем-то большим. Чем-то значимым.

Только вот за каждым шансом стоит цена. Всегда.

Интересно, кто будет платить — я или кто-то другой?

Глава 16

ИГОРЬ

Бесконечно тянущийся ужин наконец-то закончен. Я расплачиваюсь, и мы выходим из ресторана. Ночь. Шумит Москва. Пахнет осенью и надвигающимся дождем. А еще духами Крис. Запах сладкий. Тяжелый. Прилипчивый. Как сироп. Он липнет к коже, к волосам, к одежде.

— Пойдем, — говорю я Крис.

— Куда? — она берет меня под руку.

— Куплю тебе новые духи.

Она удивленно хлопает ресницами.

— Почему?

— А почему бы и нет? Ты же заслуживаешь лучшего.

Озадаченное выражение исчезает с ее лица. Да и в конце концов, почему бы этому холеному мальчику не сделать ей подарок, да?

— Спасибо, — мурлычет она. И мы идем к ближайшему бутику. Роскошный, с мраморными полами и консультантами в строгих костюмах, которые смотрят на нас с почтением — не потому что узнали, а потому что видят: деньги.

Крис сразу бросается к стендам. Пробует один аромат за другим. Сладкие. Цветочные. Ванильные. Каждый — слаще предыдущего. Каждый — гуще, тяжелее. Она в восторге. Я — нет.

— А есть что-то… ну… — я щелкаю пальцем, пытаясь подобрать слова. — Есть что-то… свежее, холодное, прозрачное и горькое? — выдаю я.

Консультант — мужчина лет сорока, с идеальной прической и безупречной белозубой улыбкой — все же не справляется с эмоциями и чуть приподнимает бровь. Но моментально берет себя в руки — профессионал.

— Прозрачное и горькое? — переспрашивает он. — Необычный запрос.

— Есть или нет?

Он пару минут думает, а потом уходит в подсобку. Возвращается с маленьким флаконом в минималистичной упаковке. Серый. Матовый. Без лишних украшений.

— Нишевый бренд. Ноты полыни, можжевельника, черного перца. Очень специфический аромат.

Крис морщится, едва почувствовав запах.

— Фу, аптекой несет! Я такое не буду носить.

— Ну и ладно, — говорю. — Но я все равно возьму. А ты выбери что-то еще.

Консультант смотрит на меня с уважением. Как на человека, который знает, чего хочет. А не как на мальчика, который выбирает то, что одобрит девушка.

Перенюхав еще с десяток ароматов — и как у нее нос все это выдерживает — Крис в итоге берет жасмин с мускусом. Я расплачиваюсь. Она берет свою коробочку и тут же открывает, чтобы нанести за уши. А я забираю маленький серый флакон и прячу его во внутренний карман. Не понимая зачем я его купил.

Мы выходим на улицу. Такси я уже вызвал. Садимся на заднее сиденье. Крис прижимается ко мне, кладет голову на плечо. Ее волосы пахнут смесью жасмина и ее прежнего, сладкого аромата. Виски начинают пульсировать.

Она шепчет что-то мне на ухо. Что-то нежное. Соблазнительное. Я растягиваю губы в улыбке. Но думаю о том, есть ли дома аспирин.

Смотрю в окно. Москва мелькает за стеклом — огни, лица, жизни. И вдруг перед глазами всплывает ее лицо.

Словно она где-то рядом. И смотрит на меня. Не с упреком. А с удивлением.

«Ты думаешь обо мне» — спрашивают ее глаза.

Вот же блин.

Я понятия не имею какими духами она пользуется. И пользуется ли вообще.

Но похоже я не только зачем-то вытащил Крис на ужин, но еще и купил аромат, который напоминает мне о ней.

Вместо того, чтобы просто взять и позвонить…

Такси останавливается у подъезда. Выходим. Лифт. Зеркала. Идеальная пара в них — красивая, успешная, счастливая.

Но я смотрю на свое отражение — и думаю о «золотом мальчике» в клетке из денег и ожиданий. Который сегодня подписал договор с человеком, верящим в звезды. И который не может понять, почему ему хочется услышать голос какой-то странной рыжей ведьмы.

Квартира встречает нас тишиной. Крис сбрасывает туфли, идет к бару. Наливает два бокала виски.

Я стою посреди гостиной. Смотрю на окно. За стеклом — Москва. Миллионы огней. Миллионы жизней. Люди, люди, люди. Как вас много. И при этом как мало тех, кто не просто существует, а живет. Полноценной жизнью. Наполненной не только повседневными заботами, но и чем-то большим, важным, нужным.

Крис подходит, протягивает бокал. Ее пальцы касаются моих. Я беру виски. Поднимаю.

— За нас? — шепчет она.

Я смотрю на нее. На ее идеальное лицо. На ее тело, которое я так хорошо знаю.

— За нас, — говорю я.

И пью. Горько. Как полынь и черный перец.

«Интересно, — прилетает мысль. — Она правда так пахнет? Или мне уже мерещится…».

Глава 17

АННА

Петр, и Владилен ждут моего ответа. Воздух в кабинете густой и пахнет чем-то знакомым, степным. Полынью?

Но этот запах не ароматизатор, он исходит от меня — горький, терпкий. От моей кожи. Я всегда пахну полынью, когда напряжена. Бабушка говорила: «Полынь — трава защиты. Когда она просыпается в тебе, значит, рядом то, чего стоит опасаться».

Но опасаться ли мне их? Или опасаться того, что будет, если откажусь?

Я думаю об Игоре. О его глазах, когда он говорил про «золотой шанс». О его уязвимости, которую он так тщательно прячет под слоем глянца и иронии. Он верит в Фонд, во Владилена. Он уже почувствовал вкус свободы — свободы от отца, от необходимости доказывать свою значимость каждую минуту.

А я?

Я сижу здесь. В кресле. С двумя мужчинами, которые знают обо мне больше, чем я сама. Которые нашли меня не случайно. Которые ждали меня.

Бабушка умерла. Родители в Ростове — далеко, в другом мире, где эзотерика — это развлечение для пенсионерок. Подруги из общаги разъехались кто куда. Виталик с его «принципом» остался в прошлом, как неприятный сон. Я одна. Совсем одна.

А здесь… здесь есть люди, которые… понимают. Которые видят что-то за пределами этого мира. Видят то, во что я и сама не до конца верю.

Петр наклоняется ближе. Его голос — почти шепот:

— Вы поможете нам, Анна?

Я смотрю ему в глаза. В его серые, холодные, бездонные глаза. И вижу там не угрозу. Не манипуляцию. А… ожидание. Как будто он давно знает мой ответ. Как будто я уже сказала «да» — еще до того, как вошла в этот кабинет.

Когда поднялась на крыльцо того дома в лесу… или когда переступила порог роскошного особняка… или когда вошла в кабинет Игоря Сергеевича…

Я вдыхаю. Полынный запах наполняет легкие — горький, честный, настоящий.

— Да, — говорю я. — Я помогу.

Петр улыбается. На этот раз — губами. Улыбка короткая, но настоящая.

Владилен кивает. В глазах — удовлетворение.

— Отлично, — говорит Петр. — Ираида свяжется с вами завтра. Подготовит к ритуалу. А сейчас… — он встает, подходит к двери, открывает ее. — Вы можете идти.

Я поднимаюсь. Ноги немного дрожат — не от страха, а от напряжения. От осознания того, что я только что переступила какую-то невидимую, но важную черту.

У двери останавливаюсь. Оглядываюсь.

— А Игорь Сергеевич? — спрашиваю я.

— Ему… — подает голос Владилен, — пока не нужно знать деталей. Он будет управлять Фондом. А вы… вы будете его душой.

«Душой». Красивое слово. Но что оно значит на самом деле?

Я выхожу из кабинета. Коридор длинный, тихий. Шаги отдаются эхом. Иду к лифту. Нажимаю кнопку. Двери открываются — беззвучно, плавно.

В зеркале отражение: рыжие волосы, собранные в пучок, зеленые глаза, бледное лицо. И за этим отражением — тень. Не моя. Чужая. Она стоит за моим плечом в зеркале. Смотрит на меня. Улыбается.

Я резко оборачиваюсь.

Пусто.

Оборачиваюсь обратно к зеркалу. Тени нет. Только я. Одна.

Лифт опускается. Москва расстилается внизу — огни, улицы, жизни. Миллионы людей, которые не знают, что совсем рядом, под одним из домов в подмосковном лесу спит нечто древнее.

Наконец я выхожу на улицу. Ночь. Холодно. Ветер треплет волосы, выбившиеся из пучка. Я поднимаю лицо к небу. Луна еще не полная. Можеть быть и еще есть время передумать.

Но я не передумаю.

Потому что впервые за долгое время я понимаю: передо мною реальный шанс.

Я иду по тротуару. В кармане пальто — колода карт. А я и забыла, что взяла ее с собой на встречу. Кажется, что утро сегодняшнего дня было давным-давно, сотни лет назад.

Сжимаю колоду. Кожаный чехол шершавый, знакомый.

— Бабушка, — шепчу я ветру, — ты бы одобрила?

Ветер не отвечает. Но в ушах звучит ее голос — тихий, спокойный и нежный.

«Слушай свое сердце. И слушай тишину между его ударами. Там — правда».

Останавливаюсь. Прислушиваюсь.

И в этой тишине — вопрос.

«А ты не боишься?»

Если честно — я не знаю.

Но иногда, чтобы найти себя, нужно потеряться. А иногда — чтобы спасти других, нужно рискнуть собой.

Глава 18

ИГОРЬ

Виски обжигает горло — коротко, зло, как пощечина, после которой становится легче. Крис сидит рядом на диване, прижавшись бедром, и болтает что-то про новый спа-салон.

— Там массажист такой… ммм… руки как у бога, — она игриво проводит пальцами по моему предплечью.

Я отпиваю еще. Стакан почти пуст. Надо налить. Или не надо. Может, выкинуть эту бутылку в окно и посмотреть, как она разлетится на осколки, ударившись об асфальт. Как моя подпись под договором с Владиленом — красивая, размашистая.

— Ты меня не слушаешь, — Крис обиженно надувает губки.

— Слушаю, — вру я. — Массажист. Бог. Руки.

Она хихикает, а потом вздыхает и кладет голову мне на плечо.

— Что? — спрашиваю чуть резче чем хотел.

Она отстраняется и внимательно смотрит мне в глаза.

— Ты сегодня какой-то…

— Какой?

— Не такой как обычно.

— Да? И в чем же разница?

— Обычно ты… — она запинается, подбирая слово, — … Живой.

Я фыркаю. Живой. Да я хрен знает сколько времени не ощущал себя живым. Я хожу, улыбаюсь, трахаюсь, играю в бизнес… Но все это… по крайней мере до последнего времени была не жизнь, а… декорации?

Крис кладет ладонь мне на колено.

— Давай я тебя расслаблю, — шепчет она.

Я смотрю на нее — призывно приоткрытые губы, розовые щечки, блестящие в полутьме глаза. Все-таки она очень хороша. Практически идеальна. Любой мужик в баре слюной бы изошел.

Ее рука медленно поднимается вверх — все ближе и ближе к ширинке.

Я откидываюсь на спинку дивана, позволяя ей добраться до молнии, и закрываю глаза.

— Ну давай, детка, — шепчу еле слышно, — Давай попробуем расслабиться.

Она умело гладит меня, и я позволяю себе отдаться этой ласке. Механической, но техничной и крайне умелой.

И тут… мне в голову приходит мысль, от которой я фыркаю, а потом, не удержавшись, начинаю громко ржать.

— Ты чего? — она поднимает голову, удивленно заглядывая мне в глаза.

— Да чет подумал…

— И о чем же? — в ее голосе еще остались томные нотки, но где-то за ними уже чувствуется обида.

— Скажи… — я буквально хрюкаю от смеха, — А ты ходила на курсы минета? Ну знаешь такие… я однажды рекламу видел. Там девки бананы облизывают.

Крис с минуту таращиться на меня. А потом вскакивает и наставляет на меня тонкий пальчик с ярко-алым маникюром.

— Ты… Ты… Ты знаешь кто? — визжит она.

— Мудак, да? — говорю я, пытаясь чтобы голос звучал примирительно.

Она резко выдыхает, поправляет платье и смотрит на меня так, что мне кажется, что еще чуть-чуть и она прожжет меня взглядом.

— Ну прости, детка, — я пожимаю плечами. — Наверное это все — ужин, и вообще — было плохой идеей. Я сегодня что-то чертовски устал.

— Устааааал? — тянет она. — Серьезно?

— Да.

— Чушь собачья, — выпаливает она. — Все что ты сейчас говоришь — это гребанное собачье дерьмо!

Я моргаю. Крис никогда не говорила со мной так. Никогда. Она всегда была… удобной. Тихой. Понимающей. Приходила, когда звал. Уходила, когда надо. Никаких сцен. Никаких вопросов. Идеальный формат.

— Ты чего? — спрашиваю я.

Она закусывает губу. Пытается сдержаться. Но я отчетливо вижу, что эмоции рвутся наружу и жду, когда же это случится. Долго ждать не приходится. Пара вдохов выдохов и ее наконец прорывает.

— Чего я? — шипит она. — Да ничего. Вообще ничего, дорогой, Игорь Сергеевич! Полгода! Твою ж мать! Целых полгода я играю роль девочки по вызову! Прихожу, когда ты зовешь. Улыбаюсь, когда тебе грустно. Молчу, когда тебе нужно помолчать. И тренируюсь на бананах, чтобы доставить тебе удовольствие!

— Ну прости, — говорю я, — Тупая шутка. И ты не проститутка, ну чего ты?

— А кто тогда? — кричит она. — Ты думаешь, мне нравится быть твоей игрушкой? Ты думаешь, мне нравится смотреть, как ты флиртуешь со всеми подряд на тусовках? Ты думаешь, я не вижу, как ты пялишься на каждую короткую юбку и большие сиськи?

— Да, блин. Ну причем тут сиськи? — морщусь я.

— Это я у тебя должна спросить, — она смеется, но в смехе — слезы. — Ты мужик же, а не я. И как любой мужик ты повернут на сиськах.

— Крис, — я вздыхаю. — Это уже какой-то абсурд.

— Не я это начала, — огрызается она.

— Ну послушай, — я пытаюсь говорить примирительно. — Не злись. У меня был сложный день. Серьезная встреча, выезд за город, сделка. Я правда устал.

— Мне жаль.

— Чего?

— Жаль, что ты видишь во мне куклу. А я, знаешь ли… Я человек. И я хочу… нормальности. Нормальных отношений. Где ты звонишь мне не потому что скучно, а потому что хочешь услышать мой голос. Где ты не смотришь на других. Где ты не отталкиваешь меня, сославшись на усталость, а… делишься со мной.

— Я… — начинаю я и застываю с открытым ртом — не знаю, что сказать.

— Не надо. Пойду я, пожалуй. Что-то… тоже устала, — она отворачивается и идет к выходу.

— Подожди.

Она оборачивается. И я вижу в ее глазах надежду. И понимаю, что я должен быть честен с нею. Поэтому я просто вздыхаю и развожу руками.

— Понятно, — говорит она, видимо все понимая по выражению на моем лице. — Ты не готов, милый. Для тебя и полгода-то срок. Что уж говорить о всей жизни.

— Прости, — выдавливаю я из себя.

— Что-то ты сегодня очень много извиняешься. Не стоит. А то не дай бог окончательно размякнешь. И тебя сожрут.

— Сожрут?

— Акулы бизнеса, — вдруг весело и звонко смеется она. — И не хватит денег на новые игрушки.

— Ты никогда так со мной не разговаривала, — я удивленно приподнимаю бровь.

— Да ты никогда меня не слушал. Ну пока, — говорит она и идет к двери. — Да, — она еще раз оборачивается. — Спасибо за ужин. И за духи.

— Пожалуйста, — отвечаю я уже закрывающейся двери.

Я встаю с дивана, иду к бару, наливаю себе полный стакан и делаю большой глоток.

А потом беру в руки телефон, листаю контакты, выбираю имя, набираю сообщение и жму кнопку «отправить», не давая себе ни одного шанса передумать.

Имя в контактах — «Анна. Ведьма».

«Как ты?» — два слова. Дурацких, простых.

Отправлено.

Жду.

Глава 19

АННА

Ключ поворачивается в замке с тихим щелчком — звуком, который я так люблю. Звуком дома. Настоящего, моего. Не поместья Владилена с его мозаичными полами и символами на потолке, не офиса Игоря с кожаными креслами и запахом денег. Четырех стен, которые не судят, не оценивают, не ждут от меня ничего, кроме того, чтобы я здесь дышала.

Закрываю дверь. Сбрасываю туфли прямо в прихожей — пусть лежат, завтра подберу. Развязываю пояс пальто, снимаю его, вешаю на вешалку. Движения медленные, будто я пробуждаюсь после долгого сна. Или, наоборот, погружаюсь в него. Не знаю. Все смешалось: дом в лесу с перекошенным крыльцом, голос Петра — сухой, как осенний лист под ногами, взгляд Владилена, в котором не было ни тепла, ни холода, а что-то третье…

Иду на кухню. Чайник — старый, эмалированный, с царапиной на боку. Наливаю воду. Ставлю на плиту. Пока греется, достаю кружку — глиняную, неровную, купленную на ярмарке под Ростовом. Бабушка бы одобрила: «Рука делала, не станок. В каждой неровности — душа».

Вода закипает. Я завариваю ромашку с мятой — травы, которые бабушка собирала сама, сушила на чердаке, заворачивала в тряпицы. Этот пакетик из магазина — бледная тень ее заготовок, но запах все равно успокаивает.

Беру кружку, иду в гостиную. Включаю торшер. Сажусь на диван, накидываю плед. Беру пульт. Листаю список фильмов. Нужно что-то легкое. Глупое. Чтобы мозг отключился. Останавливаюсь на старой комедии про двух подружек, которые едут в Париж искать любовь.

Фильм начинается. Девушки смеются, спорят, бегут по улицам с круассанами в руках. Я отпиваю чай. Горячий, чуть сладковатый. И тут картинка расплывается. Не на экране. В голове. Перед глазами — не Париж, а лес. Узкая гравийная дорога. Крыльцо с обвисшими перилами. И холод.

Делаю еще глоток, пытаясь согреться. Отставляю кружку. Беру телефон. Ищу на карте тот дом. Ничего — лес, без признаков каких-либо строений. Набираю в поисковике название города, расположенного в нескольких километрах. Добавляю «старый заброшенный дом в лесу». Ничего. Хотя и понятно — запрос очень расплывчатый.

Ладно, это уже паранойя какая-то…

Закрываю браузер. Смотрю на экран фильма — героини гугляют с французами под Эйфелевой башней.

Черт, и почему я ответила им «да»?

Телефон вибрирует на подушке. Я вздрагиваю. Сообщение. От Игоря.

«Как ты?»

Два слова. Простые. Обычные. Но от них в груди что-то сжимается.

«Нормально. Устала. А ты как?»

Пара секунд молчания. А потом вопрос.

«Скажи, а я мудак да?»

Удивленно хмыкаю. Ставлю смайлик — вопросительный, с большими глазами. Потом добавляю.

«Мудаки такие вопросы не задают».

«Могу набрать?»

«Да»

Звонок. Я нажимаю «принять». Его голос — хрипловатый, чуть громче обычного, с легкой вибрацией.

— Подписал, — говорит он без приветствия. — Договор. Завтра сам отвезу Владилену. Не хочу гонять курьера.

— Поздравляю, правда. Я рада. Тебе это было важно.

Рот уже открывается, чтобы сказать: «Я тоже была у Владилена сегодня. Была странная встреча. Петр…» Но язык прилипает к небу. Вспоминаю слова Петра: «Игорю пока не нужно знать деталей». И Владилена: «Он будет управлять Фондом. А вы — его душой».

Душой. Звучит красиво. А вот что они под эти подразумевают?

— Спасибо, — голос Игоря выдергивает из раздумий.

— И как это связано с тем, что ты мудак?

— Нууууу… Меня так назвали. Буквально несколько минут назад.

— Кто назвал?

— Нууууу… Ну, девушка одна.

— И почему она так сказала?

— Наверное, потому что я и правда вел себя как мудак.

Я закутываюсь в плед плотнее. Смотрю на экран — девушки и французы целуются под дождем. Быстро там у них все получилось.

— Ну так извинись, — говорю я.

— Уже поздно. Она ушла.

Молчу. А что тут еще скажешь? Какая-то телка, что-то он ей там залепил на своем «индюшачьем». Телка обиделась и ушла. Мне-то какое дело?

— А я бухаю, — добавляет он. — Может, хочешь присоединиться?

— Пожалуй, нет, — фыркаю. — Не люблю пьяных мужчин.

— Ну тогда пока.

— Пока.

Кладу телефон. Беру пульт и вырубаю телек.

Бесят.

Как же они меня все бесят.

Французы, девушки, Игорь.

Она — какая-то там его девица — ушла. И он решил набрать меня, чтобы я его утешила? Присоединилась к неудавшемуся банкету по случаю подписания контракта с Рустамовым. И скорее всего — в его квартире.

Встаю. Отношу кружку на кухню. Мою ее медленно, хотя можно было оставить до утра. Возвращаюсь в комнату. Гашу лампу. Ложусь на диван — не раздеваясь. Натягиваю на голову плед.

Закрываю глаза.

В темноте всплывает его лицо. Не глянцевое, не идеальное. А настоящее. С тенью усталости под глазами. С морщинкой между бровей, когда он думает. С той улыбкой, которая появляется не для публики, а случайно — когда он слушает что-то, что ему правда интересно.

И тут же отгоняю картинку. Дура.

Переворачиваюсь на бок. Сжимаю подушку.

«Любовь приходит тогда, когда перестаешь ее ждать. А пока — живи. Дыши. Слушай землю под ногами», — говорила бабуля.

Ну это точно не любовь!

Да и земля под ногами сегодня молчит.

Или я не умею ее слушать.

Снова беру телефон. Хочу написать ему.

Например такое:

«Да, ты мудак».

Или:

«А зачем ты мне звонил то?»

Или:

«Да иди ты нахрен!»

Но, конечно, не пишу. Чушь и детский сад!

Кладу телефон под подушку. Закрываю глаза.

За окном начинается дождь. Капли стучат по стеклу — ритмично, успокаивающе. Я дышу глубже. Медленнее. Чувствую, как тело отпускает напряжение, мускулы расслабляются, наваливается приятная умиротворяющая тяжесть.

И я потихоньку погружаюсь в сон.

Уже на краю сна — думаю: может быть нужно было рассказать ему про Ираиду. Про встречу. Про ритуал.

Завтра, — думаю я.

Завтра скажу.

Лишь бы только завтра не было слишком поздно.

Глава 20

ИГОРЬ

Боль приходит первой. Острая, пульсирующая, как будто кто-то методично вбивает молотком в мой череп гвоздь. Я приоткрываю один глаз. Тянусь к тумбочке и беру в руки телефон.

13:07. Час дня. Черт.

Я откидываюсь обратно на подушку и пялюсь в потолок — белый, безупречный, с едва заметной текстурой, которую дизайнер интерьера называла «легкой игрой света». Сейчас эта «игра» режет глаза, как лазерная указка. Я прикрываю лицо ладонью. Кожа горячая. Во рту… ну что сказать — очень дерьмовый вкус сейчас у меня во рту.

И надо же было так нажраться! И главное непонятно с чего — радости от подписания контракта или печали от того, что ушла Крис?

Хмыкаю. Вот уж дело не в Крис точно!

Ладно, нечего валяться. Дел полно.

Я откидываю одеяло. Кое-как встаю и тащу себя в ванную, где лампы дневного света превращают мое лицо в маску покаяния: мешки под глазами, воспаленные белки, щетина, которая уже не «небрежная элегантность», а запущенность.

Включаю душ. Сначала горячая, а потом — резко — холодная. Зубы начинают стучать, но головная боль стихает.

«Тупица, — думаю я, — Нет бы аспирина сначала бахнуть».

Наскоро вытерев тело и обмотав берда полотенцем, шлепаю на кухню. Там точно есть запасы анти-похмелина. И да — в одни стакан закидываю шипучий аспирин, в другой — мультивитамин. Авось от двойной дозы быстро полегчает.

Ну что же, осталось только одеться и можно двинуть по плану: в офис за бумагами и сразу к Владилену. Хотя, зачем к себе то ездить?

Я набираю секретаря.

— Юля, отправь ко мне срочно курьера с договором по Фонду. Да, на столе у меня лежит. Через полчаса он мне нужен. Вот и отлично.

Двадцать минут — и вот я, одетый в костюм и свежую рубашку, спускаюсь в подземный паркинг. Где меня ждет не только курьер из офиса, но и моя любимая тачка: темно-синий Мерс, поблескивающий хромированными деталями в свете неоновых ламп. Забираю бумаги, сажусь за руль, завожу мотор и потихоньку выдвигаюсь из гаража.

Башня на берегу Москвы-реки вырастает передо мной, как небоскреб из стекла и амбиций. Я паркуюсь, захожу в задние и поднимаюсь на лифте. Двери офиса — массивные, из темного дерева с едва заметной резьбой в виде полумесяца. Секретарь за стойкой поднимает глаза.

— Простите, а вы…?

— Игорь Антипов. К Владилену Айнуровичу.

— О? — ее губы округляются, — Но Владилен Айнурович сегодня никого не ждал.

— Понимаю, — я выдаю очаровательную улыбку, — Но мы вчера заключили сделку, и я… — запинаюсь, думая о том, как странно это все звучит: моя идиотская идея отвезти документы лично. — Я решил лично привезти подписанный контракт.

— Как любезно с вашей стороны, — секретарь улыбается в ответ. — Можете оставить документы мне, я все передам.

— Это, наверное, выглядит глупо, — озвучиваю я свои мысли вслух, — Но я хотел сам… лично… ему…

— Понимаю. Для вас это было бы важно. Но… Владилен Айнурович сегодня не офисе…

— Он дома?

— Я не могу разглашать такую информацию, — лицо девушки замыкается.

— Да-да, конечно, простите. Вы так все правильно поняли. Мне и правда очень-очень важно было отдать ему лично в руки. Удивительно, конечно, что еще существуют такие прекрасные помощники, как вы.

— Спасибо, — она слегка краснеет.

А я думаю — уже не переборщил ли? Да и пофик.

— Ладно, я тогда зайду позже, если вы не против, — произношу я, отгоняя навязчивые мысли.

— Сегодня его не будет. И… — она наклоняется ко мне и шепчет, — Да.

— Чего? — шепчу я в ответ.

Она выпрямляется и косясь на камеры произносит деловым тоном:

— Я могу чем-то еще вам помочь?

— Ээээээ. Нуууу. Нет, спасибо. Вы были очень любезны, — отвечаю я и выхожу из кабинета.

«Что она имела в виду? Что „да“? Аааааа, наверное, да — в смысле он сегодня дома. Как все загадочно, однако», — фыркаю я, и топаю к лифтам.

Дорога до особняка Владилена — я, конечно же, решил туда поехать — оказалась довольно муторной. Машин много, да еще и шоссе в двух местах перекопали. Но поворачивать с полдороги было бы совсем идиотизмом — поэтому я терпеливо полз и за час таки дополз до коттеджного поселка.

Охрана уточняет к кому я, тщательно записывает номер моей машины, и я направляюсь к воротам особняка. У которых вижу машину такси.

И Анну.

Которая выпархивает из калитки и садится на заднее сиденье.

Такси трогается, а я понимаю, что завис, пытаясь осмыслить происходящее.

Почему Анна тут? Зачем она приезжала? Почему вчера — когда я ей звонил — ничего не сказала об этой поездке? И почему она, черт возьми, приехала сюда одна — без меня?

В голове всплывает ее голос: «Ты платишь. Я работаю». Сухо. Профессионально. Без эмоций. Бизнес. Только бизнес.

Но все же — этот бизнес мы вроде как делаем вместе?

Я достаю из кармана телефон. Листаю контакты. Палец зависает на «Анна. Ведьма».

Но стоит ли звонить? И сразу сдавать все карты? Она же не видела мою машину, не видела меня. Может быть сначала попробовать увидеться с Владиленом? Не зря же я сюда тащился. Предлог у меня есть — хороший мальчик Игорь так благодарен за сделку, что самолично притаранил документы.

Я аккуратно паркуюсь у забора, выхожу из машины и иду к воротам. На калитке кнопка интеркома.

— Да? — вежливый женский голос.

— Игорь Антипов. Я к Владилену Айнуровичу.

Тишина. Потом:

— Вам было назначено?

«Черт, что их — по одному и тому же учебнику учат вопросы задавать? Что эта дама, что секретарь…».

Я вздыхаю.

— Нет, не было. Но я бы хотел его увидеть.

— Владилен Айнурович отдыхает. Он просил не беспокоить.

— Можете пожалуйста ему передать, что это связано с Фондом. Он поймет. Я привез подписанный договор. Специально для него.

— Минуту…

Время ожидания длится, конечно, совсем не минуту. Я стою у калитки, чувствуя себя идиотом.

Да что такое со мной сегодня в самом деле? Не, надо бросать пить. Однозначно!

Я разворачиваюсь и уже хочу пойти к своей машине — нахрен все эти телодвижения. Курьера отправлю!

Но тут раздается щелчок, и ворота начинают открываться.

Глава 21

АННА

Утром приходит сообщение: «Ждем вас в 14.00 по адресу…».

Мне становится немного не по себе, но я не даю развиться панике. Надо собраться и поехать. А дальше уже и решим…

Такси останавливается у кованых ворот. Я выхожу из машины и иду к калитке. Раздается щелчок — меня явно ждут. Прохожу по гравийной дорожке. Сегодня — при свете дня — все выглядит просто дорого и богато. Никакой мистики.

«Вот и отлично», — думаю я, взбегая на крыльцо.

Дверь открывает дама, одетая в темное платье и белый передник. Видимо, горничная. Ну а как иначе, если ты миллиардер? Без горничной явно не обойтись.

— Следуйте за мной.

Я иду по коридору, застланному пушистым ковром, который глотает звук наших шагов. Во всем доме тихо. И спокойно. Я улыбаюсь — понапридумывала ужасов, а тут лишь живет очень богатый человек, имеющий не очень обычно увлечение. Всего то.

Мы доходим до кабинета.

Горничная открывает дверь, пропускает меня вовнутрь и тихо притворяет ее за моей спиной.

В комнате трое. Владилен у окна, Петр у книжной полки, а между ними — она.

Ираида.

Высокая, стройная, с седыми прядями в черных волосах, собранных в тугой узел. Лицо без морщин, но не молодое — возраст здесь не в годах, а в глубине взгляда. Серые глаза холодные и острые. Она пристально на меня смотрит, а потом протягивает ко мне руку. Я подхожу, пожимаю длинные ледяные пальцы.

— Анна, — голос низкий, без вибраций.

— Добрый день.

— Добрый, добрый, — Владилен делает к нам шаг. — Мы ждали вас.

— Я вроде бы не опоздала, — выдавливаю из себя улыбку.

— Вы точно ко времени, — вмешивается Петр. — Ну что, присядем?

— Простите, дорогие, — Ираида бросает взгляд на мужчин, — Но мне хотелось бы поговорить с Анной наедине.

Петр моргает. Но не спорит.

— А как же… — начинает Владилен.

— Не беспокойтесь, — перебивает его Ираида, — Мы должны обсудить только тонкости ритуала. А «женская магия», — она выдает лучезарную улыбку, — Не для мужских ушей.

Владилен впивается в нее взглядом, но потом кивает, и они выходят.

— Ну вот и прекрасно, присядем? — Ираида указывает на диван, где в прошлый раз сидел Игорь.

Я иду и сажусь с одного края, она присаживается с другого — в пол-оборота ко мне.

Внезапно раздается громкий стук, и я чуть не подпрыгиваю.

— Это чай, — она придвигается ко мне и ласково касается моей руки. От чего я опять чуть было не подрыгиваю. Очень уж ее пальцы холодные!

В кабинет входит та самая горничная, толкая перед собой тележку с чайником и чашками.

Ираида разливает чай — по кабинету растекается запах ромашки и чабреца.

— Вы же такой напиток любите? — спрашивает она.

— Да, — я беру чашку и делаю глоток. — Откуда вы…?

— Чисто интуиция, никакой магии, — отмахивается она. — Хотя про магию нам сегодня поговорить и придется.

Я молчу. Жду. Она тоже несколько минут молчит. И наконец решается.

— Завтра ночью мы должны провести ритуал, — говорит она, откидываясь на спинку дивана. — Но сначала — подготовка. Весь день — строгий пост. Только вода, мед, травы. Никакого мяса. Никакого алкоголя. Никакого секса.

Я почти фыркаю. Секс? Да у меня его и так нет.

— Белое льняное платье, — продолжает она. — Найдется такое?

Я отрицательно мотаю головой.

— Не страшно, мы предоставим. Отправлю сегодня вечером.

Она окидывает меня взглядом. Словно снимает мерки.

— Украшения не надевайте. И не нужно парфюмерии, косметики. Только ваша кожа и лен.

— Зачем? — вырывается у меня.

Она несколько минут молчит.

— Понимаете… — наконец говорит она. — Источник не терпит масок. Он видит то, что скрыто под одеждой. Под словами. Под страхами.

— А что это за источник? — спрашиваю я. — Что мы будем делать? Как его… активировать?

— Это не ваша забота, — произносит мягко. — Моя. Я подготовлю пространство. Разложу символы. Зажгу огонь в нужный момент. От вас — только присутствие. И доверие.

— Доверие кому? Вам? Владилену? Но… — я замолкаю.

— Вы сомневаетесь, это нормально. Не нужно доверять нам. Нужно доверять себе.

Она садится прямо, внимательно вглядываясь куда-то внутрь меня.

— Дело в том, Анна, — ее голос становится тише, интонации почти убаюкивающие. — Что мне нужен был кто-то, чья энергетика дополняет мою. Как два крыла одной птицы. Я — левое. А вы — да, именно вы — правое. Без вас полет невозможен. Без меня — бессмысленен.

— А что будет… потом? — шепчу я, чувствуя как подпадаю под гипнотическое влияние ее серых холодных глаз

— Мир болен, Анна. Разве вы этого не видите? Люди теряют связь — с землей, с небом, друг с другом. Деньги, власть… Это не жизнь. Это сон наяву. А мы можем разбудить их.

Я сглатываю ком, который отчего-то образовался у меня в горле. Ее слова — такие простые и, казалось бы, тривиальные — что-то будят во мне.

— Сегодня я еду туда, — говорит она, вставая. — Готовить пространство. А вы… готовьте себя. Ночью Луна будет уже почти полная. Поговорите с нею. Задайте все вопросы, которые вас беспокоят. И постарайтесь услышать ответ.

Я киваю. Не потому, что верю. А потому что хочу верить.

Она встает. Я поднимаюсь следом.

— И еще одно, — произносит она. — Вы сможете воздержаться от любого общения до завтрашнего вечера? В том числе с вашим другом?

— Другом?

— Игорем Сергеевичем. Всего на сутки.

— Но… зачем? Почему?

— Чтобы вы могли услышать себя. Тогда… будет проще и легче.

Я минуту думаю. А потом соглашаюсь. Я итак особо ни с кем не общаюсь. А побыть на едине с самой собой — может быть и правильная идея.

Она благодарно улыбается, провожает меня к двери. И я, чувствуя себя как во сне, выхожу из кабинета.

Коридор, лестница, такси.

Я сажусь на заднее сиденье, закрываю глаза.

Мне страшно? Да. Но пути назад нет.

Глава 22

ИГОРЬ

Я иду по коридору, чувствуя себя полным идиотом. Черт, зачем я это сделал? Отправили бы курьера, а я сидел бы дома и лечил башку, в которую опять кто-то начал вбивать гвозди.

С другой стороны, тода бы я не увидел Анну, которая, судя по всему, ведет какую-то свою игру.

Она вышла из дома так, как будто это уже вошло в привычку. Как будто она тут — постоянный посетитель. Как будто все это устоялось, пока я думал, что мы строим что-то вместе. Пока я подписывал их чертов договор с ощущением, что наконец-то делаю что-то настоящее.

«Ты платишь — я работаю».

Ну да. Ну конечно. Это с самого начала был бизнес. А я не уследил за тем, что она подписалась работать не только на меня. А еще я похоже отучился следить за своими мыслями. Сколько можно о ней думать⁈

Так. Гостиная. Та самая, с мозаичным полом-мандалой. Владилен сидит в кресле у камина — камин не горит, сезон еще не тот. Он поднимает глаза. Взгляд спокойный, но в нем — вопрос.

— Игорь Сергеевич? — произносит он. — Это… неожиданно.

Я останавливаюсь посреди комнаты.

— Я… привез подписанный договор. Голос звучит глупо. Как у первокурсника на защите реферата.

Владилен медленно встает. Подходит. Берет папку из моих рук. Его пальцы — сухие, теплые — касаются моих. На мгновение задерживаются.

— Вы не должны были утруждаться, — говорит он. — Курьеры существуют не для красоты.

Я краснею. Чувствую, как жар поднимается от шеи к щекам. Проклятие. Мне двадцать пять, я управляю фондом (пусть и только что созданным), а веду себя как подросток, принесший учителю цветы на первое сентября.

— Я… хотел лично… — запинаюсь я. — Для меня это важно.

Он смотрит на меня. Долго. Потом улыбается — не насмешливо, а почти отечески.

— Это хорошо, — говорит он. — Рвение — редкость в наше время. Особенно у тех, кто вырос в комфорте.

Я растягиваю губы в ответной улыбке. Не знаю, что ответить. «Спасибо» звучит глупо. «Вы правы» — еще глупее. Молчу.

Он кладет папку на столик рядом с креслом. Садится обратно. Жестом приглашает меня сделать то же самое. Я опускаюсь в кресло напротив. Кожа холодная под ладонями.

— Кстати, — начинаю я, решив выплюнуть это сразу, — когда я подъезжал… я видел Анну. Она выходила отсюда.

Владилен не моргнув глазом смотрит на меня.

— Да. Я пригласил ее на личную консультацию.

— Я не знал, что у вас была назначена встреча.

— Не было, — спокойно отвечает он. — Я позвонил сегодня утром. Срочно.

— Понятно, но… — я пожимаю плечами, пытаясь выглядеть небрежным. — Мы вроде как команда. А я… не в курсе.

Владилен наклоняется вперед.

— Игорь Сергеевич, — говорит он мягко. — Анна работает с тонкими материями. Иногда клиенты просят личных консультаций. Это не имеет отношения к Фонду. Это… частное.

Он делает паузу. Смотрит на меня так, словно видит все: и похмелье, и глупое рвение привезти документы лично, и ревность — да, черт возьми, именно ревность — к ведьме с острым языком и плоской грудью.

— Вам не о чем беспокоиться. Анна — ваш человек. В рамках Фонда. Остальное… не ваше дело.

Напряжение не уходит.

— Но я вас понимаю, — заканчивает. — Первый большой шаг всегда пугает.

Думаю, что нужно что-то ответить. Только вот что? Что я ревную? Не люблю, когда меня держат в неведении? Особенно когда речь о проекте, от которого зависит мое будущее.

И тут дверь гостиной распахивается.

Девушка. Высокая, стройная, в простом платье. София. Дочь Владилена. Ее лицо — бледное, почти прозрачное, глаза большие, темные. Она замирает на пороге. Смотрит на меня. Потом на отца.

— Ой, простите… — говорит она. — Я не знала…

Владилен поворачивается к ней.

— Дочка? Ты что-то хотела?

— Нет, нет… — она запинается, краснеет. — Прости. Я не знала, что у тебя встреча.

Я встаю и делаю несколько шагов, протягивая руку.

— Здравствуйте, София. Мы с вами знакомились на вашем дне рождении. Меня зовут Игорь Антипов. Мы с вашим папой будем работать вместе в новом Фонде.

София смотрит на меня. Ее глаза расширяются. На мгновение — совсем короткое — в них мелькает страх. Настоящий, животный страх.

Я замираю. Что за черт?

Но она тут же берет себя в руки. Опускает глаза. Протягивает свою ладошку.

— Очень приятно.

— Мне тоже.

— Ну, не буду вам мешать.

Она разворачивается и выходит.

Я смотрю на Владилена.

— София застенчива. Особенно с незнакомыми людьми. Не принимайте близко к сердцу.

Я киваю. Но чувствую, как в голове, помимо молотка, все еще забивающего гвозди, появляются вопросы. Это не была застенчивость. Это был… страх.

— Ну что же, — Владилен поднимается. — Спасибо, что посетили меня лично. А теперь мне нужно закончить кое-какие дела… Личные…

— Связанные с Анной? — ляпаю я.

— Именно, — он улыбается. — Вы очень прозорливы, Игорь.

— Ну нет, — смеюсь я. — Скорее бестактен.

— Это ничего, — он подхватывает мой смех. — Все в порядке. По Фонду чуть позже мой помощник свяжется с вами. Завтра нужно будет провести общее совещание. Представить вас сотрудникам.

— Отлично, — я протягиваю руку, — Тогда до завтра?

— Я завтра занят, но послезавтра — я уже буду весь ваш.

— Договорились, — я поворачиваюсь и иду к выходу.

— Игорь! — окликает Владилен. — У меня просьба… Не беспокойте Анну сегодня и завтра, пожалуйста. Чтобы мы спокойно с нею сделали… наше частное дело.

— Без проблем! — отвечаю я излишне воодушевленно.

— Вот и прекрасно. Хорошего дня!

Я выхожу. Иду по дому. Во двор. Через ворота.

Сажусь в машину. Завожу мотор. Смотрю на особняк в зеркале заднего вида. Он стоит тихо, величественно. Но меня отчего-то передергивает.

Я смаргиваю, пытаясь прогнать странные ощущения.

Они сейчас вообще не к месту. Начинаются вполне себе большие дела. И мне пора рассказать обо всем отцу. Посмотрим, что он теперь скажет!

Глава 23

АННА

Квартира встречает меня тишиной, такой густой, что в ушах звенит.

В горле першит. В висках — тупая пульсация. Тик-так. Тик-так. Я прижимаю ладони к вискам и прохожу в гостиную.

Диван — мой остров посреди московского океана. Опускаюсь на него. Подтягиваю подушку и ложусь. Смотрю в потолок. Белый, с трещиной в углу, которую я давно собиралась замазать. Да все некогда. И наверное незачем.

Глаза закрываются сами. Тело тяжелеет. Сон накрывает мягко, как волна. Сначала — туман. Потом — свет. Я стою на хуторе. Лето. Жара. Песок под ногами пахнет разогретой землей. Крыльцо бабушкиного дома. И она там. Сидит на ступеньках, в ситцевом платье, седые косы туго скручены в узел на затылке. Лицо — морщинистое, но глаза — молодые. Зеленые, как мои. Только глубже. В них — целая степь.

— Бабуля, — шепчу я.

Она поворачивается. Улыбается.

— Внученька, — говорит она. — Ты пришла.

— Я не приходила. Я сплю.

Она смеется. Тихо, как шелест листьев под легким ветерком.

— Сон — тоже дорога. Только короче. А мне столько нужно тебе сказать. Слушай… — шепчет она, наклоняясь ко мне.

Но слова расплываются. Между нами встает что-то — прозрачное, но плотное, как стекло. Я вижу ее губы, вижу, как они шевелятся, но звука нет. Только шум — далекий, как из глубокого колодца.

— Бабуля! — кричу я. — Что ты говоришь? Я не слышу!

Она машет рукой. Лицо меняется. В глазах появляется тревога. Она тычет пальцем куда-то за мою спину. Я оборачиваюсь.

Темнота.

Не ночная, где есть свет звезд. А полная, абсолютная темнота. Она сгущается вокруг меня. Я пытаюсь крикнуть, но горло сжимается.

И я падаю.

Быстрее, быстрее, быстрее…

Сердце колотится где-то в горле. Хочу закричать — не могу. Хочу проснуться — не получается. И вдруг…

Дзынь-дзынь. Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь.

Звонок.

Резкий, настойчивый, реальный.

Я вздрагиваю. Открываю глаза. Потолок — мой. Трещина в углу — на месте. За окном — ночь. Сколько же часов я спала?

Дзынь-дзынь. Дзынь-дзынь.

Встаю. Ноги подкашиваются — слабость разлилась по телу, как вода по полу. Иду к двери. Шаг. Еще шаг. В ушах — вата. Голова кружится. Но я кое-как добираюсь до двери.

На лестничной площадке стоит мужчина. Высокий, худой, в темном пальто. Лицо — невыразительное, как у статиста в массовке. Глаза — серые, без эмоций. В руках — сверток, завернутый в белую бумагу, перевязанную шпагатом.

— Анна Александровна? — спрашивает он. Голос — ровный, без интонаций.

— Да.

Он протягивает сверток.

— От Ираиды Петровны.

— Спасибо, — выдавливаю я.

Он разворачивается и уходит. Без прощания. Без оглядки. Его шаги не слышны — будто он не идет по ступенькам, а скользит над ними. Я закрываю дверь. Перед глазами встает картинка из сна — я падаю в бездну, черную, страшную.

А может быть стоит отказаться пока не поздно? Зачем мне все это? Какой-то ритуал, какой-то источник. Какая-то Ираида… Да, моя жизнь простая. Но мне по большому счету всего хватает. А тут я ввязалась в какую-то странную историю, несмотря на то, что где-то внутри я чувствую «что-то не так».

Или это страх перед иррациональным?

Я иду на кухню. Разрезаю кухонным ножом веревки. Разворачиваю сверток. Сначала — платье. Белое. Прямой крой, длинные рукава, подол до щиколоток. Лен. Настоящий, грубоватый, с едва заметным блеском. Я прикладываю его к себе. Идеально.

Под платьем — мешочек. Завязан тонкой нитью. Открываю. Внутри — травы. Сухие, ароматные. Что-то — незнакомое, пряное, сладкое.

И записка: впополам свернутый белый лист. Разворачиваю. Почерк — тонкий, изящный.

«Дорогая Анна. Заварите сбор. Одна ложка на стакан кипятка. Настаивать десять минут. Выпейте сегодня одну чашку. А завтра — по чашке раз в два часа. И ничего не бойтесь. Все будет хорошо».

Я смотрю на записку, на травы, на платье.

Не бойтесь.

Передо мною пролетают последние дни — встреча Игорем, банкет, расклад, Ираида. Невообразимый вихрь событий, который несет меня уже против моей воли.

Как она там говорила — «мир полон боли, но мы можем ее облегчить».

Но мне то это все зачем?

И бабуля — бабуля как будто бы о чем-то предупреждала.

А с другой стороны, это и правда шанс, который возможно бывает раз в жизни.

Ладно. Есть еще завтра. А пока — заварю-ка я и правда этот сбор.

Ставлю чайник. Вода закипает, и я заливаю травки. Пар поднимается вверх — густой, ароматный.

Настаиваю ровно десять минут. И делаю первый глоток.

Горячо. Горько. Но не противно. Наоборот — по телу расходится тепло. Мышцы расслабляются. Дыхание выравнивается.

Я беру кружку и иду к окну.

Забираюсь на свой любимый подоконник. Москва расстилается внизу — огни, улицы, жизни.

Поднимаю глаза.

Луна.

Не полная еще — нет. Но почти. Серебряный диск с едва заметным темным пятном на краю. Она висит над крышами, холодная, прекрасная, безразличная к моим страхам.

Я смотрю на нее. Она смотрит на меня.

«Ну что же — завтра мы с тобой породнимся», — пролетает мысль. То ли моя, то ли ее.

Я прижимаю ладонь к стеклу. Холод проникает в кожу — приятный, освежающий.

— Бабуля, — шепчу я в темноту. — Надо ли мне бояться?

Луна не отвечает. Но ее свет становится ярче — на миг, всего на миг. Это похоже на знак, но только вот какой?…

Глава 24

ИГОРЬ

Дорога к отцу всегда кажется длиннее, чем есть на самом деле. Да и вялотекущая пробка понуждает к размышлениям.

Приходится крутить в голове фразы, которые он скажет. И придумывать ответы.

Хотя сегодня я еду не на «разбор полетов». И по-хорошему можно было бы расслабиться. Но увы — от привычки, въевшейся с детства так просто не избавиться.

Припарковав машину, я поднимаюсь в офис. В приемной — секретарь Наталья и бессменный помощник отца Василий Георгиевич. Они поднимают на меня глаза. И я вижу, как по лицу Василия скользит едва уловимая тень. Да, он меня всегда недолюбливал, считая избалованным мудаком, недостойным такого прекрасного папаши.

— Отец у себя? — бросаю резко.

— Да. Ждет вас.

Я захожу в кабинет.

Отец сидит за столом и что-то набирает в ноутбуке.

— Садись, — говорит он, не отрывая взгляда от экрана.

Я сажусь в кресло напротив.

Он дописывает, а потом наконец поднимает на меня глаза.

— Ну? — спрашивает он. — Что привело?

Я делаю паузу. Не для драмы. Для себя. Чтобы собрать слова в правильном порядке. Чтобы не выдать волнение.

— Я заключил сделку, — говорю я. — С Рустамовым.

Его брови чуть приподнимаются. На миллиметр. Но я замечаю. Это победа. Маленькая, но победа.

— И что за сделка?

Я запинаюсь. Так, это место, где можно споткнуться. «Эзотерический фонд»? «Исследование тонких материй»? Вряд ли отцу это понравится.

— Фонд развития новых технологий, — выдаю я. — Анализ рынков. Прогнозирование трендов.

Он молчит. Только глаза горят. И мне кажется, что его взгляд — рентген. От которого невозможно ничего скрыть.

— Как так быстро? — наконец спрашивает он. — Ты у меня был… — он задумывается, — Три дня назад. И тогда, насколько я понял, это была всего лишь идея. А сегодня у тебя уже контракт? Объясни мне, как это работает.

В горле сжимается ком — дает о себе знать старая боль, которая живет под ребрами с тех пор, как я понял: отец смотрит на меня не как на сына, а как на проект. Неудачный проект.

— К чему этот допрос? — спрашиваю я, слыша в собственном голосе обиженные нотки.

Вот блин, веду себя как дитя малое!

— Я не понимаю, — его тон становится мягче. — А когда я чего-то не понимаю, меня это беспокоит.

— Я получил приглашение на банкет, — зачем-то начинаю объяснять я, — И там у нас состоялась с ним встреча. Он знал кто я, чем раньше занимался. И про мои… неудачи. Тоже. Но его это не смутило. Он увидел во мне потенциал, в отличие от… — я замолкаю.

Он откидывается на спинку кресла. Складывает руки на животе. Потом вздыхает — коротко, устало.

— Прости меня, сын.

Я замираю. «Прости». «Сын».

Он почти никогда так не называет. Только в моменты слабости. Или перед ножом.

— Я тоже вижу в тебе потенциал, — продолжает он. — И это меня раздражает больше всего…

— Что во мне есть потенциал? — не выдерживаю и перебиваю я.

— Что ты не пользуешься тем, что в тебе есть! — рявкает он. — Я же видел, что для тебя бизнес — не серьезно. Игрушки. Вечеринки. Девчонки. Спорткары. Я видел, как ты тратишь время. И деньги. Мои деньги. И думал: когда же он повзрослеет?

Я молчу. Потому что он прав. Почти прав. Да, были вечеринки. Да, были девчонки. Но не потому что мне нравилось «играть». А потому что… потому что… да вот хрен знает почему…

— Я не думал, что у тебя получится добиться встречи с Рустамовым, а тем более о чем-то с ним договориться, — продолжает он. — Но я, похоже, был неправ.

— Неправ в чем? — спрашиваю я.

— Я бы не советовал с ним иметь дело.

— Почему?

— Что ты знаешь о Рустамове?

— Ну как… он очень богат и влиятелен. У него диверсифицированный бизнес. И он охотно вкладывается в стартапы, почему я…

— Почему ты и решил к нему зайти, — заканчивает за меня отец. — Все так. Но есть кое-что о чем знают очень и очень немногие. Последние несколько месяцев он отошел от дел. Передал операционное управление своим замам. А сам… — отец пожимает плечами. — По слухам, занимается чем-то странным.

— Уж не об эзотерике ли речь? — говорю я, чтобы дать понять, что и про это я в курсе.

— Да, но… — он щелкает пальцами, подбирая слова, — Рустамов всегда был склонен к эзотерике. Астрология. Нумерология. Это ни для кого не секрет. Только вот отказ от ведения всех дел плюс общение исключительно с его так называемом «магическим кругом» уже попахивает некоторым психическим нездоровьем.

Я вспоминаю Владилена — спокойного, уверенного. И наши с ним встречи. Вот уж кто не похож на сумасшедшего, так это Владилен Айнурович.

— То есть ты хочешь сказать, — начинаю я медленно, — что я заключил сделку, а ты теперь советуешь от всего отказаться? После того как у меня наконец-то что-то получилось?

— Я не говорю «отказывайся», — отвечает он тихо. — Я говорю «подумай». Подумай хорошенько, прежде чем подписывать что-то. А еще лучше — покажи мне документы. Я посмотрю. Посоветую.

— Ты думаешь, что я сам не справлюсь, — говорю я. — Ты хочешь меня контролировать.

— Нет! Совсем нет. Я… я беспокоюсь.

Я удивленно таращу глаза. Он? Беспокоится?

— Владилен Рустамов — влиятельный человек, Игорь, — говорит он наконец. — У него есть власть. И… странные наклонности. Все вместе это дурно пахнет.

— Странные наклонности?

— А разве верить в то, во что верит он не странно?

— Понятно. Я подумаю, — говорю я, поднимаясь.

Он сидит молча. Не пытается остановить. Не просит остаться.

Я иду к двери. У порога останавливаюсь.

— Пап, — говорю я, не оборачиваясь.

— Да?

— Мама… она верила в приметы. Помнишь? Ворона на подоконнике — к гостям. Разбитое зеркало — к несчастью. Ты всегда смеялся.

Он молчит.

— Но когда она умерла… ты неделю не выходил из кабинета. А потом приказал убрать все зеркала в доме. На месяц.

Я оборачиваюсь. В его глазах — боль. Старая, залеченная, но не исчезнувшая.

— Ты тоже веришь в свое, пап, — говорю я. — Просто называешь это иначе.

Глава 25

АННА

Сумерки ложатся на подоконник серой ватой. Я сижу на нем уже час — или два? Время расплылось, как чернила в воде.

Весь день я проваливалась в сон. Не засыпала — проваливалась. Как в яму без дна. Стоило закрыть глаза — и я уже падаю. Без снов. Без образов. Только темнота. Густая, вязкая, как смола. Я просыпалась от собственного дыхания — рваного, поверхностного — и снова пила отвар. И снова проваливалась. Три часа дня. Пять вечера. Семь. Время расплывалось, как чернила на мокрой бумаге. Я не ела. Не пила воды. Только этот отвар. Он и есть вода теперь. И еда. И воздух.

Я не понимаю, что со мною. Если это действие отвара — то почему вчера он меня взбодрил, а сегодня я от него засыпаю? Или это нервы? Я ведь так и не понимаю до конца, почему я на это все согласилась. Из любопытства? Из тщеславия? Или мне адреналина захотелось? Сунуть голову в пасть льва и подождать что будет?…

Внезапно я слышу звонок. Не в дверь. А где-то внутри меня. Как колокольчик на шее бродячей коровы. Я смотрю вниз. У подъезда паркуется машина — большой черный внедорожник.

Я не двигаюсь. Жду. Если это за мной — ну пусть поднимаются. У меня есть еще несколько минут перед… чем? Перед прыжком в бездну?

Дзынь-дзынь.

А вот теперь реально звонят.

Я поднимаю и иду открывать.

Петр.

Высокий, в темном пальто, застегнутом до подбородка. Лицо — маска. Ни улыбки, ни хмурости. Поверхность. Гладкая. Непроницаемая.

— Пора, — говорит он. Голос — ровный, без тени эмоции. Как метроном.

Я не спрашиваю «куда», «зачем», «почему сейчас». Я знаю. Луна. Полная. Или почти полная. Та самая, что вчера таращилась на меня с неба холодным серебряным глазом.

— Минута, — выдавливаю я.

Он молча стоит. Не входит. Ждет на лестничной площадке. Я закрываю дверь. Прислоняюсь лбом к холодному дереву. Дышу. Глубоко. Еще глубже. Но в груди — пустота. Словно легкие забиты ватой.

Снимаю джинсы. Свитер. Остаюсь в одном белье — обычном, белом, без кружев.

Беру платье. Лен шершавый под пальцами. Натягиваю через голову. Ткань обволакивает тело — не тепло, не холодно. Просто… присутствует. Как вторая кожа. Длинные рукава закрывают запястья. Подол — до щиколоток. Никаких разрезов. Никаких украшений. Только я и белая ткань между мной и миром.

Зеркало в прихожей показывает незнакомку. Рыжие волосы — распущены, путаются у висков. Зеленые глаза — огромные, темные. Лицо — бледное, почти прозрачное. Я не узнаю себя. Или… узнаю слишком хорошо. Это та Анна, которую бабушка видела во мне с детства. Не студентку, не гадалку на окраине, не «мелкую пигалицу» по выражению Игоря. А ведьму. Ту, кто слышит шепот ветра и видит нити, связывающие мир.

Открываю дверь.

Петр меня оглядывает. Его взгляд скользит по платью, по лицу, по рукам. Оценивает. Не как мужчина женщину — нет. Как мастер — инструмент. Проверяет остроту лезвия перед резом.

— Хорошо, — говорит он.

Я обуваюсь, накидываю пальто и выхожу.

Мы спускаемся по лестнице. Мои шаги глухие. Его — бесшумные. На улице — прохладно. Ветер треплет волосы. Небо разорвало тучи — и там, над крышами панельных домов, висит Она. Луна. Полная. Серебряная. Безупречная. Свет падает на асфальт, превращая лужи в зеркала. Я смотрю в одно — и вижу свое отражение: белое пятно с темным пятном вместо лица.

Петр открывает заднюю дверь. Я сажусь. Кожаные сиденья холодные. Пахнут новизной и чем-то химическим — дезинфекцией, наверное. Петр садится за руль. Не говорит ни слова. Заводит мотор. Машина плавно трогается.

Мы едем.

Сначала — город. Огни. Лица за окнами ресторанов. Люди с бокалами в руках, смеющиеся, целующиеся, спорящие. Обычная жизнь. Та, которую я знала. Которая теперь кажется сном. Потом — окраины. Заборы. Склады. Рекламные щиты. Потом — шоссе. Темная лента между полями. И тут меня накрывает.

Сон.

Не провал — падение. А именно сон. Тяжелый, как мешок с песком на груди. Я не сопротивляюсь. Не хочу. Голова падает на подголовник. Веки слипаются. Последнее, что вижу — луна в лобовом стекле, как маяк в океане тьмы.

Темнота.

Но не та, что днем. Эта — живая. В ней шевелятся тени. Они не имеют формы, но я чувствую их прикосновение — холодное, как паутина на лице. Где-то вдалеке — голос. Не слова. Звуки. Низкие. Вибрирующие. Как гул земли перед землетрясением. Я хочу закричать — но рот заполнен пеплом. Хочу проснуться — но сон крепче кандалов.

И тогда я вижу ее.

Бабушку.

Она машет мне рукой и я хочу побежать к ней, обнять…

И тут — рывок.

Машина сворачивает. Я вздрагиваю. Открываю глаза.

Лес.

Темный. Густой. Дорога — гравийная, узкая, едва заметная в свете фар. Ветки хлещут по бокам машины — царапают, как пальцы. Петр молчит. Его профиль — каменный. Руки на руле — спокойные. Уверенные.

А я…

Я не могу пошевелиться.

Не от страха. От чего-то другого. Как будто чужая воля накрыла мою, как одеяло. Я вижу руки — мои руки — лежат на коленях. Спокойные. Расслабленные. Но я не приказывала им так лежать. Я хочу сжать кулаки — не могу. Хочу открыть дверь и бежать — ноги как чужие. Даже дыхание не мое — ровное, глубокое, хотя внутри все кричит.

Впереди — свет.

Сначала — слабый, между стволов. Потом — ярче. И вот он. Дом.

Тот самый. С перекошенным крыльцом. С резными наличниками, облезшими до темной древесины. С пустыми окнами-глазницами. Только теперь он не спит. Он ждет. Я чувствую это кожей — давление в висках, мурашки по телу, холод в груди. Тот самый холод, что ударил меня при прикосновении к перилам.

Машина останавливается.

Петр выключает мотор. Тишина густая, настоящая. Ни сверчков, ни ветра, ни шелеста листьев.

— Выходи, — говорит Петр.

Его голос звучит иначе — ниже, глубже. И мне кажется, что говорит не он — а кто-то через него.

Я пытаюсь отвести взгляд от дверной ручки. Хочу остаться. Хочу закричать. Хочу разбить стекло кулаком и бежать, бежать, бежать — пока ноги не откажут.

Но мои пальцы сами открывают дверь.

Ноги сами собой становятся на землю.

Холодная. Сырая. Пахнет гниющей листвой и чем-то сладко-приторным.

Петр выходит. Обходит машину. Останавливается рядом. Не берет за руку. Не толкает. Стоит. Ждет.

Я поднимаю глаза.

И мне кажется, что дом смотрит на меня…

Глава 26

ИГОРЬ

Я захожу в свой кабинет, бросаю пиджак на спинку кресла, сажусь за стол.

Секретарша Юля заглядывает в дверь.

— Они уже в конференц-зале, Игорь Сергеевич. Ждут.

— Пусть подождут еще десять минут, — говорю я, не глядя на нее.

Она кивает и исчезает. Мне нужно немного подумать после вчерашнего: встречи с отцом, его слов про «странные наклонности» Владилена. Во мне как будто засела заноза. Маленькая, почти незаметная, но колючая. И чем ближе вечер, тем глубже она впивается.

Десять минут. Я смотрю в потолок. Белый, идеальный, с едва заметными светильниками, вшитыми в гипсокартон. Думаю об Анне. Владилен просил не беспокоить ее — «чтобы спокойно все сделали». Но что они делают? Почему она мне не сказала, что приезжала к Владилену на следующий день после банкета? Почему я узнал об этом случайно, увидев, как она садится в такси у его ворот?

Я сжимаю челюсти. Глупо. Это бизнес. Только бизнес. Она работает. Я плачу. Все просто.

Так? И хватит уже об этом думать!

Встаю. Поправляю манжеты. В окне отражение — глянцевый мальчик в костюме от бренда, название которого он даже не помнит. Белая рубашка, идеально выглаженная. Волосы уложены. Улыбка наготове — для клиентов, для сотрудников, для мира.

Иду в конференц-зал.

Они сидят за столом втроем. Трое из ларца…

Первый — астролог. Высокий, худой, с лицом, иссушенным, как пергамент. На нем пиджак, явно купленный лет двадцать назад — плечи обвисли, локти лоснятся. Руки лежат на столе. Дрожат. Не сильно, но заметно — кончики пальцев подрагивают, словно под ними бьется невидимый ток.

— Игорь Сергеевич, — говорит он, поднимаясь. Голос тонкий, срывающийся. — Очень приятно познакомиться.

Он протягивает руку. Я пожимаю. Его ладонь холодная, влажная. Дрожь передается мне — короткий, неприятный импульс.

— Садитесь, — говорю я, опускаясь во главе стола. — Рассказывайте, кто вы и чем будете заниматься в Фонде.

Второй — нумеролог. Полный, с круглым лицом и глазами… пустыми. Не тупыми. Не злыми. Пустыми. Как два стеклянных шарика, вставленных в лицо манекена. Он не улыбается. Не кивает. Смотрит сквозь меня.

— Я работаю с числами, — говорит он. Голос ровный, без интонаций. — Числа — это язык Вселенной. Они не лгут.

Третий — энергетик. Молодой, лет тридцати, в льняной рубашке с вышитым символом на груди. От него пахнет ладаном. Не слабо, не намеком — густо, приторно, как в церкви после службы. Он улыбается. Слишком широко. Слишком долго.

— Я чувствую потоки, — говорит он. — Вижу связи между людьми, местами, событиями. Могу определить благоприятный момент для любого решения.

Я сижу. Слушаю. Они говорят о «космических циклах», о «планетарных влияниях», о «тонких телах» и «энергетических узлах». Слова льются рекой — красивые, странные. Но за словами — ничего. Ни огня в глазах. Ни дрожи в голосе от пережитого откровения. Только текст. Выученный. Отработанный.

Они не верят в то, что говорят.

— Сколько вы работаете на Владилена Айнуровича? — спрашиваю я, прерывая поток.

Астролог сглатывает. Его кадык подпрыгивает, как поплавок на воде.

— Это… сложно сказать, — отвечает он.

— Почему сложно? Год? Два? Пять?

Нумеролог наконец шевелится. Его пустые глаза поворачиваются ко мне.

— Время — эфемерная категория, Игорь Сергеевич, — произносит он ровно. — Одна секунда может длиться целую жизнь. А целая жизнь — пролететь, как одна секунда.

Я смотрю на него. На остальных.

— Это ответ?

Энергетик улыбается шире. От ладана уже начинает першить в горле.

— Это истина, — говорит он. — Владилен Айнурович научил нас видеть за гранью времени.

Я откидываюсь на спинку кресла. Ощущение, что меня водят за нос, усиливается. Эти трое — не провидцы. Не мудрецы. Они — актеры. Причем плохие.

— Ладно, — говорю я. — Давайте конкретику. Что вы сделаете для Фонда в первые три месяца?

Они переглядываются. Астролог кашляет в кулак — рука дрожит сильнее.

— Мы… подготовим аналитические отчеты, — говорит он. — На основе астрологических карт ключевых дат.

— Каких дат?

— Дат принятия решений. Дат подписания контрактов. Дат выхода на рынок.

— И как вы определите, какие даты ключевые?

Он молчит. Нумеролог пялится в стол. Энергетик перебирает пальцами край рубашки — символ на груди морщится.

— Владилен Айнурович укажет, — наконец произносит астролог.

Я смеюсь.

— То есть вы будете ждать, когда вам скажут, что делать? А потом красиво оформите его указания в «астрологические отчеты»?

Никто не отвечает.

В кабинете становится тихо.

Я опять вспоминаю Анну. Ее руки, раскладывающие карты. Ее голос, когда она говорила о бабушке: «Она чувствовала. Понимала язык ветра». В ее глазах тогда был огонь. Настоящий. Не наигранный. Не купленный.

А эти трое… Марионетки.

— Ладно, — говорю я, вставая. — Встреча окончена.

— Но у нас еще много вопросов!

— Мы все обязательно обсудим на следующей встрече, — произношу спокойно.

— Когда?

— Секретарь пришлет вам уведомление. А сейчас прошу меня простить.

Они поднимаются и гуськом выходят из конференц-зала. Я стою еще пару минут, а потом иду в свой кабинет.

Неожиданно звонок. Внутренний номер. Ресепшн первого этажа.

— Да? — отвечаю я.

— Игорь Сергеевич, — голос секретаря. — Вас хочет видеть одна девушка.

«Анна»? — проносится мысль.

— Ее зовут София, — добавляет секретарь.

— София?

— Да. Говорит, что вы ее знаете. У нее какое-то срочное дело.

— Скажи ей, что я выйду через минуту.

Кладу трубку. Быстрым шагом выхожу из кабинета. Два пролета лестницы. И я вижу ее.

София стоит у стойки ресепшн. В элегантном сером пальто, с аккуратным пучком на голове. Но лицо бледное, а в глазах — тревога.

— Вы хотели меня видеть? — спрашиваю подходя ближе.

Она поворачивается.

— Игорь Сергеевич… — шепчет она. — Я должна вам кое-что рассказать. Боюсь, что вашей подруге Анне угрожает смертельная опасность…

Глава 27

АННА

Дверь открывается без скрипа. Дом ждал меня? И эта дверь никогда и не закрывалась — только притворялась, что закрыта? Чтобы… чтобы я почувствовала иллюзию выбора…

Я переступаю порог. Холод бьет в лицо — не уличный, не осенний. Другой. Глубинный. Тот, что живет в камне веками.

В прихожей — Владилен и Ираида.

Они стоят бок о бок, как два столба у входа в храм. Или в могилу. Владилен в темном бархатном жилете, руки сжаты в кулаки — на костяшках белые пятна от напряжения. Лицо — осунувшееся, под глазами тени. Ираида — в черном, до пят, платье. Ее волосы распущены — седые пряди смешались с черными, как лунный свет в ночном лесу. Она улыбается. Не губами. Глазами. И в этой улыбке — нет тепла. Только торжество.

— Ты готова! — говорит она. Не вопрос. Утверждение.

Я киваю. Не потому что готова. А потому что уже не могу сказать «нет». Слово застревает в горле — комок из страха и горечи. Отвар, который я пила весь день, теперь горчит во рту, как пепел. Я чувствую его вкус на языке — приторно-горький, с привкусом чего-то еще… металлического. Крови?

Ираида берет меня за руку.

Ее пальцы — ледяные. Не холодные. Ледяные. Словно под кожей у нее не кровь, а ртуть. Я вздрагиваю, но не отдергиваю руку. Не могу. Мои мышцы не слушаются.

— Пойдем, дитя, — шепчет она. — Время пришло.

Мы идем по коридору. Доски под ногами не скрипят. Словно дом проглотил звук. Стены — темные, обшитые досками, покрытыми слоем пыли и времени. На стенах — символы. Круги с точками посередине. Змеи, кусающие собственный хвост.

Мы останавливаемся у двери. Низкой, из грубого неотесанного дерева. На ней — железная задвижка, покрытая ржавчиной. Ираида отодвигает ее. Звук — короткий, скрежещущий.

— Спускайся, — говорит она. — Я за тобой.

Лестница крутая и сырая. Ступени — каменные, неровные. Я спускаюсь. Каждый шаг — тяжелее предыдущего. Воздух густеет. Пахнет сыростью, глиной, прелыми корнями.

Подвал.

Просторный. Высокий. Не подвал — пещера, вырытая под домом. Стены — не кирпич, не бетон. Земля. Глина. Корни деревьев пробиваются сквозь своды, как пальцы мертвеца, тянущиеся к свету. А свет есть.

Луна.

Полнолуние. Серебряный диск висит прямо над нами — его лучи пробиваются через узкие окна цоколя, зарешеченные железом. Свет падает на пол — не равномерно, а пятнами. И в центре этого света — стол.

Каменный. Грубый. Не отполированный. Скользкий от влаги. На нем — углубления. Не случайные. Вырезанные. В форме… в форме человеческого тела.

— Ложись, — говорит Ираида.

Я всматриваюсь в нее. Ее лицо — маска. Никаких эмоций. Только ожидание. За ее спиной — Владилен. А я и не слышала как он спускался за нами. Его плечи ссутулились. Все величие, вся уверенность, которую я видела на банкете — испарилась. Остался только мужчина. Сломленный. Пустой.

— Зачем? — выдавливаю я.

— Чтобы вернуть ее, — отвечает он тихо. Не глядя на меня. Глядя в пол.

— Кого?

— Ираида сказала… — Владилен поднимает на меня глаза. В них — не жадность. Не злоба. Отчаяние. Чистое, первобытное отчаяние. — Она сказала, что есть способ вернуть ее. Нужно только… договориться с теми, кто выше нас.

— О чем вы говорите? — шепчу я.

— Ты — потомственная ведьма, — встревает Ираида, подходя ближе. — Твоя кровь дорого стоит…

Она подталкивает меня к столу. Мои ноги подкашиваются. Я падаю на колени перед камнем. Холод пробирается сквозь ткань платья — легкую, белую, бесполезную. Я поднимаю глаза. Смотрю на луну в окне. Ее свет — яркий, безжалостный. Он не греет. Он обнажает.

— Ложись, — повторяет Ираида. — На спину. Руки вдоль тела. Закрой глаза.

Я не двигаюсь.

— Ты боишься? — смеется она. — Не бойся. Это не больно.

И тогда я чувствую.

Не мыслью. Не словами. Телом.

Холод в груди — тот самый, что ударил меня при прикосновении к перилам крыльца. Но теперь он не удар. Он — наводнение. Расходится по венам, по мышцам, по костям. И с этим холодом приходит понимание.

Сейчас я — просто сосуд.

Наполненный тем, что им нужно. Очищенный отваром, постом, страхом. Готовый… к чему???

Я вспоминаю расклад Таро у Владилена. Три карты: Сила. Повешенный. Башня. И перевернутая Королева Пентаклей. Тогда я сказала: «Идея-фикс. Женщина». Что за женщина? Кто? Как они хотят ее вернуть? Откуда?

— Отпустите меня, — хриплю я.

Ираида наклоняется.

— Ты прекрасна в этом платье, — шепчет она. — Белое. Как саван. Как первый снег. Как чистота перед жертвоприношением.

«Жертвоприношение⁈»

Ираида берет меня за плечи. Ее пальцы впиваются в плоть — не больно, но неотвратимо. Как корни дерева, вросшие в землю.

— Ложись, — говорит она в последний раз. — Ради высшего блага.

И я ложусь.

Не потому что хочу. Не потому, что верю. А потому что тело отказывается слушаться.

Отвар.

День сна без снов.

Лунный свет в окнах.

Все это — подготовка.

Не для ритуала. Для усыпления моей воли.

Я поворачиваю голову и вижу как Владилен поднимается по ступеням вверх, оставляя меня наедине с тем, что приготовила эта женщина в черном…

Глава 28

ИГОРЬ

Я беру Софию под руку и тащу на улицу. Мне почему-то кажется, что лучше поговорить не в офисе, а… ну например в моей машине.

Открываю пассажирскую дверь и усаживаю туда девушку. Сам сажусь за руль. Завожу мотор. Не чтобы куда поехать, а чтобы не мерзнуть. Да и звук мотора меня всегда успокаивал.

София сжимается на сиденье в комок. Руки обхватили колени. Пальцы — белые от напряжения.

— Рассказывай, — требую я.

Она вздыхает. Длинно. Глубоко. Набирается воздуха как перед прыжком в ледяную воду.

— Вы видели на банкете Ираиду?

— Да, конечно, но…

— Она всем говорит, что она — учитель. Что она «великая ведьма». Но это не так. Она… она паразит.

Слово висит между нами — тяжелое, ядовитое.

— Паразит? — тупо повторяю я.

— Она присосалась к отцу пять лет назад. На каком-то благотворительном вечере. Подошла, поговорила, потом напросилась на встречу, а потом…. потом как будто кто-то щелкнул переключателем у него в голове.

Я вспоминаю Владилена в его кабинете. Спокойного. Уверенного. Говорящего о «тонких материях» с такой убежденностью, словно это не эзотерика, а физика. Но что если это не убежденность, а одержимость?

— Она стала бывать у нас дома. Чтобы рекомендовать то, что «поможет настроиться на нужную волну», — продолжает София. — Сначала — мелочи. Нельзя есть мясо по вторникам. Нужно спать головой на север. Нельзя носить черное в полнолуние. Потом — серьезнее. Он начал увольнять людей, потому что «их энергетика мешает бизнесу». Отказался от сделки на огромную кучу денег — Ираида сказала, что там «неблагоприятная конфигурация». А потом… — она опускает глаза. — Потом она взялась за мою маму…

— В смысле?

Она сжимается еще сильнее.

— Мама… мама сразу была против. Говорила: «Дорогой, ты же взрослый мужчина. Перестань слушать эту шарлатанку». Но Ираида… Ираида не отступала. Она приходила домой. Сидела с нами за ужином. Смотрела на маму… как на добычу.

Голос Софии дрожит. Я кладу руку на руль. Пальцы немеют.

— Начались правила. Только для мамы. Нельзя выходить из дома после заката. Нельзя носить золотые украшения. Нельзя говорить громко. Каждый день — новое ограничение… Знаете, Ираида просто… просто высасывала из нее жизнь по кусочкам. А отец… отец встал на сторону этой ведьмы. Заставлял делать все, что та требовала.

— Какой кошмар, — вырывается у меня.

— Мама пыталась сопротивляться, но у нее ничего не получалось. Она стала похожа на тень. Ходила по дому как призрак. Глаза пустые. А еще я слышала как она плачет по ночам. Я пыталась… я тоже пыталась поговорить с папой… Но он… он сошел с ума.

София замолкает. Глотает слезы. Я жду.

— Год назад она ушла, — продолжает она. — Я догадывалась что она хочет это сделать. Но когда она заговорила со мной об этом, намекнула, я сказала что не могу бросить отца. Она не поняла, но приняла. И сбежала. Исчезла. Отец сходил с ума. Кричал, что она предала его. Предала семью. А Ираида… Ираида сказала: «Она вернется. Но только если ты докажешь свою любовь».

— Как доказать любовь?

— Жертвоприношением, — шепчет София.

— Это безумие, — вырывается из меня. — Абсолютное безумие. Никто не возвращает людей через жертвоприношения. Это…

— Да, — перебивает она. — Это безумие. Но именно сейчас это безумие и происходит. Прямо сейчас.

— Анна, — выдыхаю я.

— Да, Ираида хочет принести в жертву вашу Анну

— Мою Анну.

Слова сами ложатся на язык, врезаются в сознание. Она — гадалка. Она — пигалица с острым языком. Она — инструмент для доступа к Владилену. Но сейчас… сейчас она «моя Анна». И ее жизнь в опасности. Из-за меня. Потому что я привел ее к Владилену. Потому что я подписал этот чертов договор. Потому что я был слеп.

— Так. Слушай меня, — голос звучит на удивление твердо. — Ты едешь ко мне. Вот ключи, — вытаскиваю из кармана брелок, кладу ей в ладонь. — Квартира на Пятницкой, дом 17. Третий подъезд, седьмой этаж. Код от подъезда — 3472. Зайдешь, запрешься изнутри. Никому не открывай. Никому не звони. Только мне. Поняла?

— А вы?

— Я поеду туда. Остановлю их.

— Вы не можете… один… вы не справитесь!

— Давай без мелодрам, — говорю я, растягивая губы в улыбке. — Все будет хорошо.

— Но…

— Никаких «но». Марш ко мне домой. Я наберу, как только все исправлю.

Я перегибаюсь через нее и открываю пассажирскую дверь. Она смотрит на меня долгим взглядом, а потом выходит.

Ну что ж, супермен спешит на помощь?

Охренеть, конечно…

Глава 29

АННА

Холод камня впивается в спину сквозь тонкий лен. Не просто холод — ледяная пустота, которая впитывает тепло, как губка впитывает воду. Я лежу неподвижно. Не потому что хочу. Потому что не могу шевельнуть даже пальцем. Отвар. Проклятый отвар.

Лунный луч пробивается сквозь решетку окна цоколя. Серебряная полоса падает мне на грудь — прямо на то место, где бьется сердце. Свет не греет. Он высасывает. Я чувствую, как что-то внутри меня тянется к этому свету — не добровольно, а как паутинка, зацепившаяся за ветку. Невидимая нить. И ее кто-то медленно, методично, вытягивает из меня.

Ираида встает над столом. Ее черное платье колышется, хотя в подвале нет ветра. Она поднимает руки. Пальцы — длинные, костлявые — танцуют в лунном свете. И начинает петь.

Звуки не похожи на слова. Это скрежет камня о камень. Шипение змеи в сухой траве. Вой волка под полной луной. Звуки царапают кожу изнутри. Я чувствую, как они впиваются в виски, как иглы. Пульс учащается — стук-стук-стук — но с каждым ударом становится тише. Слабее. Сердце уходит куда-то глубоко, в подземелье моего собственного тела.

И тогда начинается.

Не боль. Хуже.

Чувствую, как что-то вытекает из меня. Не кровь — я бы это почувствовала. Что-то другое. Прозрачное. Горячее. Живое. Моя жизнь. Она уходит тонкой струйкой. Камень жадно пьет. Я слышу его — не ушами, а костями. Тихий гул нарастает. Дом просыпается. И он голодный.

Пальцы немеют первыми. Потом — ступни. Холод расползается по венам, как яд. В горле ком — не от страха. От пепла. От того, что я проглотила за день: отвар с привкусом металла, ложь Ираиды, собственную наивность.

«Мир болен, Анна. Мы можем разбудить их».

Дура. Я думала, речь о пробуждении людей. А они хотели разбудить это. То, что спит под домом. И для этого нужна жертва. Чистая. Потомственная. С кровью степи в жилах.

Ираида поет громче. Ее голос перестает быть человеческим. В нем появляется эхо — поют десятки голосов одновременно. Старые. Молодые. Мужские. Женские.

Я закрываю глаза.

И в темноте вижу бабушку.

Она сидит на крыльце хутора. Солнце садится над степью. Воздух пахнет полынью и чабрецом. Она поворачивается ко мне. Ее глаза — зеленые, как мои. Только глубже. В них — целая вечность.

«Внученька, — говорит она без слов. Только мыслью. — Слушай не сердце. Слушай тишину между ударами».

Тишина между ударами.

Я концентрируюсь. Сердце стучит — тук… пауза… тук… пауза… тук…

Между ударами — тишина. И в этой тишине — правда.

Правда в том, что я не сосуд.

Правда в том, что полынь не только защищает. Она очищает. Выжигает чужое.

Правда в том, что луна не враг. Она — зеркало. И в нем можно увидеть не только свое отражение, но и трещины в чужой маске.

Я открываю глаза.

Ираида склоняется надо мной. Ее лицо — в сантиметре от моего. Глаза — темные, бездонные. Но в них мелькает что-то. Не торжество. Страх. Маленький, спрятанный глубоко. Она боится. Боится, что я — не та жертва, на которую рассчитывала.

Ее губы шевелятся. Произносят последние фразы ритуала.

И в этот момент я чувствую.

Не волю. Не силу.

А запах.

Полынь.

Горькая, терпкая, родная. Она поднимается изнутри — из самой глубины. Из крови. Из памяти предков. Из степи, которая помнит каждый мой вдох.

Я не кричу. Выдыхаю.

И этот выдох пахнет полынью.

Ираида вздрагивает. Ее песня сбивается. На мгновение — всего на миг — голос теряет гармонию. И в этой дисгармонии — слабость.

Камень подо мной вздрагивает.

Не гул. Треск.

Тонкая паутинка трещин расцветает на поверхности алтаря — прямо под моей спиной.

Ираида хватает меня за плечи. Ее пальцы — ледяные кинжалы — впиваются в плоть.

— Не смей! — шипит она. Но в ее голосе — паника. — Ты должна подчиняться! Это твоя судьба!

— Моя судьба? — шепчу я.

— Да! Мир требует крови за каждую искру света! Я знаю! Я сама прошла через боль и страдания. И я смиренно принесла этому миру жертву — свою истинную любовь, свой истинный свет. И мир ответил мне — позволив по праву занять место среди тех, кто управляет безмозглыми баранами, называющими себя людьми. Но я хочу большего… Мне нужно получить твою силу. И я стану неукротима!

— Вы сумасшедшая! — мой голос крепчает.

— Да какая разница, что ты думаешь обо мне, моя милая, — шипит. — Я закончу начатое и стану тем, кем должна!

Я смотрю на нее. Прямо в эти серые глаза-пещеры. И вдруг вспоминаю одно слово. Слово, которому когда-то, совсем в раннем детстве, научила меня бабушка. Тайное. Странное. Слово, которое не имеет перевода. Слово-заклинание. Слово-щит.

Я открываю рот и произношу его.

Ираида отшатывается.

Ее лицо искажается. Не от боли. От ярости. От осознания, что план рушится. Что жертва сопротивляется.

Я выдыхаю, почувствовав надежду.

Но тут она нагибается к полу, а потом выпрямляется и поднимает руку.

В пальцах — нож. Обрядовый. Лезвие — черное, матовое, будто выкованное из тени.

— Тогда по-другому, — хрипит она.

И я вижу, как это лезвие приближается к моей шее…

Глава 30

ИГОРЬ

Машина летит по городу. Я вдавливаю педаль газа в пол. Потому что кажется, что времени совем не осталось.

У меня есть два варианта. Я их просчитал, пока слушал Софию, пока она говорила про «жертвоприношение», а я смотрел в ее перепуганные глаза.

Двадцать пять лет, золотой мальчик, который плохо справляется с бизнесом — у меня, честно говоря, немного рычагов.

Первый вариант: позвонить отцу. Попросить его людей — юристов, охрану, связи в нужных местах. Он решит. Он умеет решать. Именно так это будет выглядеть: он решит проблему, которую я создал. Я снова приду к нему с протянутой рукой и скажу — папа, я облажался, помоги.

И он поможет. Потому что все-таки я его сын, и, может быть, он меня любит — по-своему, по-антиповски, без лишних слов.

Но тогда — все. Фонд — отцовская история. Или никакой истории вообще. Я снова в клетке. Снова потребитель чужих решений.

Второй вариант: полиция. Позвонить и вызвать наряд. Пересказав историю Софии. О том как очень уважаемый и очень известный человек устраивает ритуалы и жертвоприношения. Интересно, если я им это все выдам — они наряд отправят в тот дом или вышлют смирительную бригаду ко мне?…

Я смотрю в ветровое стекло.

За ним — Москва. Вечерняя, огнистая, равнодушная.

«Ты не бизнесмен, Игорь. Ты — потребитель».

Наверное, так и есть. Наверное, отец больше никогда не даст мне денег, если я сейчас попрошу о помощи. Наверное, я окончательно останусь глупым золотым мальчиком.

Но черт возьми. Сейчас это похоже единственный шанс…

— Привет Алиса, — говорю я телефону. — Набери отца.

Пара гудков, и он снимает трубку.

— Алло?

— Пап, — выдыхаю я. — Мне нужна помощь. Очень.

Тишина на другом конце. Потом — щелчок зажигалки. Он закуривает. Всегда так делает, когда слушает серьезно.

— Говори.

— Владилен Рустамов. У него дом в лесу под Звенигородом. Там сейчас… один мой близкий человек. И ей грозит опасность…

Отец молчит. Минуту. Две. наконец произносит:

— Скинь координаты. Я отправлю людей. Моих. Не из охраны офиса — из тех, кто работает со мной давно. Они будут там раньше тебя.

— Спасибо.

— Игорь.

— Да?

— Не лезь один. Дождись их.

Я не отвечаю. Кладу трубку. Потому что обещать не могу.

Машина мчится сквозь ночь. Двадцать километров в час сверх лимита. Тридцать. Сорок. Фары выхватывают из темноты обочину — мелькают столбы, кусты, черные силуэты деревьев. Сердце колотится где-то в горле. Не от страха. От ярости. Чистой, первобытной, как у зверя, чьего детеныша тронули.

Я думаю об Анне. О ее зеленых глазах, которые смотрят на меня без восхищения, без страха, без расчета. Вижу, как она раскладывает карты у Владилена — пальцы тонкие, уверенные, знающие. Вижу, как она отстраняется, когда я наклоняюсь к ней на прощание — не от отвращения, а от осторожности. От уважения к себе.

А я?

Я привел ее к этому. Я — мальчик с идеальной улыбкой и пустой головой — притащил ее в пасть льва, потому что хотел понравиться миллиардеру. Потому что хотел доказать отцу, что я не неудачник. Потому что хотел почувствовать себя взрослым.

Дурак.

Идиот.

Фары выхватывают из темноты указатель: «58 км». Я торможу и пролетев еще несколько метров, сворачиваю на гравийную дорожку. В висках — пульс. Тук-тук-тук. Как метроном перед катастрофой.

И тут — свет.

Два черных внедорожника стоят у обочины. Двери открыты. Люди в темной одежде — не униформа, не костюмы. Просто одежда, которая не мешает двигаться. Лица — спокойные. Опытные. Те, кто знает, что такое страх, и научился с ним работать. Как они тут оказались раньше меня? Хотя какая разница.

Торможу, открываю окно.

— Игорь Сергеевич? — спрашивает один. Высокий, с шрамом над бровью.

— Да.

— Ваш отец предупредил. Дом впереди. Мы войдем первыми.

— Нет, — говорю я. — Я с вами.

Он прищуривается. Но не спорит. Видит: я не отступлю.

Мы идем к дому. Тихо. Бесшумно. Как тени. Дом стоит в лунном свете — старый, покосившийся. Но он не мертв. Он дышит. Я чувствую это кожей — давление в груди, мурашки по спине. Тот самый холод, о котором Анна говорила.

Дверь не заперта.

Мы врываемся внутрь.

В комнате — Владилен и Петр. Владилен стоит у стены, опустив голову. Его лицо — серое, осунувшееся. Не миллиардер. Не хозяин мира. Сломленный мужчина. Петр — напряженный, как пружина.

— Какого черта? — рычит он.

Охранники хватают их. Быстро. Профессионально. Владилен не сопротивляется — оседает на пол, закрыв лицо руками. Петр пытается вырваться. Но его быстро усмиряют. Заламывают руки за спину. Надевают наручники.

— Где она? — кричу я, хватая Владилена за воротник. — Где Анна?

Он поднимает на меня глаза. В них — не злоба. Не вызов. Пустота. Как у человека, который уже проиграл все.

— Внизу, — шепчет он. — В подвале. Но вы опоздали. Ритуал уже начался.

И тогда я слышу.

Пение.

Не мелодия. Скорее — вой. Низкий, вибрирующий, как гул земли перед землетрясением. Звуки царапают барабанные перепонки. В висках начинает пульсировать в такт этому пению. Тук-тук-тук. Как сердце, которое вот-вот остановится.

Я бегу.

К двери в углу коридора. Низкой, из грубого дерева. Железная задвижка отодвинута. Я рву дверь на себя.

Лестница.

Крутая. Сырая. Ступени — каменные, неровные. Я бегу вниз, не думая о том, что могу упасть. Не думая ни о чем. Только о ней.

Подвал.

Просторный. Высокий. В центре — стол. И на нем — она.

Анна.

Бледная. Неподвижная. В белом льняном платье, которое сейчас похоже на саван. Глаза закрыты. Лицо — прозрачное, как стекло.

Над ней — Ираида.

Ее губы шевелятся — издают те самые звуки, что я слышал наверху. В руке — нож, который она прижимает к шее Анны.

— Стой! — кричу я.

Ираида поворачивается.

— Не мешай, мальчик, — шипит она.

Я кидаюсь к столу, Ираида отступает и замахивается на меня ножом. Уворачиваюсь, а потом толкаю ее и она падает. Неуклюже. Нелепо. Ее голова ударяется о каменный стол, тело дергается и затихает на земляном полу.

Я наклоняюсь над столом.

Анна.

Прикладываю пальцы к ее шее — пульс слабый, но есть.

Я беру ее на руки — легкая, тонкая — и поднимаюсь по лестнице, держа ее как самую ценную вещь в мире.

На улице — холод. Ветер треплет волосы. Луна сверху — безучастная. Но ее свет уже не кажется угрозой. Просто свет. Как должно быть.

Я опускаюсь на колени на траву. Кладу Анну на землю. Снимаю пиджак. Накрываю ее.

Она открывает глаза и что-то шепчет. Едва слышно. Я наклоняюсь ближе.

— Игорь?

— Привет, ведьма.

Смотрит. Долго-долго. И я проваливаюсь в ее зеленые глазищи. Невозможные зеленые озера.

— Привет, индюк, — отвечает она.

Я хмыкаю, не понимая, но она улыбается — живой, яркой, прекрасной улыбкой.

— Ну и подписали мы контракты, да?

Я фыркаю, а потом киваю.

Глава 31

АННА

Трава под спиной колючая, влажная от ночной росы. Звезды над головой — не точки, а дыры в черной ткани, сквозь которые сочится свет из другого мира.

Я лежу и смотрю в эту бездну. Дышу. Медленно. Глубоко. Каждый вдох — как первый. Словно до этого я дышала чужим воздухом, а теперь вернулась к своему.

Игорь склоняется надо мной. Его лицо — маска. Перекошено страхом, но в глазах — огонь. Не глянец, не ирония, а живое, дрожащее пламя.

— Что… случилось? — шепчу я. Голос срывается — горло пересохло.

Он морщится, а потом пытается улыбнуться. Получается не очень.

— Ты чуть не стала жертвой какой-то сумасшедшей тетки, — выдыхает он. — Она держала нож у твоей шеи. А ты… ты лежала. Как мертвая.

Я касаюсь груди. Пальцы дрожат — тонкие, бледные в лунном свете. Холод еще там. Глубоко под ребрами. Но слабее. Не ледяной удар, а лишь тень. Отголосок. Как след от укуса змеи после того, как яд вышел из крови.

— Она ушла, — говорю я. Не вопрос. Утверждение.

Игорь отрицательно качает головой.

— Не, она там, — тычет пальцем куда-то в сторону.

— Ты не понял… Ираида. Она… была у меня внутри. А теперь… ушла.

Он смотрит на меня так, будто я сошла с ума. Может, и сошла. Но это безумие — мое. Настоящее. Не навязанное отваром с привкусом металла и лживыми обещаниями «высшего блага».

Я пытаюсь сесть. Мышцы не слушаются — ватные, чужие. Игорь подхватывает меня. Его руки теплые. Нежные. Я лежу в его объятиях и потихоньку начинаю согреваться.

— Не торопись, — говорит он. — Тебе нужно отдохнуть.

Я закрываю глаза. Веки тяжелые, как мокрое сукно. В голове — картинки. Обрывки. Ираида над каменным столом. Ее пальцы — ледяные кинжалы. Нож с черным лезвием. И запах… запах полыни, поднявшийся изнутри, когда я выдохнула свое «слово».

— Ты спас меня, — шепчу я.

Игорь отводит взгляд. Поднимает лицо к небу. К луне — полной, холодной, безжалостной.

— Не я. Ты сама себя спасла. Я просто… вовремя вломился.

— Ты мог не приехать.

— София предупредила.

— София?

— Дочь Владилена. Она пришла ко мне в офис. Сказала, что Ираида… что эта женщина убьет тебя. Потому что ты — ключ. Ираида так сказала Владилену. А он… он готов был на все. Даже на это.

— Где они сейчас?

— Мои люди… Ну вернее люди отца… Они помогли мне. Ираида упала. Ударилась головой о камень. Но уже пришла в сознание. Они ее связали. Владилен с нею. А третий…

— Петр.

— Хрен знает, наверное, да. Я в суматохе не понял. В общем — он сбежал.

— Мне нужно встать, — говорю я.

— Анна…

— Мне нужно встать. Сейчас.

Игорь сжимает губы. Я уже готова начать спорит, но он резко выдыхает… и подставляет плечо. Я опираюсь на него. Ноги подкашиваются — слабость разлилась по телу, как вода по полу. Но я стою. Сама. На своих ногах.

Ветер треплет волосы. Распущенные, спутанные. Я глубоко вдыхаю. Воздух свежий и вкусный. Ночь бодрит и дает мне силы.

— Почему ты приехал? — спрашиваю я тихо.

Он молчит.

— Потому что ты — не инструмент, — наконец произносит он. — Не «моя гадалка». Не пешка в чужой игре. Ты… ты… Анна.

Слова простые. Обычные. Но от них в груди что-то оттаивает. Что-то замерзшее еще до Москвы, еще до общаги, еще до Виталика с его «принципом».

Я поворачиваюсь к нему. В лунном свете его лицо — не глянцевая картинка. Тени под глазами. Морщинка между бровей. Щетина на подбородке. Настоящий. Живой.

— Спасибо, — говорю я.

Он усмехается — криво, безрадостно.

— Не благодари. Я привел тебя к этому. Моей жадностью. Моим желанием понравиться Владилену. Моей…

— Ты не знал, — перебиваю я. — Когда узнал — приехал.

Он вздрагивает. А потом кивает — коротко, резко. Отсекает что-то внутри себя.

— Больше никогда, — говорит он. — Никогда я не буду слепым.

Я поднимаю лицо к небу. Луна смотрит сверху — холодная, безучастная.

— Отвези меня домой, — прошу я.

— Пойдем, — он берет меня за руку.

Его ладонь — теплая, сухая. И в этом прикосновении — нет власти. Нет обладания. Только опора. Только «я рядом».

Мы идем к машине. Садимся. Игорь заводит мотор. Машина плавно трогается. Лес остается позади. Москва — впереди.

Конечно, еще со многим надо разобраться. Но сейчас я не хочу ни о чем думать.

Я живая.

И я… как давно этого не было…

Я что-то чувствую…

Глава 32

ИГОРЬ

Я сажусь за руль. Несколько минут и вот мы уже на шоссе.

Руки дрожат от адреналина, который еще не выветрился из крови. Бросаю взгляд на Анну. Она смотрит в окно. Лицо бледное, почти прозрачное в свете фар встречных машин. Белое платье — льняное, простое — кажется чужим на ее теле. Как оболочка, из которой она только что вырвалась.

— Куда? — спрашиваю.

Она молчит. Долго. Минуту, две, десять…

Я не тороплю.

— Домой, — наконец говорит она.

Тихо. Без убежденности.

— Ты уверена?

Она поворачивается ко мне. Зеленые глаза — огромные, темные от усталости.

— А куда еще?

Я не отвечаю. Просто еду. По шоссе, мимо спящих полей, мимо редких огней деревень. Москва приближается — вывески заправок, фонари, плотный поток машин. Мы въезжаем в город. Ночной. Живой. Люди спешат домой, на свидания, в бары. Обычная жизнь. Та, из которой ее чуть не вырвали навсегда.

Я еду все дальше и дальше — в сторону центра.

— Мы проехали поворот, — замечает она.

— Я знаю.

— Куда мы едем?

— Ко мне.

Она хмурится.

— Игорь…

— Ты не поедешь к себе сегодня, — говорю я ровно. — Тебе нельзя быть одной. Не сегодня.

Она молчит. Опускает взгляд на свои руки — тонкие, с короткими ногтями. Пальцы слегка подрагивают.

— Не бойся, — говорю я.

— Вот еще, — она приподнимает уголки губ. Слабо, почти незаметно. Но это улыбка. Живая. Настоящая.

Я подъезжаю к дому. Паркуюсь в подземном гараже. Выключаю мотор. Тишина накрывает нас — густая, почти физическая. Я выхожу, обхожу машину, открываю ей дверь. Протягиваю руку. Она берет ее. Ее ладонь холодная. Дрожит.

Мы поднимаемся в лифте. Зеркала отражают нас — ее в белом, меня в помятом костюме. Я выгляжу как после боя. Она — как после смерти. Но мы живы. Оба.

Квартира встречает нас тишиной. Я включаю свет — мягкий, приглушенный. И вижу ее.

София.

Лежит на диване, свернувшись калачиком. Подушка под щекой. Глаза закрыты — спит. Я осторожно подхожу, накрываю пледом. Она вздрагивает, открывает глаза.

— Игорь… — шепчет она. — Ты вернулся…

— Да. Все хорошо.

— А Анна?

— Здесь.

София поворачивает голову. Смотрит на Анну. Их взгляды встречаются.

Долго, без слов.

Потом София снова закрывает глаза. Ей тоже нужно отдохнуть. Ей тоже пришлось пройти через… свое.

— Ванная там, — говорю я Анне. — Чистые полотенца в шкафчике.

Она разворачивается и идет. Шаги глухие. Белое платье колышется, как призрак. Со щелчком закрывается дверь ванной.

Я снимаю пиджак. Развязываю галстук — его я вообще не помню, когда завязывал. Расстегиваю верхние пуговицы рубашки. В горле першит. В висках стучит — не больно, но настойчиво. Тук-тук-тук. Как метроном, отсчитывающий время после катастрофы.

Прохожу в спальню. Открываю шкаф. Достаю футболку — любимую, мягкую. И спортивные шорты — хлопковые, чуть потертые. Конечно, все будет ей велико. Но это лучше, чем это белое платье, которое пахнет смертью.

Стучу в дверь ванной.

— Анна?

— Да?

— Я принес тебе вещи. Футболку и шорты.

Тишина. Потом — щелчок замка.

Она открывает дверь. Не полностью — на ширину ладони. Пар клубится за ее спиной. Волосы мокрые, прилипли к щекам. Лицо — чистое. Без макияжа. Без маски. Анна. Настоящая.

— Спасибо, — говорит она.

Я протягиваю шмотки. Наши пальцы соприкасаются.

И в этот момент мир сжимается до этой точки. До прикосновения кожи к коже. Ее пальцы — теплые теперь, влажные от пара. Мои — дрожащие. Я как будто чувствую каждый миллиметр ее кожи. Каждую морщинку на подушечках пальцев.

И не могу разорвать это прикосновение.

Она не отстраняется.

Я делаю шаг вперед. Она отступает — не от страха, от неожиданности. Я захожу в ванную. Закрываю дверь за собой. Пар обволакивает нас — густой, белый. Воздух горячий. Влажный. Мы стоим близко. Очень близко. Я вижу капли воды на ее ресницах. Вижу, как дрожат ее губы — не от холода. От чего-то другого.

— Игорь… — шепчет она.

Я не отвечаю. Наклоняюсь. Целую ее в уголок губ.

Аккуратно. Нежно. Не требуя. Не беря. Прикасаясь. Ее губы мягкие. Теплые. Пахнут моим шампунем. Тем что стоит у меня в душе. Привычный запах. Но на ней — как откровение.

Ее рука поднимается — медленно, неуверенно — и касается моей щеки. Пальцы скользят по коже. Легкие. Как паутинка.

Я отстраняюсь.

В ее глазах — не страх. Не отвращение. Что-то хрупкое. Новое. То, чего я еще не умею называть.

— Прости, — говорю я. Голос срывается.

— За что?

— За… это.

Она усмехается — слабо, но искренне.

— Ты целовал меня в уголок губ. Не в саму губу. Это почти невинно.

— Почти?

— Почти.

Мы смотрим друг на друга. И оба краснеем. Как подростки. Как люди, которые впервые за долгое время почувствовали что-то настоящее. Без игры. Без масок. Без расчета.

— Я выйду, — говорю я.

— Да.

Я поворачиваюсь к двери. Рука тянется к ручке. Но я останавливаюсь.

— Анна.

— Да?

— Ты… останешься? На ночь. Здесь.

Она молчит секунду.

— Хорошо.

Я выхожу. Закрываю дверь. Стою в коридоре. Сердце колотится — не от адреналина. От чего-то другого. От чего-то, что я давно забыл.

Или никогда не знал.

Глава 33

АННА

Вода обжигает кожу. Горячая. Очень горячая. Но мне нужно это ощущение — резкое, почти болезненное. Нужно стереть с себя запах подвала: глины, прелых корней, лунного света, который высасывал из меня жизнь. Нужно смыть невидимые следы чужой воли, впившейся в кожу, как паутина.

Я стою под струей и думаю: как я дошла до жизни такой?

Все было так очевидно. С самого начала.

Владилен с его мозаичным полом-мандалой — контролирующий эзотерик, а не искатель истины.

Ираида с ледяными пальцами и голосом, который не пел, а впивался в виски, как иглы.

Дом в лесу, от которого мурашки бежали по спине еще до того, как я коснулась перил.

Отвар с привкусом металла.

Сон без снов.

Лунный свет, превращающий лужи в зеркала с моим искаженным отражением.

Я чувствовала. Каждой клеткой. Каждым волоском на руках. Полынь во мне просыпалась — горькая, терпкая, предупреждающая. Бабушка говорила: «Когда полынь шевелится под кожей — беги. Не думай. Беги».

А я не побежала.

Я пошла туда. Сама. На своих ногах. Потому что захотела верить в красивую ложь.

«Ты — не гадалка на окраине. Ты — часть чего-то большего. Ты можешь спасти этот мир!».

Ну пипец же дура, господи боже мой. Клиническая идиотка. А еще ведьмой себя считала.

«Место тебе не в магическом салоне с колодой карт, а на рынке Ростова за прилавком!».

Мысль такая дурацкая, что вместо того, чтобы заплакать, я начинаю хихикать.

А может быть это просто истерика?

Я выключаю воду. Тишина накрывает, как одеяло. Капли стекают с волос, с плеч, с кончиков пальцев. Я беру полотенце — мягкое, пушистое, пахнущее лавандой. Вытираюсь медленно.

Каждый сантиметр кожи — мой. Только мой. Никаких чужих нитей. Никаких невидимых паутин. Все это воспаленный бред — мой или Ираиды.

Вот кто уж точно ведьма. Только в плохом смысле этого слова.

Заворачиваюсь в полотенце. В зеркале отражение. Лицо бледное, но глаза — живые. Зеленые.

На полочке лежат вещи, которые Игорь принес: футболка, шорты. Мягкие, уютные. Пахнут им — не одеколоном, не дорогим стиральным порошком, а — им. Теплом. Человечностью.

Натягиваю футболку. Она велика — рукава закрывают локти, подол спускается до середины бедра. Но в этой чужой ткани — нежность. Словно меня обняли и не отпускают.

Сушу волосы феном. Горячий воздух гонит остатки холода из-под кожи. Рыжие пряди пушатся, как всегда после воды. Я не расчесываю их — взъерошиваю пальцами. Пусть будут дикими. Как степь.

Выхожу из ванной.

София сидит на диване. Колени подтянуты к подбородку. Она маленькая. Хрупкая. Как птица после бури. А глаза — огромные, темные. Но страха в них уже нет. Только усталость.

Игорь стоит у плиты. Он тоже переоделся — джинсы, лонгслив. Рукава закатаны до локтей. Волосы растрепаны. Да и немудрено — он то и дело проводит по ним рукой.

Он не замечает меня. Смотрит в окно — на московскую ночь за стеклом. Его плечи напряжены. Как будто несет на них весь этот день.

— Что показывают? — спрашиваю я.

Он вздрагивает, оборачивается.

— А? Ааааааа. За окном… Смешно.

— Кажется, не очень, — я пожимаю плечами.

— Хочешь кофе? Или чай? Есть травяной. Ромашка с мятой.

— Нет уж, — вырывается из меня. — Травы я точно пить не буду! А вот… Если есть что-то пожевать… Я бы пожевала. Сутки не ела.

Он открывает холодильник. Достает сыр, масло, пару каких-то нарезок, помидоры, листовой салат, маринованные огурцы и несколько разных соусов.

Распахивает дверцы шкафа и добывает оттуда белый батон. Режет хлеб широкими ломтями.

Намазывает масло — щедро, почти по-детски.

Укладывает начинку слоями: сыр, ветчина, маринованный огурец, листья салата, сдабривая все это соусами…

В общем, получается не бутерброды, а прямо-таки монументы. Большие, сочные, настоящие.

Мы садимся за кухонный стол. Тихая, молчаливая компания странных людей.

Едим.

Хрустит огурец. Тает во рту масло с сыром. Чуть пощипывает горчица.

Я ем медленно. Каждый кусочек — как впервые. Потому что после смерти вкус становится другим. Острее. Глубже. Ценнее.

София ест маленькими кусочками. Как птичка. Но ест. Это хорошо.

Игорь смотрит в тарелку. Его челюсть напряжена. И я буквально каждой клеточкой чувствую, что с ним. Вижу, как он собирается с духом, чтобы сказать: «Это моя вина». Чтобы взять на себя все — мою глупость, свою наивность, безумие Владилена.

И я не хочу, чтобы он винил себя.

Он не виноват. Он хотел… доказать отцу, что чего-то стоит. Хотел вырваться из золотой клетки. Хотел стать кем-то. Это не преступление. Это — человеческое. И в этом его сила, а не слабость.

Я вспоминаю поцелуй в ванной. Его губы — осторожные, почти невесомые. В уголок рта. Не требование. Подарок. И в этом прикосновении было что-то большее, чем страсть. Что-то настоящее. То, чего я не ждала. То, чего боялась.

Потому что настоящее — опасно. Оно не прячется за колкостями. Не маскируется под «мелкую пигалицу». Оно есть. Голое. Уязвимое.

Игорь поднимает на меня глаза. Молчит. И кивает — коротко, почти незаметно. Словно прочитал мои мысли и понял: я не виню его. И он не должен винить себя.

В этот момент звонит его телефон.

Он вздыхает, достает из кармана. Его брови сходятся.

— Отец, — говорит он.

Берет трубку. Прижимает к уху.

— Да… — слушает. — Понял… — еще пауза. — Хорошо.

Кладет телефон на стол. Смотрит на нас — на меня, на Софию.

— Владилен у него, — произносит он тихо. — Просит приехать. Говорит — нужно поговорить.

София замирает.

Я протягиваю руку и кладу поверх ее ладошки.

— Мы вместе, — говорю я. — Все трое.

Игорь встает. А потом оглядывает меня и фыркает.

Я бросаю взгляд в зеркало.

Мда…

Думаю, что господин Сергей Николаевич Антипов очень удивится, когда увидит, что его сын рисковал жизнью ради вот этой «мелкой пигалицы» в больших мужских футболке и шортах…

Глава 34

ИГОРЬ

Машина плавно скользит по ночным улицам. Анна рядом — молчит.

Сзади — София. Сидит очень прямо. И тоже молчит.

— Мы почти приехали, — говорю я тихо.

Квартира отца — на последнем этаже старого пятиэтажного дома в переулках Бульварного кольца. Ухоженный двор, деревья, фонари у дорожек, тишина, которую не нарушает даже городской гул. Сюда мы переехали после смерти мамы.

Он сказал: «Не могу жить там, где каждая вещь помнит ее голос».

Я тогда не понял. Теперь — понимаю.

Нажимаю кнопку на брелоке, шлагбаум поднимается и я, проехав еще несколько метров, паркуюсь у подъезда. Выхожу первым. Открываю дверь Анне. Протягиваю руку. Она замирает на секунду — решает, можно ли доверять этому жесту.

И кладет свою ладонь в мою.

Помогаю выйти. Она чуть спотыкается, и я подхватываю ее под локоть. Не как добычу. Не как трофей. Просто — чтобы не упала.

София выходит сама.

В подъезде — тепло. Запах воска и старого дерева. Поднимаемся на лифте. Дверь в квартиру не заперта. Заходим.

Отец ждет в гостиной. Сидит в кресле. В руках — бокал виски. Не пьет. Держит.

И Владилен. На диване. Сгорбленный. Взгляд устремлен в пол. На нем тот же бархатный жилет, но теперь он выглядит не как одежда миллиардера, а как мешковина на сломленном человеке. Лицо — серое. Глаза запавшие. Не шевелится. Кажется, что его тело осталось здесь, а душа осталась там — в том подвале.

— Папа! — София делает несколько шагов вперед и замирает.

Владилен поднимает глаза. Медленно встает. Делает шаг к ней — неуверенно, как старик. Руки тянутся вперед. Губы шевелятся — без звука.

— Соня… — наконец выдавливает он.

Она отшатывается. Не кричит. Не бежит. Лишь отступает на шаг.

Владилен замирает.

Его руки падают.

Он смотрит на нее — долго. Потом медленно опускается обратно на диван. Не садится — оседает. Как мешок с песком. Его плечи ссутуливаются. Голова падает на грудь.

Он опустошен.

Не разбит. Не сломан. Опустошен. Как колодец, из которого вычерпали всю воду.

Я подхожу к отцу. Анна за мной — тихо, как тень.

— Что случилось? — спрашиваю я.

Отец ставит бокал на столик.

— Мне позвонили час назад, — говорит он тихо. — Петр сбежал. Успел выскользнуть, пока ребята занимались Ираидой. Ловят сейчас. Но… — он делает паузу, — Ираида очнулась. Говорит бессвязно. Мы отправили ее в клинику. Не обычную. Ту, где работают с… особыми случаями.

Я не спрашиваю подробностей. Не хочу знать.

— Владилен попросил привезти его сюда, — продолжает отец. — Сказал: «Мне нужно поговорить с Сергеем. И с его сыном». Я согласился.

Перевожу взгляд. Владилен поднимает голову.

— Я думал… — его голос срывается. Он кашляет, сглатывает. — Я думал… Анна поможет вернуть Лену.

Никто не спрашивает: «Кто такая Лена?»

Мы все знаем.

— Ираида говорила… Говорила, что есть способ… Лена ушла от меня. Год назад. А я… я не могу без нее.

Он обводит нас взглядом. В глазах — не оправдание. Отчаяние.

— Я любил ее. Люблю. И когда Ираида сказала, что можно вернуть… я поверил. Как дурак. Как слепой. Я подписал бы контракт с дьяволом…

Он замолкает. Слова повисают в воздухе — как черный густой дым.

Неожиданно отец встает. Подходит к дивану.

— Если бы был шанс вернуть мою жену… — голос ровный, тяжелый, — я бы… тоже… не спросил цену.

Владилен поднимает голову.

— Сергей, — говорит он почти себе. — Как ты… как ты живешь с этим?

Отец не отводит взгляда.

— Работаю, — отвечает он наконец. — Строю. Требую… Это неправильный способ. Но другого я не нашел.

Владилен медленно кивает. В этом кивке — не согласие. Узнавание.

— Я искал другой, — говорит он. — Думал, что деньги купят что угодно. Нужный человек, нужный ритуал, нужные слова. — Его голос ломается. — Купил только это.

Он обводит взглядом комнату — и жест получается такой отчаянный, что у меня что-то сжимается в груди.

Я смотрю на отца. На Владилена. Два сильных человека, которые потеряли одно и то же — и пошли в разные стороны. Один закрылся. Другой сломался. И оба — проиграли.

«Ты бы как поступил?» — спрашивает что-то внутри.

Я не знаю ответа.

Поворачиваюсь к Анне. Худенькая взъерошенная фигурка в шортах, футболке и пальто. Это было бы комично, если бы не было так страшно.

Она молчит. Переводит взгляд с Владилена на отца. А потом делает шаг вперед.

— Вы потеряли жену, — говорит Анна, обращаясь к отцу. — Это больно. Это навсегда. Но вы… — она вытягивает руку и тыкает пальцем в Владилена. — У вас же есть еще шанс. Ну или… был… Только вы… не воспользовались. Придумав себе какую-то чертовщину вместо того, чтобы просто… попробовать ее вернуть.

Владилен поджимает губы.

— А еще, — продолжает Анна. — У вас обоих есть дети!

Владилен вздрагивает.

Отец замирает.

Анна переводит взгляд на Софию.

— Она боится вас, Владилен Айнурович, — произносит печально. — Не потому что вы плохой отец. А потому что вы позволили другому человеку встать между вами. Но разве вы не видите, что она любит вас. По-настоящему любит.

Анна поворачивается к моему отцу.

— А вы… вы думали, что воспитываете его, делаете «настоящим мужчиной». А на самом деле — отгородили. Не от боли. От себя.

Отец хмурится. Но молчит.

Анна еще раз обводит взглядом всех нас. Подходит к Софии. Берет ее за руку — осторожно, как хрупкий цветок.

— Поговори с ним, — шепчет она. — Я знаю… может быть это глупо, но я знаю и чувствую как глубока его любовь к тебе. Поговори… Может быть не сейчас, не сегодня. Когда сможешь. Дай ему шанс. Он уже наказан. Больше, чем любой суд мог бы придумать.

София вглядывается в Анну, в отца. Ее губы дрожат. А потом она бросается к Владилену и прижимает его голову к своей груди. И я вижу как его плечи вздрагивают от еле сдерживаемых рыданий.

Анна поворачивается ко мне.

— Я устала, Игорь, — говорит она. — Очень устала.

Я подхожу. Беру ее за плечи. Ее бьет дрожь…

«Бедная моя девочка».

— Пойдем, — беру за руку.

— Игорь! — голос отца.

Я оборачиваюсь.

— Приходите ко мне завтра. Когда будет удобно. Хорошо?

— Конечно, пап.

Он делает несколько шагов. И обнимает меня. Впервые за годы.

Владилен прижимается к дочери не открывая глаз. София смотрит на нас — и в ее взгляде уже нет страха. Только усталость. И, может быть, надежда.

Мы выходим на улицу.

Ночь. Звезды. Луна — уже не полная, край чуть подточен. Она тоже потеряла часть себя этой ночью.

Я открываю дверцу машины. Помогаю Анне сесть.

Машина трогается.

Анна кладет голову на сиденье. Ее отражение в стекле — бледное, уставшее. Но в глазах — огонь. Не погасший. Только прикрытый пеплом.

— Ты спас меня.

— Нет, — отвечаю я. — Ты сама себя спасла. Я просто… подоспел вовремя.

Она поворачивается ко мне.

— Надутый индюк, — шепчет она.

— Мелкая пигалица, — отвечаю я.

И впервые за эту ночь — мы смеемся. Тихо. Беззвучно. Как два человека, выжившие в каком-то невообразимом аду. Выжившие и выбравшиеся из него.

Целыми. Почти целыми.

Глава 35

АННА

Свет.

Первое, что я чувствую — свет. Не лунный, холодный, высасывающий. Солнечный. Теплый. Пробивается сквозь плотные шторы узкой полоской — золотистой, как мед. Ложится на край подушки. Я смотрю на эту полоску. Дышу. Глубоко. Спокойно. Без кошмаров. Без ощущения, что кто-то держит меня за горло.

Кровать мягкая. Не мой продавленный диван. Не каменный стол в подвале. Настоящая кровать. С пуховым одеялом, которое обволакивает, как облако. С подушкой, что принимает форму головы. И запах… запах не мой. Его запах. Не одеколон — кожа. Теплая, живая. С легкой горчинкой кофе и чего-то древесного.

Простыни скользят по телу — шелковистые, прохладные. Футболка, что я надела вчера, сползла на одно плечо. Я провожу ладонью по коже — гладкой, целой. Никаких следов. Никаких царапин от черного лезвия. Только мои родинки — три маленькие точки на ключице, как звезды в созвездии.

Я встаю.

Босые ноги касаются паркета — теплого, приятного. Шагаю к двери. Коридор короткий, светлый.

Гостиная.

Он спит на диване. Свернулся калачиком — сильный красивый мужчина, а спит, поджав колени к груди, как младенец. Рука под щекой — кулак сжат, будто держит что-то ценное. Волосы растрепаны — темные пряди падают на лоб. Под глазами — тени от усталости. Но лицо… лицо спокойное.

Я опускаюсь рядом на край дивана. Он не просыпается. Дышит ровно. Грудь поднимается и опускается — медленно, глубоко.

Моя рука тянется к нему.

Касаюсь волос. Мягких. Провожу пальцами по пряди у виска — осторожно, как по крылу бабочки. Он вздрагивает. Не просыпается — вздыхает во сне. Губы чуть шевелятся. Произносят беззвучно: «Анна…»

Сердце в груди — не колотится. Не замирает. Раскрывается. Как цветок под первым весенним солнцем. Медленно. Неотвратимо. Без страха.

Он открывает глаза.

Карие. Еще сонные. Еще без защиты. Смотрит на меня — долго. Без вопросов. Без ожиданий.

— Доброе утро, — шепчу я.

Он не отвечает словами. Протягивает руку. Кладет ладонь на мою щеку. Пальцы — теплые. Я прижимаюсь к его ладони. Закрываю глаза.

— Выспалась? — спрашивает он негромко.

— У тебя удобная кровать, — улыбаюсь.

— Я рад… Не хотел, чтобы ты оставалась одна.

И в его глазах — нет лжи. Нет игры. Только правда. Голая. Как моя кожа под его футболкой.

— Я не одна, — говорю я.

Он приподнимается и тянется ко мне.

Медленно. Осторожно. Как к раненой птице. Его губы касаются моих — не в уголок. Не мимоходом. Полностью. Жарко. Страстно. Но без жадности. Без требования. Признание: «Ты здесь. Я здесь. Мы живы».

Я отвечаю на поцелуй.

Руки обхватывают его шею. Пальцы зарываются в волосы. Он прижимает меня ближе — не крепко, не больно. Достаточно, чтобы чувствовать его сердце. Его пульс на шее. Его дыхание, смешивающееся с моим.

Мы целуемся долго.

Не как в кино. Не красиво. По-настоящему. Как два нашедших друг друга человека. Живых. Желающих. Желанных.

Он отстраняется.

Смотрит на меня. В его взгляде — вопрос. Не «можно?». А «ты уверена?».

Я киваю.

Он берет меня за руку, ведет в спальню.

Солнечная полоска на кровати стала шире. Осветила простыни — белые, смятые от моего сна. Я снимаю футболку. Медленно. Не стесняясь. Не прячась. Его взгляд — не оценивающий. Не жадный. Восхищенный. Словно видит меня впервые.

— Ты красивая, — говорит он.

— Я плоская.

— Ты настоящая.

Мы ложимся рядом.

Не сразу. Сначала — руки. Его пальцы скользят по моей спине — от шеи до поясницы. Легко. Как ветер по траве. Мои ладони на его груди — чувствую каждый удар сердца. Быстрый.

Потом — губы. На шее. На ключице. На плече. Не укусы. Поцелуи. Мягкие. Влажные. Оставляющие тепло на коже.

Я тянусь к нему.

Он входит в меня — медленно. Осторожно. Боится сломать? Но я не хрупкая. Я — живая. И я обхватываю его бедра ногами. Прижимаюсь ближе. Глубже.

Мы двигаемся вместе.

Не как в порно. Не как в романах. Как два человека, которые нашли друг друга после долгой ночи. Его лоб на моей шее. Мои пальцы в его волосах. Его имя на моих губах — не крик. Шепот. Молитва.

Тело напрягается — не от страха. От наслаждения. От ощущения, что ты — целая. Что ты — желанная. Что ты — любимая.

Я подхожу к финалу первой.

Не громко. Тихо. С тихим всхлипом в горле. Тело сжимается вокруг него — как цветок, принимающий дождь. Он замедляется. Смотрит мне в глаза. Его пульс на виске — бешеный. Его дыхание — прерывистое.

— Анна… — шепчет он. И утыкается с глухим стоном в мою шею. Его тело дрожит. Его руки крепче обхватывают мою спину. Словно говорят — больше ты никуда не исчезнешь.

Мы лежим долго.

Не разнимая объятия.

Его сердце бьется у моего уха — медленно, ровно. Мои ногти ласкают его спину — легкими, почти невесомыми движениями. Солнечная полоска на кровати стала еще шире. Осветила наши тела — сплетенные, мокрые от пота, живые.

Он поднимает голову.

Целует меня — нежно. В губы. В лоб. В висок.

— Спасибо, — говорит он.

— За что?

— За то, что ты есть.

Я улыбаюсь. Не колко. Не с иронией. Просто — улыбаюсь.

— Ведьма, — шепчет он. — Моя ведьма.

Глава 36

ИГОРЬ

Мне хорошо. Очень-очень хорошо. Я мурлычу себе под нос, возясь с завтраком. А она шебуршится в гардеробной.

— Ну как тебе? — голос задорный, счастливый.

Я оборачиваюсь.

Она надела мою рубашку, закатав рукава. А под рубашкой… я точно знаю, что под рубашкой у нее ничего…

Я сглатываю, чувствуя, как во мне опять растет желание.

— Вижу, одобрил, — она улыбается. — Белье не могу надеть, слишком большое. А женского у тебя нет.

— Ну откуда бы ему тут взяться? — фыркаю.

— Мало ли… говорят некоторые мужчины такие заводные.

Я открываю рот, чтобы высказать все что я думаю про таких вот «некоторых мужчин». Но тут она начинает хохотать. Весело, громко, задорно.

А я бросаю нож, с которым так и завис в руке, делаю несколько шагов, хватаю ее на руки и опять несу в спальню…

Я хочу ее. Как же я хочу ее!

Ее запах. Ее вкус. Ее невинность и страсть. Ее нежность и силу.

И я беру ее. Беру так, как никого и никогда. А она бьется подо мною. Бьется и шепчет.

— Да, да, да!!!

Наконец я не выдерживаю. Я сжимаю ее талию, она закусывает губу, и мы приходим к финалу вместе. Как одно-единое существо. Существо, познавшее настоящее живое безупречное наслаждение…

— Я люблю тебя, — вдруг говорю я.

А она утыкается лбом в мое плечо и тихо-тихо вздыхает.

— Но только есть ужасно хочется, — произношу озабоченным тоном. То ли чтобы сгладить момент, то ли потому, что ужасно боюсь, что она мне ничего не ответит.

— Я только в ванную зайду, — она встает, набрасывает мою рубашку.

Я быстро одеваюсь и в три шага оказываюсь на кухне.

— Игорь! — она появляется в проеме двери. — Я… думаю, что я тоже…

Я шумно вздыхаю. И опять беру в руки нож. Пора уже доделать эти сэндвичи!

Наконец мы усаживаемся с кофе и бутерами. Есть и правда хочется. Жуем молча, но не от смущения. От близости. При которой человеку хорошо рядом с другим без всяких слов.

— Ты думаешь, он прав?

— Кто?

— Твой отец. Про Владилена. Про то, что он… понимает его… поступок.

Я медленно киваю. Боль от потери бывает так велика, что человек может сойти с ума.

— А контракт? — спрашивает она. — Тот, что ты подписал? Что с ним?

— Аннулируем, — отвечаю я. — Не думаю, что там будут проблемы. Так что, все кончено.

— Не все, — говорит она.

Я смотрю на нее. Ее лицо — спокойное. Уверенное. В зеленых глазах — огонь. Тот самый, что я видел в первый раз в своем офисе. Но теперь он не колючий. Не защитный. Теплый. Как угли в печи после бури.

— Что не все?

— Фонд, — говорит она. — Фонд тонких материй. Отличная идея.

Я фыркаю. Слишком громко. Слишком нервно.

— Ты о чем? После всего? После того, как нас чуть не прирезали из-за какой-то сумасшедшей идеи?

— Не идеи, — поправляет она. — Людей. Из-за людей. Владилена обманули… — она на секунду замолкает. — Шарлатаны кормятся на боли. На одиночестве. На желании верить в чудо. Это не новость.

— И что ты предлагаешь? — спрашиваю я. — Открыть «Бюро по борьбе с колдунами»?

Она усмехается. Не колко. С умом.

— Давай откроем «Фонд помощи». Но не только для богатых чудаков вроде Владилена. Для всех…

— «Фонд помощи?», — произношу я медленно. — Помощи кому?

— Не кому. А «в чем». Помощи в поиске… высшего смысла… помощи в поиске голоса своей души… Ираида верила, что мир требует крови. Но я верю — он требует только одного: чтобы мы слышали себя и не боялись быть уязвимыми…

— Чего? — я хмурюсь, пытаясь понять ее мысль.

— Ну смотри. С одной стороны, есть куча шарлатанов. Да и психически нездоровых людей, мнящих себя настоящими учителями. С другой, мы все одиноки, но нам всем хочется верить в лучшее, в чудо. В то, что мир может быть добрее. И в то… что в мире на самом деле есть невидимые силы.

— Ведьмы существуют, — я приподнимаю уголки губ.

— Именно! — она смеется в ответ. И произносит уже серьезно: — Ты будешь управлять финансами. Я — фильтровать «специалистов». Отсеивать шарлатанов. Находить тех, кто действительно помогает.

— А где денег взять? — спрашиваю я. — У меня их нет. У тебя — тоже. Отец уже не даст. Банки — точно на такое не подпишутся…

Она закусывает губу. Улыбается — тонко, почти незаметно.

— Если мы будем делать все честно… и с душой… деньги обязательно найдутся.

Я вздыхаю.

— Анна. Ты правда в это веришь?

— Я верю в тебя, — отвечает она просто.

Я беру ее за руку.

Пальцы переплетаются — мои широкие, ее тонкие. Мы сидим так минуту. Две. Три. Не говоря ни слова. Держась за руки.

— Значит, решено? — спрашиваю я.

— Решено, — отвечает она.

— «Фонд помощи»?

— «Фонд помощи».

Я поднимаюсь. Тяну ее за собой. Она встает легко — как птица, которая наконец-то решила взлететь после долгой зимы.

— Сначала в магазин, — говорю я. — Купим тебе что-то не такое… вызывающее, — я тыкаю пальцем в ее голый животик под распахнутой рубашкой. — Потом — в офис. Напишем бизнес-план. Отцу все же можно показать… Ну а там… Там посмотрим.

Она протягивает руки и прижимает меня к себе.

И я понимаю: я больше не золотой мальчик. Не глянцевая картинка. Не потребитель чужих идей и чужого времени.

Я — Игорь. Просто Игорь.

И этого достаточно.

Эпилог

АННА

Три месяца спустя

Говорят, ведьмы не умеют жить спокойно.

Врут.

Я умею. Я сижу на подоконнике с кружкой кофе, смотрю на первый снег — мелкий, злой, московский — и ровным счетом ничего не предчувствую. Никаких тонких материй. Никаких сигналов вселенной. Только запах зерновой арабики, холодный подоконник под попой и теплая квартира за спиной.

Его квартира.

Наша квартира.

«Наша» — слово до сих пор застревает в горле. Как косточка от черешни, которую ты случайно проглотила.

Не больно. Но чувствуется.

На столе — папка. Устав «Фонда тонких материй». Мы спорили про название полторы недели. Он говорил: «звучит как секта». Я говорила: «ну нет — звучит как звучит — правдиво и честно».

В итоге победила я.

Он сказал: «ну да, ну да». И подписал.

Первые клиенты — пятеро. Немного. Но настоящих.

Один — вдовец, который через год после похорон стал каждый день видеть во сне жену. Только вот что именно она (или его подсознание) от него хочет — никак понять не может.

Другая — девочка двадцати двух лет, которую обманула какая-то «ченнелерша» заставив перевести на себя все сбережения для «очищение рода».

Третий — мужчина с виноватыми глазами, которому стыдно даже называть вслух, во что он верит. Но верит. И это важнее стыда.

Четвертая — женщина лет сорока пяти, аккуратная, в хорошем пальто. Пришла с папкой документов и тихо объяснила, что ее мать умерла два года назад, а она все еще разговаривает с ней по вечерам. Спросила, нормально ли это. Я сказала: да. Она заплакала — облегченно, как человек, которому давно нужно было разрешение.

Пятый — юный парень. Семнадцать лет, черный худи с надвинутым капюшоном, наушники на шее. Пришел сам, без родителей. Сел, посмотрел на меня исподлобья и сказал: «Я чувствую чужое». Я не стала объяснять, что это называется эмпатией и никакой мистики тут нет. Просто спросила: «Мешает?» Он кивнул. «Тогда будем разбираться», — сказала я.

Я принимаю их всех.

Игорь принимает деньги на счет. Пока небольшие. Пока.

У Сергея Николаевича денег он больше не берет. Но мы воспользовались любезным предложением занять небольшую полуподвальное помещение из двух комнат в офисном особняке. Без грудастых секретарш. Только он и я. Пока справляемся.

Я улыбаюсь снегу.

Потом достаю телефон. Открываю сообщение, которое пришло час назад и которое я игнорировала намеренно — пока не выпью кофе, пока не побуду в тишине, пока не скажу себе, что все хорошо.

Все ведь хорошо? Или?

Читаю.

«Ираида так и молчит. Врачи думают — шок. Люди отца думают иначе. Но у нее был посетитель. И похоже, это Петр. Приеду — расскажу».

Я кладу телефон на подоконник.

Снег все идет.

Я держу кружку двумя руками. Грею ладони. Смотрю, как снежинки прилипают к стеклу — каждая своим узором, каждая на секунду, — и тают.

«Значит, Петр объявился. Зачем? И нужно ли мне сейчас об этом думать? История ведь закончена… Или?».

Я прогоняю мысль.

Почти получается.

За спиной — теплая квартира. Наша квартира. Папка с уставом. Пять клиентов, которым нужна помощь. И мужчина, который едет домой.

Ко мне.

Этого достаточно.

Пока — достаточно.